Солнце мертвых. Дудзихор

Часть 1: Пролог

II век до н. э. Горная Осетия.

Кладбище лежало на пригорке, у самого края селения. Там, где ничего не растет. Только камни. Недавно поставленные торчали вверх словно жесткая горная трава. А другие, старые и замшелые, лежали, будто придавленные чьей-то невидимой ладонью. Туда и тащили Аминон. Не вели, а именно тащили. На руках. Жрец сказал, что она не должна была касаться ногами земли. Значит ее нужно было нести. Несколько мужчин держали ее за плечи и бедра. Тонкие запястья девушки были стянуты веревкой так туго, что кожа на руках стала совсем белая. Словно они были уже не ее. Поверх веревки руки девушки были еще обмотаны ветками колючего кустарника. Не будь их Аминон давно бы разорвала путы. А так ей оставалось лишь иногда дергаться. Так она хотя бы показывала своим палачам, что еще жива, что они еще не победили.

Толпа шла за ними. Плотная, шумная и липкая. Мужчины с каменными лицами и опущенными вниз, словно от стыда, глазами, Женщины суетливо двигались следом. Некоторые закрывали лицо платками. До самых бровей. Словно боялись, как бы Аминон не запомнила их лица. Дети были самые честные в своей жестокости. Они смотрели широко, жадно, не таясь. С тем особым интересом, который бывает у щенков возле падали. Один мальчишка, худой, с сажей на щеке, все тянул шею, как гусь, и шептал кому-то рядом:

— Это она? Это та, что… ходит ночью?

Ему не ответили. Такие слова лучше не произносить вслух. Его просто одернули. Один из старших парней ударил его грубо по уху. Мальчишка взвизгнул и больше вопросов не задавал.

А Аминон молчала. И это было хуже крика. Она была одета во все черное. Только на груди была брошь. Не местная и не простая. Хотя скорее не брошь, а заколка для плаща. Но кто в этих горах носит плащи… Темный металл, словно почерневший от горя. И камень ему под стать. Цвета свежей, только что выпущенной крови. Прозрачный и глубокий. Словно живой. Он притягивал взгляды. Но каждый, кто смотрел на него, старался быстрее отвести глаза. И правильно. В его кровавой глубине можно было легко утонуть взглядом. Она так и осталась с Аминон. Как знак. Как предупреждение. Но это только пока… Пока Аминон жива.

Кто-то в толпе все же не выдержал, плюнул ей вслед. И тут же поскользнулся на скользком камне и упал на колени. Он не встал. Так и остался стоять, не поднимая головы. Толпа, как горная речка, омывающая каменный утес, проплывала мимо него. А он и не поднялся.

На кладбище процессию ждал жрец. Высокий старик, лет сорока, с выбеленными до снежной белизны волосами.

— В ящик ее!

Больше говорить он ничего не стал. Все слова были сказаны вчера. Сегодня нужно было просто исполнить вынесенный приговор. Как он ни старался взять себя в руки, его голос прозвучал хрипло и чуть не сорвался. Даже он волновался. Даже ему было страшно. Но… так надо. Другого пути нет. Он должен провести обряд. Должен. Боги… они дали знак. И он его прочел. И принял.

В чреве могилы Аминон уже ждал каменный ящик. Прямоугольный, сложенный из грубых плит. Богатый. Даже роскошный для окружающей бедности. Достойный военного вождя или главы многочисленной и сильной фамилии. Его делали заранее. Жрец позаботился. Конечно, он решил все уже давно. Не на вчерашнем общем сходе всего ущелья на Священной поляне. Он все предусмотрел заранее. Ночные шепоты, страшные находки, утренние пересуды не могли пройти бесследно. Страх, сковавший долину с приходом Аминон, должен был найти себе выход. Вот он и проложил этот путь, который и привел ее прямо сюда. На кладбище. К холодному провалу свежей могилы.

По знаку жреца мужчины опустили Аминон вниз. Прямо в каменный ящик. Она ударилась спиной о камень, но даже не охнула. Девушка поджала под себя ноги и села. Она подняла голову и посмотрела наверх. Туда, где стояли люди, где был еще дневной свет. И тогда те, кто стоял с краю, увидели, что в ее взгляде нет ни мольбы, ни слез. Только ярость. Ни женская истерика, ни животный страх. Ярость такого накала, что у того, на кого падал этот взгляд, душа уходила от страха в пятки. А в голове, среди испуганных, как отара маленьких ягнят, мыслей, мелькало сомнение. Что мы делаем? Как мы до этого дошли? Что мы творим?

— Не смотри на меня! Не смотри…- Одна из женщин сорвалась на истеричный крик, — Не смотр-и-и!

Но Аминон смотрела. Она словно хотела запомнить каждого, кто пришел на ее казнь. Женщина, та, которая крикнула, упала на землю и стала биться в конвульсиях. Пена летела в стороны с ее губ. Стоящие рядом попробовали оттащить ее в сторону, но она не давалась. Тем более что скоро она затихла. Только шептала чуть слышно:

— Не смотри на меня…не смотри…

Над кладбищем повисла тишина. Даже жрец растерялся. И тут один из мужчин подошел к самому краю могилы. Он был один из тех, кто тащил Аминон на кладбище. Широкоплечий, с руками, натертыми работой, с лицом, на котором застыла смесь решимости и отвращения. Он не был палачом по ремеслу. Он был простым человеком, которого страх заставил стать убийцей.

На земле, рядом с свежевскопанной землей, лежали мельничные жернова.Круглые плоские камни, с отверстием посередине. Такой не поднимешь одним рывком. Но тот мужчина поднял. Рванул его резко на себя, притянул к груди и резким движением швырнул его прямо в могилу. На миг стало тихо. Жернов полетел вниз. Казалось, он падал так медленно, что было слышно, как воздух расходится в стороны под его тяжестью.

А потом только звук удара. Он был таким мощным, что земля дрогнула. Камень встретил кость, кость — камень. Звук! Сухой треск, будто ломаются ветви в лютый мороз. Крик! Сразу за ударом. Протяжный женский вопль! Длинный, рвущий воздух. А потом стон. Уже не человеческий, но звериный. Вой! Протяжный и жуткий.

Толпа вздрогнула.

Кто-то охнул.

Кто-то закрыл рот ладонью.

Но все уже было запущено, и страх, как жернов, крутился дальше.

Второй мужчина кинул следующий жернов.

Потом еще один и еще.

Жрец, придя в себя, попробовал их остановить, но напрасно.

Глухие удары. Один за другим. Словно кто-то забивал сваи тяжелым молотом. Стоны снизу не прекращались. Они становились то тише, то громче, но по-прежнему звучали. Она все еще там. Она не умерла.

— Остановитесь! — Жрец крикнул во всю мощь своего голоса, перекрывая грохот камней, — Останови-и-итесь!

Но его никто не слушался. Заранее заготовленные жернова закончились и в ход пошли камни. На мгновение стоны затихли. Это сразу прибавило людям силу и дало надежду. Камни дождем полетели вниз. Но тут из самого чрева могилы раздался вой.

Не человеческий. Не собачий. Волчий. Чистый, натянутый, как струна. Он прошелся над кладбищем, пронесся среди частокола надмогильных камней и бросился вверх. К небу. И оно ответило. С запада накатились тучи. Грозовые, тяжелые и низкие. Солнце на мгновение стало тусклым, будто кто-то накрыл его мокрой тряпкой. Воздух пахнул железом и тем особым запахом, который бывает перед бурей.

Толпа испуганно переглянулась.

Несколько женщин упали на колени.

Заплакал ребенок. Тонко и отчаянно.

За ним другой.

Потом еще.

Детский плач разорвал толпу, как трещина раскалывает каменную плиту. Некоторые начали пятиться, оглядываясь по сторонам и озираясь. Один мальчишка, совсем молодой, выругался и бросился прочь, будто за ним кто-то гонится. Никто не крикнул ему вслед, не засвистел, не заулюлюкал, упрекая в трусости. Люди, стараясь держать себя в руках и соблюдать приличия, начали медленно отступать. Вниз, в сторону села.

Аминон снизу больше не кричала. Она стонала. Низко и глухо. Как умирающий зверь, пойманный в смертельную ловушку, из которой нет выхода. И в этом стоне было что-то такое, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом.

Люди ушли. Жрец бросил на них злой, полный презрения взгляд и схватил лопату.

— Брошь… Брошь…

Он тихо, чуть слышно, бормотал это слово себе под нос. Первым его порывом было спуститься за ней в могилу. Но одного взгляда вниз было достаточною, чтобы понять, что добраться до нее через завал из камней и жерновов ему одному будет не под силу. Он снова зло посмотрел вслед уходящим сельчанам и бросил вниз первую лопату земли. Хотя, какая это земля. Мелкие камни да серый песок между ними. Еще лопата, еще… Жрец трудился, не останавливаясь ни на секунду. Он кидал каменистый грунт вниз, но стон так и не прекращался. Казалось, он уже исходит не из груди женщины, а из самой могилы.

А потом лопата сломалась, и он стал закапывать могилу голыми руками. Как зверь, зарывающий свою добычу. Зверь! Снова взвыл волк. Теперь совсем близко. Так, если бы он стоял за оградой кладбища, в кустах, и смотрел, как люди пытаются похоронить то, что не хочет быть похороненным. Жрец быстро вскочил с колен и оглянулся. Никого. Только он, каменные столбы и тонкая нитка человеческих фигур со всех ног бегущая к селению. Люди… Жалкие и никчемные. Жрец зло усмехнулся. И тут над кладбищем грохнул гром. Где-то, уже далеко, истошно завизжали дети. Женщины тянули их за собой. Кто-то падал, кто-то поднимался. Жрец снова усмехнулся, и тут же улыбка сползла с его лица. Скажи ему это, он бы не поверил. Но сейчас он сам видел, как земля на свежей могиле на миг приподнялась, будто снизу кто-то уперся ладонью. Поднялась и тут же опала… Уф!

Жрец облегченно выдохнул, обернулся и вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стоял мальчик. Худой, босоногий, с перепачканным сажей лицом, одетый только с грязную шкуру, прямо на голое тело. Он не отрываясь смотрел на свежую могилу. Потом перевел взгляд на жреца и прошептал:

— А если она… если она оттуда…

Жрец резко ударил его по губам. Не так чтобы сильно. Скорее от удивления и… страха.

— Заткнись! Не зови ее…

— А то она услышит?

Мальчик замолчал. Молчал и жрец.

Снова ударил гром. Вслед за ним поднялся ветер. Он пролетел по кладбищу, потрогал могильные камни, пошевелил траву и пригладил слипшиеся волосы на мокром от пота лице жреца. Мужчина закрыл глаза. Дождь. Пусть он, наконец, упадет на землю, смоет его пот, усталость и его грех. Он все сделал правильно. Все… Нет!

— Нет! Нет! Н-е-ет! — Жрец не заметил, что уже который раз повторяет это слова вслух -нет!

Брошь. Он не должен был оставлять ее там, в могиле. На груди у Аминон. Не должен!

Холодные струи били по его лицу, и он сам уже не понимал: это он плачет, или небо оплакивает ту, которая сейчас лежит под его ногами. И это он почувствовал так остро, что резануло сердце. Она, там, глубоко под землей, под жерновами, под камнями, не смирилась. Кровавый камень в мертвой темноте, как глаз, который не закрывается никогда. Как он мог так ошибиться! Но нет… он исправит, он не боится ее. Жрец схватил обломок лопаты и ударил им в землю, насыпанную на могиле. Дубовый обломок, обшитый медью, тут же треснул. Удивленный жрец провел перед собой рукой. Серый грунт под пальцами был тверд, как камень! Жрец лег на могилу и вытянулся на ней во весь рост. Прижался щекой к холодной мокрой поверхности. Стон. Тихий, чуть слышный. Словно шум ветра в листве далекой рощи. А может это все-таки ветер. Нет… Это стонет она. Аминон. Там, внизу. Значит, все было напрасно… Все зря… И тогда жрец по-настоящему зарыдал.

Глава 1: Возвращение

2024 Северная Осетия. Аэропорт Беслан — Владикавказ, Госпитальное кладбище

Стася прислонила лоб к краю иллюминатора. Новенький Боинг самой недружелюбной авиакомпании России уже почти полчаса летел вдоль горной цепи Главного Кавказского хребта. Эльбрус уже потерялся где-то позади, и теперь с правой стороны маячил мощный силуэт Казбека.

Самолет чуть качнуло, послышался шум выдвигаемых закрылков.

Вежливое покашливание соседа заставило девушку оторваться от, с одной стороны, привычного, с другой, немного подзабытого, вида. Стася обернулась. Ближайшее кресло было пустым. Сосед, который сидел с краю, типичный осетин, крепкий, с крупным, коротко постриженным черепом, решил, видимо, воспользоваться последним шансом познакомиться и пошел в бой.

— Кхм, извини… Ты первый раз к нам? По работе или туристка?

Стася уже подзабыла это прямое, грубовато звучащее для приезжих тыканье, но виду не подала. В кавказских языках просто нет обращения на «вы», но каждому это не объяснишь.

-Да нет… , вообще-то, я с Владика.

Чуть заметная тень разочарования промелькнула на лице собеседника. Довольно жесткий удар колес о посадочную полосу и громкий надсадный звук последующего торможения прервали беседу. Но как только пилот сбавил обороты реверса, осетин продолжил беседу, как будто не было почти пятиминутной паузы.

— Понятно, — протянул он, — А то я вижу, ты как в первый раз на горы смотришь.

— Давно не была просто…

Стася вежливо улыбнулась и начала укладывать ноутбук в рюкзак.

— К родителям или …

Сосед не успел закончить фразу.

— Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Владикавказа… Просьба оставаться на местах…

Большинство пассажиров, казалось, ждали этой фразы как команды. Но трактовали ее они совсем по-другому. Все тут же, не дожидаясь «полной остановки самолета», сорвались со своих мест, высыпали в проход, принялись одеваться, снимать ручную кладь, начали звонить родственникам, оповещать встречающих, заказывать такси, прощаться с соседями. Салон наполнился шумом и суетой, заглушая последние слова стюардессы, что «мы рады… снова…прощаемся и…»

На лице соседа Стаси читалась целая гамма чувств и переживаний. Он явно хотел все-таки сорвать «бинго» в виде телефонного номера своей непонятной, но однозначно привлекательной соседки. Но человеческий водоворот, крутящийся вокруг, уже начал затягивать его. Один из задних пассажиров задел мужчину полой куртки, другой толкнул, покидая свое место, в спинку кресла. Какое-то время сосед крепился. Он отмахнулся от назойливой куртки, бросил суровый взгляд на толкнувшего, но тут зазвонил его собственный телефон. Немного поколебавшись, осетин бросил на Стасю прощальный взгляд и, тяжело вздохнув, ответил на входящий вызов.

#

Стася выдержала небольшую паузу перед выходом. Сосед уже попрощался и скрылся в толпе выходивших из самолета. По выработанной частыми перелетами привычке, она еще раз проверила не забыла ли что-то на своем месте и пошла к выходу. Спустившись с трапа, девушка остановилась около самолета. Владикавказ встречал прибывающих неожиданно теплой погодой. Среднерусская золотая осень, перенесенная в кавказский декабрь. Когда-то вереница пассажиров давно бы растянулась по летному полю. Еще пару лет назад прибывшие семенили в сторону открытых ворот, расположенных справа от здания аэропорта. Сгрудившаяся за решетками толпа встречающих выхватывала то одного, то другого из прибывших в свои радостные объятия. А теперь. Все терпеливо ждали автобуса, чтобы преодолеть двести метров, отделявшие пассажиров от входа в новый терминал.

Тесный автобус неспешно проковылял от трапа до дверей аэропорта. И вот уже радостные встречи родных и близких с пассажирами без багажа. А остальные путешественники, отягощенные рюкзаками и изящными Сансонайтами на колесиках, после долгого ожидания своих вещей, тут же попадали в цепкие скользкие лапы многочисленных таксистов. Стася со странной, необъяснимой ненавистью относилась ко всей этой гильдии аэропортовских извозчиков независимо от их национальности, цвета кожи, языка и страны происхождения. Это была даже не ненависть, а какая-то брезгливость от того, что взрослые серьезные мужчины навязчиво лезли тебе буквально в душу, преданно глядя в глаза, только для того, чтобы беспардонно и цинично содрать с тебя три шкуры за проезд. Стася вздохнула, перехватила поудобнее сумку и обреченно двинулась в крикливый коридор, позвякивающий ключами от Жигулей, Тойот и прочих Хундаев.

— Куда? Тебе куда? Поехали недорого… Вокзал… Тбилиси, сейчас уже едем… Тебе куда, девочка? Давай отвезу… Давай… Тбилиси недорого… Грозный… Тебе куда? Если что, я здесь, отвезу…

Не выдержав напора, Стася резко свернула в сторону. Как легкий крейсер, она прорезала ряд пузатых тяжеловесных линкоров с надписями Тбилиси, Моздок, Назрань на рваных серых картонках и на полном ходу прорвалась на простор полупустой платной парковки, где парковались дорогие авто из соседних Ингушетии и Чечни. Стася поправила выдвижную ручку своего чемодана. Стараясь потише дребезжать колесиками, чтобы не привлекать лишнего внимания, прошмыгнула за спинами поредевших шеренг встречающих. Выйдя за шлагбаум, она остановилась и глянула на часы. Маршрутка до города должна уж быть на месте, но… Это же Осетия. Одно из мест на земле, где время течет по-своему, совершенно произвольному и непредсказуемому ритму. Пунктуальность никогда не относилась к числу почитаемых здесь добродетелей. Поэтому Стася спокойно скинула рюкзак с плеча и приготовилась терпеливо ждать явления общественного транспорта.

— Дэвушка, Тбилиси, вокзал, к черту на рога, недорого!

Стася резко обернулась. Ацамаз, высокий, подтянутый осетин, друг ее покойного брата Влада, уверенной неторопливой походкой шел к ней, раскрыв объятия.

— С возвращением!

— Ты?.. Как?..

От неожиданности девушка растерялась. Ацамаз подошел к ней ближе, хотел ее обнять, но Стася, по московской привычке, неловко сунула ему свою руку для рукопожатия. Потом она смутилась, отдернула ладонь и окончательно «потерялась». Мужчина широко улыбнулся, замер, выдерживая паузу, с распростертыми, приглашающими обняться руками. Девушка тоже улыбнулась и легко, чуть прикоснувшись к мужчине, обняла его в ответ.

— Ну привет, Сабанов. Я… А как ты, вообще, узнал-то?

Ацамаз молча, продолжая улыбаться, отдалился от Стаси, огляделся вокруг.

— Это все?

Стася утвердительно кивнула головой.

— Ну тогда, велкам!

Мужчина легко поднял чемодан за ручку и двинулся, не оборачиваясь, к парковочной стоянке. Стася пролепетала что-то про колесики и катить, потом с улыбкой покачала головой, закинула рюкзак на плечо и поспешила за другом.

#

Старенький, но еще бодрый Круизер Ацамаза катил по латаному-перелатаному асфальту. Стася, не отрываясь, смотрела в окно. Плавные и не очень повороты, поржавевшие рельсы железной дороги, потрепанные временем рекламные шиты, уже давно не работающий пункт ГАИ перед поворотом на Грозный, остановленные много лет назад цеха «Москвы Златоглавой», высоченные ели за забором особняка давно сгинувшего криминального авторитета… Беслан, Алханчурт, Михайловское… Все казалось ей до боли знакомым, родным, хотя уже и порядком подзабытым. Как только машина покинула территорию аэропорта, Стася попросила Ацамаза ехать в город старой дорогой и теперь с упоением впитывала ностальгические флюиды, обильно сдобренные резким запахом барды.

— Ну как полет? Все нормально?

Вопрос Ацамаза вытащил Стасю из медитации о прошлом, и она чуть растерянно посмотрела на водителя.

— Да… все нормально.

— Сильно не приставали?

Растерянность девушки сменилась неподдельным удивлением. Ацамаз с улыбкой бросил на нее взгляд и, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Ну, сразу же видно, что ты не местная. У нас пока так не одеваются. Да еще эти твои очки…

— Да как-то так!

Ацамаз кивнул головой. Стася проследила направление взгляда мужчины. В машине Стася расстегнула пальто, и был виден довольно скромный, по московским меркам, разрез ее юбки. Она усмехнулась, но все же чуть отдернула подол, посильнее прикрывая ноги.

— Ага. Ты моих одноклассниц еще не видел. Они еще и не так одеваются!

— Дэвушка, а мэня с ными познакомишь… А?

Стася рассмеялась.

— Нет, конечно. Испортят они тебя, Сабанов! Так что даже не проси.

— Ладно, ладно… Не мороси… Да!

Стася деланно замахнулась на водителя рукой.

— Понял, поня-я-ял.Оу-у-у… — и продолжил уже серьезным тоном, — Слышал, ты была куратором на выставке по оружию… Не помню точно… Кавказ и что-то…

Стася чуть повернулась в кресле в сторону от окна.

— О-о-о! Да ты, смотрю, в курсе, прям, всего. Ну колись, как ты узнал, что я прилечу?

Ацамаз отрицательно мотнул головой.

— Секрет фирмы!

Стася внимательно посмотрела на него и продолжила:

— «Кавказ и империя» выставка называлась. Я, конечно, не прям куратором была, скорее просто консультировала от нашего музея. Вообще, конечно, круто было, жаль, ты так и не приехал…

— Ну ты же знаешь, меня эти железки не прикалывают.

— Железки?! Ну ты …ну ты… вообще!

На этот раз возмущение Стаси было совершенно искренним. На что Ацамаз улыбнулся еще шире.

— Дикий человек! Железки! А я, — Стася развернулась к Ацамазу всем телом, — я, знаешь, какого там шикарного Османа выставила!

— Да по блату же наверняка!

— Ты… Ты…!!!

Стася насупилась, да так, что Ацамаз сразу не понял, серьезно ли она обиделась.

— Да ладно, ладно… начал он примирительно, но, увидев ее улыбку, продолжил уже наиграно, — э-э-эй хва-а-атит уже… Э-э-эй!

Стася попыталась еще сохранить серьезный вид, но рассмеялась:

— Конечно, по блату. Хотя кинжал, правда, огонь. Ножны, чеканка с клеймами… Канфэтка… М-м-м…

Стася откинулась на спинку кресла.

— Но ты же сам на него деньги мне одолжил. Не помнишь?

Мужчина отрицательно махнул головой.

— Понятно все с тобой. Хорошо хоть я помню.

Стася снова махнула на мужчину рукой. Она бросила взгляд на дорогу и с удивлением отметила, что они уже подъезжают к городу. Впереди, метрах в ста, на высоком бетонном постаменте замаячила необычная скульптура. Женская фигура, собранная из металлических конструкций, держала на вытянутых вверх руках солнечный диск. «Железная Фатима», как называли ее жители Владикавказа, приветствовала гостей города вместе с Солнцем, восходящим на фоне горных вершин.

— Ну что, как говорится, — с приездом! — Ацамаз обернулся на Стасю, — Да, кстати, все хотел спросить, как там Степан? Как у него дела? Давно не было о нем…

Ацамаз еще не кончил говорить, а улыбка, блуждавшая по лицу Стаси, вмиг исчезла. Она бросила взгляд на водителя, хотела что-то сказать, потом передумала и, молча, отвернулась в сторону окна. Сразу стало понято, что Степа из жениха перешел в разряд бывшего. На глазах у девушки появились слезы, но она сдержалась. Ацамаз этого не видел, но все равно был раздосадован на себя за свой вопрос. Хотя… В глубине души стало приятно и радостно. Чтобы не палиться и как-то заполнить наступившую тишину, он сделал музыку погромче. Вот только, видимо, на радостях, немного с этим переборщил. Из колонок динамично выплеснулись «страдания» отвергнутой девичьей любви:

— На тебя смотреть не могу я, как мне быть теперь!

На меня посмотри!

На тебя смотреть нету силы

И ты уходишь снова

За собой закрой открытую дверь….

Ацамаз, резко выключил магнитолу, чертыхнулся себе под нос и очень неумело изобразил, что полностью сосредотачивается на управлении машиной. Стася перевела взгляд с захватывающего вида магазина тракторных запчастей и шиномонтажа, которые они как раз в этот момент проезжали, на водителя и спокойно сказала:

— Не парься, Сабанов. Все норм. Проехали.

#

Они уже подъезжали к дому Стаси, когда она повернулась в сторону водителя и сказала срывающимся, немного хриплым голосом:

— Аца… — она на секунду замолчала, — Давай, заедем на минуту?

Он не сразу спросил «куда». Он уже знал, вернее, догадывался, куда они должны заехать. Или, вернее, к кому. Но все-таки решил уточнить:

— К брату? На Госпитальное или… на новое?

Его голос тоже дрогнул. Он крепче схватился за руль, не отрывая глаз от дороги.

Стася молчала. Просто кивнула и потом добавила:

— На Госпитальное…

Ацамаз быстро сориентировался и свернул на Пожарского. Потом в едва заметный проулок между полузаброшенными цехами. Дальше кривая петляющая дорога, покосившиеся заборы и пустые дворы. Госпитальное кладбище Владикавказа, одно из старейших в городе, давно было недействующим. Они запарковались около распахнутых настежь кладбищенских ворот. Две ржавые створки были открыты так давно, что одна из них уже вросла в землю. Под ногами шуршала прошлогодняя листва. Сухая и ломкая. Стася шла первой. Она двигалась уверено, как человек, который уже много раз проходил дебри, на которые стала похожа старая часть кладбища. Ацамаз шел на полшага сзади. Молчаливый и сосредоточенный.

Заросли расступились внезапно будто кто-то раздвинул занавес. Перед ними стоял склеп. Небольшая каменно-кирпичная часовня, сохранившая остатки былого скорбного величия. Верх ее был словно надломлен. Массивный приземистый крест на крыше, издалека похожий на куб, выглядел чужеродно и тяжело. Стены все в пятнах, с потёками, местами старая штукатурка облупилась до кирпича. По бокам зияли узкие темные проемы, похожие на слепые глазницы. А посередине — арка входа. Черная, проваленная внутрь, как открытый рот покойника. Вокруг были заросли. Плети кустарника и мокрый зеленый подлесок. Молодые деревца тянулись прямо к камню, будто хотели обнять его и утащить под землю. Внутри, на полу, листья, палки, окурки и пустые бутылки. Мусор времени и местных люмпенов.

Стася остановилась. Она смотрела на арку, будто чего-то ждала. Семейный склеп фамилии Ястржемских, построенный более 100 лет назад в стиле готика. Который ее далекий предок Дмитрий Игнатьевич возвел в память о своей безвременно ушедшей дочери Елены. Там, где сейчас зияла огромная дыра, стоял ее гроб. А сейчас там, закопанная глубоко в землю, лежала часть праха Владислава, брата Стаси. Друга и одноклассника Ацамаза Сабанова.

Они вошли в склеп одновременно. У самого входа Стася невольно пригнула голову, хотя арка была высокой. Воздух внутри был другим, чем снаружи. Сырой и холодный. С привкусом камня, старой пыли и тлена. Тонкий запах плесени смешивался с ароматом еще зеленой листвы дикого хмеля. Жизнь и тление в одной горсти. И темнота, наполненная всеми оттенками серого. Стася положила руку на холодную стену. Дюшка, Дюшка… как так… зачем ты нас оставил, Дюшка….

Слезы подкатились к глазам. Стася готова была заплакать, как почувствовала на плече прикосновение мужской руки.

— Посмотри сюда…

Ацамаз указал на участок камня справа от арки. Штукатурка там недавно слезла большим куском и валялась внизу, на полу. На грубой поверхности, действительно, был след. Выбитый неглубоко и неровно рисунок. Простые линии, почти детские. Конь с ногами-палочками, всадник как крестик в седле, два зигзага, изображающие берега, и человечек на другом берегу. «Точка, точка, два крючочка, носик, ротик, оборотик, палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек». И еще маленький треугольник, прикрывающий ноги-палки, похожий на юбку. Стася подошла ближе, коснулась пальцами рисунка. Камень был холодный, влажный. От этого рисунок казался совсем свежим, хотя мог быть старым. Линии были грубые и неровные. Как будто его делали не профессиональными инструментами, а чем-то острым, типа ножа. Наспех. Линии простые, почти детские. И все равно. Было в этой простоте что-то тревожное. И потом тени. Незаметные взгляду обычному человеку, они оживляли рисунок настолько, что Стасе показалось, что он живет своей жизнью. Конь под всадником нервно перебирал ногами черточками. Река постоянно меняла берега, словно вода накатывала на прибрежные камни. На лице женщины крючочки бровей двигались, словно она всматривалась вдаль. Туда, где стоял всадник. Только он был неподвижным и напряженным.

Стася оторвала руку от рисунка, повернулась к Ацамазу.

— Как думаешь?..- она не договорила.

Ацамаз наклонился ближе. Так же, как она мгновением раньше, провел пальцем вдоль выбитой линии. Наметанный взгляд скульптора, привыкшего работать с твердым материалом, сразу отметил, что рисунок был свежий. Камень вокруг еще не успел «замылиться» временем.

— Ты… уже видел это? — спросила она.

Ацамаз медленно выпрямился. Несколько секунд он молчал, словно не искал в памяти картинку, а подбирал слова:

— Видел.

Стася затаила дыхание, ожидая продолжения. На душе от чего-то стало тревожно. Хотя в этих ломанных линиях не было ничего страшного или пугающего, типа звезд в круге, которые одно время рисовали сатанисты на могильных плитах. Заметив волнение Стаси, Ацамаз заговорил. Излишне быстро, сбиваясь:

— Видел. Но не здесь… В Згиде. На старом могильном склепе — Он буквально выдохнул последнее слово, — Там камень… черный, будто обожженный. И на нем — почти такой же рисунок. Всадник на берегу.

— Почти? — Стася сразу зацепилась за его неуверенность, — А что было по-другому?

— Там… — Ацамаз нахмурился. — Там рядом еще знак был. Как круг. Как солнце, только… — он оборвал себя, словно прикусил язык, — Да неважно, в общем…

— Важно, — сказала Стася жестко. — Сейчас все важно.

Стася посмотрела на рисунок снова. На секунду ей показалось, что линии дрогнули, будто конь переступил ногой. Но это был ветер, конечно. Всего лишь ветер — так всегда говорят себе люди, когда хотят жить.

— Я думаю, что это пацаны какие-то, — сказал Ацамаз тихо. — В Згиде увидели и вот, — он кивнул на плиту, — решили тут художествами заняться… Хорошо Шалдон или АУ... не написали.

Ацамаз попробовал пошутить, но даже самому смешно не было. Стася медленно подняла взгляд и посмотрела вокруг. Кладбище было пустое. Ни людей, ни машин, ни голосов. Только стук ветки о железо где-то далеко, видимо, в каком-то цеху, и тихий шорох травы, под легким ветром. Да и эти звуки неожиданно пропали. Тишина стояла такая, что можно было слышать собственное дыхание. Стася снова посмотрела на всадника. И внезапно почувствовала, что рисунок — это не просто картинка. Это как знак. Символ.

— Аца… — сказала она, почти шепотом. — Этот всадник… это про брата?

Мужчина не ответил сразу. Он смотрел на кирпичную стену перед собой, а сам думал о Згиде. Он остро почувствовал холодный воздух ущелья, увидел каменную стену древнего склепа, тот рисунок… Всадник у воды. Или, скорее, черты. И вспомнил, что подумал тогда…

— Это река, — наконец сказал он. — Это граница. Между нашим миром и тем… Это…это про всех нас… Так я читал.

Стася сглотнула. Она посмотрела на спутника. В ее глазах была растерянность. И страх.

— А для чего, для чего это здесь? Почему?

Ацамаз не ответил. Он не знал, что сказать. А потом… Он обнял девушку и легко прижал ее к себе. Они так простояли всего секунду. Не больше. Стася отпрянула, возможно, слишком резко. Отстранилась и сразу отвернулась, чтобы не встретиться с Ацамазом глазами. Ей стало стыдно за свою слабость. А он был зол на себя, что позволил ею воспользоваться. Хотя он просто попытался ее успокоить…

Стася снова коснулась стены рукой. Потом повернулась, решительная и уверенная. Как обычно. Быстро спустилась по ступенькам и, не обращая внимание на Ацамаза, пошла к выходу. Тот тяжело вздохнул и пошел за ней следом. Когда они уже подходили к выходу, мужчина поймал себя на странной мысли. Кладбище будто стало теснее. Деревья стали ближе. Острые кустарники цепляли его за куртку. Словно хотели остановить и удержать. И тут же у него было отчетливое чувство, что за ними кто-то наблюдает. Он даже несколько раз оглянулся. Но никого не было. Только едва уловимое движение среди перекрещенных стволов. Словно там мелькал быстро, едва уловимо, черный силуэт. Встревоженный Ацамаз пригляделся, но напрасно. Никого.

Только на камне, оставшимся позади, смешной человечек в юбочке-треугольнике стоял на берегу и ждал.

Глава 2: Антиквар

2025 Северная Осетия. Владикавказ, Проспект Мира.

Стася попробовала устроиться в кресле поудобнее. Ей было хорошо здесь. Приятный полумрак, в котором можно было сидеть без темных очков. Она отдыхала здесь и душой, и телом. К тому же, неторопливая беседа в небольшом подвальчике антикварного салона с громким названием «Антикварный салон» подходила к самому интересному. Встреча с Николаем, хозяином магазина, почти всегда шла по одному и тому же сценарию. После обязательных «ах это вы? как дела? давно вас не было…», следовало неторопливое обсуждение отвлеченных новостей. А потом долгожданный переход к основной повестке. Хотя на этот раз Стасе показалось, что Николай ее и вправду не узнал. Что, вообще-то, немудрено. Последний раз она была в его салоне года три назад. Да и на этот раз заехала случайно, поддавшись какому-то неожиданному порыву. Посетить салон совершенно не входило в ее планы. Но на пересечении Проспекта Мира и улицы Горького сломался трамвай. Пробка собралась быстро, до самой улицы Ленина. Чтобы не терять понапрасну времени, Стася решила прогуляться по проспекту. Онауже была готова окунуться в его одновременно кипучую и расслабленную атмосферу. Но тут в глаза попалась знакомая, уже порядком выцветшая, вывеска. Пройти мимо было выше ее сил. Так Стася и оказалась в мягких лапах и острых когтях местного антикварного воротилы.

Серьезная часть встречи началась с показа залежавшихся вещей. Все это Стася уже видела несколько лет назад. В бытность начинающим коллекционером кавказского оружия она бы с радостью купила многое из предложенного. Но теперь ее интересы изменились. Вооружение горцев из хобби стало работой, а коллекционирование оружия непозволительной роскошью. Кое-какие деньги в общем-то были. Небольшая зарплата научного работника компенсировалась гонорарами за оценку, консультации и помощь в создании коллекции какому-нибудь миниолигарху. Но кризис 2008 года оставил не только незажившую рану в Стасином бюджете, но и лишил ее финансовой уверенности. Так что Стася перешла на гораздо более бюджетный вид коллекционирования. Предметы кавказского быта и стоили гораздо дешевле и отлично вписывались в интерьер ее московской квартиры. Теперь друзья шутили, что если придет черный день, то ее коллекция хватит, чтобы оформить интерьер не одного ресторана или кафе кавказской кухни.

Кинжалы, шашки и пистолеты Стася смотрела теперь, скорее, из профессионального интереса. Хотя случалось, что ее дыхание перехватывало от одного вида редкой Гурды или Османа. Обводы заветных клейм, глубокая чеканка мастера, безупречные изгибы клинка не только радовали глаз, но и волновали кровь. Прям до дрожи. Но к покупке это приводило крайне редко. Особенно здесь, в салоне у Николая. Цены в скромной каморке антиквара, были очень даже нескромные.

Николай ничего не продавал дешево, а если и торговался, то скидки у него были просто смехотворные. Старинные вещи, книги, иконы, люстры, швейные машинки, кумнагы, котлы для пива призваны были принести антиквару прибыль, прибыль и еще раз прибыль. Хотя Стася помнила Николая совсем другим. Много лет назад он был одним из лидеров местного Содружества свободных художников мира. Стася была еще совсем юная, когда молодые живописцы почти бескорыстно несли свои произведения в неохваченные культурой широкие массы. Работали за краску. Владислав, брат Стаси, в те годы был дружен с Николаем. Они часто проводили время в старом здании Содружества у настоящего камина, под мирное потрескивание досок, выдранных из забора ближайшего долгостроя. Брат вел с Николаем и его коллегами бесконечные беседы о возвышенном и прекрасном, потягивая темное, почти черное вино из граненых стаканов. Стася в это время смотрела на нескончаемый хоровод искр, уносимых тягой куда-то вверх. И нервно вздрагивала при каждом выстреле смолы, выступавшей на брошенным в топку штакетнике.

Под эти приятные воспоминания Стася осмотрела с десяток вещей, пока не остановилась на одной. Замечательная кубачинская лампа — чираг, теперь готовилась перекочевать с пыльной полки магазина в московскую квартиру Стаси. После успешных переговоров можно было и прощаться, но тут Николай, выдержав довольно длительную паузу, предложил выпить кофе. Стася опешила от неожиданности. Никогда до этого он кофе ей не предлагал.

Николай скрылся в своей подсобке и через пару минут показался вновь, держа в руках две темно-синие чашки с золотым орнаментом. Стася взяла чашку за изящную ручку, чуть приподняла ее и с наслаждением вдохнула терпкий аромат.

— Ломоносовский…

Стася удивленно вскинула голову.

— Завод Ломоносовский, — Николай кивнул головой на свою чашку, — фарфоровый. А кофе турецкий, настоящий. Мне из Стамбула привозят.

Стася улыбнулась. Кофе был действительно хороший, но очень горячий. Она продолжала держать чашку на весу. Николай, наконец, это заметил. Хлопнул себя по лбу рукой и достал два блюдечка. Стася поставила на него чашку и чуть сильнее чем нужно дернула ее за ручку. Густая темная жидкость внутри сосуда заволновалась, тягуче двигаясь от одного края до другого. Девушка не любила горячий кофе и ждала пока он хотя бы немного остынет. В помещении повисла тишина.

— Стася. Я хотел вам еще кое-что показать.

Не дожидаясь ее ответа, Николай снова встал и опять скрылся за занавеской. Стася еще раз осмотрелась. Захламленные полки, забитые ненужными никому вещами. Все то, что когда-то наполняли богатые и не очень городские квартиры старого Владикавказа и Тифлиса, бедные сакли горцев и казенные кабинеты чиновников, пылилось в безнадежном ожидании новых хозяев. Стася отставила кофе и поднялась.

Она подошла к черкесскому кремневому ружью, висевшему между двумя изрядно затертыми пейзажами. Рядом с изящной красавицей, как будто специально для сравнения, Николай повесил мощное и тяжеловесное дагестанское ружье. Стася приблизилась к «черкешенке» поближе. Простой боевой механизм, совершенно не украшенный, даже без намека на орнамент. Никакой золотой насечки, голый брутальный металл. Гладкий стальной ствол без дамаскирования, и только ложе щеголяло костяными вставками. Строгая убийственная красота. Стася прикоснулась к оружию. Металл холодом отозвался на кончиках пальцев. Она вздохнула и тут же оглянулась на шум.

Из-за занавески появился Николай, держа в руках несколько больших альбомов. Он бросил взгляд на девушку, ружье и хотел что-то сказать, но Стася приложила палец к губам. Даже начинать торг она не видела смысла. Стартовая цена «черкешенки» была просто заоблачная. Николай с шумом положил тяжеленные альбомы на стол. Стася начала их листать и через несколько перевернутых страниц на нее напала легкая тоска. Запечатленная в фотографиях история трех поколений армянской семьи не вызвала в ней ничего, кроме вежливого интереса. Была, конечно, робкая надежда найти что-то необычное. Но со страниц альбомов смотрели застывшие перед объективами тетушки Ануш, бабушки Вергине и маленькие Арамчики.

— Николай. А вы, в музей не хотите это сдать?

Антиквар улыбнулся.

— Да я бы с радостью, но бывший владелец альбомов меня опередил. Он перед продажей уже побывал в музее. Я же не знал, что они ему уже отказали. Мол вещи интересные, ценные… но, к сожалению, денег нет.Ну а я, сдуру, это все и выкупил. Пришел в музей и… Можно было в дар отдать… Но это еще успею.

Он грустно легонько хлопнул рукой по увесистой стопке, взгромоздившейся на столе, напротив Стаси. Та уже допила кофе и с легким стуком поставила чашку на блюдце. Девушка поднялась с кресла. И тут Николай словно, наконец, решился.

— Я тут Вам кое-что отдать должен.

— Отдать?

Видимо, удивление Стаси было слишком шумным, что Николай на секунду задержался, раздумывая. Но все же вздохнул, открыл ящик стола и достал предмет, похожий на маленькую книжку.

— Это дневник, вернее какая-то его часть, — Николай говорил сбивчиво, медленно подбирая слова, — был такой Щеблинский. После революции, в Осетии копал. Был начальником комплексной экспедиции Северо-Осетинского музея краеведения. Вот, поглядите.

Стася взяла в руки небольшую записную книжку в потертой коленкоровой обложке. Она внимательно осмотрела ее в поисках надписи или заглавия, а потом, после недолгого колебания, раскрыла и пролистала. Исписанные убористым, вполне читаемым почерком листы, с редкими зарисовками. Стася читала не отрываясь. Чувство прикосновения к чему-то настоящему, интересному, полностью захватило её. Записки настоящей экспедиции! Уникальный, практически бесценный материал, лежал сейчас перед ней. Стася закрыла тетрадку и придвинула ее в сторону Николая. Стараясь не выдать волнения, Стася спросила, как можно более спокойным голосом.

— Я могу это взять?

Николай принял книжку, быстро пролистал до самого конца. Закрыл её, повертел в руках и продолжил, причем в голосе его явно чувствовались нотки сожаления:

— Она не полная. Части страниц нет. Жаль. Я навел кое-какие справки, это точно дневник одного из участников экспедиции тогдашнего Северо-Осетинского музея краеведения. Я, вообще, не очень понимаю, как она у этого армянина оказалась. Я подумывал ее в музей отдать, мне она, в общем-то, ни к чему. Но вот вы пришли… В общем, если она Вам нужна, то берите.

— Николай, ну Вы же знаете, это не моя сфера… Одно дело …

— Нет, вы меня не поняли. Я хочу вам это отдать. Можно, вернуть. Этот дневник какое-то время был у Владислава, вашего брата… и теперь я его… кхм.возвращаю.

Стася удивленно посмотрела на собеседника. Николай под ее взглядом как-то стушевался, занервничал.

— А Владик… он вам его дал? Или армянин? Я ничего не понимаю…

Николай хотел ответить, поднял взгляд на Стасю. Но тут зрачки его глаз расширились. Выражение лица стало каким-то по-детски удивленным и испуганным. Так, как будто он что-то увидел за спиной Стаси. Та даже обернулась, но сзади, конечно, ничего и никого не было. Она снова посмотрела на Николая. Он уже пришел в себя. Только руки были нервно сжаты в кулаки.

— Кхм… Ну это длинная история. Вы сейчас дневник берите, почитайте. Занятно написано, ну и мы как-нибудь еще подболтаем.

Он хотел продолжить, потом постучал пальцем по обложке лежащего перед ним дневника.

— Quaerite et invenietis.

— Что простите?

Стася удивленно вскинула брови.

— Ищите и обрящете, — Николой потупился, — Ваш брат… — он замолчал, подбирая слова, — Ваш брат любил латынь.

Стася молча кивнула. Николай засуетился, резко поднялся со своего кресла, взял кружку и скрылся за занавеской. Через мгновение послышался шум льющейся воды. Стася осталась одна. Было слышно, как Николай закрыл кран, но сам он так и не вышел. Стася подождала еще немного. Она одним глотком допила уже остывший кофе, глянула на гущу, скопившуюся на дне, резко перевернула чашку и поставила ее на блюдце. Хотела поднять ее, но потом передумала. Оставила перевернутую чашку на столе, встала, взяла тетрадь и сверток с лампой.

— Николай! Николай! С вами все в порядке?

— Да, все хорошо. Извините, я немного занят.

Стася сделала удивленную гримаску, развела руками. Ситуация была настолько курьезная и необъяснимая, что слов у нее явно не хватало, чтобы все это выразить. Она посмотрела на часы. Ацамазуже, видать, заждался ее. Нужно спешить.

— Ну я тогда пошла. Спасибо за кофе.

Николай не ответил. Он слышал, как резко грохнула входная дверь, с каким-то неприятным дребезжащим звуком, но так и не вернулся в зал.

#

Ацамаз еще раз, немного раздраженно, поправил приборы. За зелень-мелень, салат из свежих овощей и холодные закуски он не беспокоился. Но вот горячий сыр уже остывал. Хорошо, что шашлык-машлык не стал заказывать. Мужчина чуть задвигался всем телом, пытаясь поудобнее устроиться в кресле. Симпатичная длинноногая официантка, проходившая около него, по-своему интерпретировала его телодвижение.

— Что-то еще закажете?

Он немного смущенно замотал головой, но тут увидел Стасю, которая стояла у входа в зал и явно искала его глазами.

— Чуть позже,

Ацамаз бросил ответ официантке и начал подниматься навстречу девушке.Он встал, поднял вверх руку, привлекая внимание Стаси. Та заметила его, улыбнулась, махнула поднятой рукой и пошла к его столику. Мужчина ждал ее, стоя. Зал был большой, столик Ацамаза находился в самом дальнем конце. Он специально заказал его, подальше от сцены. Стася шла, лавируя между столами и цокая каблучками. Ацамаз неожиданно для себя отметил какая она красивая. Даже нет. Чертовки красивая. Длинные волосы были зачесаны назад и собраны в хвостик. Строгое темное платье подчеркивало фигуру. Высокие, чуть ниже колена, сапоги на высоком каблуке дополняли образ. Диссонансом смотрелась только сумка для ноутбука, заменявшая куда более уместный в данной ситуации клатч. Как они только ходят на таких каблучищах!

— Уф, — она скинула сумку с плеча и поставила на один из стульев, — Извини, задержалась немного.

Ацамаз улыбнулся и чуть заметно кивнул головой, показывая на старенький потертый «Полет» на запястье.

— Ну не немного, — Стася виновато улыбнулась в ответ и замерла около стола в ожидании. Осетин непонимающе посмотрел на нее, потом хотел было подвинуть Стасе стул.

— Э-э-эх, Сабанов…

Стася быстро села без помощи товарища, отрыла меню в тяжелой деревянной обложке, с медными петлями и выжженной надписью «Жемчужина».

— Та-а-ак, что тут у нас…

Она быстро пролистала страницы и с шумом закрыла. Смущенный мужчина сел на свое место, уронил большую тканевую салфетку на пол, не с первой попытки поднял ее и с легким раздражением швырнул на стол.

— Да-а-а, не думала, что ты, Сабанов, так падок до пафоса. Интерьер, цены, ну, прям, сплошное лакшери.

Она произнесла это с улыбкой и обвела взглядом белоснежно-белый зал, сиявший чопорной роскошью.

— Аца, ты не забыл, что я цветов не различаю, от слова совсем!

Ацамаз немного сконфуженно бросил взгляд по сторонам. Про себя подумал, что, видимо, зря угораздило его выбрать для встречи именно этот, свадебный зал. Лучше бы взял столик в одной из беседок. Хотя там фонтаны… да и, вообще, зима. Он еще раз посмотрел на Стасю. Еще в аэропорту он заметил, что сестра его покойного друга из угловатого подростка стала очень привлекательной девушкой. Хотя, что странного… Сколько лет уже прошло. Он вышел из раздумья и еще раз взглянул на Стасю, которая ждала его ответа.

— Ну извини. Не подумал как-то. Но зато здесь реально неплохие пироги, баранина и еще ну изумительный шашлык из печени! — закончил он с деланным энтузиазмом.

— Ты сейчас серьезно? Шашлык из печени?!

— Он тут называется печень по-кавказски, но серьезно…огонь! Возьми, не пожалеешь. Как там…» Лучший в гоходэ…» хоть и не дифлопэ.

Стася улыбнулась, хотела сострить на тему участия Ацамаза в команде КВН, передумала, начала было снова открывать меню, но, глянув на увесистую папку, отодвинула ее от себя подальше.

— Ну смотри, если сухой будет. Давай тогда на твой вкус. И смотри — я, правда, о-о-очень голодная!

Ацамаз подозвал официантку и сделал заказ. Пока он был занят, Стася сидела в задумчивости, потом полезла в сумку для ноутбука и достала Мак-бук, с которым не расставалась в поездках, и небольшую тетрадку в потертой коленкоровой обложке. Ацамаз, который уже закончил общение с официанткой, удивленно глянул на Стасины приготовления.

— Я опоздала не просто так!

— Оружие сдавала?

Стася удивленно посмотрела на Ацамаза. Тот говорил серьезно, стоически выдержал недоуменный взгляд Стаси, но потом самые уголки губ чуть вздрогнули в усмешке.

— А-а-а… Ты про табличку на входе? Ха… — Стася широко улыбнулась, — я все свое дома оставила. В Москве, — добавила после паузы.

Ее собеседник понимающе кивнул. Стася немного помолчала, а потом, с немного наигранной торжественностью произнесла:

— Короче. Я случайно заскочила к Николаю в салон…

Ацамаз удивленно посмотрел на нее.

— Ну, правда-правда, случайно, — быстро вставила Стася, — и вот… Смотри!

Она подала Ацамазу тетрадку и выжидающе посмотрела на него. Тот взял книжечку, аккуратно повертел ее в руках и только потом открыл. Задумчиво прочитал одну из страниц. Снова изучающе посмотрел на обложку в поисках заглавия. Ацамаз вернулся к чтению и, прочитав пару страниц в разных местах, положил тетрадку на стол.

— Интересно.

— Интересно?! — Стася придвинулась в сторону спутника, — Интересно, и все?

Мужчина молчал. Стася открыла ноутбук, быстро набрала что-то на клавиатуре, удовлетворенно хмыкнула и резко повернула экран в сторону Ацамаза. С монитора на него смотрел мужчина лет 30-35-ти, одетый по дореволюционной моде. Ацамаз недоуменно вскинул взгляд на Стасю.

— И-и-и…?

Стася разочарованно выдохнула.

— Ну как! Это Щеблинский, начальник экспедиции, тот, который пропал? Археолог, этнограф!

— Историк? Пропал? С универа?

Стася разочарованно посмотрела на Ацамаза.

— С универа, да! С твоего курса. Ага… Сейчас.

Ацамаз почувствовал издевательские нотки в ее голосе, но все же кивнул. Стася еще помолчала, а потом взорвалась.

— Сабанов! Какой универ?! Ты посмотри, как он одет! Это в 20-х годах было. Не этого, прошлого века! Он был начальником экспедиции по Дигории и пропал, с концами. Ну помнишь, Владик еще о нем рассказывал?! …Ну?!.. А вот это, — Стася ткнула пальцем в темный коленкор, — это его дневник! Понимаешь!

— Я извиняюсь, — сказала длинноногая официантка, чуть растягивая слова, — Шампанское.

Не дожидаясь ответа, она сдернула фольгу с горлышка, привычным движением скрутила проволочный мюзле, с легким хлопком открыла бутылку Абрау и начала разливать его по бокалам. Стася удивленно посмотрела на официантку, пузырящееся в бокале шампанское и перевела взгляд на Ацамаза.

— Сабанов, у нас что, свидание?

Стася улыбнулась, а потом открыто засмеялась, видя смущение мужчины.

— Стась, — он был растерян и смущен, — ну ты что, ну какое… — он покраснел, чем еще больше развеселил Стасю.

— Я просто не знал, ну не помню, что ты пьешь, ну а …

— Я поняла, шампанское универсально для девушек. Да?

— Ну да.

Ацамаз совсем потерялся. Он хотел что-то сказать, но в это время у Стаси зазвонил телефон. Она ответила на вызов и чуть подняла руку, чтобы он ничего не говорил. Девушка больше слушала, изредка кивая головой, а потом немного озадаченно ответила:

— Это хорошо, что приезжаешь… Встречу, конечно, да без проблем. Вообще, не переживай. Давай. Целую.

Сабанов в течении всего разговора сосредоточенно молчал, потом подозвал официанту, которая проходила около столика.

— Водки принеси.

Та понимающе кивнула, бросила на Стасю осуждающий взгляд и пошла к бару передать заказ. У бара она подозвала администраторшу и, пригнувшись, зашептала ей в ухо:

— Вон смотри, бикса московская. Парень норма-ально так все сделал, а она нос воротит, да еще кому-то в трубку… ца-а-алую, па-а-ака…

Администраторша равнодушным взглядом посмотрела в сторону пары. Потом в глазах ее появился интерес и последовавшая за ним реакция узнавания.

— Подожди, подожди… я ее знаю. Она местная, на Южном жила раньше. Это же сеструха парня, как его, Влад или Вадим, ну тот… ну который разбился на ГЭсе, у меня, прям, под домом.

Официантка отрицательно мотнула длинными тщательно уложенными волосами.

— Да помнишь, сто пудово. Ночью… с девчонкой он был. Та еще странная такая была, вся в черном и говорила как-то непонятно. Ну…?

Официантка молчала.

— Э-э-э… Зая! Ну на Бэхе в мост, прям, — администраторша махнула рукой, — Еще говорили, что эта девушка, ну та, которая чудная, за рулем была. Этот Владик ее выгораживал, с ментами базарил, а потом раз и умер. В ЦКБ-е.

Обе замолчали. За столом Стася что-то говорила Ацамазу.

— А-а-а… Точно! — официантка прервала молчание, — Интересно, а она, — девушка кивнула головой в сторону Стаси, — не знает наверняка о той чиксе?

— В смысле не знает?! Да ты гонишь?

— Сама ты гонишь. Реально тебе говорю. Замяли, чтобы движухи лишней не было. У Аланки матушка с ней, — она кивнула в сторону столика головой, — работала в Универе. Точно, отвечаю, она не в курсе была. Ну про девку ту…

Обе замолчали. Бармен поставил на стойку графин с запотевшей ледяной водкой. За столом Ацамаз поднял руку, привлекая их внимание.

— Так, подруга, — веско произнесла администраторша, — Поболтали, давай теперь поработаем.

Официантка кивнула, неохотно оторвалась от стойки, взяла графин вместе с рюмкой и неторопливо, с чувством собственного достоинства, легко покачивая бедрами, двинулась в сторону столика Ацамаза и Стаси.

#

Стася давно ушла. Николай в своей каморке молча сидел на табуретке около небольшой раковины. Он услышал, что входная дверь в салон снова открылась. На этот раз тихо, чуть слышно. Николай весь сжался. Легкое дуновение чуть приподняло занавеску, отделяющую кладовку от зала, но он даже не шелохнулся. Одинокая капля медленно оторвалась от носика крана и упала на стоящую в раковине кружку. Попала на золотистый край и неспешно потекла по крутому боку.

Прошла минута, другая. Николай продолжал сидеть, даже не пытаясь посмотреть, кто зашел, или, вернее, зашла в салон. Он не знал, но точно чувствовал, кто сейчас находится в зале. И от этого ему было страшно. Очень страшно. Он отчаянно прислушивался, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но напрасно. За занавеской стояла абсолютная тишина. Мысли его путались, сбивались, перескакивали с одной на другую. «Я же все сделал, как она просила, мне нечего бояться!» Но почему тогда ему было так страшно? Николай глянул на занавеску, которая отделяла его от зала.Мысленно усмехнулся. «Нечего сказать, надежная защита! Не отсидишься.» Он тяжело поднялся, опираясь рукой на край раковины. Собрался с духом, резко выдохнул, распахнул занавес и вышел в зал, как обреченный гладиатор на арену Колизея.

В зале было пусто. Кружка Стаси стояла рядом с блюдцем. Николай наклонился через стол и увидел разлитую по блюдцу кофейную гущу. Он аккуратно, двумя пальцами, поднял кружку, чуть покачал ее и заглянул внутрь. Глухо охнул. Ему снова стало страшно, но уже не только за себя, но и за Стасю. Он хотел поставить чашку на место, но не рассчитал силу, и та звонко ударилась о блюдце. Раздался звук треснувшего фарфора, и в руке Николая осталась изящно изогнутая ручка с кусочком стенки. Он удивленно посмотрел на нее и перевел взгляд на осколки, лежащие на столе. Со дна чашки на него смотрел четко видимый оскаленный череп.

Глава 3: Легенда

2025 Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера.

Стася с трудом добилась того, чтобы Ацамаз не стал ее провожать. Единственное, что она ему позволила, это вызвать ей такси. Все! Пора домой! Домой! Хотя ее домом это можно было назвать весьма условно. Настоящий дом, ее собственный, был теперь в Москве. А здесь… Стася уже много лет снимала квартиру в особняке, когда-то принадлежащим ее предкам. Ирония судьбы, без всякого с легким паром. Хотя, конечно, ирония эта была довольно грустная. Не думал, конечно, Дмитрий Игнатьевич Ястржемский, возводя двухэтажный дом из красного кирпича в стиле модерн для своей семьи, что когда-нибудь здесь будет снимать квартиру его праправнучка. Но Стасе так захотелось!

Она вышла из машины и пошла к парадному. Оно просто сияло свежей реставрацией, даже немного вызывающе: штукатурка гладкая, лепнина чёткая, будто её лепили вчера, а не в позапрошлом веке. Над входом — креатиды, подтянутые, строгие, с каменными плечами, которые держали балкон так, будто держали не бетон, а честь ее фамилии. Стася невольно подняла голову и на секунду задержалась. Ее радость была почти детская. Уродливое пластиковое остекление балкона исчезло. То самое. Белесое, дешевое и, главное, абсолютно здесь неуместное. Как белоснежные виниры у морщинистой старухи цыганки. А теперь балкон снова дышал. Стал настоящим балконом, а не нелепым, чуждым аквариумом. Стася даже позволила себе улыбнуться! У города, наконец-то, стал появляться вкус. Он, словно, вернулся во Владикавказ вместе с открытием Дома Вахтангова!

Она не пошла через парадное. Никогда не ходила. Парадное было для новых, настоящих хозяев дома. Её путь был другой. Бывший черный ход или служебный подъезд. Она повернула за угол, где фасад был попроще, без изысков. Боковой вход встречал неистребимым в старых домах запахом сырости. Ключ повернулся туго, словно дверь каждый раз проверяла, имеет ли она право войти.

Внутри была лестница на второй этаж. Не парадная, без ковров и зеркал. Зато настоящая, с перилами, отполированными тысячами чужих ладоней. Ступени скрипнули под ногой. Ровно на той ноте, на которой всегда скрипели. Стася остановилась перед высокой, окрашенной светлой краской, дверью. И тут же судорожно стала шарить по карманам и сумке в поисках ключа. Он точно должен был быть, ведь она только что, мгновение назад, открывала дверь в парадное! Ну вот, здесь! Когда она только успела его убрать? Вставила ключ в замочную скважину и замерла. Сколько раз она вот так стояла перед этой дверью, стучала в нее и ждала, когда брат ей откроет. Клацнет замок, скрипнет дверь и он, немного раздраженный, но с легкой улыбкой на губах, ей скажет…

— Станислава, вы ключ забыли?

Стася чуть не вскрикнула от неожиданности и вздрогнула, как от удара. Она резко обернулась на голос за спиной.

— Ой, прости, что напугала тебя, деточка…

Ее соседка, пани Ирена, еще один осколок польского Владикавказа, приоткрыла дверь и с улыбой смотрела на девушку.

— Пани Ирена… Да я, — Стася все никак не могла прийти в себя, — нет, просто ключ нашла не сразу.

— А ты давно приехала?

Стася даже не успела ответить, а та уже продолжала:

— А ты надолго? Ты заходи, посидим, я кофе сварю, или чай… Поболтаем…

— Я… давай в другой раз, устала что-то…

Стася быстро попрощалась и нырнула в спасительную темноту своего жилья. Нет, не сейчас. Потом. Простите, пани Ирена. Уф… Стася облегченно выдохнула. Поставила сумку с ноутбуком прямо на пол и огляделась.

Они переехали сюда после смерти родителей. Тогда это казалось спасением. Вырваться из квартиры, где каждый угол говорил голосами отца и матери. Где сам воздух был пропитан прежней жизнью, которая уже никогда не вернется. Стася тогда думала, что в доме предков им станет легче. Словно стены, которые знали её фамилию, примут их. Приняли. Их самих и те вещи, которые остались от той, прежней жизни. И вот теперь она одна. А артефакты прошлого так и стоят в неразобранных коробках, поставленных вдоль стены еще Владиславом. Она подошла к ним и остановилась. Кирпичики другой жизни, сложенные в аккуратную стену. На некоторых ещё оставались наклейки с адресом той старой квартиры. Уже чужие цифры, чужие подъезды, чужие этажи. Пыль осела на картоне тонким слоем, как на неоткрытых письмах. Стася провела рукой по верхней коробке и почувствовала сухую шероховатость под пальцами. Нужно бы вытереть пыль. Давно пора… Но тут ее взгляд зацепился за одну коробку. Чуть перекошенную, с надписью маркером: «КНИГИ/ТЕТРАДИ». Тетради… Тетрадь!

Стася быстро сняла пальто. Вернулась в коридор и достала из сумки дневник Щеблинского. Торопливо, стуча каблуками, прошла в комнату, где окна выходили на улицу. Села на край дивана и развернула страницы. Пробежала глазами по рядам написанных убористым почерком строчек. И только потом начала читать.#

Дневник Щеблинского.

20/VII Сел. Кобань

Приехали в 4 часа дня. Впечатление точно мы здесь были всегда и не выезжали никуда. Все здесь на своем месте, и только летняя окраска изменила общий тон местности, придав всему пейзажу милое очарование, заменив суровые зимние тона ласкающими глаз приятными красками. Тбау-хох дымилась в облаках, постепенно очищаясь от них и, наконец, открылась вся. К вечеру небо совершенно очистилось от облаков, загорелись звезды, засверкав яркостью света. Ночная тишина нарушалась шумом разлившегося Гизельдона. Виден был красавец Джимара в перспективе Даргавского ущелья.

Осмотрели Дзуар в священной роще, представляющий из себя груду беспорядочно разбросанных камней, решили освободить его от камней и установить форму фундамента. По словам Бартабека, одного из местных жителей, Дзуар имел круглую форму, имея по четырем сторонам света сквозные отверстия, а в промежуточных местах — ниши, куда благочестивые люди клали свои приношения, приношения были самые разнообразные, в чём мы убедились сами. При раскопках в середине стали попадаться кости баранов, кусочки битой посуды, главным образом рюмочек белого стекла, попадались серебряные монеты различных годов — от 1861 до 1912 г., в 15к., 10к., и 20к.

Попался наконечник стрелы. Рыли до основного грунта, в котором ничего не нашли.

По словам Бартабека в прежнее время близ Дзуара находили бронзовые турьи головки и рога. Один житель нашел даже целую фигурку тура.

Погода в наше пребывание была совсем неудачная, все время висели низкие облака, моросил дождик. Все это мешало в нашей работе.

В один из вечеров Бартабек рассказал мне историю башни и крепости в Кобани. Башня хорошо сработана. По углам камни больших размеров, хорошо пригнаны. В общем, у всей башни обработка хорошая и тщательная, недаром простояла столько лет. Слегка подвергся разрушению самый верх.

По дороге в Даргаве очень поверхностно удалось осмотреть Кобанскую крепость. Имеет форму четырехугольника. Башен нет, одни лишь защитные стены. Место выбрано очень удачно, что надо вообще сказать про все крепости, виденные мною, древние прекрасно выбирали места для крепости и великолепно их защищали — укрепляли, делая почти неприступными.

Вся крепость расположена на срезанной покатой вершине уступа скалы у подножия Тбау — хох.

Более возвышенная часть отгорожена от нижележащей части толстой стеной с небольшим лазом для сообщения.

По-видимому, владелец старался обезопасить себя от своих же защитников, и поэтому верхняя часть была как цитадель. В верхней части в одном из наружных углов устроена комната, каменный мешок с каменной же крышей, здесь имел местожительство хозяин. Крепостница имеет большой интерес и требует более длительного внимания. В стенах имеется двое ворот, одни главные, а другие выходящие к оврагу с ручьем.

22/VII

Погода с утра туманная, временами моросит мелкий дождик. Сборы, благодаря съемкам, затянулись. Тронулись. Вещи на арбе, запряженной бычками, а мы пешком. Дорога — одно сплошное очарование. Скалы во многих местах сблизились на расстояние 3-4-х аршин. Тропа идет у самой воды, зачастую тропа залита рекой, тогда приходится карабкаться в обход по скалам. Все полно зелени. Гизельдон, стиснутый скалами, брошенными в середину его русла громадными камнями, ревет и мечется в разные стороны. Картины дикие, но красивые и оригинальные. Все настроение портит дождь, который временами бывает довольно изрядный. Произошло по дороге несколько интересных встреч. Попалось трое жителей из Даргавса, угостили аракой и пирогами. Дальше встретился кунак Давид из Какадура.

Подошли к перевалу, благодаря сырой и прохладной погоде одолели его легко. После перевала дождь совершенно прекратился. Пошли хорошо знакомые места. Обидно, что снеговые вершины были закрыты облаками. Встреча с кунаками Бгиа и Попо была самая тёплая.

#

1924 год. Горная Осетия. Село Даргавс

Николай Павлович Щеблинский, начальник экспедиции Терского музея, вместе со своим помощником, осетином Сандро, шел по узкой извилистой улочке. Она, словно тропа в горах, петляла между невысокими каменными оградами. Новые дома, построенные на манер казачьих, с побеленными стенами и застекленными окнами, остались позади на краю аула. Чем ближе к центру, тем плотнее становилась застройка. Приземистые массивные жилые башни, высокие ограды из дикого, необработанного камня, чередовались с боевыми башнями. Эти высокие давно заброшенные истуканы, казалось, грызли низкое осеннее небо старческими зубами выщербленных зубцов. Правда, любоваться всем этим заповедником горской архитектуры было некогда. То тут, то там дорогу устилали свежие коровьи лепешки. Из-за них Щеблинский больше смотрел себе под ноги, чем по сторонам. Не забывая периодически поминать недобрым словом пастуха, не так давно пригнавшего скотину на вечернюю дойку.

Неожиданно каменные стены улицы-ущелья разомкнулись в стороны. Щеблинский оказался на небольшой площади. Заходящее солнце начало заваливаться за вершины Скалистого хребта. Его лучи ударили по глазам так, что мужчина невольно прикрыл лицо рукой. На какой-то момент он потерял Сандро из виду.

— Николай!

Щеблинской повернул голову на голос, но не сразу заметил осетина. Тот стоял у стены галуана, или жилой башни, как называли ее осетины. он сделал приглашающее движение рукой. Потом на всякий случай крикнул:

— Николай, сюда!

И уже убедившись, что Щеблинский его понял, растворился в темноте дверного проема. Николай Павлович двинулся за ним следом. Проходя под низкой притолокой, он пригнулся и оказался внутри. Помещение было довольно просторным, хотя и слабо освещенное. Внутреннее пространство заполняла полутьма. Местами она была перечеркнута полосками света, бившими из небольших окон, больше похожих на бойницы. У стены, на низком топчанчике, сидел мужчина с длинной спутанной бородой, в старой залатанной черкеске. В руках он держал двухструнную осетинскую скрипку. Вокруг старика собралась небольшая толпа детей и подростков. Они завороженно внимали размеренному низкому речитативу сказителя. Фоном рассказу служили тягучие звуки, издаваемые фандыром, отдаленно напоминавшим классическую скрипку. Подростки так были захвачены происходящим, что только один из них заметил приход гостей. Мальчик, сидевший на корточках ближе всех к двери, начал было подниматься, но Сандро жестом показал ему остаться на месте.

На мгновение речитатив сказителя резко оборвался. Было похоже, что он тоже заметил вошедших гостей. Старик сделал паузу, пару раз тронул пальцами туго натянутый конский волос струн. Неспешно чуть затянул колки. Потом громко откашлялся и продолжил прерванное сказание.

Щеблинский легким движением чуть поддернул Сандро за рукав, привлекая его внимание.

— О чем поет?

Сандро обернулся на Щеблинского, приблизился поближе к нему и зашептал на самое ухо:

— Легенда… Там, о женщине. Она была ведьмой… или колдуньей. Они… местные, взяли ее ночью. Луна только народилась, и у нее не было сил сопротивляться. Прадед моего прадеда, ну в смысле его, — Сандо усмехнулся и кивнул в сторону сказителя, — был в то время мальчиком и видел это своими глазами. Она не кричала и не звала на помощь, потому что ее было ждать неоткуда. Они связали девушку и понесли на кладбище.

Сандро говорил быстро, стараясь придерживаться ритма рассказчика. И хотя тот говорил певуче и протяжно, неопытному толмачу синхронный перевод давался нелегко.

— Каменный ящик… бросили ее туда…

Сандро сбился, пытаясь снова поймать ускользающую нить повествования.

— Она лежала в могиле вся в черном, и только брошь, сияла… горела на ее груди. Лежала и смотрела на них злым …не так… ненавидящим взглядом. И тогда дзуар-лаг, ну священник по-нашему, — быстро вставил Сандро, — поднял и бросил ей на грудь мельничный жернов.

Сандро выдохнул, пытаясь восстановить дыхание.

— И тогда другие люди стали кидать жернова ей на грудь. Они сломали ей кости, а она смотрела на них, и, чтобы не видеть ее взгляда, они начали забрасывать землю. Но она смотрела даже сквозь нее.

Щеблинский удивленно поднял бровь, но Сандро не заметил этого движения, поглощенный песнью старика.

— А потом она крикнула, прямо из-под земли. И ей в ответ завыли волки в горах, небо ринулось на землю…

Слушатели замерли в немом напряжении, боясь пошевелится. Старческий, хриплый голос сказителя звучал все громче. Скрипка завывала, беря невообразимые для столь примитивного инструмента ноты. Даже Сандро старался переводить, подчиняясь течению мелодии.

— Стали бить молнии, многие, даже мужчины, бежали в страхе от этого места и только жрец кидал и кидал камни на могилу, пока Аминон не перестала кричать…

Сказитель оборвал пение. Он, видимо, хотел перевести дыхание. В самом финале еще раз провел смычком по струнам, беря новый аккорд, как одна из них лопнула. Оглушительный звук, буквально взорвал воцарившуюся было тишину. Один из мальчишек глубоко вздохнул, потом всхлипнул и, наконец, заплакал отчаянно и надрывно. Другой, по виду самый старший, задал трусишке затрещину, так что тот зарыдал еще сильнее. Кто-то вступился за обиженного и началась куча-мала.

Атмосфера, созданная песней сказителя, вмиг рассыпалась, растворилась в детской суете. Плечи старика поникли, он весь сгорбился, согнулся, как будто сломался невидимый стержень, державший его изнутри. Смычок бесшумно упал на земляной пол. Рука нервным судорожным движением заскользила по грифу скрипки в поисках оборванных концов струны. Только тут Щеблинский с удивлением понял, что белобородый сказитель слеп. Зрачки глаз были еле видны через белесую мутную роговицу.

Щеблинский оторвался от стены и вышел из тени. Он просто хотел помочь старику, но его появление произвело на детей совершенно неожиданный эффект. Они тут же прекратили свалку и гвалт. Подростки завороженно смотрели на фигуру чужака, возникшую, казалось, из ниоткуда. Высокий, чуть сутулый незнакомец замер посередине зала в наступившей тишине. Щеблинский повернул голову в сторону детей. В этот момент он оказался подсвеченным светом заходящего солнца, которое бросило свои прощальные лучи через узкие бойницы. Лицо вмиг сделалось темно-красным, а очки, с которыми Щеблинский не расставался, вспыхнули багряными огнями. Несколько малышей, почти одновременно, нестройным хором охнуло. Им показалось, что пение сказителя вызвало к жизни краснолицего демона далимона — дьявола явившегося отомстить людям за убитую ведьму.

— А ну, быстро отсюда!

Окрик Сандро, практически осязаемый и понятный, брошенный на их родном языке вернул детей к реальности. Они галдящим потоком хлынули мимо застывшего в удивлении Щеблинского. Сандро подошел к старику, почтительно с ним поздоровался, поднял с земли смычок и вложил его в руку сказителю. Но тот отвел руку Сандро в сторону и попытался подняться. Тяжело разогнувшись, старик выпрямился и какое-то время стоял молча, опираясь на плечо Сандро.

Солнце окончательно скрылось за горами, и помещение погрузилось в полумрак. Старик, до этого стоявший неподвижно, задвигал головой, как будто хотел кого-то разглядеть в темноте. Щеблинский не видел, но почувствовал, что невидящий взгляд старика остановился на нем.

— Аминон.

Голос, прозвучавший из уст сказителя, разительно отличался от того, каким он несколько минут назад распевал под надсадную мелодию фандыра. Безжизненный, тяжелый, скрежещущий.

— Аминон, там за спиной.

Щеблинский невольно оглянулся. Но за его спиной ничего и никого не было. Только почти черная закопченная стена башни и темный провал дверного проема, чуть заметный в наступавших сумерках.

— Сандро, я, пожалуй, выйду.

Щеблинский развернулся, сделал пару шагов, не забыв пригнуться под низким сводом, вышел на улицу, расправил плечи, вдохнув полной грудью прохладный вечерний воздух. Мимо него прошла, почти пробежала, молодая девушка, совсем девочка. Она бросила на мужчину быстрый взгляд и быстро юркнула внутрь сакли. Через пару минут вышел Сандро.

— Внучка его пришла… Старика. Она за ним присматривает.

Сандро глубоко, с чувством вдохнул уже тронутый ночной прохладой воздух.

— Хорж, -буркнул он чуть слышно.

— Сандро, -спросил Щеблинский после небольшой паузы, — а кто такая Аминон?

Сандро втянул воздух еще раз. Но уже тяжело, без прежнего удовольствия. Мужчина медленно, не торопясь, как будто оттягивая ответ, какое-то время разглаживал складки выцветшей белевшей в темноте гимнастерки, потом резким привычным движением отдернул ее края, поправил знак «Партизану и красногвардейцу», который всегда носил на груди, и выдохнул:

— Она привратник в Дæлдзæх… в Царстве Мертвых. Это была ее легенда. Никто уже не помнит, как на самом деле и что было. Только эта песня…

Глава 4: Посох

Дневник Щеблинского

23/VII

Алексей Николаевичем и Лев Борисович с утра уехали в Саниба. А я и Леонид Петрович отправились в Хинцах. Осмотрели замок. Укрепления замковые венчают один из отвесных уступов скалы и доминируют над селением и дорогой.

Несколько в стороне на остроконечных выступах скал высятся отдельные башни. Надо полагать, что башни принадлежали отдельным владетельным фамилиям. Замок же принадлежал владетелям всей местности; хотя в самом замке указывают башню, принадлежащую фамилии.

Крепость замка имеет две башни, обращенные в сторону Даргавса, стена окружает всю вершину. Кладка башен довольно тщательна, угловые камни крупных размеров и пригнаны хорошо.

Можно предполагать, что в самом селении жили рабы, вообще, подчиненное сословие.

Интересный вид открывается из наблюдательного окна верхней башни, вся дорога как на ладони.

Расположенная ниже башня имеет два лаза, помещающиеся друг над другом на одной оси. Верхняя башня имеет три этажа, в некоторых местах видны отверстия для балок и угловые камни для укрепления упора, поддерживающего потолок.

В Хинцахе рядом с одним из могильников поставлен каменный столб — памятник, оригинальной формы.

Один из могильников весьма искусно прислонён к скале, благодаря чему боковая стена и другой скат отсутствуют, замещённые скалой.

Красивые местоположения выбирали прежние жители для погребений, интересно, что руководило — полное ли сознание и понимание красоты или просто стремление уединить, сделать менее доступной для праздных людей места последних упокоений.

После обеда осмотрели знаменитый Даргавский Дзуар, расположенный на вершине довольновысокого холма. Дзуар имеет форму четырехугольника, крыша — трехгранная призма. Сложен весьма примитивно из дикого камня темного цвета. Дзуар окружен каменой оградой из того же камня в 1,5 аршина высоты.

Более новый дзуар, где происходили ежегодные праздники, находится несколько ниже, окружен каменной оградой, в которой имеется трое ворот. В северо-восточной ст. построен небольшой домик с плоской кровлей, где происходят моления. Ещё ниже устроен навес над котлами и печами, где происходит варка пива для празднества.

В селении шесть башен, из них, особенно, внимания заслуживают две: Мамсуровская боевая и ещё одна, жилая. Боевая башня эта по форме частей, по пропорциональности, по тщательной кладке и отделке имеет большое сходство с ингушскими башнями, что вполне подтверждается: строителем был известный каменщик — ингуш.

На северной стене по оси имеется боевое окно, состоящее из крестообразно расположенных квадратных небольших окошек, несколько в стороне от оси находится полуциркульное наблюдательное окно. У самого верха башни, по всем четырем стенам устроены выдающиеся вперед балкончики для сбрасывания с них камней и для поливания осаждающих горючими веществами. Таким же образом устроена западная стена, в которой еще встречается боевое окно в виде щели, имеющей форму треугольника. Южная стена совершенно глухая. В восточной стене на небольшой высоте от земли находится лаз, а также несколько боевых окон. Башня имела 5 этажей. Низ башни сложен из больших камней.

Вторая башня — жилая, имеет форму квадрата. К верху слегка сужается. Башня сложена из дикого камня. Кладка довольно тщательная, на растворе. Снаружи по стенам большое количество боевых, слуховых и наблюдательных окон. Она имеет три этажа.Нижний этаж — для скота, а два другие — для жилья. В прежнее время сообщение было внутреннее. В нижнем этаже имеется дверь. В настоящее время к дверному лазу второго этажа ведет лестница, произведение рук настоящего поколения. Все двери, лазы и слуховые — наблюдательные окна защищались дверьми и плитами и задвигались засовами, следы которых видны до настоящего времени. В нижнем этаже в центре на самом пересечении диагоналей находится толстый каменный столб, поддерживающий главную, основную балку, по которой идет настил потолка и пола второго этажа. Во втором этаже устроен, на той же оси, подобный нижнему столбу, столб несколько меньшего размера в сечении. Со второго этажа на третий идет внутренняя лестница из одного из углов. Лестница состоит из толстого бревна, по которому идут зарубки. Третий этаж походит на первые два, средний столб уже не каменный, а деревянный.

Остальные башни общего типа: низкие приземистые и широкие, сложены весьма небрежно. Имеют лазы и несколько боевых окон.

1924 год. Горная Осетия. Село Какадур

Щеблинский закончил писать и отложил дневник в сторону. Он хотел было, по привычке, откинуться назад, но вовремя вспомнил, что сидит не в уютном кресле своего домашнего кабинета, а на узкой лавочке в темной комнатке, выделенной ему Попо. Да уж. Комфорт в горах понятие очень условное. Хотя всяко лучше, чем в палатке, под дождиком. Он переставил лавку поближе к грубо оштукатуренной стене и сел, откинувшись назад, с удовлетворением вытянул ноги. Камни под известкой неприятно холодили спину, даже через теплую стеганную душегрейку. Зато в ногах появилась легкость, вдвойне приятная после долгого пешего пути, проделанного сегодня днем. Даргавс-Хинцах-Даргавский дзуар-Даргавс. Неплохая получилась прогулка. В мыслях он невольно вернулся в Хинцахский некрополь, так живописно расположившийся под отвесными скалами. В отличие от грандиозного, самого настоящего Города Мертвых в Даргавсе, это были несколько склепов у подножия гор. Удивительно, но они совершенно не производили мрачного впечатления. Дикие камни, луга, заросшие высокой, еще не кошенной травой, тонкая нитка Мидаграбиндона внизу, домики Цаган Хунцага. Настоящая горная пастораль. Хотя… За всю свою достаточно длительную археологическую практику он так и не смог до конца привыкнуть к этому весьма своеобразному способу погребений. За деревянными дверями, довольно условно прикрывавшими вход в каменный склеп, лежали практически открытые останки людей. Некоторые были укутаны в подобие савана, другие лежали в деревянных колодах. Но чаще голые костяки были просто свалены в хаотичные кучи. И только небольшой кусок полуистлевшего изъеденного червями дерева отделял мир мертвых от мира живых. Вот такая, самая настоящая дверь в Царство смерти!

То ли от этой мысли, то ли просто от холодной стены Щеблинский передернул плечами. А потом охватил себя руками, инстинктивно пытаясь согреться. С этого момента уединение стало тяготить его. Он отклонился от стены, встал и, сопровождаемый скрипом старых половиц, вышел на улицу. К людям. Тем более там же слышались голоса его товарищей по экспедиции Александра Николаевича и Льва Борисовича, вернувшихся, видимо, из Санибы.

Дневник Щеблинского

24/VII

C утра небо прояснилось, показались вершины снеговых гор, но скоро опять тучи стали затягивать снеговики. Часов в 8 отправились в Тменикау. Дорога та же, что и в Саниба. Скаты и склоны гор покрыты чудной цветной растительностью разнообразных оттенков.

Осмотрели древнее кладбище и могильники. В одном из могильников трупы буквально битком набиты, у окна лежала женская голова с заплетенной косой. Один из надземных могильников разрушен. Из села открывается красивый вид на Маймийский ледник. К сожалению, облака закрывали снеговые вершины. На обратном пути близ перевала захватил небольшой дождь. Часа в 3 были дома.

К вечеру пошел дождь, который моросил и поздно вечером. До сего дня еще не выпало ни одного вполне удовлетворительного дня, годного вполне для работ.

25/VII

Выехали в 9 часов утра. Вещи везли на арбе. В Какадуре хозяина не оказалось. Погода была мерзкая — лил дождь. В этот же день я ходил обратно в Даргавс к старикам за рассказами; прогулка оказалась не успешной: ничего нового не узнал.

26/VII

Утро было прелестное. Горы сверкали ослепительной белизной на яркой эмали темного неба. Этюд не удалось написать. С Леонидом Петровичем отправились в Джимару, там написал этюд. Затем пошли на Курт, где видели весь ритуал.

После Курта вместе с нашим провожатым Сандро отправились на рытье могил. Вскрыли три могилы, в одной из могил нашли костяк с металлическими частями от пояса и ножа, там же оказалась одна бусина. Остальные могилы были детские. Могилы имеют форму ящика, выложенном шиферными? плитами, днище отсутствовало.

Покойник ногами обращен на восток с маленьким отклонением на юг, или на север. В детских могилках никаких предметов не оказалось. Когда уже почти закончили, подошла небольшая делегация во главе с высоким стариком. У него был настоящий «царский» посох, весь покрытый резьбой. Вначале гости мялись в сторонке, а потом через Сандро спросили, для чего копаем и не берем ли что из могил! Стариков успокоили, что ничего не трогаем. Вообще-то, все местные уже знают о наших раскопках, поэтому подобные визиты не редкость. Странно другое. Когда я спросил, для чего могли положить на покойника мельничный жернов, в начале стала тишина, а потом все, сославшись на неотложные дела, ушли.

В полпути между Какадуром и Джимарой, на уступе на левом берегу Гизель-Дона видны остатки кладки.

При осмотре оказалось, что есть части башни, полуподземный могильник и несколько жилищ. Строения разбирались сельчанами Какадура на свои постройки. По приходе домой оказалось, что приехал Давид. А вот Сандро совершил нечто «выдающееся»! И нас рассмешил и себя поставил в преглупейшее положение. От кого-то из аборигенов он узнал, что около одной из могил, где кстати мы собираемся завтра копать, кем-то был спрятан клад. Но хозяин этого сокровища злой дух «далимон». Он не поленился, посыпал все окрестности золой и теперь ждет утра. По его мнению, на рассвете «далимон» должен выбрать себе жертвоприношение. Если на золе будут следы четырехногого, то нужно зарезать барашка или теленка. Если следы окажутся птичьи, то петуха. Я ему сказал, чтобы он сам не наступил случайно… Но он моего юмора не оценил и ушел обиженным.

1924 год. Горная Осетия. Село Какадур

Снаружи было прохладно. Щеблинский поплотнее запахнул свою однобортную куртку. Одежда была удобная. Со множеством карманов, но все-таки слишком тонкая для такой погоды. Солнце уже давно село и откуда-то из-за гор подсвечивало вечернее небо, приглушая свет, исходящий от звезд. Он уже было хотел вернуться в немного удушливое тепло дома, когда заметил около каменного забора красный огонек папиросы. Глаза довольно быстро привыкли к полумраку. Он узнал в замершей в неподвижности фигуре своего проводника осетина Сандро. Когда Щеблинский подошел ближе, огонек резко дернулся, а потом отскочил в сторону, разбросав сноп искр по еле видным камням.

— Извините, это я на фронте привык, — немного смущенно пробасил горец.

Щеблинский ничего не ответил. Он только удивленно подумал, насколько твердо засели даже в городских осетинах старые традиции. Не курить при старших! Сандро хоть и происходил из этих мест, но с тех пор как ушел в четвертом году добровольцем на японскую, давно жил в городе, в Осетинской слободке. В родных местах в горах Сандро практически не бывал. Тем не менее не позволял себе курить в присутствии старших, пусть в данном случае этот старший не был осетином, да еще и сам дымил как паровоз.

Мужчины молча постояли, пока Щеблинский не задал вопрос, не дававший ему покоя с посещения делегации стариков:

— Сандро, а ты не знаешь того старика с посохом? Уж больно посох у него запоминающийся.

— Нет, я не знаю, но если хотите, то можем поговорить с хозяином. Они знакомы. Я видел, как тот, с посохом, к нему заходил. Ну сюда, заходил…

— Да как-то неудобно его беспокоить, давай уже завтра.

Николай Павлович уже двинулся назад в дальнюю половину дома, где ему отвели место для ночлега, как Сандро вдруг свистнул в темноту, и неизвестно откуда около него оказался юркий мальчишка: то ли сын, то ли внук хозяина. Мужчина что-то сказал тому по-осетински, и буквально через минуту заскрипела несмазанная петля двери, и тонкая детская фигура, появившаяся в освещенном проеме, призывно махнула рукой.

В комнате с низким потолком, тускло освещенной светом керосинки, на резной деревянной скамейке сидел немолодой осетин. За годы, проведенные на Кавказе, Николай Павлович так и не научился правильно определять возраст этих заросших бородой по самые глаза людей. Но когда мужчина тяжело поднялся им навстречу, определенно было видно, что он уже перешел границу, отделяющую зрелого мужчину от старика. Сандро порывисто подскочил к нему, усаживая хозяина обратно, но он все равно сделал несколько шагов навстречу гостям.

Пока Щеблинский и старик обменивались ритуальными приветствиями и извинениями за поздний визит, в соседних комнатах чуть слышно звучали звуки суеты и приглушенных голосов. Когда Николай Павлович, наконец, присел рядом со стариком, то на небольшом столике уже стояла бутыль с мутной зеленоватой аракой, несколько кусков твердого, остро пахнувшего сыра и пара сероватых чуреков. Честно признаться, Щеблинский не любил эту незатейливую горскую пищу, поэтому попросил, так и не присевшего, несмотря на увещевания старика, Сандро, принести что-то из его собственных припасов. Через пару минут к нехитрой снеди на столе добавились две банки консервированной жареной говядины и буханка заводского хлеба. Сандро разлил араку по небольшим граненым стаканам, и старик открыл застолье первым тостом.

Через пару часов неожиданного ужина Щеблинский не только изрядно устал от череды, казалось, нескончаемых тостов, но и прилично захмелел. А между тем, как-то незаметно, комната наполнилась новыми людьми. Несколько человек стояли серой стеной в полумраке за спиной Сандро, а два старика сидели теперь рядом с городским гостем. Николай Павлович хотя и не забыл цели своего визита долго не вмешивался в течение застолья. Но когда голоса стариков стали звучать нестройным, сливающимся непонятным рокотом, он понял, что откладывать свой вопрос больше нельзя.

Слова, переведенные Сандро, вызвали неожиданную тишину. Щеблинский подумал было, что спросил что-то не то, хотя был уверен, что проводник остановил бы его неуместный интерес. Хотя, что могло быть такого в вопросе о пусть необычном, но все же простом посохе, которой он видел накануне. Тем временем старики о чем-то пошептались и после еще одной продолжительной паузы слово взял один из них. Говорил он довольно долго, причем остальные присутствующие выражали свое согласие или одобрение короткими кивками головы и приглушенными короткими восклицаниями.

— Эти трости делает наш мастер Сослан Едзиев из Хода. Это не для простых людей. С ними могут ходить только, — тут говоривший сделал паузу, пытаясь, видимо, лучше подобрать слова, — особые люди. Те, которые могут слышать мертвых. Кто нас, здесь живущих, может уберечь от них. А посох… он в этом им может помочь. Если посмотреть на него, то там, например, есть змеи. Они живут и на земле, и под землей, они для связи с подземной жизнью. Они дают человеку силу от земли, которую когда-то забрали в землю от других. Там еще есть лошадь, она на самой рукоятке. Это конь посвящения. Он везет с страну Мертвых. Без него душе не добраться туда… И не выйти оттуда…

Он хотел еще добавить, но хозяин что-то возбужденно зашептал на ухо держащему речь старику, и тот замолчал.

— Мæрдтæй ныл аудæнт — так пусть заботятся о нас (живых) из царства мертвых! — сказал хозяин, и Сандро снова наполнил бокалы.

Глава 5: Могила

Дневник Щеблинского

27/VII

Сегодня был особенный день! Ранним утром отправились на вскрытие могил, на главной дороге. Попробовали одну могилу, выходящую на дорогу, оказалась ранее тронутой. Тогда заложили траншею на площадке. Траншея имела аршина 4 в длину. На глубине 75 с/м прощупана была каменная плита.

Очистили всю плиту, сделав углубление и расширив его до нужных пределов. Затем стали подымать плиту, потрескавшуюся на несколько отдельных кусков; открылся каменный ящик, хорошо сохранившийся; ящик был заполнен землёй, попавшей сюда через трещины.

Осторожно удалив землю, обнажили костяк — ноги. Костяк сохранился в отдельных частях: ноги, части таза, все остальное, надо полагать, истлело. Рядом с костяком, женским костяком, нашлись металлические заржавленные предметы: кусочек ножа, наперсток, а у живота лежала полуистлевшая кожаная сумочка. Но самое удивительное, на груди женщины лежал мельничный жернов! А под этим жерновом была золотая подвеска с камнем и необычным рисунком. Прям как в той легенде, которую я слышал в Кобани. Все вещи забрали, а могилу забросали землей и прикрыли плитами.

К раскопкам опять приходили местные. Странно, я думал все уже давно к нам привыкли. На этот раз просто постояли и смотрели. Хорошо, что все находки успели убрать до их прихода. Я опять спросил про жернова. И снова та же странная реакция. У всех снова возникли безотлагательные дела. Ну хорошо хоть перестали стоять над душой.

В этот же день произвели раскопки еще одной могилы в селении Джимара. При вскрытии она оказалась разграбленной, хотя нашли небольшое количество бус, кусочек ножа, отдельные части костяка.

28/VII

Утром горы были видны, затем часам к 8 снеговики затянуло облаками. В 10 часов утра с нагруженной арбой тронулись в путь. Дорога давно знакомая и мало интересная. В некоторых местах спуск был ужасен, арба чудом не перевернулась. Взяли направление с перевала несколько правее, а именно, на Дзарнукау. Селение, когда-то большое, в настоящее время брошенное жителями, осталось несколько дворов. Башни весьма массивны. Ущелье общим тоном напоминает окрестности Ларса.

В Борзикау встретили Адыла, остановились у него. К вечеру почувствовал недомогание. К хозяину явились гости; игра на скрипке, пение и танцы. Меня звали, но я не вышел, сославшись на здоровье. Ночью клопы. Мерзко. Постель поменяли, но клопы никуда не делись.

1924 год Горная Осетия. Бардзикау.

Щеблинскому не спалось. Хотя от температуры была слабость, но сон не шел. Видимо, накопившаяся усталость, тяжелый день, раздражения от непрошенных гостей давали о себе знать. Зато появилась неплохая возможность рассмотреть повнимательнее подвеску. С того момента, когда он увидел приглушенный металлический блеск под приподнятым каменным кругом, мысли о странной находке не давали ему покоя. Сам не понимая причины своего поступка, но Николай Павлович не стал афишировать своим товарищам и коллегам обнаружение вещицы, хотя она была явно неординарная. Он, конечно, сделал запись в экспедиционном журнале, но только помогавший ему в раскопе Сандро имел возможность более-менее рассмотреть необычную находку. Даже не очистив подвеску как следует, ученый сунул ее в свой кожаный армейский планшет и больше не доставал до следующего вечера. Целый день его мысли периодически возвращались к этому небольшому предмету, но он как будто искал предлог, чтобы отсрочить детальный осмотр необычной редкости. И вот сейчас, под тусклым светом керосинки, он внимательно рассматривал украшение через пятикратную лупу.

А посмотреть, действительно, было на что. Находка представляла собой небольшой золотой круг, с вписанным в него силуэтом всадника. С внешнего края подвеска была обрамлена повторяющимся изображением головы какой-то хищной птицы с загнутым клювом. Эти головы были так искусно наклонены, что создавалось ощущение, что круг или, скорее, колесо находится в движении, крутится, оставляя при этом всадника неподвижным. Он видел что-то подобное в Терском музее еще до революции. Но в тех подвесках совершенно точно отсутствовали какие-либо фигуры внутри круга. В тех музейных экспонатах клювы и головы птиц или каких-то похожих на них созданий тоже создавали подобие вращательного движения. Но в его памяти совершенно четко запечатлелось, что двигались они в другую, противоположную сторону, чем в той, которая сейчас лежала перед ним. Солнце наоборот! Очень странно и необычно… И камень. Обычно такие подвески были сделаны исключительно из металла. А тут он был помещен прямо в грудь всадника. Когда Щеблинский очистил его от земли и пыли, он буквально загорелся кроваво-красным светом. Рубиновая шпинель или лал, как ее называли на Руси. Необработанный. Прекрасный в своей дикой и первозданной красоте. Задней стенки под камнем не было. Когда Щеблинский посмотрел подвеску на просвет, ему показалось, что каменное сердце в металлической груди ожило. Оно словно вспыхнуло, тяжело переливаясь желто-красным светом на скругленных гранях.

Щеблинский еще немного подержал в руках тяжелый металл. На секунду задумался, потом завернул его с папиросную бумагу, обернул ватой и опять замер в задумчивости. Потом немного нервно снял ватный слой и опустил бумажный сверток во внутренний карман своей куртки. Хотел лечь на кровать. Но понял, что не заснет. На душе было муторно и неспокойно. Словно вместе с брошью на сердце легла какая-то неподъемная тяжесть. Даже как-будто и воздуха стало не хватать. Щеблинский посмотрел на смятое покрывало, вздохнул, и преодолевая слабость, вышел на воздух.

Ночь была тихая, «горная». Неподвижный воздух был той особенной степени прозрачности, когда казалось, что до неба можно дотянуться рукой. Аул уже притих. Где-то скрипнула дверь, потом гавкнула собака. Другие псы лениво подхватили ее лай, но быстро замолкли. И снова наступила тишина. Щеблинский отошёл от дома на несколько шагов, поднял голову и замер. Звёзды висели над ущельем так, будто их прибили к небу гвоздями. Как на картине какого-нибудь средневекового художника. Они светили не мигая, не дрожа, спокойные и равнодушные к человеческой суете. Они были словно олицетворением вечности. Холодной, но честной. Которая не обещала ни прощения, ни милости, но и не угрожала вечными муками. Щеблинский долго смотрел, пока взгляд не перестал цепляться за отдельные точки и не провалился в черную глубину. И ему стало легче. Он ясно вспомнил, как много раз, ещё мальчишкой, вот так же смотрел на звёзды. И чувствовал, что мир больше его страхов. Что человек смертен и мал, но у него есть редкое право: поднять голову и увидеть бесконечное, вечное небо над головой. И звёзды. Они стали для него и спутниками, и учителями. Они были древнее всех богов, всех людей, всех табу и правил. Они были над всеми народами одинаковые и все бли перед ними одинаково равны. И чтобы ни происходило здесь, на земле, небо остаётся незыблемым и неизменным. Вечным.

Мужчина медленно выдохнул. Ладонь сама собой легла на внутренний карман, туда, где лежал бумажный свёрток. Металл под тканью показался ещё тяжелее, ещё холоднее, чем в доме. Но тяжесть, которая так сдавила сердце, уже ушла

Дневник Щеблинского

29/VII

С утра стало полегче. Утром Лев Борисович и Алексей Николаевич в сопровождении Адыля верхами уехали в Заккинское ущелье, а мы отправились в Даллакау и к Дзивгису. Общее впечатление от Даллакау: мертвый, покинутый город, тягостное и противное впечатление.

Башни громадные. Сложены хорошо, каждая сторона в верхних частях имеет балкончик для сбрасывания камней и для поливания кипятком осаждающих. Могильники большие, внутри делятся поперечной стеной на две части. В стене, на высоте роста, отверстие, как и в наружной лицевой стене.

При посещении Дзивгис обратил внимание на внешность стены у пещеры, верх, по-видимому, надстроен позднее. Основание стены подверглось в свое время тоже исправлению.

Каменный ящик несколько пострадал, сравнительно с прошлым годом: крыша у него провалилась во многих местах. В Дзивгисе один из могильников прислонен к скале, как и в Хинцале. У него так же отсутствует один скат крыши и стена. Можно думать, что строителем обоих склепов было одно лицо, или один послужил моделью для другого, только который для которого и которое предположение вернее.

И так же, как там, на передней стенке, над лазом перевернутое солнце. На мои расспросы, почему обычно на склепах и циртах солнцеворот завернут в другую сторону, мне дали ответ, что перевернутое светило- это Солнце страны Мертвых, а в склепах этих похоронены куырысдзау, которые там погибли!

Куртатинское ущелье от плоскости было прекрасно защищено, в самом узком месте великолепно укрепленный Дзивгис, затем идет многобашенный Даллагкау и все остальные местечки прекрасно защищены башнями. Башни служили защитой от врагов внешних, но иногда они спасали и от своих же рабов, а иногда от своего же соседа. Жизнь, полная тревог, неуверенность в окружающих, в завтрашнем дне и ряд других причин, заставляли ограждать себя крепкими стенами, не верить окружающим, забираться повыше и дальше от людей.

При посещении Лаца обратил внимание на фасад полуподземных могильников, на остатки Нартовского клада и на памятники, формой напоминающие Хинцагский.

Перед вечером пришли в Барзинау. Красиво темнел и заканчивался день. Горы тонули в сизом тумане, башня выделялась красивым пятном.

30/VII

С утра пошли в Цмити. Селение очень интересное, носит характер и стиль горного аула: улицы узенькие, в поворотах, дома и стены выложены из громадных камней, некоторые из домов имеют по три этажа и приближаются к типу башни. Ходили к склепам, выделяется один с оригинальной обработкой стены — на ней крест из прямых линий и оригинально расположенные отверстия. Плитки наклонно, а скаты крыши описывают кривую.

По холму расположен ряд подземных ящичных погребений. Выше могильников находится оригинальный дзуар. Ближе к горам на скалах две башни громадных размеров. В стене одной башни окна на крест расположенные. Под самыми скалами в бинокль виднеются подземные могильники.

Поднялись к башням. На одной мне показали петроглиф. Наверху всадник, перед ним волнообразные линии (похоже река перед горами) и за горами фигура человека.

31/VII

Утром Лев Борисович уехал во Владикавказ. Ходили в Цмити, обратно прошли через Лац. Вечером ходили на левый берег Фиаг — дона. Вскрыли несколько могил, оказались ранее вскрытыми. Наблюдал интересный надземный могильник. Он разделен стенами на два отделения — первое имеет боковую дверь, а также сообщение со вторым, расположенном на высоте метра от земли. Второе помещение служило для покойников. Крыша могильника двускатная. Несколько впереди могильника, в продолжение стены с дверью, два памятника больших размеров, один сохранился хорошо, второй на половину разрушен, типа Хинцаха и Лаца. Настоящий могильник, к сожалению, сильно разрушен. Внутри удалось усмотреть — не то материю, не то деревянную часть чего — либо с оригинальным ленточным орнаментом и точками.

Могильник частью поставлен над склепом подземного могильника, наполненного костями. Вечером явился Вано Гуриев, сообщил несколько вещей о Гуриевых, о праве постройки башен, спел о Чермене и ряд других песен.

Я спросил его о рисунке на башне. Он замялся, но потом сказал, что всадник — это куырысдзау- человек, который может входить в страну Мертвых. Река — это граница, горы и равнина — это сама страна, а лучник — это мертвец, который подстерегает душу незваного путешественника. Из дальнейших расспросов, я понял, что эти люди путешествуют во сне, как ни странно, за семенами будущего урожая. Причем всенепременно верхом, но не только на лошадях, но и на метле, собаке и даже кошке! Между мертвыми и душами живых происходит битва за семена, причем гибнут на только сами наездники, но и их четвероногие спутники. Поэтому люди не хотят терять лучший скот и чинят препятствия куырысдзатам. Записал в переводе необычную молитву Уацилле. «О Уацилла! Головы наши и скот наш суть твои гости; охраняй нас от лукавых и нечистых людей. Кто из стоящих здесь позволит себе не боясь твоего гнева, украсть или мальчика, или девочку, или кошку и пр., сесть на них и ехать, тот да погибнет от твоего гнева»! Судьбу же свою куырысдзау не выбирают, а становятся ими добрые и чистые люди, по велению неведомой силы.

2024 Северная Осетия. Владикавказ, улица Миллера

Стася читала не отрываясь. Она перевернула страницу, еще одну. А потом вдруг поймала себя на том, что больше не улавливает слов. Буквы стояли, как черные гвозди, а смысл ускользал. В горле пересохло. Она моргнула, потерла переносицу. И в этот миг взгляд сам собой упал на рисунок броши, который был на открытой, только что прочитанной странице.

Она наклонилась ближе. Долго, внимательно рассматривала рисунок. Он был написан скрупулезно и явно профессионально. Выписан до мелочей. Его можно было рассматривать, казалось, бесконечно, во всех подробностях. Как хорошо сохранившуюся древнюю монету. Колесо-обруч, скачущий куда-то всадник. По краям колеса птицы. Вытянутые, хищные, с остроконечными хищными клювами. Словно сторожи или соглядатаи. Она смотрела не отрываясь. И ей показалось, что от прикосновения птицы по краям едва заметно дрогнули. Словно раскрыли невидимые веки и посмотрели на нее. А колесо в центре… Оно будто на миг потеряло неподвижность. Медленно начало вращаться, ускоряясь с каждым новым оборотом.

На Стасю навалился жар. Комната качнулась. Девушка невольно прикрыла глаза. Ища опоры, ее рука коснулась старой бумаги. И тут она почувствовала… Ее кожа ощутила прикосновение металла. Он был холодный, словно его только что достали из горной речки. Брошь! Но… она же нарисованная! Девушка хотела открыть глаза, но… не смогла. Веки словно слиплись. Она провела по находке пальцами. Очень осторожно. Сначала самыми кончиками, потом всей подушечкой. Нет, нет… там только рисунок! Девушка отдернула руку. Резко, будто обожглась. Сердце бешено заколотилось. Она резко закрыла дневник. Как закрывают дверь на засов, чтобы уберечь себя от опасности. Не явной. А той, которая кроется где-то там в темноте, за пределами круга света. Она отодвинула коленкоровую тетрадь в сторону. На самый край стола, подальше от себя. Стася тяжело дышала, будто после быстрого подъема по лестнице. Немного успокоившись, сделала пару глубоких вдохов, выравнивая дыхание. Одновременно уговаривая себя. Все хорошо, все нормально… Мне почудилось…

Когда она, наконец, подняла голову, оказалось, что за окном уже ночь. Свет лампы освещал стол и кусок стены, на которой висело несколько литографий и гравюр. Все остальное словно не тонуло, а именно растворялось в темноте. Она видела смутные силуэты вещей и мебели и то только благодаря своему особому зрению. Стася вдруг почувствовала. Граница света была, как край обрыва. Там, за ним, в глубине темной пропасти, мог кто-то быть! Она вслушалась в тишину. Услышала только старое дыхание дома. Редкий щелчок дерева, далекий шум труб, мягкий гул улицы. Но страх не уходил. Казалось, что по ту сторону лампы что-то стоит и ждет. Неподвижно и терпеливо, не делая шага только потому, что еще не пришло время. Ее, Стасино, время.

Ей окончательно стало не по себе. Так, как иногда бывало в детстве. Когда просыпаешься ночью и понимаешь: дверь в комнате приоткрыта, хотя ты точно закрывала. Стася медленно потянулась к выключателю на настольной лампе. Легкий свет от уличного фонаря проникал через окно, и в его свете, не таком прямом и ярком, как комнатный, она бы видела лучше. И тогда… Она могла бы увидеть, что прячется в темноте. Но… Оставить свет — значит оставить границу, которую кто-то или что-то не хочет пересекать. И значит она здесь, в кругу света, в безопасности. Она сидела, не решаясь сделать ни то, ни другое. Стася не двигалась, но прямо-таки ощущала всеми фибрами души, как в темноте, за пределом светового круга, сгущается что-то пугающее, страшное. Не зверь, но и не человек… Стася резко выдохнула и нажала выключатель. Его щелчок прозвучал, как выстрел, в тишине комнаты. Лампа ярко мигнула напоследок. Какое-то время спираль накаливания внутри ее еще светилась, а потом все погрузилось во мрак.

Глава 6: Сон

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Маркова

В зале небольшого кафе «Ирон Къабиц» что на Маркова, сидел одинокий мужчина. Николай, владелец магазина «Антиквариат» на проспекте, любил это место. Невзрачное с виду заведение славилось на весь город своими непревзойденными мясными пирогами фыдчинами! Туристы сюда добирались редко, ну если только по наводке кого-то из местных. Но и без них в обеденное время сесть за один из немногочисленных столиков было очень трудно. Именно поэтому Николай пришел заранее и теперь уже изрядно заскучал. Николай, вообще-то, толерантно относился к опозданиям. На встречи. Но только к своим. А сейчас его товарищ Ацамаз опаздывал, даже по осетинским меркам, совершенно неприлично. Тем более, Сабанов сам его и позвал! Ну вот… Суп лывжа уже остыл и подернулся жировой пленкой, а водка, напротив, нагрелась. Только правильно сделанный фыдчин, не из какого-то фарша, а из настоящего рубленого мяса, скрашивал минуты томительного ожидания. Отдав ему должное, Николай уже решил начать «спасать» совершенно остывшую лывжу. Он решительно начал перчить бульон, где плавали большие куски говядины, когда при входе загремели бамбуковые палочки. В кафе вошел запыхавшийся Ацамаз. Он с ходу налил себе стакан грушевого лимонада и залпом выпил его.

— Извини, брат, дела….

— Да, ладно. Давай уже есть, я тут с ума от голода схожу. Как чувствовал, нужно было перекусить. Но мы же с тобой договорились поесть вместе!

Ацамаз, хотя и чувствовал себя виноватым, не смог удержаться от усмешки. Время было далеко за полдень, но всем в городе было известно, что мало какое жизненное событие или даже катаклизм могли заставить Николая выбраться из своего салона.

— Ладно, Коль. Давай наливай, водка и так теплая.

Вообще-то, водку в кафе давно не подавали. Но для старых клиентов всегда были свои исключения. Николай, хотя не был осетином, роль младшего, кому поручено разливать напитки, исполнил быстро и споро. Ацамаз, не любивший и не умевший особо произносить тосты, скороговоркой на осетинском произнес заглавный тост, посвященный Хицау. Потом громко резюмировал по-русски:

— За Большого Бога!

Резким движением опрокинул в себя содержимое граненой рюмки. Второй мужчина добавил традиционное

— Омен Хицау! — и уже от себя, неофициальное, — За сказанное! — и тоже выпил.

Потом был тост за Уастырджи или Святого Георгия, покровителя мужчин, путников и воинов. Через десять минут, обязательная часть осетинского застольного этикета была отмечена третьим тостом. Поскольку повода особого не было, звучал он очень по-русски- за встречу! Утолив голод и немного расслабившись, Николай откинулся на скрипучем стуле и с ленцой поинтересовался:

— Аца, что стряслось у тебя?

Ацамаз неторопливо вытер губы, потом руки. Делал он это так сосредоточенно и медленно, что было ясно, что он тянет время. Наконец, осетин закончил. Барским жестом небрежно кинул салфетку на стол и начал:

— Я тут с Ястржемской встречался…

Ацамаз сделал паузу. Николай немного побледнел и заерзал на стуле.Было видно, что начало беседы его не очень радует.

— Она мне показала дневник, что ты ей отдал.

Николай молча слегка кивнул, соглашаясь. Ацамаз тоже замолчал.

— Я видел его у Владьки, ее брата.

Антиквар по-прежнему молчал. Только снова согласно наклонил голову.

— Ладно… Я знаю, что он искал какую-то брошь, которую нашел… этот, как его…

— Щеблинский…

— Да, да… Щеблинский… — Ацамаз вытер пот со лба. Неожиданно для него самого разговор совершенно не складывался., — Так вот, Влад мне один раз сказал, что она как-то связана с его семьей…

— И-и-и…?

— И что и? Ты что-то об этом знаешь?

— О чем?

— О броши! Не тупи, ладно… — Ацамаз начал уже терять терпение, но Николай был непробиваем.

— Так, Ацамаз, — Николай решительно ударил руками о колени, — Я так понимаю, ты меня хочешь спросить, о чем-то, что и сам не очень понимаешь! Давай так. Да. Этот дневник был у Владислава. Да, он интересовался этой брошью. Да, я помогал ему ее искать. Тем более, что в литературе были данные о похожих вещах!

Все это Николай произнес на одном дыхании, словно хотел побыстрее разделаться с неприятной проблемой.

— Но, — он произнес это слово с явным нажимом. — Но, я ничего не нашел, кроме одной статьи в Известиях СОНИИ. Все, что было в коллекции бывшего Терского музея, пропало. Что-то во время Революции, что-то в Грозном, во время первой чеченской. Ни одной похожей броши не осталось!

— А Влад?

— Что Влад?

— Он нашел что-то?

Николай замялся.

— Я… я не знаю. Он не говорил…

Он хотел что-то добавить, но остановился.

— Подожди… А как же этот дневник. Он был у Влада, но Стася сказала, что к тебе он пришел от какого-то армянина? Так?

Ацамаз сидел молча. Николай взял графин, налили себе водки в граненый бокал и выпил одним махом. Напиток не зашел. Он закашлялся, махнул рукой, упреждая попытку Ацамаза ему помочь.

— Так, давай уже договоримся. Я сейчас тебе отвечу, но ты больше ко мне не приставай с этим. Договор?

Теперь настала очередь Ацамаза делать молчаливые кивки.

— Тот армянин просто купил машину после аварии, на запчасти. Там нашел этот дневник. В бардачок его кто-то сунул. А потом мне принес, вместе со своими вещами. Стася его альбом с фото видела…

Оба молчали.

— Тут еще вот такое… — Николай залез в карман пиджака и вынул смятый листок пожелтевшей от времени бумаги, — Это тоже из дневника. На… Возьми!

Он выложил лист перед Ацамазом. Тот удивленно смотрел, на исписанную убористым почерком страницу.

— А почему… Почему ты Стасе его не отдал?

Николай тяжело вздохнул и ткнул пальцем в темные пятна, которые были на уголке бумаги. Ацамаз пододвинул листок к себе и внимательно посмотрел на бурые разводы.

— Это…

— Да, это кровь. Владика…

Не сговариваясь, оба наполнили рюмки и выпили, не чокаясь.

— Аца, ты прости, мне пора.

Николай незаметно, чтобы избежать разговоров о том, кто будет платить быстро встал и положил на стойку, где сидела официантка, она же администраторша, пятитысячную купюру. Потом резко развернулся и подошел к Ацамазу:

— Я тебе так скажу, дружище! Держись ты подальше от этого дневника. И Стасю держи… Прочитайте и на полочку положите! — заметив удивленный взгляд собеседника, Николай тут же продолжил, — Ты пойми, не мог я его не отдать. Не мог, и все тут. Но теперь… передайте его в музей, подарите наследникам этого… как его, Щеблинского, продайте… сожгите к чертям… Блин…

Николай хотел еще что-то сказать, но осекся. Он нервно обернулся. Видимо, кого-то заметил, и тут же водочная краснота на щеках вмиг схлынула. Ацамаз слышал, как его товарищ судорожно сглотнул слюну. Поднял взгляд и увидел, как около выхода метнулся темный силуэт, а потом громыхнула входная дверь. Кто-то в поспешности покинул кафе. Сабанов быстро поднялся и бросился в коридор. Пробежал мимо удивленной официантки и выбежал наружу. Около кафе никого не было. Он прошелся немного по улице, до ближайшего переулка. Уже неспешно вернулся назад. Николая уже не было. На столе лежала сдача и листок бумаги из дневника.

Дневник Щеблинского

1/VIII К 8 ч. утра были даны лошади. Погрузились и отправились в путь. День яркий, солнечный. Прошли селение Лац. Миновав последние могильники, случайно наткнулись на новый чашечный камень. Углублений на нем порядочное количество, расположены в беспорядке, вперемешку — большие и маленькие. Честь открытия этого камня, несомненно, должна принадлежать нашей экспедиции, т. к. до сего времени нигде не указан в литературе.

Указывается чашечный камень Уваровой и Актоновичем, находящийся в самом селении Лац у башни. Миновали Харишкен и подошли к перевалу. Для меня перевал был весьма легок, т. к. ехали верхом. Виды с перевала очень красивые: как на пройденное ущелье, так и на оставшийся уходящий влево от нас не пройденный участок, который замыкался вдали снеговыми вершинами.

По пути расположено Нижняя Кора, деревушка, состоящая из 9 дворов и двух башен. В Верхней Кора остановились у сестры Вано Гуриева. Появилась неизбежная арака, сыр и новое кушанье, оказавшееся вареным сыром с мукой и залитое маслом. Передышка продолжалась 2ч.20 м. Дальнейший путь был очень труден, местами полное отсутствие тропы, дорога шла просто по руслу ручья. Подъем становился все круче; стал набегать туман. На гребне горы показалась вдали постройка, это оказался дзуар и высшая точка перевала. Дзуар — домик с двумя нишами и дверью, сложен из плитняка весьма примитивно. Рядом с дверью шест, на шесте небольшой колокольчик, который, от раскачивания его ветром, время от времени позванивал. Набегал туман, закрывавший и дзуар и все окружающее, что придавало весьма оригинальный вид и характер окружающей местности. Горы и ущелья Ардона тонули в тучах и клубах тумана.

Спуск был прелестен: сначала густым кустарником, затем зарослями цветущей дикой розы (шиповника), местами прелестные лужайки.

Масса ручейков с хорошей водой. Попадались на пути стада баранов и коров с пастухами-чабанами и свирепыми собаками. К сожалению, туман не давал возможности видеть всей картины, которая, судя по части доступной глазу, должна быть великолепна и разнообразна. Вышли в скалистое ущелье, в конце которого на небольшой возвышенности стояли 3 или 4 надземных могильника (квадраты).

С правой стороны селение Унал. Вдали на самом гребне скалистой горы показался аул Холст, с двумя башнями и буквально к скалам прилепленными саклями, цвет его ничем не отличался от горы. Ущелье, в которое мы вступили, по цвету было мрачное, и только зелень несколько разнообразила тона. Дорога шла рядом с красивым ручьем, делающим на своем пути массу каскадов. По ущелью во многих местах велись разведки, о чём свидетельствуют брошенные врубы и штольни. Попался серный небольшой источник. В верхний аул пришли в 4 ч. Комнату нашли сами. В Верхнем Унале счастливо попали на хозяйку, которая предложила нам комнату. Не в пример мёртвым и безжизненным барзиканцам, живо был приготовлен чай, сыр и молоко.

Хозяева оказались милыми и хорошими людьми.

2/VIII В 9 ч. утра стали вещи грузить на арбы. Вдруг появился наш старый проводник и стал требовать деньги за второй день, я настоял на том, чтобы его послали к черту. Леонид Павлович послушался и деньги не дал. Вначале дорога шла по унылым местам. Мизур расположен в неуютном и грустном месте. За Мизуром недалеко Бадские знаменитые ворота. Проехали Нузал с его древним храмом, который рассчитываем осмотреть на обратном пути. На противоположном берегу по скалам прилепились древние укрепления, как говорят греческие. За Нузалом — ущелье, чем дальше, тем становилось все живописнее, масса зелени, сосны, красивые уступы, углы, повороты, глубокие тени, все давало чарующую прелесть, а замыкающий остроконечный Адай-хох завершал очарование и придавал сказочно-волшебный вид всему пейзажу. Несколько мест, особенно, выделялись по своей красоте. Урочище св. Николая, в настоящее время совершенно лишенное растительности, было не так интересно, как в прежнее время. Въехали в Цейское ущелье, показались палатки, расположенные на откосе по Цей- дону, в этих палатках проживают и больные и здоровые, у некоторых палаток живописные и приятные для путника мелочи: самовар и проч.

В деревне Бурон поклажу переложили на вьючную лошадь. Дорога разрабатывается и будет доступна для экипажей. Цей-дон дает массу эффектов. Все склоны густо поросли диким лесом, местами гранитные обнажения. Около трех верст дорога идет правым берегом, затем мостом переходит на левый берег и начинает зигзагами подниматься по крутым склонам к деревне Цей. В «санаторий» и леднику дорога идёт все время правым берегом. Низко опустившийся туман закрывал глубины и вершины и все дали. Дорога все выше и выше, идти становится труднее. Вдруг в одном месте туман разорвался и, как в окне, показалась красивая картина: яркое, голубое небо, сверкающие своей девственной белизной гордые снеговики, бегущие с ледника ручьи, синяя даль ущелья и поросшие зеленью склоны гор. Картины стали открываться одна за одной, одна другой интереснее, не хватало внимания, не хватало способов наблюдения видеть все. Туман то набегал, то разрывался на куски, и это придавало какой-то волшебный и дикий вид всему. Под нами, внизу, сплошная глубина, где шумит Цей-дон. Виды по красоте так поразительны, что у меня нет слов и таланта их описать, надо самому видеть и пережить те впечатления, которые овладевают путником при виде столь своеобразной красоты. Пики у высот остроконечны, имеют вид башен, торчащего пальца, столба или острия. Очень красиво расположился Верхний Цей, со своей башенкой и типичными горскими саклями, по ярко зеленому склону горы, на фоне ледников синих гор и полных тоски и загадки пропастей.

Баснев живёт в Нижнем Цее, при его помощи живо отыскалась комната со всеми приложениями, нужными путникам после целого дня пути.

Красивое зрелище открылось ночью. Туман, наполнявший днем ущелье и скрывавший ледник, поднялся: взошла луна и придала своеобразный вид общему пейзажу. Где-то на большой глубине горел яркий костер пастухов. Все тона были темны, но не мрачны. Серебрились снега на вершинах. Ярким, волшебным светом осветились куски скал, части горы, лес, поляны; другие прятались в тени. Над всей картиной, объединяя, связывая и дополняя, царило темное, темное небо с разбросанными звездами.

Царила тишина, нарушаемая слабо доносившимся по временам шумом Цей-дона. Было торжественно тихо, земля спала в объятиях ночи. Не хотелось уходить с балкона, настолько все было красиво, но тяжелый дневной переход брал свое, окинув еще раз весь вид, с грустью пошел заряжать кассеты и отходить ко сну. Тоска, бесконечная грусть.

1924 год. Горная Осетия. Нижний Цей

Он ехал на коне по необычному полю, где росли вперемешку полевые и культурные злаки. Он был не один. Рядом скакали незнакомые люди разных возрастов. Почти дети, юноши и старики. Они выбирали и вырывали какие-то определённые колосья, а Он… Он просто скакал вперед до тех пор, пока остался совсем один. Потом, довольно неожиданно, перед ним оказалось селение. Вокруг домов цвели яблони и груши, но было ощущение, что там никого нет. Он спешился и зашел в первый дом. Там было пусто. Ни мебели, ни посуды, вообще, ничего. Одни голые стены. И тут он заметил, что прямо перед ним, на полу, лежала золотая подвеска или брошь. Он сразу не разобрал. Только увидел яркий, цвета свежей крови, камень посередине. Не раздумывая, нагнулся и поднял ее. В этот момент дверь распахнулась, и вбежал один из всадников. Вошедший хотел остановить его, но, когда увидел, что украшение уже у него в руках, в отчаянии махнул рукой. Потом схватил его и потащил прочь из дома, к лошадям.

Не успели они вскочить в седло, как отовсюду в них полетели деревянные стрелы. Они не видели, кто и откуда их пускал, но стрелявших было явно много. Он вначале сильно испугался быть раненым, но потом увидел, что сами стрелы почему-то тупые, без наконечников. Неожиданно недалеко от них появился еще один всадник. Вернее, всадница. Она была очень красивая. Стройная, с распущенными черными — пречерными волосами. Она была довольно странно одета, не по-европейски, и не по — туземному. Длинное черное платье, не облегающее, но позволяющее увидеть ее чудесную фигуру. Он на секунду забыл обо всем и залюбовался ею. А может его притянул ее взгляд. Она смотрела на него пристально, хотя, ему показалось, что даже немного удивленно. А потом женщина подняла лук и выстрелила, целясь прямо в него. Он не ожидал такой развязки и немного замешкался. Потом пришпорил коня и бросился прочь от нее. Но одна из пущенных ею стрел все же попала в него. Хотя он ничего почти не почувствовал. Только несильный удар в районе лопатки. Другие всадники также неслись во весь опор, и скоро доскакали до реки. Там, не останавливаясь, бросились в воду. Он на мгновение задержался и оглянулся. Она застыла на невысоком холме совсем недалеко от него, и ему казалось, что не сводит с него глаз. Сам не зная почему, ему захотелось махнуть ей рукой. Когда он уже поднимал руку, конь под ним дернулся, другая его рука натянула поводья, конь заходил под ним и, не слушаясь наездника, бросился в воду. Вода холодная, почти ледяная, так обожгла всадника и …

Щеблинский вскочил в кровати. Ощущение от прикосновения с ледяной водой было настолько реально, что он судорожно начал хватать ртом воздух. Будто пытаясь загнать его в перехваченные спазмом легкие. Тяжело дыша, Щеблинский сел на кровати и огляделся по сторонам. Низкий потолок, смутные очертания предметов. Неяркий, и от этого кажущийся призрачным, свет Луны, проникающий из небольшого окна. Далекий мерный рокот Цей-дона. Немного успокоившись, Николай Павлович попытался собрать воедино уже начавшую рассыпаться в воспоминаниях картину своего сновидения. И тут в его голове молнией пронеслась мысль о подвеске.

Едва не опрокинув стул, на котором висела куртка, он, немного суетясь, сунул руку в нагрудный карман и извлек из него завернутый в бумагу небольшой сверток. Сломав несколько спичек, Щеблинский с трудом зажег керосиновую лампу. От нетерпения он с треском разорвал бумагу, в которую было упаковано украшение. Развернул и взглянул, наконец, на кусочек обработанного металла. Как он и боялся, подвеска из сна, один в один, была похожа на найденную им в Хинзале. Он несколько раз покрутил ее в своих руках, в задумчивости провел пальцами по выпуклым птичьим головам и, не глядя, положил предмет обратно в карман.

Уже утром, перед завтраком, он довольно кратко описал собственный сон. Потом, чуть подумав, добавил еще одну строчку…

Скорей, скорей во Владикавказ.

А потом, неожиданно из памяти всплыли строки легенд о Есе Канукове, которые когда-то любезно перевел ему сам Всеволод Федорович Миллер:

«Что это за чудо мне приснилось?

Кто мне сон мой вещий объяснит,

Кто мне сон зловещий объяснит,

Кто окажет божескую милость?»

Глава 7: Идущие за снопом

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Стася еще раз пробежала глазами откопированную на ксероксе страницу дневника с описанием сна Щеблинского. Прочитала в очередной раз и улыбнулась. Так уж получилось, что она, видимо, знала о том, что произошло с Николаем Павловичем даже больше, чем тот понял сам. Не то что бы знала, но точно читала об этом. Стася отложила дневник в сторону.

— Еще кофе сделать?

Ацамаз отрицательно покачал головой.

— Это уже третий сегодня. Хватит.

Стася подошла к книжной полке. Пробежала пальцами по корешкам книг. Довольно быстро она нашла томик Миллера. Достала его из разношерстных рядов этнографической литературы. Пролистала до нужного места. Не возвращаясь к столу, стоя, углубилась в чтение. Ацамаз так и сидел на своем месте, играя в руках чайной ложкой. В сторону Стаси, стоящей у книжной полке в легком шелковом халатике, он старался лишний раз не смотреть.

— Вот, — Ацамаз все-таки обернулся на ее голос, — У осетин существует поверье, что души некоторых людей во время их сна оставляют тело и предпринимают поездку в таинственную область, из которой привозят счастье, урожай и болезни, особенно кашель. Название области и подробности о ночных путешествиях различны …

— Да, я слышал об этом… Но сейчас никто туда не ходит, — он усмехнулся.

Стася быстро подняла на него глаза. То ли с удивлением, то ли просто на звук его голоса.

— В местности Бурку находится склад всяких предметов, ради которых и предпринимается поездка. Чем предметы ценнее и блестящее на вид, тем они оказываются вреднее: неопытные буркудзаутсе, польстившись на какой-нибудь блестящий предмет, привозят домой всякие болезни, особенно кашель; опытные же захватывают такие предметы, из которых для их аула происходят урожай хлебов, хороший приплод скота…

Она снова посмотрела на Ацамаза, словно ожидая от него нового комментария. Не дождалась и продолжила чтение, но теперь произнося только отрывочные слова. Словно что-то искала:

— Всадники… блестящие предметы, болезни, кашель…

Стася замолчала, углубившись в чтение. Она точно помнила, что дальше будет про «страну мертвых».

— А, вот, нашла, смотри! Это место называется Куырыс лугом, на котором растут семена различных земных растений, а также счастья и несчастья. Он составляет собственность мертвых… Вот! Явившись на Куырыс, опытные души, набрав по горсти дивных семян, летят обратно домой. Неопытные же, почуяв запах разнообразных цветов и плодов, накидываются на них; одна душа срывает красную розу, которая носит в себе болезнь — кашель, другая — белую розу, содержащую насморк, третья — большое красное яблоко, которое причиняет лихорадку…

Стася замолчала. Не выпуская книгу из рук, она подошла к столу. Выпила воды, села на свое место напротив Ацамаза и продолжила чтение:

— Между тем мертвые бросаются в погоню за куырысдзаутсе и пускают в них стрелы. Отбиваться от мертвых считается постыдным; поэтому некоторые души получают раны, похожие на черные пятна. Средств вылечить от такой раны нет: иногда она проходит сама собою, иногда же раненый, пробудившись от сна, на другой день начинает стонать и после долгих мучений умирает.

Джантемир Шанаев называет людей, предпринимающих полеты, «идущими за снопом»; следовательно, он считает более правильною форму куырис — сноп, нежели куырыс, которую Гатиев считает названием луга…

Стася захлопнула книгу и посмотрела на Ацамаза. Он по-прежнему сидел молча, уставившись на стол, не выпуская из рук чайной ложки.

Девушка улыбнулась и запахнула поплотнее полу халата на груди. Ну понятно с тобой все, Сабанов.

— Так, Аца…

Мужчина встрепенулся, но смотреть прямо на Стасю категорически отказывался. Видимо, пригласить его зайти в утра было плохой идеей. Хотя, он же сам ей позвонил ни свет, ни заря и принес этот ксерокс. А почему все-таки ксерокс?

— Так, — Стася повторила слова менее уверенным тоном, — я сейчас переоденусь, и мы пойдем …прогуляемся. А ты мне все и расскажешь.

— Что все?

Ацамаз обеспокоенно посмотрел на девушку.

— Про то, как это у тебя оказалось, — Стася взяла со стола отксеренный листок.

Ацамаз молча кинул, встал со стула, взял в руки кофейную чашку и замер, видимо не зная, что с ней делать

— Оставь Аца, я сама уберу, я уже большая девочка.

Мужчина поставил чашку на место и быстро вышел. Уже в дверях бросил:

— Ты давай недолго, я внизу…

Стася быстро убрала со стола. Хотела помыть чашки, но потом просто поставила их в раковину. Потом. Вернулась в гостиную и снова взяла в руки книгу. Пробежала глазами по уже прочитанным страницам. Чудно, все, конечно, это. Мысли ее снова вернулись ко сну Щеблинского и книге Миллера. Они жили в одно время и были лично знакомы. Наверняка Николай Павлович читал труды Всеволода Федоровича. Она была в этом уверена. Но, видимо, Щеблинский не настолько глубоко их изучил, чтобы как-то сразу связать свои сновидения с «идущими за снопом». Можно было предположить, что он услышал подобную легенду от кого-то из местных. И в дальнейшем история эта таким вот странным образом всплыла у него сне.

Стася снова взяла страничку дневника. Она хотела перечитать ее еще раз. Но сосредоточиться на тексе не получалось. За окном раздался звук автомобильного клаксона. Аца! Блин, она уже и забыла о нем! Стася стала быстро собираться. Но пока она натягивала джинсы и свитер, один образ не выходил у нее из головы. Касаясь крыльями своей души неба и земли!

Дневник Щеблинского

3/VIII Утро: яркое, солнечное. Снега блестят под солнцем. Голубые, синие, глубокие тона, тени. Ярко освещённые скалы. Тёмный, щетинистый лес по склонам гор. Блестящие, блещущие своей яркой зеленью, поляны.

Живописные лучи южного солнца. Вот те отдельные слагаемые, которые дают изображаемую картину Цейского ледника и окружающих гор.

Вместе, трое отправились к Рекому. Дорога из аула идёт по обнажённым осыпям и полянам; затем вступает в ущелье, сплошь покрытое соснами, напоенное ароматом хвои.

Так и пахнуло милым и далёким Закавказьем. Вспомнились юные годы — полные радости, счастья, беззаботного веселья, милых встреч. Юность, юность: где ты. Почему так промчалась? Дерзкие мысли о будущем. Пылкая фантазия, порывы, не знающие узды. Все в прошлом?!

Как в песни: «Соловьем залётным юность пролетела».

Мой этюд на обрыве; любимое моё место: отвесная, серая, поросшая мхом скала и на её вершине несколько елей и сосен, синяя даль, перспектива ущелья и на горизонте Боржомские горы. Картины одна за одной вставали в памяти. Надо всем этим ярко горел и реял милый и дорогой Владикавказ!

Полный очарованием окружающего мира, далёким прошлым, незаметно подошли к нужному месту, слова проводника: «вот Майрем!» заставили круто оборвать все и вернуться к настоящей минуте.

Майрем — дзуар в честь Богоматери. Небольшое строение из крупных брёвен, сруб. От времени строение приобрело тёмный коричневый, весьма красивый тон. Вся постройка приютилась под громадным буковым деревом.

В 20 минутах ходьбы по пути встретился второй Майрем того же типа, только стропила выходили из-под крыши и загибались вверх. Наружный загиб со всех сторон украшен простенькой резьбой. Удивляет меня убожество местных жителей, у которых нет никакого стремления украсить вещь, сделать её изящной, красивой. Все так просто и грубо. Т.к. в простоте и заключается красота, но в простоте умной, сознательной, а не в такой, как выявлены здесь в изделиях.

Виды по пути — один лучше другого. На синем фоне гор, увенчанных снегами, темными, почти черными силуэтами вырисовываются сосны. Извилистые, переплетающиеся ветки дают красивый рисунок. Во многих местах лес настолько густ, что закрывает весь пейзаж.

Благодаря разрешению Дзуарлага, нам удалось проникнуть за ограду — к самому Рекому.

Здание сильно накренилось. Во многих местах, особенно в южной стене, балки сильно погнили. Дверь, запертая на замок, сорвана с петель, надо полагать, что любопытные свободно проникали и проникают во внутрь.

Западная стена украшена в изобилии рогами оленей и туров. Над дверьми висит небольшой колокол с грузинской надписью.

Вся стена увешана приношениями посетителей, здесь и посуда, и иконы, лампада, стрелы, палка с ручкой, железные кресты, кувшины и целый ряд иных предметов. Во многих местах в стены воткнуты наконечники от стрел. У северной стены приютились старые котлы для варки пива. На западной стене небольшое окно, оригинально украшенное железными колечками, полумесяцами, полосками. На этой же стене полка, на которой большое количество рогов. Южная стена имеет небольшое оконце. Внутри помещения под окном небольшая полочка, на которой в изобилии набросаны наконечники от стрел, железные кресты, деревянные и масса других предметов.

Перед дверью два шеста, все в лентах, ленты служили украшением жертвенным бычкам. В трёх шагах от помещения с западной стороны стоит столб под двускатной крышей, в столбе углубление, закрывающееся дверцей. Это род копилки, куда верующие опускают пожертвования, деньги. На собранные таким путём деньги покупается или баран, или бычок к празднику.

Празднество у Рекома бывает три раза в год: на второй день Пасхи, в июле и в августе. Интересно отметить, что в связи со свободой вероисповедания, когда церкви пустуют и разрушаются, жители большое внимание уделяют народным, чем религиозным празднествам. Это пришлось нам наблюдать во всех ущельях.

Праздники устраиваются почти каждое воскресение с бычком, барашком и обильным возлиянием (арака, пиво и брага). Весь обряд происходит под управлением дзуар-лага. Он же и отправляет молитвы и все его беспрекословно слушаются.

Все здание окружено каменной оградой, сверху навалены доски и положен один столбик, некогда поддерживающий стропила.

Местность для святилища выбрана весьма удачно. На запад и на юг снеговые пики с опускающимся с них ледником. С севера отвесные гранитные скалы с покрывающими их соснами. Рамка, достойная и не такой святыни, как Реком. От Рекома десять минут ходьбы до санатория. «Санаторий» состоит из трёх деревянных зданий для больных, несколько служб.

Расположена на полянке среди гигантских сосен. Рядом, несколько в стороне, среди леса, расположились частные лица — в палатках и шалашиках, весьма и весьма примитивно. Вид с поляны от санатория хороший. Виден Адай-хох и ещё целый ряд снеговых пиков; виден также и ледник. Вся дорога от входа в ущелье очень красива и разнообразна, красив Цей-дон, красивы горы, заросшие лесом, бесподобны седые великаны. Все славит своего Создателя. Счастлив человек, побывавший здесь, но он должен понимать и ценить красоты природы, видеть прекрасное, любить его и преклоняться; вот такой человек будет доволен этим путём.

В окрестностях верх. Цея интересна пещера под камнем. Камень навис, а под ним углубление в земле, вся тыльная сторона и бока выложены камнем. Потолок сильно закопчён. Снаружи, над входом, видны высеченные в камне три креста. По рассказам, в этой пещере жил какой-то святой человек.

Красив Верх. Цей на фоне снеговых гор.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Ацамаз сигналил еще пару раз, через десятиминутные интервалы. Перед очередным сигналом старая, с облупленной краской дверь открылась и оттуда выпорхнула невинно улыбающаяся Стася. В узкой юбке и коротком пуховике. В самый последний момент перед выходом девушка вспомнила, как Ацамаз отводил от нее глаза. Ну и поэтому решила продолжить над ним глумиться. Ну а вышло, что вышло. Когда Ацамаз увидел ее, его раздражение улетучилось. Он уже хотел выйти и открыть ей дверь. Но не успел. Стася была уже внутри.

— Ну прости-и-и, Аца.

И уже в салоне она вспомнила про предательский разрез на юбке. Затушевалась, заерзала, пытаясь прикрыть слишком уж открытые ноги. Бумеранг вернулся. Теперь ей стало неудобно и некомфортно. Ацамаз широко улыбнулся и крутанул руль, не посмотрев даже на дорогу. Надсадно и пронзительно пища звуковым сигналом мимо пролетела наглухо тонированная девятка.

— Ай да мады… — водитель зло выругался, но тут же спохватившись, совсем по-детски легко ударил себя по губам ладонью, — прости…

Стася широко улыбнулась.

— Поехали! Ты же сюрприз мне обещал!

Минут через двадцать Ацамаз запарковал машину около незнакомого Стаси дома. Частый сектор, кирпичный дом постройки девяностых, забор, высокие металлические ворота. Стася сидела заинтригованная.

— Ну вот и приехали.

Ацамаз заглушил двигатель, вышел из машины и зашел во двор через небольшую калитку. Через пару минут ворота с надрывным скрипом раскрылись, и Стася увидела свой Дефендер. Она быстро, насколько позволяла узкая юбка и высокая посадка Крузака, выскочила из машины. Быстрым движением одернула подол юбки. Потом сделала паузу, выдохнула и подошла к джипу. Обошла его вокруг и положила ладонь на пыльный капот.

— С машиной все ОК. ТО сделали, шпильки-мильки, резинки, — тут Ацамаз замялся, подбирая рифму, — ну, в общем, перетрясли его капитально, только сигнализация барахлит. Прости, не успели.

Ацамаз легко ударил машину по капоту. Та отозвалась глухим гулким звуком, а Стася — неодобрительным взглядом. Мужчина отдернул руку и быстро достал ключи из кармана.

— Ну как-то так… А давай протрясем старушку!

Стася кивнула, и Ацамаз открыл водительскую дверь.

— Давай я сама.

Мужчина остановился, оглянулся на Стасю и прошелся взглядом по ее фигуре. Юбка-карандаш снова сверкнула своим разрезом. Черные сапоги на довольно высоком каблуке совершенно не подходили для поездки на внедорожнике. Ацамаз усмехнулся.

— Э-э-э… Если крутая чика хочет прокатиться за рулем, может лучше Круизер?

Стася с улыбкой приняла вызов.

— А ты не попутал? Какая я тебе чикса-бикса? Не гони, понял… Нормально говори со мной, да-а-а… Нормально, я сказала…

Ацамаз с трудом сдерживая смех, продолжил, оставаясь серьезным из последних сил.

— Ну не обессудь, бро, да, от души, по-братски да…

— Какая я тебе бро! Ты чо-о-о…

— А как? По-сестрински?

Стася не смогла больше выдерживать заданный тон и засмеялась. Ацамаз положил ключи в ее раскрытую ладонь и отошел в сторону. Он оглянулся и увидел, как Стася поставила ногу на подножку и сделала короткую паузу. Узкая юбка явно ей мешала. Стася злилась сама на себя. Вот ведь! И зачем я сняла джинсы! Бли-и-ин! Она замерла, примериваясь, как же лучше действовать. А Ацамаз стоял, откровенно любуясь ее фигурой. Но Стасе было не до него. Она решительно поддернула юбку чуть повыше и легко заскочила в кабину. Через мгновение Дефендер рыкнул мотором, выбросил из выхлопной трубы облако черного дыма и тускло заблестел фарами ближнего света.

Ацамаз развернулся, чтобы вернуться к своей машине. В этот момент Дефендер поравнялся с ним и остановился. Стекло на водительской двери медленно, с рывками опустилось.

— Спасибо, Сабанов.

Стася улыбалась отрыто и радостно.

— Давай, бро, не пропадай.

Дефердер басовито рявкнул стосильным дизелем, хрустнул шестеренками коробки передач и дернулся вперед. Мужчина хотел было махнуть Стасе рукой, но та расценила этот жест по-своему. Машина резко остановилась, и боковое стекло с водительской стороны медленно, с рывками, поползло вниз. Стася улыбнулась и вопросительно посмотрела на мужчину.

— Стась, давай поужинаем.

— А давай! Набери меня.

Дефендер рванул вперед, запылил по разбитой мостовой и через минуту скрылся за ближайшим

поворотом.

Глава 8 : Реком

1924 Горная Осетия. Нижний Цей

У Щеблинского стало уже устойчивой традицией выходить вечером из душного темного осетинского хадзара. На воздух, под сень высокого неба, поближе к звездам и их вечному спокойному свету. Если, конечно, облака, тучи или туман, не закрывали ночной горизонт. Но сегодня звезды светили ярко, ничем не заслоненные. И только нарастающая луна, прячущаяся где-то за горными вершинами, пыталась приглушить сияние мириады маленьких светил. Николай Павлович как никогда нуждался сейчас в этих подобиях ночных променадов. Совершать настоящую прогулку, выходя за ограду в такой темноте, было бы опрометчиво. Узкие пространства между домами и заборами, больше похожие на горные тропинки, чем предназначенные для людей дорожки, загаженные скотиной и патрулируемые собачьими отрядами, не располагали к путешествиям. Даже его неизменная палка для горных походов, с острым металлическим окончанием, была бесполезна против закаленного в стычках с волками собачьего племени. Поэтому молчаливое созерцание неба во дворе очередного временного пристанища хоть как-то скрашивало вечернее время.

Хотя просто созерцать у Щеблинского не получалось. В его голове нескончаемым хороводом крутились вскрытые могильники, оскаленные черепа и скелеты, потревоженные им после столетий вечного сна. За время своих археологических изысканий Николай Павлович успел к этому в значительной мере привыкнуть. Хотя здесь, в Осетии, вся обыденная, повседневная и особенно обрядовая жизнь так или иначе были отмечены печатью смерти. Человек цивилизованный старается отстранить от себя все, что несет в себе напоминания о конечности жизни. По возможности не думать о своей собственной кончине и избегать соприкосновения со смертями других людей. А тут мир живых настолько переплетался с миром мертвых, что грань их контакта была подчас незаметна, особенно для постороннего наблюдателя. Вообще, тут большая часть пиршеств была связана с поминками, с покойниками, новыми, старыми… Щеблинский читал где-то, кажется у Чурсина, что все это связано с традицией «кормления покойников». Когда-то эти трапезы были, вообще, ежедневными! Но постепенно эти мероприятия стали менее частыми, более упорядоченными. Но зато и более масштабными. К бытовому культу мертвых, со всеми этими пятницами, кормлениями, посвящениями Щеблинский более-менее привык. По крайней мере, ему хотелось так думать. Но события последних дней приоткрыли ему другую сторону этого явления. Всадники, Солнце Мертвых, ходоки между мирами… эта подвеска…. Щеблинский встряхнул головой, словно выкидывая из нее эти назойливые мысли. Но они никаких не хотели оставлять Николая Павловича в покое. Странная история. На подвеске солнце… Непростое, светило тех краев, где не ступала нога живого человека. А всадник? Между ними есть связь? Наверняка. Но почему кровавое сердце? Зачем? И та могила, где он нашел подвеску. Вот для чего положили этот жернов на грудь умершей? Это ведь явно что-то удерживающее, останавливающее. Чтобы мертвец не встал из могилы. Но… абсурд какой-то! Прям как осиновый кол в груди вампира из бульварного романа. Чертовщина какая-то!

Щеблинский усмехнулся чуть заметно, самым краешком губ. Живо представил себе афишу синематографа. Носферату в Осетии! В главной роли несравненная Грета Шредер! Он снова улыбнулся. Немного постоял в неподвижности, выгоняя из головы назойливый бред. Потом бросил взгляд на темную махину башни, стоявшую неподалеку. И вдруг из темноты раздался длинный и протяжный, разрывающий душу волчий вой. Волк выл где-то рядом, и сельские собаки ответили ему дружным лаем. Улыбка мигом слетела с лица Щеблинского. Он передернул плечами то ли от вечерней прохлады, то ли от холодного и неприятного прикосновения первобытного страха, тесно связанного с волками, этими извечными врагами человека. Немного поспешно Николай Павлович отрыл плохо смазанную дверь и, пригнувшись, нырнул в этот не очень уютный, но теплый и привычный мир живых. Тот, который сейчас олицетворяла маленькая тускло освещенная комнатенка, предоставленная ему молчаливыми и замкнутыми хозяевами.

#

Днем к Щеблинскому зашел Сандро и сказал, что старики приглашают его прийти. Николай Павлович стал было отнекиваться, но осетин убедил его, что отказываться неприлично. На том и порешили.

Ближе к полудню Щеблинский вместе с Сандро пришли в длинному сараю, прикрытому сверху крышей из дранки. Внутри, за длинным столом, сидело десятка два стариков. Все как на подбор, седые и длиннобородые. Молодежь, в возрасте от сорока до десяти лет, жалась вдоль стен или суетилась с едой. Кто-то варил мясо в огромном котле, кто-то разливал пиво, кто-то разносил еду. Одни мужчины. Ни одного женского лица. Щеблинского усадили за стол. Хотя он был самый молодой среди собравшихся, ему выделили место посередине. Даже ближе к началу стола. Видимо, как городскому гостю и из-за уважения к ученому виду. Сандро что-то шепнул на ухо соседу Щеблинского по столу и отошел к стене.

Во главе стола сидел глубокий старик. Старый, но умудрившийся сохранить стать и осанку. Перед старшими лежали два пирога, сложенные один на другой, как две круглые печати. Третий, солнечный круг, здесь не ставили. Щеблинский это заметил и понял, что мероприятие предстоит поминальное. Все присутствующие поднялись со своих мест. Старший держал в правой руке наполненную домашним пивом чашу-нуазан, а в левой — плечевую часть жертвенного животного. Первый тост он произнес негромко, почти без интонации, глухим монотонным голосом. За единого Бога! Старики и молодежь дружным хором ответили ему:

— Омен Хуыцау!

Тостующий пролил часть пива на земляной пол, остальное выпил одним махом. Отломил кусок от пирога и сел на свое место. Пришла очередь старика, стоящего по его правую руку. Тот стоял так же с наполненной чащей. Но в левой руке держал уже три ребра зарезанного утром бычка. Он повторил тост обращаясь к своему соседу сбоку. Говорил уже на свой манер, но короче, чем руководитель кувда. Такой же процесс пошел по левой стороне от старшего. Две волны шли вниз по столу. Скоро должна была дойти очередь до Щеблинского. Он напрягся, не зная, что делать. В этот момент сосед слева легко тронул его за плечо.

— Не волнуйся, — пожилой осетин обратился к нему на прекрасном русском языке, говоря практически без акцента, — просто встанешь и скажешь- за сказанное! Выльешь немного пива на пол, ну и допьешь остальное. Смелее!

Щеблинский вяло улыбнулся, но совету последовал. И его тост, так же как и все, был поддержан дружным:

-Омен Хуыцау!

Во время второго и третьего тоста все повторилось в точности также, как во время первого. Разница была в том, что, произнеся третий тост, все садились и выпивали пиво уже сидя на лавке. После очередного тоста сидящие за столом понемногу разговорились. Пироги, стоящие перед гостями, разрезали крест-накрест не вертя при этом тарелку. Куски расходились степенно. Сначала самым старшим, потом остальным. Каждый отложил небольшой ломоть отдельно. «Доля» тем, кого сегодня поминали.

— А кому посвящен кувд?

Щеблинский замолчал. У него вдруг появилась неуверенность, а правильно ли он употребил это название. Хотя… ну даже, если ошибся.

— Ногайцам.

Щеблинский чуть не поперхнулся.

— Простите… я правильно услышал — ногайцам?

Старик только кивнул и захрустел сочной луковицей.

Ногайцы, здесь! В горах, за сотни километров от ногайских становищ… Старик дожевал свой лук. Махнул рукой кому-то из младших. Тот быстро подошел и почтительно согнулся, чтобы выслушать, что ему говорит старший. Выслушал и так же быстро ушел. Мероприятие шло своим чередом, пока не появился посланный парень. К удивлению Щеблинского, в руках у него был толстый альбом для фотографий фирмы Kodak. Старик, пославший его, тоже заметил его появление. Он встал, откашлялся и обратился к старшему. Судя по интонации, с просьбой. Сидящий во главе стола, после короткого раздумья, согласно кивнул.

— Уважаемый, — сосед обратился к Щеблискому, — как ты уже слышал, тут сейчас отбываются поминки по ногайцам. Много лет назад они жили здесь и очень сильно досаждали нашим предкам. Осетины, натерпевшись притеснений и обид, после ухода ногайцев поселились на их кладбище. В знак мести. На груди их предков!

Оратор сделал паузу. Слова «на груди» упали тяжело и даже скорбно. Как признание греха, который нельзя обойти или забыть. Старик что-то сказал по-осетински. И все сидевшие за столом согласно закивали головами.

— Прошло время, наши предки поостыли… — продолжил старик. — И стало им стыдно.

И вот тут в его голосе впервые мелькнула не сдержанная суровость, а неподдельное человеческое чувство. Причем искренне, будто события эти произошли совсем недавно. Ему было стыдно. Не деланно наигранно, а по-настоящему, без пафоса. Стыд его был самый настоящий. Потому что он был даже не за себя, но за своих предков.

— Старейшины, -продолжал он, — сказали на ныхасе: «В чем провинились пред нами покойники ногайцев, на груди которых мы поселились? Надо было мстить живым воинам. Бог не простит нам этот поступок». И тогда собрали жителей аула, закололи быка, наварили пива. Вот с той поры, год за годом, стали устраивать ногайцам поминки, будто платили долг, который нельзя отдать разом.

Старик закончил и уже хотел сесть, как парень, которого он отправлял за альбомом, напомнил о себе. Старик заметил это и махнул ему рукой, чтобы тот подошел.

— А вот, посмотри.

Старик быстро нашел нужное место и ткнул сухим пальцем в фотографию. Щеблинский с интересом наклонился, разглядывая фото. Там был запечатлен петроглиф, выбитый на стене боевой башни. Волнистые линии изображавшие горы. Две фигурки людей. Одна в седловине с широко расставленными руками и ногами. Другая внизу, в профиль, с опущенными руками и ногами. Многолетний опыт археолога позволили Щеблинскому быстро сориентироваться. Тем более, что предыдущий рассказ указывал четкое направление для интерпретации.

— Я правильно понимаю, что нижняя фигурка под волнистой линией, это могильник ногайцев, чьих покойников оскорбили. Верхняя фигурка, это осетины, которые стали жить на этом месте. И которые дали обет искупить свою вину. И волнистые линии, это горы, свидетели…

Сосед быстро перевел его слова, и сидящие за столом старики одобрительно закивали. Сосед, сидевший выше Щеблинского за столом, повернулся к нему. Улыбнулся во весь свой беззубый рот и одобрительно сообщил:

— Маладец, вся правылна говорыт! Урус, а поныл! — и добавил, чтобы закрепить похвалу, — маладец!

А потом старший поднял чашу, и застолье двинулось дальше привычным ходом. Сорок три тоста пролетели незаметно. Пиво было легкое, больше похожее на домашний русский квас. Щеблинский только слегка захмелел. Вот только спина ныла от долгого сидения. Альбом остался лежать на столе рядом с ним. И ему чертовски хотелось посмотреть, что там еще есть. И, вообще, откуда в нем взялись эти, очевидно, этнографические фото.

Тем временем застолье пришло к своему завершению. Старший произнес два завершающих тоста. За счастье и изобилие — баркад в домах всех присутствующих и за Касары Уастырджи или Хранитель Порога. После этого все дружно встали и начали расходиться. Щеблинский хотел поговорить со своим соседом, но тот уже куда-то пропал. Вместе со своим альбомом. Зато рядом оказался Сандро. Он шел занимать свое место за столом.

— Сандро, а кто это рядом со мной сидел? Я хотел бы с ним пообщаться.

Осетин сконфуженно нахмурился.

— Николай Палыч, ты… Тут такое дело. Это Афако Фидаров. Царский генерал. Сюда к родственникам приехал… Тебе …вам… С ним лучше не общаться. Не надо…

— Хорошо, я понял… Жаль. Хотелось бы с ним пообщаться. Да и по-русски так хорошо говорит.

— А что ему не говорить. Полжизни в Петрограде прожил. Была бы моя воля… — тут Сандро осекся, — В общем, не стоит с ним встречаться. Извините…

Сандро пошел к столу, где молодежь уже занимала свои места. Рассаживаясь точно также как старики, по старшинству. После короткого разговора проводник Щеблинского занял место почти во главе стола, справа от старшего. Бывшего партизана здесь явно ценили и уважали. Ну и отлично. Щеблинский вздохнул и вышел из сарая. И пока он шел к дому, его голову не покидала мысль. Что, делая очередной шаг, он наступает на грудь мертвым ногайцам.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Пушкина

Центральный государственные архив РСО-Алания встретил Стасю заранее подготовленными по ее списку материалами. Нельзя сказать, что так было всегда. Но благодаря помощи Ирэн, она стала в архиве почти желанным гостем. А все потому, что ее соседка когда-то работала в республиканском музее. У Стаси было такое впечатление, что она была знакома со всеми, кто хоть каким-то боком был причастен к изучению истории города и республики. Именно Ирэн привела ее буквально за руку в здание архивной службы. И передала с рук на руки Кире Павловне, одному из ведущих экспертов архива. И на этот раз она приготовила для Стаси документы по ее списку. Окрыленная девизом Герцена «Время от времени полезно заглядывать в архивы…» девушка запарковала свой Дефендер на почти пустой парковке за зданием архива. Помучавшись пару минут с неработающей сигнализаций, проклиная снова неуместную юбку с разрезом, она двинулась «полнее сознавать прошедшее, чтобы раскрыть смысл будущего и, глядя назад, шагать вперед». Надо же так сказать! Стася усмехнулась. Интересно, пробовал сам Александр Иванович так раскорячиться. Глядя назад идти вперед!

Вот и у нее не получилось. Папки с материалами были большие, а полезной информации как кот наплакал. Отдельного фонда, посвященному работе Северо-Осетинского музея краеведения, не было. Те крохи, которые Стася нашла в других местах, ничего не добавили нового к общей картине личности Щеблинского и его экспедиции. Известный в местных кругах археолог, знаток горской архитектуры и… Короткая статья о его пропаже и поисках в «Горской правде» и пара фотографий из фонда фотографических материалов.

Только одна ее заинтересовала. Двое мужчин. Один — сам Щеблинский и рядом, явно, осетин. Простая, выцветшая гимнастерка, скромный горский пояс с небольшой серебряной пряжкой, и осетинская войлочная шляпа-панама на голове. А может это и есть Сандро? Стася подумала и тут же попросила сделать ей копию. Ура … Вот и маленькая удача. Хотя… может это, вообще, не Сандро. Мало ли в Осетии осетин. Тем не менее копию она заказала. Посидела немного на неудобном, как в школе, стуле и решительно придвинула другую папку. Небольшую, по сравнению с первой, но гораздо более личную. Здесь она попросила подобрать материалы, связанные с ее семьей. Бумага под ее руками шуршала сухо, как осенний лист. Но было в этом шорохе что-то живое: чья-то подпись, чья-то дата, чья-то чужая судьба, прижатая канцелярской скрепкой.

Историю семьи, скорее некоторую ее часть, Стася знала. Речь шла о Дмитрие Игнатьевиче Ястржемском и его дочерях: Анне и Елене. Елена умерла рано. Ей не было двадцати лет, когда ее унесла чахотка. Чахотка! Уже почти забытое слово. Скорее литературное и романтическое, чем название болезни. Чахоточная красота… А на самом деле человек уходит. Не сразу, долго и мучительно. Словно его удаляют из мира по частям, как слой за слоем смывают старую краску. Какая уж тут красота. Отец, Дмитрий Игнатьевич, был мещанин, владелец буфета на станции Беслан, построил часовню, чтобы молиться о душе дочери. Хотя… ей вдруг показалось, что безутешный отец просто хотел оградить этим склепом оставшуюся семью от их горя. Закрыть, замуровать его в четырех стенах. Чтобы оно не вырвалось наружу. Но… вырвалось.

Анна Ястржемская, старшая дочь Дмитрия, и ее муж, инженер-путеец Павел Борщов. У них была любовь. Страсть. Как в романе. Молодые Ромео и Джульетта. Она-богатая наследница, он-бедный студент. Старший Ястржемский, конечно, был против их общения. Но… Любовь все победила. И вот уже их семейное фото. Стася покрутила его в руке. Он молодой усатый красавец в форменной фуражке, она, элегантная девушка, в кокетливой шляпке и пушистой шубке. Свадьба 30 июня 1900 года, путешествие, дети: мальчик и девочка — Лидия и Борис. Счастье — простое и тихое. А потом новый удар. По одной версии Павел уехал в Екатеринослав на паровозостроительный завод, где стал начальником ремонтного депо. По другой, был командирован для надзора за постройкой паровозов для Ростово-Владикавказской железной дороги. Но итог все равно был один. Пуля эсеровского боевика. Стася вздохнула и отложила в сторону «Терские ведомости» с некрологом. Дальше она все знала уже от матери. Анна приходила на кладбище и лежала на могиле, обнимая камень руками, как обнимают живого. Ее отводили домой, а она снова и снова приходила к своему Пашеньке. Анна не прожила без мужа и года. Разрыв сердца. Диагноз, только прикрывающий человеческую правду. Сердце просто устало выносить пустоту.

Стася вздохнула. Каждое погружение в семейную историю давалось ей непросто. Хотя то, что она снимала квартиру в доме на Миллера, немного ее с ней примиряло. Была в этом крупица справедливости. После революции Дмитрию Игнатьевичу вместе с третьей женой Анной Крыжановской, выделили одну комнатку в когда-то его собственном доме. А в 1928 году просто выгнали на улицу. Вот и все… Дом, милый дом… Стася слегка постучала карандашом по столу. Тут же спохватилась, но успела поймать на себе недовольные взгляды местных завсегдатайщиц, дам, ведущих исторические блоги и каналы, посвященные истории города и республики.

Дом… Ее всегда удивляло, откуда у скромного мещанина, владельца буфета на железнодорожной станции Беслан, было столько денег. Не просто построить домик в слободке. А особняк в стиле модерн с кариатидами и балконом, в самом центре города. Да не у кого ни будь, а у самого Ивана Рябикина. Архитектора, который строил дома богатейшим купцам и прочим баронам. А тут буфетчик…

Стася, стараясь не поднимать лишнего шума, аккуратно сложила бумаги в папки. Дождалась, когда в зал вернется Кира Павловна, и передала ей документы. Та приняла папки, не проверяя.

— Стася, ты очень торопишься?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что она не сразу ответила. Произнесла не подумав, просто машинально:

— Да нет, а что?

— Тут недавно материалы брали в работу, по вашей теме. — увидев удивленное и непонимающее лицо Стаси, Кира Павловна быстро добавила, — по Ястржемским…

— Родственники?

Стася произнесла это на автомате. Кого еще, кроме потомков Лидии, это могло интересовать. Хотя… Девушка вышла замуж за двоюродного брата самого Вахтангова. Поэтому Стасе всегда казалось, что судьба предков по линии Ястржемских их не очень интересует. А тут… Тут пришел черед удивиться всегда невозмутимой Кире Павловне.

— Нет, Стася, там …одна местная, — тут женщина сделала паузу, подбирая слова, — блогерша одна запросила эти материалы.

Работница архива с таким чувством произнесла слово «блогерша», что сразу стало понятно ее к ней отношение.

— А что там? Я могу их увидеть?

— Пока нет, она с ними работает…

— Но, — Стася обвела рукой небольшой зал, — я ее тут не вижу.

— Понимаете… Это против правил, но…был бы там человек нормальный, а то. Она даже метки свои ставит, чтобы не дай Бог, кто ее материалы тронет…

— Как метки? На архивных документах.

— Да нет, конечно. Кто бы ей позволил… Просто где-то ниточку положит, где-то бумажку, так, чтобы знать, если кто их еще открывал… Ну ты понимаешь…

Кира Павловна замолчала. В самом начале разговора Стася уже почувствовала радостное возбуждение, предшествующее каждому новому поиску. Надежду, что откроется что-то неизвестное… Но теперь…

— А долго она с ними работать будет?

— На три дня она документы отложила. В Пятигорск укатила. Если не придет вовремя, я не буду их возвращать в хранение, а позвоню тебе. Хорошо?

Стася молча кинула.

— Спасибо!

Ну что ж. Разговор окончен. Она быстро вернулась на свое место. Убрала ноутбук в сумку, но не успела выйти из читального зала, как снова встретила Киру Павловну. Та быстро открыла небольшой конверт. В ее руках была недавно напечатанная копия старой фотографии. По качеству и стилю оригинал был снят явно дореволюционным фотографом-любителем. На заднем фоне Стася безошибочно узнала часовню на Госпитальном. Перед ней, видимо, только что поставленный камень над могилой Павла и Анны. А на нем надпись. «Без жизни — нет жизни». Рядом с памятником стоял зрелый мужчина с уставшим лицом. На нем была модная в двадцатые годы рубашка-толстовка и мятая фуражка.

— Она копию вчера заказала. Вот готова. И я тебе решила ее показать.

— Спасибо, — от вида этого, давно несуществующего памятника, Стасе стало грустно, — Я пойду, пожалуй.

Заметив перемену Стасиного настроения, Кира Павловна кивнула ей в ответ. Но тут же спохватилась:

— Подожди, подожди, тут же еще надпись на обороте…

Стася взяла снимок в руку, пробежала глазами короткую строчку. Она была настолько удивлена, что только и смогла прошептать:

— Не может быть!

Глава 9: Знахарь

Дневник Щеблинского.

4/VIII Ходили к Рекому. Написал этюд Рекома. Обратно шли лесной тропой. Вечером начал писать этюд Верх. Цея. Не успел закончить. Почувствовал себя не важно, поэтому лёг спать пораньше. Ночью было очень дурно.

5/VIII С утра с перерывали шел дождь. Зато от вчерашнего недомогания не осталось и следа. Наняли ослика, к первому в помощь пришлось нанять второго. Спуск до главного шоссе был очень крут, и только ослик может одолеть подобного рода крутизну. Шоссе пролегает по красивой местности, туман и тучи мешали сильно. Особенно красив Цей-дон. Сегодня он был бледно-зеленый, и над ним носились легкие испарения.

Красива дорога до мостика, масса зелени, одиночные сосны придают оригинальный живописный вид извилинам дороги. Моментами набегал легкий дождик. К концу ущелья пошли к 12,5 дня. Наняли арбу и покатили. В Нузале интересная часовенка. Снаружи все швы обнажились, благодаря выветриванию. Внутри, местами по штукатурке, видны следы росписи. На северной стене можно угадать мужскую фигуру с мечом; на южной стене: голова, часть туловища и передние ноги коня, белого цвета.

Западная стена над дверью украшена крестом в завитках и имеет низенькую дверь. Стены: южная и северная имеют по окну, которые в настоящее время остались без стекол, что, конечно, не может не повредить последние остатки древней живописи.

Церковь интересная и на сохранение ее следует обратить внимание, тем более, что она является редким образчиком постройки грузин в этих местах.

В Садоне Духовского, который нас должен был ждать, не оказалось. Заведующий дал разрешение остановиться в комнатах для приезжающих.

Только что занесли вещи в комнату, как хлынул дождик. Удачно заехали. В столовой для рабочих дали борщ без мяса, т. к. запоздали. В который раз пишу скорей, скорей во Владикавказ.

6/VIII вчера вечером, мне снова стало дурно. Утром также не полегчало. Слабость не отступала, и Алексей Николаевич пошёл к леднику без меня, в сопровождении Сандро. Неожиданно проведать меня пришёл тот самый жрец-дзуардаг из Рекома. И не один. Привёл с собой высокого совершенно седого старика, с длинной спутанной бородой. Ни дать, ни взять леший, жаль только высокий. Некоторое время он ходил около меня и что-то бормотал себе под нос. Судя по звукам какую-то чушь и абракадабру. Потом стариков позвали на «три пирога» и я его больше не видел. Хотя вечером опять слышал его он опять нёс свой непонятный вздор. Видимо остался ночевать у нас.

1924 год. Горная Осетия. Поселок Садон

Сандро вышел из сакли на свежий воздух. Осмотрелся по сторонам. Убедившись, что никого рядом нет, достал портсигар.

— Ей, парень!

Сандро крутанул головой и увидел вчерашнего гостя. Быстро спрятал сигареты обратно в карман штанов. Почтительно, но не теряя достоинства подошел к старику, всем своим видом выражая внимание. О том, что в доме ночевал знахарь-дæсны он уже знал. Теперь ведун стоял перед ним.

— Пойдем, сейчас буду раскладывать кардан. Сказали, ты не чужой этому русскому, будешь рядом.

Они, пригнувшись под косяком, вошли в небольшую кухню, где кроме них никого не было.

— Закрой дверь. Сядь и молчи.

Дæсны сгреб одному ему видимые крошки со стола. Потом неторопливо расстелил на нем белую холстину. Сделал так, что она с некоторых сторон даже касалась пола. Старательно и неторопливо пару раз разгладил полотно. Затем удовлетворенно буркнул что-то себе под нос и подошел к буржуйке. Достал оттуда небольшой уголек и тщательно завернул его в один из углов ткани. Закончив приготовления, начал монотонно читать что-то похожее то ли на молитву, то ли на заклинания. Явственно звучали только названия то одного, то другого святого места. В остальном речь жреца больше была похожа на заунывное бормотание, чем на членораздельную речь.

При этом старик ходил вокруг стола, методично размахивая руками и неторопливо совершая один круг за другим. В какой-то момент Сандро показалось, что воздух начал сгущаться, как будто знахарь взбивал его своими движениями в густую субстанцию, как взбивают масло из сметаны. Мужчина расстегнул ворот горской рубахи. Потом снял войлочную шапку с головы. Жарко! Высокая фигура знахаря мельтешила перед ним, кружась в монотонном хороводе. Старец неожиданно остановился. Вернулся к столу и начал отмерять с помощью локтя ткань. Каждый отрезок он отмечал английской булавкой. При этом он продолжал свое бормотание, в котором совершенно отчетливо звучали имена святых:

— Хуыцæутты Хуыцау… Уацилла… Æфсати …Донбеттр.Барастыр.

Шло казавшееся бесконечным перечисление осетинских божеств. Потом старик неожиданно осекся. Удивленно, даже вопросительно, глянул на Сандро. Как будто только сейчас заметил его присутствие. Потом снова вернулся к узлу, к тому месту, где был завязан уголек, и начал новый отчет локтей. Снова сопровождаемый именами богов:

-…Мады Майрам… Хуыцæутты Хуыцау …Уацилла… Æфсати .Донбеттр Уацилла… Æфсати .Донбеттр… Барастыр

Старик снова оглашал названия святых мест, нанизывая их словно бусы на нитку. Он опять споткнулся на последнем имени, немного нервно и торопливо стал отматывать ткань назад и четко, твердым голосом произнес:

— Если Барастыр гневается и наслал болезнь на уршаг-лага, то пусть ткань увеличится.

Сандро с нетерпением вскочил с табуретки, на которой сидел. Он быстро подошел почти вплотную к старику. И замер, не веря своим глазам! Узелок с угольком был на расстоянии нескольких сантиметров от первой булавки. Он действительно передвинулся. При том, что он сам совершенно отчетливо, несколько минут назад видел, что старик воткнул эту булавку сразу перед узелком! Как будто ткань, действительно, увеличилась!

Старик, судя по всему, сам удивленный не меньше единственного зрителя, также не сводил взгляда с зажатого в его собственных руках куска полотна. Он молчал. Потом еще раз взглянул на Сандро. Так, как будто только что вспомнил о его присутствии. Перевел дыхание и начал говорить. Но на первом же произнесенном им слове его голос дал фальцет. Какой-то детский, испуганный, совсем неуместный в этом чинном и благообразном старике. Он смущенно откашлялся и продолжил:

— Я не смогу помочь русскому. Это за пределами моих сил. Ему может помочь только, — тут он понизил голос почти до шепота, — каланганаг. Да и то не знаю, сможет ли.

Потом замолчал и после некоторого колебания, но старательно, не поднимая глаз, добавил:

— Не знаю, что именно он сделал. Но совершенно точно, он чем-то очень сильно прогневал самого Барастыра. Владыка загробного мира зол на него. Очень зол!

Сказав это, старик отошел в сторону и начал молча собирать полотно. Сандро стоял, застывший как изваяние. Только в голове бешено крутились мысли, в которых он пытался хоть как-то связать увиденное и услышанное…. Николай Палыч, Барастыр и, главное, каланганаг. Колдунья! Само это слово вызывало в нем глубокое внутреннее отвращение. Брезгливость, замешанную, что тут скрывать, на каком-то иррациональном, потаенном древнем страхе. С трудом втискивая слова в мгновенно пересохшее горло, он, наконец, спросил старика, сам не узнавая собственного голоса:

— А где здесь есть каланганаг?

Ответ не заставил себя долго ждать:

— В Цифта живет одна. Тут недалеко. Сходи за ней. Только не тяни. Он, — старик кивнул в сторону комнат, где лежал Щеблинский, — очень болен. И его болезнь… — знахарь снова помедлил, то ли подбирая слова, то ли решая, говорить ли, вообще, что-то Сандро, — его болезнь не из нашего мира…

И увидев непонимание и недоумение в глазах собеседника, просто ткнул пальцем вниз, в сторону пола.

— Оттуда!

Сандро хотел что-то спросить, но не стал. Старик быстро собрал свои вещи и заспешил к выходу. Только тут мужчина сообразил, что ничего ему не дал. Схватил заранее приготовленный узелок с вареными яйцами, чуреком и большим куском вареной говядины.

— Подожди, подожди отец…

Знахарь, который стоял уже в дверях, обернулся. Заметив узелок в руках у Сандро, тут же отрицательно закачал головой.

— Нет. Нет… ты что! Я ничего не возьму. Я не помог, не надо…

Сандро решительно подошел в нему вплотную. Буквально вложил сверток ему в руки.

— Позови сюда каланганаг! Прошу тебя, сделай это!

— Нет, ты должен сам! Или он…

— Я… я не могу туда. Там…

— Кровники? Могут спросить с тебя за кровь…

Сандро коротко кивнул:

— Могут.

— Свежая или старая?

— Свежая… Я в партизанах был при Бичерахове… Сам понимаешь…

Старик внимательно посмотрел на мужчину. Потом, так и не ответив, принял узелок и вышел за дверь.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Пушкина

Стася аккуратно отделила кусочек пирожного. Модный дубайский шоколад в кофейни «Ильич», что на Площади Ленина, был великолепен. Как и кофе. Одно из немногих мест в городе, где кофе был из разных стран. На выбор — бразильский, кенийский, эфиопский, колумбийский. И ее любимый — никарагуанский. Вообще, была большая удача, что в небольшом помещении на четыре столика были свободные места. Стася отправила пирожное в рот и даже зажмурила от удовольствия глаза. Как же вкусно! Но… Не для этого она вызвала Ацамаза на встречу. Сама!

— Аца, вот посмотри! — Стася повернула к нему экран новомодного айфона, видишь надпись?

— Да. Дорогому Николаю Павловичу Щ. На память. 1923 год.

Стася отложила ложечку и отпила глоток никарагуанского кофе. Ей всегда нравился его мягкий вкус, с легким шоколадным ароматом и едва заметной кислинкой. Только чистый кофе. Без всяких там латы и рафов.

— То есть не догоняешь?

Ацамаз обиженно нахмурил лоб.

— Ну прости. Просто я думаю, что на фото Дмитрий Игнатьевич Ястржемский, а подписал он свое фото Щеблинскому.

Стасин собеседник молчал какое-то время, видимо, размышляя.

— Подожди… Как выглядел твой древний родсвенник мы не знаем. Так, что мог быть какой-то левый его знакомый. И как, если он подписал кому-то фото, почему оно осталось в его бумагах.

— Хороший вопрос. Но ты посмотри на дату. Двадцать третий. Сделал фото, подписал, по какой-то причине не смог вручить… ну а потом Щеблинский уехал в экспедицию и не вернулся. Вот!

Стася, довольная собой, отпила большой глоток кофе. И тут же замахала рукой, как будто это могло чем-то помочь. Кофе был по-прежнему горячий. Хорошо, что Ацамаз быстро подвинул ей стакан холодной воды. Стася залпом выпила его. На глазах проступили слезы, но она сдержалась.

— Спасибо, Аца…

— Не за что… Так вот, — Ацамаз вернулся к теме разговора, — Ну, может, и Щеблинский. И что это меняет?

— Да, в общем, ничего… Получается, они были знакомы. Может, даже с Анной. Не просто же так фото на фоне ее памятника.

Оба замолчали. Кофе остыл, и девушка спокойно его допила. Разговор не шел, и Стася уже пожалела, что так спонтанно позвонила Ацамазу. А то… Бог весть себе подумает. А может, уже подумал? Она внимательно посмотрела на сидящего перед ней мужчину. С удивлением она заметила, что он сидит, чуть развернувшись плечом к двери. Словно не хотел, чтобы спина была обращена к улице. Так, если бы он хотел быть готовым к любой неожиданности. Хотя… Это же просто модная кофейня в центре города, и в которой приятно и уютно пахнет корицей и кофе. А не кафешка на окраине, куда могут завалиться какие-то босяки. Стася внимательно посмотрела на спутника. Словно давно его не видела. Ему было около тридцати. Но на лице лежала какая-то взрослая собранность. Широкие скулы, крепкая челюсть, нос прямой, чуть тяжелый в переносице. Он был больше похож на борца или боксера, чем на скульптора. Глаза темные, внимательные, с легким прищуром.

— Ты будешь еще что?

Стася отрицательно кивнула. Ацамаз встал. Он носил простую темную куртку без броских знаков. Когда он поднялся и выпрямился, девушка смогла оценить его фигуру. Широкая грудь, сильные руки, крупные кисти, неожиданно длинные, даже изящные, пальцы, с короткими ногтями… В голове Стаси промелькнула шальная мысль, которая заставила ее саму смутиться. А Сабанов то… красавчик. Ацамаз словно ее считал. Повернулся к ней и улыбнулся. Блин… Так нельзя. Девушке стало окончательно неудобно. Блин… Да что же это. Он вернулся от стойки и подал ей пальто. Стася протянула руку, чтобы принять его. Возможно, слишком поспешно. Будто хотела спрятаться в ткани от собственных мыслей. Но Ацамаз не отдал ей одежды. Придержал, расправил, потом поднял пальто на уровне ее спины.

— Пожалуйста, пани Ястржемская — сказал он тихо.

Слова это прозвучали с легким нажимом, но без приказа. Заботливо и в тоже время направляя ход ее действий. Но все равно твердо, и в тоже время, по-настоящему, тепло. — Я помогу.

Как у него так получается? Быть мужественным и в то же время каким-то уютным… Так… Стася! Стоп!!! Она все-таки смутилась. Неловко просунула руки в рукава и промахнулась. На секунду ткань запуталась, воротник перекосился, а ее волосы зацепились за шов. Не-е-ет! Этого еще не хватало. Она уже хотела нервно рассмеяться. Но Ацамаз мягко перехватил ворот, чуть подтянул, и все встало на место. Его пальцы неожиданно скользнули по краю ткани и на мгновение коснулись ее шеи. Прикосновение было легким, нарочито случайным. Но Стася ощутила его так, будто кто-то провел по коже горячей спичкой. На мгновение девушка почувствовала его дыхание. Ровное и спокойное. От этого стало окончательно неудобно. Она повернулась к нему и подняла глаза. Их взгляды встретились. Ацамаз чуть улыбнулся. Коротко, одним уголком губ. И сразу отвел взгляд, будто не имел права задерживаться.

— Ну вот и все — сказал он. — Готово.

Стася одернула рукав, делая вид, что поправляет неудачно сбившуюся кофту.

— Спасибо, — выдавила она.

Ацамаз только улыбнулся. А у Стаси в голове снова, как назло, вспыхнуло. Сабанов-то… красавчик! С этой мыслью Стася вышла из кофейни. И тут же вскрикнула. Не от боли, от неожиданности. Не по-зимнему яркое солнце резануло глаза. Тени и полутени вмиг пропали, как на засвеченной пленке. Только белый, ослепительно белый, всепоглощающий свет. Очки!!! Как она забыла! Ацамаз, который сразу не сообразил, что произошло, застыл на месте. Не понимая, как он может помочь, он только с обеспокоенностью смотрел на девушку.

— Аца, очки…

Стася стояла, по-прежнему прикрывая глаза руками. Стало немного легче. Тени начали постепенно возвращаться. Девушка облегченно выдохнула. И тут, на самом краю зрения, она увидела темный силуэт. У стены, прямо около единственного окна кофейни, стояла девушка. Она была вся в черном. Лица не было видно, его прикрывал то ли платок, то ли капюшон. Но… Ее фигура и одежда словно были сотканы из концентрированной тьмы. Стася, кого жизненная необходимость сделала настоящим экспертом по оттенкам серого, вздрогнула от удивления. Такого просто не может быть. На одежде всегда… всегда есть тени! А тут абсолютно черная фигурка и …Тем не менее она ее видела! Но это еще не все… У ног девушки лежала здоровенная собака. Не просто большая, а огромная, размером с хорошего теленка… и вот тогда Стасе стало по-настоящему страшно!

— Стася!..Стася!

Она обернулась на голос Ацамаза. Солнце снова засветило окружающее пространство, но очки были уже у Стаси в руках. Она быстро их надела и тут же вернула свой взгляд к стене. Там, где секунду назад стояла девушка в черном, никого не было. Черт! Куда она могла подеваться! Ведь только что…

— Стася! Стася… Все в порядке? -Не дождавшись ответа, Ацамаз дернул ее за рукав, — Что ты там увидела?

Стася растерянно оглянулась на него.

— Там… девушка у стены. И собака… Только что они были… И нет.

— Подожди. Подожди, не мороси. Ты же на солнце… ну не видишь. А как?

— Вот так… сама не знаю.

И тут Стася неожиданно опустила очки вниз. Совсем чуть-чуть, не снимая совсем. Девушки у окна все равно не было. Но уже довольно далеко, вверх по улице Куйбышева, в сторону городского базара, среди засвеченных силуэтов шла совершенно черная фигура девушки. Ее длинное, почти в пол, платье развевалось на ходу. Словно невидимый ветер гнал ее куда-то. Огромный пес неторопливо шел за ней. Потом он остановился и повернул голову. Стася вздрогнула от испуга. Она быстро вернула очки на место, и черные силуэты пропали. Словно их и не было.

Глава 10: Призрак

Дневник Щеблинского

7 VIII Сегодня была слабость и ломота во всем теле. Аппетита не было, но Сандро отпаивал меня ароматнейшим чаем на горных травах. 8-го приходил доктор с рудника. Прописал какие-то порошки и предписал полный покой. Заверил меня, что ничего страшного, простуда, хотя и сильная, но кризис, по его мнению, уже миновал.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Стася отложила дневник. Чтение не шло. Черные фигуры, вынырнувшие из тьмы около «Ильича», не выходили у нее из головы. Неужели это снова вернулось. Через столько лет! Стася встала с кровати и, ступая босыми ногами по холодному полу, пошла на кухню. Нашла в аптечке таблетку, запила ее холодной водой. Постояла немного у окна. Почти напротив, чуть наискосок, был дом Беме. Еще один неплохо сохранившийся старинный особняк. Только не по улице Миллера, а в Павловском переулке. Прямо над парадным светилось окно. Кто-то тоже не спал. Этот уютный мягкий свет, приникающий через штору, немного успокоил Стасю. Хотя, на самом деле, она не могла оценить насколько ее ощущения соответствовали реальности. Может свет был холодным и резким. Но …Стасе хотелось, чтобы он был домашним и «ламповым». Пусть так и будет!

С таким настоянием она вернулась в кровать и поплотнее закуталась с мягкое пуховое одеяло. Но сон не шел. Темные тени снова вернулись в Стасино сознание. А вместе с ними, почти уже позабытые воспоминания из детства. Стася не любила вспоминать тот день, но сейчас она снова вернулась туда. В Прошлое. Случилось это много лет назад, когда Стасе было чуть больше десяти лет.

#

2007. Польша. Малопольское воеводство. Гмина Поронин. Деревня Мале Цихи

Еще во время Советского Союза ее родители нашли в Польше своих дальних родственников. Хотя настоящими родственниками их назвать можно было с большой натяжкой. У Дмитрия Игнатьевича Ястржемского была третья жена Анна Кржановская. Ее родная сестра Бася после революции уехала в Польшу, пользуясь оптацией. У ветви Ястржемскийх, к которой относилась Стася, кроме Адама, брата Дмитрия Игнатьевича, поляков больше не было. Были русские, осетины и даже бессермяне. После войны связь между семьями возобновилась. Бася Кржановская, в замужестве Ковалевская, через Красный Крест искала сестру, но нашла только родственников ее мужа. Завязалась переписка. Поехать в Советский Союз полька не решилась. Зато родители Стаси несколько раз ездили в небольшое село в Татрах, к своим, вновь обретенным родным. Путь и не кровным. Но главной связующий нитью, соединившей две страны, было не кровное родство. Как ни странно, это была ностальгия Баси Кржановской по молодости. По польскому кварталу, по легкой и беззаботной жизни во Владикавказе.

На момент той памятной для Стаси поездки, бабча Бася, как ее называла Стася, уже год как умерла. До своего столетия не дожила всего два года. Дед Анждей, который был на двенадцать лет ее моложе, остался один. Чтобы как-то поддержать вдовца, российские родственники подгадали свою поездку на День Всех Святых. Идея была в том, чтобы всем вместе пойти в этот день на кладбище к бабушке. Зажечь на могиле поминальные свечи и помолиться за ее душу.

Дорога из Владикавказа до Малой Цихе была долгая и утомительная. Лишних денег в семье не было, поэтому передвигались исключительно на поездах. Владикавказ-Москва, Москва-Варшава, Варшава- Поронин… Дальше автобусом. Горнолыжный сезон еще не начался, поэтому частные шаттлы еще не ходили, и ждать автобуса PKS-a довольно долго. И вот, наконец, добрались до места. От одних гор, к другим. Хотя по сравнению с Кавказским хребтом, Татры ни высотой, ни статью не выделялись. Конец октября был неожиданно холодный, они все довольно сильно замерзли, но даже в доме у деда не могли согреться. Соблюдаятрадицию, дед Анджей загасил камин и газовую печь. От этого старый дом казался каким-то чужим, холодным и таинственным. На столе в гостиной были сложены и прикрыты белым покрывалом традиционные пирожки-повалки. Обычно их пекла бабушка, но теперь это сделала соседка. Это белое пятно на темном фоне старого дома делало его еще и пустым. Словно всем напоминая о покинувшей его хозяйке.

Утро 1-го ноября было солнечным и ярким. Холод отступил, и вся семья пошла на мессу. Деревянные стены костела Святого Йозефа Облюбеньца святились мягким теплым светом в лучах осеннего солнца. Внутри храм был наполнен таким же теплом и мягкой благодатью. От всего этого на душе делалось спокойно и умиротворенно. Потом, как и все прихожане, заполнившие церковь, они пошли через всю деревню на местное кладбище. Там зажгли свечи на могиле бабушки Баси, ее старшего сына, непутевого Томека. Потом перешли на другой участок к захоронениям предков по линии деда. Все было грустно, немного торжественно и, конечно, печально. Бабушку Басю Стася видела очень редко, поэтому печаль ее была скорее абстрактная и отрешенная. И чувство это касалось даже не самой бабушки. Скорее ощущения собственного безвозвратно прошедшего детства. Так уж получилось, что своей бабушки у Стаси не было. Она умерла еще до того момента, когда Стася появилась на свет. Поэтому далекая полька в чем-то восполнила этот пробел. Теплота ее полных и мягких рук, часто пахнувших мукой и свежеиспеченным хлебом, стали для девочки олицетворением того, чего она была лишена на родине. Бася в тот момент даже устыдилась своей холодности и неожиданно для себя разрыдалась. Она ведь действительно любила бабушку. И уж точно, не хотела быть неблагодарной. Но родители даже не заметили слез дочери. Только дед подошел к ней и крепко ее обнял, прижимая мокрое от слез лицо девочки к своей мягкой меховой безрукавке.

Но все бы это вряд ли так отчетливо запечатлелось в памяти Стаси, если бы не следующий день. День Задушек или поминовения умерших. Под вечер родители собрались на концерт какой-то местной группы. Дед Анджей снова стал собираться на кладбище. Стасе очень не хотелось оставаться в пустом доме. А может ей захотелось исправиться и «погрустить» о бабушке по-настоящему, как положено. Она уже этого и сама не помнила. К всеобщему удивлению, она объявила, что пойдет с дедом. Спорить с ней никто не стал. И деду было веселее, и родители, возможно, хотели оторваться на концерте, без оглядки на нее.

Ребенка быстро снарядили в дорогу. Вместе с дедом Стася вышла со двора. И тут старик вспомнил, что забыл что-то важное дома. Быстро вошел в дом и вышел с двумя сухими деревянными веточками. Одну оставил себе, а другую вручил девочке. Дальше они снова зашли на кладбище. Там опять зажгли новые толстые свечи-знички. На этот раз они не пошли в костел отцов-доминиканцев. Вместо этого отправились в маленькую часовню св. Барбары. Небольшая церквушка была недалеко за деревней, около Маньевского леса.

Уже смеркалось, когда они после короткой службы пошли обратно в сторону Малой Цихе. Снова в сторону кладбища. Веточки были еще у них. Так они дошли до поворота дороги, недалеко от леса. Ближайшие дома деревни были уже четко видны в темноте. Стася немного замерзла и ей уже хотелось вернуться домой. И тут она с удивлением увидела группу мужчин, которые стояли около большой кучи валежника. Он был свален недалеко от старого раскидистого дерева. Вместе с дедом они тоже подошли к этой куче и оставили в ней свои палочки. Сумерки постепенно сгущались. Стало совсем темно. Мир вокруг наполнился тенями. Стасе стало вдруг не по себе. Она не понимала причину, но внутри нее все задрожало. Словно каждая клеточка ее тела затряслась от беспричинного страха. Вроде рядом были люди, ничего особенно не происходило. Но предчувствие! Тревожное предчувствие тянуло ее прочь с этого места. Она даже попросила деда уже пойти назад, но тот, казалось, не услышал ее. Как раз в это время один из стоявших около дороги мужчин зажег что-то вроде факела. Подойдя к валежнику, он бросил его на кучу. Пламя вздрогнуло, на секунду замерло. Но тут же оживилось и радостно заиграло между сухими сучьями. Неожиданно налетел порыв ветра. На какое-то время казалось, что веточки не загорятся, и огонь вот-вот потухнет. Но пламя, подгоняемое ветром, буквально разлетелось по всему сваленному хворосту. Не прошло и минуты, как огонь с гулом бросился вверх. В темное, почти черное осеннее небо.

Стася как завороженная смотрела на гудящий пламенный столб. Вдруг она неожиданно заметила за огненной пеленой неясное беловатое очертание. Вначале она подумала, что ей показалось, почудилось. Но по мере того, как пламя разгоралось, охватывая все новые и новые ветки, белое пятно стало принимать все более четкие очертания. И совсем скоро оно стало похожим на размытую человеческую фигуру. Она зависла в воздухе прямо за кострищем. Стасе показалось, что призрачный силуэт купается в бьющим вверх пламенном источнике. Девочка растерянно оглянулась по сторонам. Но никто не видел или не обращал внимание на происходящее. Дед о чем-то негромко переговаривался с двумя немолодыми мужчинами. Троица молодых мужиков, стоящая у самой дороги, пускала по кругу фляжку. Остальные молча и завороженно смотрели на пламя. Стася снова перевела взгляд на костер. Ей вдруг показалось, что она уже не только видит белое нечто за пламенем. Она уже совершено точно чувствовала постороннее присутствие. А тем временем фигура, прямо на ее глазах, приобретала все более человеческие черты. Из белого, подсвеченного пламенем морока, проступили очертания ног, вытянутых вдоль туловища рук. На лице проявились черты, обозначились губы, растрепанная борода затрепетала на невидимом ветру. И глаза… Глубокие, казавшиеся бездонными красными колодцами тянули девочку к себе. Гипнотизируя, замораживая, не давая все более и более охватывающему ее страху разорвать этот страшный контакт. Сердце Стаси загнанным кроликом колотилось в грудной клетке. Ноги подкашивались, слезы струились по лицу, но она ничего не могла с собой сделать. Горящие глаза пожирали, втягивая в свой безумный омут. Девочка пыталась закричать, она даже открыла рот. Напрасно. Ее рвавшийся наружу крик так и не обрел голос. В голове у нее все закружилось. Глаза призрака стали расти. Они приближались с каждым мгновением все ближе и ближе. Ее затягивало в бездонный колодец зрачков. Она пробовала сопротивляться, но уже понимала, что не справится.

Неожиданно костер, сложенный из наваленных кое-как палок, стал медленно осаживаться вниз. Пламя затрепетало, заметалось, словно в панике. Горящие деревяшки с резким, бьющим по ушам грохотом, рухнули на землю. Пламенная завеса развалилась, выбросив в небо огромное облако искр. Фигура за огнем резко отшатнулась от пламени. Стася увидела ужас в широко раскрытых глазах. Настоящий животный страх. Словно неведомая сила откинула призрака прочь. Он отлетел назад и тут же рухнул вниз. Но до земли призрачное тело не долетело. Последовал резкий толчок, и белый силуэт заболтался как марионетка на невидимых нитях. Страшные глаза закатились, голова свесилась набок, язык вывалился из распухших губ. Стася с ужасом отчетливо увидела повешенного человека. Толстая веревка с петлей свисала с большого сука раскидистого придорожного дуба. Дерева, около которого мужчины разожгли костер. Белый призрак начал терять очертания. Последнее что Стася видела, это его полные ужаса глаза. Из которых утекала жизнь. И в этот момент ее отчаянный крик вырвался, наконец, наружу!

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Утром Стася проснулась вся разбитая, истерзанная страшными воспоминаниями и тревожными снами. Она была уверена, что кошмар той далекой ночи, давно ушел из ее жизни. Благодаря заботе родителей, работе психологов, она и правда забыла о нем на многие годы. И вот он вернулся снова. Впервые в ее взрослой жизни. Хотя нет. Не впервые…

2015. Москва. Улица Шверника. Общежитие ДАС

Стазу после школы Стася поступила на исторический факультет МГУ. Денег, чтобы снять квартиру или комнату у нее не было. Поэтому как иногородней ей пришлось жить в общежитии Дома Аспиранта и Студента или сокращенно ДАС. Что на углу Новочеремушинской улицы и Шверника.

ДАС на Шверника стоял, как позднесоветский корабль, выброшенный на берег Академического района. Два длинных корпуса на тонких опорах первого этажа — холодные, прямые, с ленточными окнами. Его задумывали не как общежитие, а как экспериментальный дом для молодых и современных. Новое прочтение темы «домов-коммун» из далеких двадцатых годов. Тесное личное и максимум жизни вокруг, вплоть до бассейна, библиотек, кафе и прочих соблазнов коммунального счастья. Кухни, душевые, читальный зал, спортивные комнаты. Инфраструктура, которая делала этот корабль почти полностью автономным. Если бы не нужно было учиться, то можно было годами плыть, не сходя на берег.

Кто-то легко вливался в этот безумный, часто излишне громкий, часто голодный, немного вороватый, но беззастенчиво настоящий водоворот студенческой общажной жизни. Но для Стаси было тяжело и непривычно жить в этом человейнике. Особенно страдал ее нос. Длинные трубы коридоров втягивали в себя все доходившие до них запахи, разгоняя их на все здание. Праздник общей кухни, где представители всех населявших общагу народов готовили разом, создавал такую насыщенную и пряную атмосферу, что Стасе не хватало обычного воздуха, чтобы дышать! К тому же ехать от общаги до Универа на Ленинских горах было далеко и неудобно. Так что неудивительно, что при первой возможности Стася съехала из ДАСа. Свою невостребованную жилплощадь она оставила соседке по блоку, приехавшей в Москву из какой-то кубанской станицы.

Эта девушка со странным именем Рада училась на журналиста. Жгучая брюнетка была очень компанейской и приятной в общении. Все бы ничего, но она как магнитом притягивала к себе шумные и веселые компании. Так что Стася спасалась от них, засиживаясь допоздна в библиотеке. А еще Рада гадала на картах. Но без страшных пророчеств, пиковых королей и казенных домов. Все легко, задорно и весело. Это нравилось студенткам, и отбоя от желающих, чтобы гадалка раскинула карты судьбы, не было конца.

Видимо, внутренне протестуя против этого, Стася все время отказывалась от предложений Рады погадать на нее. Но один раз все-таки согласилась. Перед самым отъездом, Стася решила проставиться перед подругами. На проводы пришли девчонки из соседних блоков и одногруппницы, которые тоже жили в общежитии. Шампанское, нехитрые закуски. И, главное, осетинские пироги, только утром прибывшие поездом из Владикавказа.

— Стась, ну когда еще получится? Давай погадаю!

Стася посмотрела на Раду, на ее руки, неторопливо и уверенно тасующие колоду. И… согласилась! Гадалка раскинула карты. То, что она увидела там, как обычно, вызвало смех и веселье собравшихся подруг. Но Стася все-таки уловила в голосе, которым Рада объявила свои пророчества, какую-то натянутость и искусственность. Поначалу ей захотелось прояснить ситуацию. Но Рада снова все свела в шутку. Стася смешалась и, при первом же удобном поводе, выскользнула из блока. Совершенно неожиданно Рада догнала ее. Положила руку на плечо в останавливающем жесте.

— Подожди…

Это был, видимо, какой-то порыв. Рада замолчала, а Стася тоже молча ждала продолжения. А гадалка молчала. Было видно, что она уже сама пожалела о своем желании что-то раскрыть подруге. Потом, видимо, найдя подходящие слова, произнесла спокойным и серьезным тоном:

— Стась, ты пойми меня правильно. Карты это, конечно, все для шутки, но … понимаешь я… я даже не знаю поймешь ли ты меня… в общем…

Рада все еще держала руку на плече Стаси. И в этот момент она так сжала ее, что девушка скривилась от боли.

— Ой, прости… — она быстро разжала пальцы, — Я, правда, умею немножко видеть…

Поймав на себе удивленный взгляд Стаси, Рада тем не менее продолжила:

— Ну видеть не в прямом смысле, я могу гадать по-настоящему, меня бабка учила.

Она снова сделала паузу и выпалила:

— Ты только не пугайся, но вокруг тебя призраки ходят!

Стася резко отшатнулась от Рады, и та быстро затараторила, словно боялась, что подруга ее остановит:

— Ты не бойся, они вокруг всех есть, но ты… Ты их видеть можешь! Ты их как-то чувствуешь.

Но дальше договорить Стася ей не дала. Она сделала шаг от подруги, развернулась и не оглядываясь бросилась вниз по лестнице. В библиотеку. И уже там, в тиши и темноте, смогла хоть немного успокоиться.

Глава 11: Пронеси Господи!

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

— Стась, привет!

Голос Ацамаза вырвал ее из полудремы. После бессонной ночи вставать не хотелось. И девушка так и провалялась все утро в кровати. То снова возвращаясь к событиям прошлых лет, то проваливаясь в короткий сон.

— Ты спишь, что ли?

— Угу, — Стася смогла выдавить из себя только это слово.

— Ясно. Давай тогда попозже.

— Нет, нет. Говори уже. Хорош мне валяться…

— Хорш… Так, — голос, звучавший из трубки, стал серьезным, — я хотел небольшой кувд сделать. В честь Владика…

— Зачем? — У Стаси перехватило дыхание.

— Ну… Неспокойно мне последнее время. Да и его часто вспоминать стал.

— Подожди. Так может тебе самому за себя нужно три пирога сделать? Если тебе так неспокойно. Я не права разве…

Ацамаз молчал. Стасе даже показалось, что связь прервалась. Но нет. В динамиках снова раздался его голос

— Может ты и права…Только я уже в Дунте барашка заказал…

— Ну и что? Значит будет у тебя три пирога и барашек!

Стася произнесла это наигранно приподнятым тоном. Ацамаз опять замолчал.

— А почему ты решил в Дунте? Почему не в городе?

— Ну ты же знаешь, Владька любил туда ездить. Вот я и решил… Стась, а ты поедешь со мной.

— Ну а почему нет. Поехали. Ты когда хотел?

— Завтра.

Стася задумалась. Нет, никаких особых планов у нее на завтрашний день не было. Поездка в Уаллагком, самое дальнее от Владикавказа ущелье горной Осетии ее тоже не пугало. Но… Предчувствие. Неявное и непонятное.

— Аца, а ты точно хочешь там? Может все-таки в городе? Или у вас в Наре…

Ацамаз ответил, не раздумывая:

— Да нет, я уже решил. В Дунте… Да и потом перед мужиками неудобно. Потом уже не попросишь.

Стася хотела возразить, что как раз «мужики» это все спокойно перенесут. И что в следующий раз так же охотно и радостно продадут ему барана по городской цене. Но вместо этого она спросила, на какой машине они поедут.

— Давай на моей. Какой смысл на твоем английском УАЗике трястись. Там недавно дорогу сделали. Говорят, автобан. Ну заодно и проверим.

— Хорошо…

— Ну тогда до завтра!

— Пока…

Стася повесила трубку. Встала с постели. Шлепая босыми ногами по холодному полу, почти подбежала к книжному шкафу. Открыла дверцу, пробежала пальцами по рядам фотоальбомов. Нашла нужный и вернулась в кровать. Укуталась в одеяло, поежилась, согреваясь. Как же холодно! Нужно добавить тепла в батарею. Открыла альбом с выцветшими поляроидными снимками. Странно, они были сделаны не так давно, чтобы так потерять цвет. Хотя… возможно сами картриджи были старые. И вообще, откуда тогда у Ацамаза оказался этот фотоаппарат! Да… Она быстро перелистнула пару страниц. Вот… Она, Влад и Ацамаз. Такие молодые и смешные… Особенно она, какая-то угловатая, немножко несуразная… Владик… На глазах мгновенно навернулись слезы. Она хотела закрыть страницу, но не смогла. Первая слезинка упала на большую белую рамку. Туда, где ее почерком было написано «Влад, Аца и я. Дунта. 2017 год»

2024. Северная Осетия. Дигорское ущелье

Рано выехать не получилось. Ацамаз застрял в супермаркете «Деликат». Зато прибыл уже полностью готовый для дальней поездки и намеченного мероприятия. Водка-пиво-лимонад, фрукты-овощи и прочие салфетки-малфетки. Про себя Стася с удовлетворением отметила, что Ацамаз купил нечетное количество осетинских пирогов. Значит кувд будет не поминальный. Отлично! Когда Ацамаз подъехал, Стася уже сидела в своем Дефендере.

— Давай протрясем его немного, а то совсем застоялся.

Ацамаз немного поспорил. Но «если девушка хочет» …Перегружаться ему не хотелось, но пришлось… Ехать было долго, и пять минут ни на что уже не влияло.

Дорога до Дунты была длинная, непростая. Но зато не лишенная разнообразия. Как в плане сменяющихся пейзажей, так и в плане дорожных условий. Более-менее ровный асфальт чиколинской трассы сменился в Чиколе узкой асфальтированной полоской под названием улица Сталина. Количество лежащих полицейских, которыми местные жители и дорожники снабдили улицу, поражало воображение. Проезжая здесь, Стася всегда пыталась их считать, но регулярно сбивалась со счету. Но по ее внутренним ощущениям их плотность была наивысшая в Осетии. Раньше за Ахсарисаром дорога превращалась в накатанный волнообразный грейдер. А за Мацутой — в совершенно разбитую грунтовку. Теперь же до самой Мацуты лежал вполне приличный асфальт. А после развилки в сторону Уаллагкома и Дзинаги начиналась недавно положенная дорога с покрытием.

Стася с удовольствием смотрела по сторонам. После Ахсарисара дорога шла по довольно узкому каньону Уруха. На въезде в первый тоннель девушка приметила старую дорогу, которой ездили, когда тоннеля еще не было. Они остановились.

— Ну что, сделаем это, наконец?

Ацамаз улыбнулся. Так вот для чего она захотела поехать на Дефе. Когда Стася пригнала только свой Дефендер из Москвы, они вдвоем объездили, наверное, все более-менее проходимые дороги в осетинских, и не только, горах. Но тут …Ацамаз никогда не соглашался на эту авантюру. Проехать по этому кусочку старой дороги, который буквально завис над пропастью. Но сейчас… Сам не зная почему, он согласно кивнул головой.

Они чуть подвинули лебедкой каменные блоки, которые закрывали въезд на старую дорогу. Осторожно выехали на разбитый годами, ливнями и камнями асфальт. Само дорожное полотно было чуть шире автомобиля. Слева — гора. Так близко, что можно было потрогать ее рукой. Справа —пятидесятиметровый обрыв и грозный рокот Уруха внизу. Местами скальные стены, ребристые, с потеками времени нависали над головой. Ацамаз шел впереди, как поводырь ведет слепого. Стася не видела, что твориться справа, и все время старалась прижать Дефендер ближе к скалам. Пока это ей удавалось. Она уже видела новую дорогу. Сердце в груди радостно забилось. Но тут из-за поворота вышел Ацамаз. И лицо его не предвещало ничего хорошего.

— Выйди, сама посмотри.

Он дождался пока Стася проскользнет в небольшую щель между открытой дверью и каменной стеной. Вместе они зашли за поворот. Перед самым выездом упавший с высоты камень сбил старенькие дорожные столбики и разрушил часть дорожного полотка. Со стороны пропасти.

— Не пройдешь. Слишком узко и опасно. Нужно назад.

Стася молча подошла к краю обрыва. Внизу, уже видимый, тяжело дышал Урух. То шуршал, ворочая небольшие камни. То рычал, как зверь, показывая человеку, кто здесь настоящий хозяин. Пахло сыростью, железом, мокрой глиной и хвойной горечью. Лес на другой стороне реки был совсем близко. Но времени любоваться горными красотами не было. Стася ударила ногой по самому краю. Струйка камней с легким шорохом, потекла вниз. Ну что ж… Стася вернулась к машине. Ацамаз услышал, как загрохотал разбуженный дизель, хрустнула раздатка и с треском воткнулась передача. Мужчина уже пошел на звук, как из-за поворота медленно выползла морда внедорожника. Круглые глаза-фары удивленно смотрели вперед, а рот-решетка был плотно сжат. Шорох падающих вниз камней стал сильнее. Но джип медленно полз вперед, цепляясь за разбитый асфальт зубастой резиной.

— Стой! Стой! Стася… ну зачем!

Последние слова Ацамаз сказал уже тихо. Стася подобралась к самому опасному участку, и ему оставалось только смотреть. Или помочь. Хотя, чем он мог ей помочь! Правые колеса Дефендера шли прямо под обрез дороги. Только сейчас Ацамаз увидел, что Стася успела сбросить давление в шинах, чтобы увеличить пятно контакта. Камни справа стали падать в Урух с таким звуком, что он перекрывал рокот дизеля и гул водного потока. Ацамаз хотел крикнуть, чтобы Стася дала газу, чтобы проскочить опасный участок. Но закусил губу и удержался. Передние колеса переползли на более широкий участок, а вот уже задние нависли над пропастью. Большой участок дороги под ними дрогнул. Появилась трещина, потом еще одна… Стася этого не видела, но почувствовала, что машина начала давать крен. Не впадая в истерику аккуратно добавила газу и проехала вперед.

На выезде Ацамаз молча сел рядом. Он ничего не сказал. Только внимательно посмотрел на мокрое от пота лицо девушки, слипшиеся пряди волос на лбу. И, главное, горящие азартом глаза, видимые даже через темные стекла очков. Стася широко улыбнулась. Она была явно довольна собой. Ацамаз хотел что-то сказать, но удержался. Молча они проехали пару километров.

— Ты почему не сдала назад?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Стася вздрогнула.

— Я… там. Она чуть повернулась в сторону Ацамаза, при этом не отвлекаясь от дороги, — Солнце.

— Что солнце? Ты же в очках.

— Все равно слепило. Не видно было ничего. Знаешь… как две стены сзади было. Черная гора и все остальное белое. А дороги словно не было вообще.

Стася замолчала. Ей захотелось рассказать своему спутнику про темную тень, которую она увидела на мгновение. Прямо под темной стеной. Словно кто-то или что-то затаилось в одной из горных ниш. И ждало, когда она поедет назад. Хотела сказать. Но не сказала.

— Могла бы меня попросить, — Ацамаз буркнул это тихо, чуть слышно.

Стася, казалось, его не слышала. Все ее внимание было уже на дороге. А мысли… Они нет-нет, да и возвращались к той черной тени, на секунду показавшейся из своей засады.

#

Около святого места, посвященному Георгию Победоносцу, Стася остановила машину. Святилище было простое и скромное. Небольшая деревянная постройка, к которой был пристоен крытый навес. Рядом, прямо на краю дороги, мраморная стела. На ней бородатый всадник на трехногом коне. И надпись по-дигорски — Уастгерги нуазад уад.

— Я зайду, — Ацамаз бросил быстрый взгляд на Стасю, — Есть повод.

— Это ты про нашу поездку?

Ацамаз не ответил. Он быстро достал из багажника бутылку водки и нехитрую закуску и вошел внутрь. Через стекло Стася видела, как он отрыл бутылку, налил в один их стоящих на столе бокалов. Потом поднял руку к небу, произнес тост и одном махом влил в себя содержимое стеклянного стаканчика. В этот момент рядом с Дефендором притормозила старенькая Нива. Водитель и двое пассажиров степенно и с достоинством вылезли из развалюхи. Стася невольно улыбнулась. В Москве так из Ролс-Ройса мало кто умеет выходить. Мужчины окинули Дефендер уважительным взглядом, а его водителя — немного удивленным. Потом так же неторопливым уверенным шагом проследовали под навес и присоединились к Ацамазу.

— Понятно, быстро не получилось…

Стася пробормотала эти слова вслух. От нечего делать прошлась вдоль дороги к источнику. Омыла лицо ледяной бодрящей водой. Вернулась к святилищу. Рядом стояла запыленная по самую крышу иномарка на ставропольских номерах. Дородная женщина с двумя детьми скучала около капота. Их взгляды пересеклись, и обе одновременно сдержанно улыбнулись. Ну да… Такая женская доля. В святилище покровителя мужчин и путников женщинам вход заказан. И в этот самый момент все пятеро вышли наружу. Раскрасневшиеся, слегка пьяные, но довольные, что заручились теперь высшим покровительством.

— И что, водитель Нивы тоже пил?

Стася знала ответ. Но решила уточнить, потому что в этот момент Нива, надрываясь всеми поршнями, обошла их перед очередным поворотом.

— Не ну та… символически…

— Ясно все с вами…

— Да ладно, гаишников все равно там дальше нет… Это же не в город ехать…

Стася осуждающе покачала головой. Ацамаз провел рукой по коротко стриженной голове. Он явно хотел сменить тему.

— А ты знаешь, как место называлось, по которому ты тоннель объезжала?

— Нет, не знаю.

— Пронеси господи!

— Вау!

На самом деле Стася хотела ответить Ацамазу. И это банальное городское восклицание, означающее чувство высшего восхищения, предназначалось вовсе не ему. Но, так часто бывает в горах. Дорога сделала очередной поворот и тут словно распахнулась дверь в другой мир. Каменные стены, сжимавшие дорогу, как по волшебству расступились и открылся вид на Дигорское ущелье. Пространство вокруг наполнилось ветром и светом. Стася нажала на тормоз. Дефендер послушно замер на обочине. Водитель и пассажир вышли наружу. Какое-то время стояли молча.

— Вон там, — Стася подняла руку и показала на одну из горных террас на правой стороне Уруха, — Мы там копали. В экспедиции Мошинского. Город мастеров.

— Я помню, мы к тебе приезжали.

Стася кивнула. Она посмотрела вниз. Дорога, засыпанная щебнем, отходила в сторону от асфальтового шоссе. Дальше шла через старый мост, пересекала Урух и петляя, уходила выше. Где-то там, в вышине, виднелись развалины Лесгора и…

— Был город колдунов — кобанцев мрачный город. Забыт давным-давно стоит он под Лезгором. У горнов кузнецов стояли строем печки. Носили мертвецов в могильник через речку…

Ацамаз озадаченно оглянулся на нее, потом улыбнулся. Стася декламировала стих с деланной серьезностью, отбивая ритм рукой.

— Может заедем?

— Стась, и так уже поздно. Нам бы засветло успеть.

Словно подтверждая слова Ацамаза, подул ветер. Он привел в движение тучи, которые послушно прикрыли солнце. Сразу стало холодно и неуютно. Стася поежилась.

— Ну что стоим. Едем! Давай Аца, не спи, замерзнешь!

Она весело улыбнулась и запрыгнула на водительское сидение.

— Забыли колдунов, землей засыпан город. Забылся страшным сном под стенами Лезгора.

Но помнит гор кольцо и будет помнить вечно. Как носят мертвецов в могильник через речку…

Дневник Щеблинского

8/ VIII Может уважаемый доктор и решил, что кризис миновал, но мне не полегчало. Спал плохо. Всю ночь в голову лезли дурные мысли. Снилась какая-то чертовщина. Сна совершенно не помню, помню, что очень старался его не забыть. Но не получилось. С ночи осталось только ощущение липкого страха. Какого-то совсем животного, недостойного современного человека. А тут же и Сандро меня в очередной раз удивил. Как-нибудь опишу этот цирк поподробнее, а пока нет сил писать. И так сильно устал.

1924 год. Северная Осетия. Садон

Каланганаг пришла к вечеру. Низкая, сгорбленная, одетая в какие-то немыслимые лохмотья, она подошла к провалившемуся в лихорадочный сон Щеблинскому. Если бы он проснулся, то увидел бы безобразную старуху. Которую можно было принять за ожившую иллюстрацию к сказкам братьев Гримм. И уже по-настоящему надолго лишиться всякого покоя. Но Николай Павлович спал, а Сандро никаких сказок в своей жизни не читал. Но старуха ему тоже не нравилась. Мужчина негромко кашлянул. Привлек ее внимание. Знаком показал, что ей пора выйти и заняться делом, для которого она была приглашена. Та еще раз глянула из-под густых бровей на лежащего человека. Потом засеменила босыми ногами на выход, к двери. Сандро машинально отметил, что для своих лет и вида двигалась она очень споро.

Вместе они вышли во двор. Стояла глухая тишина. В доме кроме Щеблинского никого не было. Боясь сглаза или каких-то неприятностей от колдовства, смотритель комнат вместе с семьей решил поступить «благоразумно». Задолго до прихода старухи они дружно пошли проведать родственников, живущих на другом конце поселка. Сумерки подкрались неожиданно и без предупреждения. Казалось, весь мир замер в ожидании ночи. Даже скотина примолкла и не подавала признаков жизни. Только черная курица, которую купил для обряда Сандро, тихо квохтала в своей клетке. Солнце еще не село. Но тени уже сгущались в предчувствии надвигающейся темноты. Старуха остановилась посередине двора. Замерла, как какой-нибудь боец, оглядывая сцену будущего ристалища. Потом молча подошла к Сандро. Сноровисто извлекла из клетки неожиданно примолкшую курицу и вернулась на свое место в центре. Там она снова застыла на какое-то время, крепко прижимая несчастную птицу к груди. Та затихла. Только непрестанно крутила головой из стороны в сторону. Поблескивая маленькими бусинками глаз.

Старуха наклонила к ней голову и тихо, чуть слышно, стала нашептывать над куриной головой какие-то слова. Скоро ее шепот перерос в заунывное ритмичное бормотание. Постепенно ритм причитаний нарастал, словно набирался силы. Через какое-то время старуха стронулась с места. Вначале медленно, потом постепенно ускоряясь, она начала двигаться. Ее собственное песнопение задавало ритм ее шагам. Движения сгорбленной годами и жизнью старой женщины были похожи на какую-то злую гротесковую пародию на осетинский танец симд. Тем не менее двигалась она скоординировано и плавно. Не отнимая от груди притихшую курицу, колдунья продолжала кружить по двору, еще больше наращивая ритм своего безумного танца. Сандро стоял на пороге дома, как телохранитель, охраняя вход. Он словно старался отгородить и защитить лежащего в одной из комнат Щеблинского от опасности, которая исходила от этой странной пляски. Через какое-то время в неразборчивых. бессмысленных словах старухи стал звучать призыв. А может зов:

— Выйди…выйд-и-и-и …вы-ы-ыйд-и-и-и!

Голос ее окреп. Слова звучали все тверже и требовательней. Казалось старая ведьма почувствовала какой-то отклик на свое обращение к неведомым силам. Старуха вдруг стала похожа на гончую собаку, почуявшего притаившегося зверя. Она сдвинулась к дальнему, самому темному углу двора. По ходу движения она все настойчивее и настойчивее завывала:

— Вы-ы-ыйд-и-и-и!

Внезапно она извлекла откуда-то из своих лохмотьев небольшой нож и вмиг отхватила курице голову. Кровь брызнула широкой струей на землю. Обезумившая фурия стала вырывать из несчастного животного пух и перья и бросать вперед перед собой, в этот темный угол. В какой-то момент Сандро показалось, что темнота ожила. Пляшущий в воздухе пух позволил заметить движение черной высокой фигуры. Она как будто выплыла из тьмы навстречу замолкшей колдунье, обретая форму женского силуэта в длинном узком платье. Старуха в ужасе попятилась и упала на спину, выпустив из рук обезглавленную курицу. Окаменевший Сандро завороженно глядел, как катится по земле наполовину ощипанная тушка. Когда он вернул взгляд туда, где только что стояла призрачная фигура, то ничего и никого там не увидел. Морок рассеялся и только куриный пух по-прежнему летал в воздухе.

Быстро придя в себя, мужчина бросился к лежащей на земле колдунье. Он попытался поднять ее. Сухое на вид тело оказалось неожиданно тяжелым. Сандро попробовал перехватиться поудобнее, но тут старая ведьма вцепилась в рукав его гимнастерки окровавленными руками. Глядя ему прямо в глаза остекленевшим взглядом, запричитала:

— Это она, это хин! Он будет жить… недолго… эта женщина его возьмет … она… она… Я ее не удержала, не смогла, она ушла, ушла, успела.

Женщина охнула. Что-то мешало ей говорить. Надрывно, словно желая выдавить, убрать из себя эти слова, она снова захрипела:

— Она ушла… успела, ворота, ворота закрылись… солнце, солнце зашло… она успела…

И прежде чем потерять сознание, подняла слабеющую руку. Она ткнула костлявым окровавленным пальцев в небо, туда где минуту назад блеснул последний луч зашедшего за горы солнца!

Глава 12: Свет в ночи

2024. Северная Осетия. Селение Дунта

До Дунты доехали в надвигающихся сумерках. В горах темнеет почти мгновенно. К небольшому одноэтажному домику, стоящему на самой окраине селения, подъехали уже в полной темноте. Двор был отделен от дороги совершенно символическим забором из тонких слег. Внутри стояла старенькая Волга Бориса Кибизова. Это его Ацамаз попросил организовать жертвенного барашка для кувда. Ну и заодно подготовить дом, где они собрались заночевать. Не успела Стася остановить Дефендер, как Ацамаз уже начал открывать хлипкие ворота. Видимо, на шум, входная дверь в дом со скрипом открылась. Теплый домашний свет на секунду вырвался в ночную тьму через дверной проем. Но тут же был заслонен могучей фигурой Бориса. Мужчины крепко обнялись. Борис бросил взгляд на Стасю. Отстранился от Ацмаза, приосанился, деловито откашлялся. Приняв степенный, соответствующий возрасту вид, сделал шаг навстречу девушке. И только тогда узнал ее.

— СтасА, здравствуй!

Стася улыбнулась. Борис всегда произносил ее имя именно так. СтасА. В начале их знакомства она думала, что это он делает специально, чтобы подразнить ее. Но потом Влад, который знал Кибизова гораздо лучше нее, сказал, что он считает, что ее зовут именно так — СтасА!

— Извини, не узнал тебя, думал парень привез…- Борис осекся.

— И кого там Аца привозит сюда? А…?

Девушка развернулась в сторону Ацамаза. В темноте тот не видел ее улыбки и не мог понять, шутит она или нет. Но ему на выручку пришел Борис.

— Что мы стоим, в доме поговорим… Проходите.

Стася быстро загнала внедорожник во двор, и не прошло пяти минут, как и приехавшие, и «хозяин» сидели за небольшим столом и поднимали бокалы с водкой за Большого Бога.

Но посидеть своей компанией и пойти пораньше спать не получилось. Немногочисленные местные жители как будто почувствовали приезд городских. Проезжая через село, Стася с Ацамазом не увидели ни одного человека. Зато горцы видели всех и все. Через каких-то полчаса количество собравшихся у раскаленной докрасна буржуйки увеличилось вдвое. Стася быстро вышла из-за стола, налила себе чай и пересела поближе к печке. Там она сняла очки. У печки было темно и уютно. Только отсветы пламени, ужом проникавшие из-под прогоревшей местами заслонки. А за столом люди и их тени, под тусклым светом голой лампы, свисавшей с потолка.

Тем временем гости опрокидывали в себя бокалы водки, практически не обращая внимание на закуску. «Воспитанные» на двадцатиградусной араке они были непривыкшие к произведенным на заводе напиткам. Местные быстро напились, превратив застолье в банальную пьянку. Борис на правах хистæр и распорядителя застолья пытался навести порядок. Но безуспешно. Один из пришедших был здоровенный малый под два метра ростом. Он так напился, что мог выражать одобрение или несогласие с чем-то только громкими звуками, больше похожими на рев животного….

— У-у-у!

Звучало часто. Это было знаком одобрения, согласия и способом поддержки диалога.

— Ы-ы-ы!

Этот звук звучал не менее активно и был формой активного несогласия. Но очень скоро и на это его сил стало недостаточно. Тогда гигант просто заснул богатырским сном прямо за столом. Стася про себя потешалась над немногословным деревенским увальнем. Но на следующий день, к своему стыду, она узнала, что парень был просто немой. И он точно так же реагирует на происходящее будучи трезвым. Но в тот момент его поведение как нельзя лучше вписывалось в общую картину.

Стася неторопливо пила чай. Она зажала кружку между двух ладоней. Словно хотела согреть руки. Хотя у буржуйки холодно, конечно, не было. И тут поймала его взгляд. Ацамаза. Вернее, она посмотрела на него первой. Сперва увидела линию лица, темноватую щетину на светлой коже. Его лицо, правильного овала, так контрастировало с загоревшими до черноты физиономиями горцев. И глаза. В них было то редкое, опасное спокойствие. Темные глаза смотрели прямо, открыто и уверенно. А на губах держалась едва заметная улыбка.

Стася смотрела на него и думала, как это Ацамаз умудряется быть «своим» везде. И здесь, на застолье, среди простых сельских парней. И на художественной выставке где-нибудь во Владикавказе или Москве. Он никому особо ничего не доказывал, не говоря уже о том, чтобы что-то выкрикивать или уж, точно, не размахивал руками. Спокойствие. Может поэтому он мог нормально общаться и с музейными дамами, и с пацанами со сторонки.

Девушка смотрела, как он сидел за столом с другими мужчинами. Пил вместе со всеми. Бокал за бокалом, произносил короткие тосты, смеялся вместе со всеми непонятным для нее шуткам. И тут ей показалось, что она поняла. Спокойствие или…отстраненность. Он как будто оставался чуть в стороне. Словно внутри него была отдельная комната, куда не никто и ничто не могли входить…

Стася так привыкла к Ацамазу, что перестала обращать внимание на его образ. Аца, Ацик, Ацамаз… Она смотрела на него, будто в первый раз. Широкие плечи, сильная шея, знакомое и уже вроде незнакомое лицо Резкость черт смягчалась легкой щетиной. Глаза… Взгляд, от которого веяло спокойной уверенностью. Все будет хорошо… Не волнуйся… Я с тобой.

И тут в голове Стаси вспыхнуло другое. Совсем неуместное среди друзей, почти стыдное. Он красивый. Не «симпатичный», не «нормальный», а именно «красивый»! Своей мужской цельностью и монолитностью. Как скульптуры, которые он делал. Стася почувствовала, как покраснела. Как горячая волна тепла накатила на нее. Она отвела взгляд. Но он все равно возвращался к нему. Ацамаз снова перехватил его. Поднял в ее сторону руку с бокалом и чуть качнул его. Широко улыбнулся. Стася подняла свою кружку ему навстречу и с трудом вымучила на губах улыбку. Печка обдала ее новой волной жара. Точно, печка… Это она во всем виновата! Стася быстро допила уже остывший чай и ей захотелось поскорее выйти на воздух.

#

Стася ощущала себя немножко пьяной и сильно уставшей одновременно. Зря она поддалась на уговоры Бориса и выпила водку в самом начале застолья. В общем, еще в доме она почувствовала, что пришла в «нужную кондицию» и ей «пора освежиться». Вечер встретил ее пронзительной прохладой. После душной теплоты жарко натопленного дома холодный воздух вмиг привел девушку в чувство. Дав глазам чуть привыкнуть к сгущающейся темноте, Стася осторожно, стараясь не испачкать обувь, вышла со двора. Потом пересекла заросшую сухой травой проселочную дорогу. Она знала, что всего несколько метров вперед, и ровная поверхность закончится. Там, в темноте, был резкий откос, уходящий вниз метров на пятьдесят. А под ним, где-то совсем внизу, глухо шумел на перекатах Сонгути-дон.

Стася еще раз вдохнула холодный воздух. Осторожно подошла поближе к обрывистому берегу. И замерла от увиденной картины. Река тонкой лентой вилась по широкому каменистому руслу, границы которого терялись в темноте. Холодный свет уже луны отражался от многочисленных бурунов. Он заставлял воду светиться, играл и искрился множеством огней. Казалось, что сама река горела неровным, рваным неоновым светом. Как будто не ночное светило отражалось в его водах. Это река, полная холодного пламени, бросала отблески на окрестности, достигая не только далеких снежных вершин. Но и самого неба.

Завороженная этим зрелищем, Стася застыла в молчаливом удивлении. До этого она не один раз бывала в Дунте. Не раз выходила на этот берег, в том числе и вечером, и ночью. Но такое девушка видела впервые. Река холодного неживого света, несущая свои воды неизвестно откуда и непонятно куда. И вдруг где-то далеко сверкнул огонек. Вначале она подумала, что ей показалось. Она пригляделась. Ну точно, показалось. Успокоенная она отвела было взгляд, когда огонек появился вновь. Холодный, неживой, как свет исходящий от реки. Или Луны. Стася попыталась сориентироваться, где он может гореть. С удивлением поняла, что огонек светился не очень далеко. На другом берегу реки. Где-то в районе развалин Хунсара. Или нет! Это было чуть выше, в районе склепов. Они были там выше. Как раз над давно покинутом жителями селом!

От этой мысли нехороший холодок пробежал по ее спине. Девушка попробовала отогнать от себя мистические настроения. Она даже внутренне усмехнулась своему испугу. Да это, наверное, пастух вышел с фонариком по своей нужде. И вот так остановился. Может так же, как и она, завороженный видом светящейся реки. Ну точно… она же сама видела в том месте неказистую кошару, прилепившуюся к старинным развалинам! Ну точно же! Но не успела Стася насладиться вернувшимся внутренним равновесием, как ее словно облили холодной водой. Нет, не может быть. Она же совсем недавно читала в одном из осетинский телеграмм-каналов что кошара сгорела. Вместе с пастухом из бичей. Даже фото были. Все сгорело. До тла!

Стася отчаянно, до боли в глазах, вгляделась в противоположный берег. Проклятый огонек продолжал светиться своим зловещим, неживым светом. Девушка внимательно и напряженно смотрела на злосчастное пятно света. Она не заметила, как за ее спиной последний луч заходящего солнца коснулся заснеженной вершины Сонгути-хох. Стася в отчаянии мотнула головой, словно пытаясь избавиться от морочного наваждения. И тут случилось чудо. Противоположный берег реки погрузился в темноту. Полную, густую и неожиданно успокаивающую. Стася с явным облегчением выдохнула застоявшийся в легких воздух и поспешила к дому. Она шла быстро, отчаянно торопясь. Девушка не смотрела под ноги, спеша побыстрее покинуть то место, где она только что пережила столько неприятных минут. Шагала, не оглядываясь ни назад, ни по сторонам. Она одним махом перескочила две ступеньки перед входом в дом. Приоткрыла дверь и только после этого решила оглянуться. Ничего. Ни единого намека на огонек. Ночь вступила в свои права. Ну и хорошо. Стася переступила через порог. Она с радостью окунулась в душную, но казавшуюся теперь такой безопасной, атмосферу человеческого общества и пьяного застолья.

#

Через час все, наконец, разошлись. Последним ушел Борис, бросая любопытные взгляды на оставшихся. Стася начала быстро наводить порядок. Попутно порадовалась предусмотрительности Ацамаза, который купил бумажную посуду. Ацамаз. Он пытался помочь убраться. Но толку от него было мало, и Стася усадила его на продавленный диван. Она закинула посуду в большой черный мешок для мусора, остатки еды в пластиковые коробки и старательно вытерла стол. Пока она суетилась, несколько раз ловила на себе взгляд пьяно улыбающегося Ацамаза. Чем ближе был конец уборки, тем медленнее Стася двигалась. Словно оттягивая тот момент, когда она закончит и нужно будет решить, где кто будет спать.

— Ну вот, все… Более-менее порядок…

Стася, пытаясь сохранить спокойствие, хлопнула тряпкой по бедру. Еще пару дней назад, она с чистой совестью отправила бы Ацамаза спать в Дефендер. Но… сегодня вечером что-то произошло. Или ей показалось. Стася вертела тряпку в руках не зная, куда ее деть. Тут Ацамаз встал. Улыбаясь прошел мимо нее. Он был так близко, что Стася отчетливо почувствовала его запах. Скрипнула дверь. Мужчина вышел. И тут девушка вспомнила про свет на другом берегу реки.

— Аца… Аца!

Ацамаза нигде не было. Потом, чуть в стороне, там, где час назад стояла она, увидела неподвижный силуэт. С маленьким огоньком сигареты в руках. Быстро накинув куртку, подошла к товарищу и встала рядом. Достала свои сигариллы, клацнула стальной головкой Zippo и закурила.

— Это ты зря…

— Я знаю…

Дальше они стояли молча.

— Там Хуссар…

Ацмамаз посмотрел в темноту.

— Да… село как село. Кстати, по-русски переводится солнечный. Покинутый уже давно. Раньше там Дзуевы жили. А до них, никто и не помнит, кто. Но склепы, тех, первых, они-то и до сих пор остались. Кстати, есть о них интересная история…

— Какая?

Стася не смогла сдержать волнение, и голос ее все-же дрогнул.

— Ну ты знаешь, что везде есть легенды про сестру и шесть братьев. Все как обычно. Братья строили-строили свою башню, но построить не смогли. А вот сестра за одну ночь все построила-перестроила. Может помнишь, там у одной башни камень огромный в основании есть… Это тоже она.

Стася глубоко затянулась, потом выбросила окурок вниз. Горящий огонек сорвался в пропасть, прочертил огненную линию и рассыпался десятками искр.

— А вот это ты уже зря.

Девушка виновато кивнул.

— Брошу… Брошу, обещаю… Ладно об этом. Ну так легенда, как легенда. Сам знаешь, стоит в горах найти здоровенную глыбу в середине каких-нибудь развалин, вот и легенда готова.

— Нет, ты дальше послушай. Суть такая. Братья эти промышляли грабежами и часто ходили в набеги. До поры до времени им сопутствовала удача. Вообще, многие считали, что это все благодаря красавице сестре, которая это им наколдовывает. В общем, были они богаты, слыли за смельчаков и удальцов, пользовались уважением. Ну и страх нагоняли на округу порядочный.

Ацамаз прервался. Стася тем временем, пошарила по карманам в поисках сигарет. Не нашла и махнула рукой. Ей стало уже прохладно, но она терпеливо ждала продолжения.

— В общем, отправились они в очередной балц… Подожди, ты совсем замерзла.

Стася хотела было что-то возразить, освободиться. Но сильные руки обняли ее и повели в сторону тепла. Она хотела еще раз попробовать высвободиться, но Ацамаз только обнял ее еще сильнее. И тут ей стало легко и спокойно. Она даже слегка, совсем чуть-чуть, прижалась к нему.

— Аца…

Он не ответил, просто продолжал идти, прижимая ее к себе.

Дневник Щеблинского

9/VIII Мне стало лучше, причем настолько, что сегодня решили посетить Садонское ущелье. После пройдённого пути и виденных по дороге красот, оно не может ничем поразить путника. Зеленые склоны; местами скалы, кое-где на самых высотах уцелевшие сосны.

Селение Згид расположено по склону горы, по обеим берегам ручья. С левой стороны небольшая, квадратная часовенка белого цвета и над ней башня, внизу скалы, отдельные сакли и мельницы.

С правой стороны аул. Нужное лицо не нашли. Осмотрели кладбище, особенного интереса не представляет. Три полуподземных могильника, на двух изображение рук, а на одном вдавленные полушария и, по-видимому, более позднее, красной краской различные изображения: едущий всадник и проч.

Надгробные камни настоящего времени оригинальны. На них барельефное изображение мужчин, женщин, двух фигур в различных комбинациях. Некоторые расписаны в несколько тонов, а большинство в два цвета: черный и белый. Фон обычно белый, а черкеска, папаха — черные, лицо — белое, глаза, губы — черные; ресницы, брови намечены пунктиром — точками. Сделал несколько снимков. Порасспросил о мастере. Оказалось, это тот самый Едзиев, что делает причудливые посохи из дерева. Уроженец с соседнего села Ход.

Уехать на успели, так как пошёл дождь.Думали переждать, но через час уже разыгралась настоявшая буря с громом и молниями. Уехать уже не было никакой возможности. Остановились у шахтного мастера. Комнаты оклеены обоями, мебель городская и только нары, застланные белым войлоком, несколько разнообразят знакомую картину горного жилища,

10-11 VIII Дождь льёт не останавливаясь. Зашёл с работы хозяин и сказал, что у них пропало электричество, которое подают с Садона. Как только перестанет дождь, то вышлют ремонтную партию. Так же боятся, что вода начнёт поступать в шахты. На счастье, вечером дождь почти закончился. Восход луны в этот раз был особенно хорош. Осветились сначала вершины скалистых гребней, свет опускался ниже и ниже, делая самые неожиданные и причудливые шутки.

Глава 13: Едзиев

Дневник Щеблинского

12 VIII Утром пришли нехорошие вести. Дорогу на Садон совершено смыло, причём видимо в нескольких местах. Садонка вышла из берегов и уничтожила большой участок дороги. Единственная возможность выбраться — это попробовать перевалить в Уаллагкомское ущелье и там уже решать, как добраться до Владикавказа. Жаль не могу дать знать Александру Николаевичу, где я и что со мной приключилось. Но надеюсь, что, хотя бы электричество подадут в ближайшие сроки.

Сандро ходил узнать о состоянии перевальных дорог. Здесь в Згиде есть несколько человек из Уаллагкома. Они привозят сюда картофель и сыр на продажу. Сандор нашёл одного из них. Известия от него тоже не утешительные. Он сказал, что Згидский перевал завалило снегом, но можно попробовать перебраться через Саварафцаг. Сам он готов нас сопроводить, даже бесплатно, поскольку в одиночку идти опасается. Но нужно ждать, когда прекратится дождь и установится более-менее приемлемая погода.

12-13 VIII Два дня было совсем плохо, температура и слабость. Фельдшера в медицинском пункте нет, он застрял в Садоне. Но наш хозяин открыл его аптечку и выдал мне жаропонижающие. На второй день даже немного погулял. Поднялся чуть выше Сахалина, так называют здесь место где живут шахтёры, к церквушке и кладбищу. Решил ещё раз посмотреть надгробия работы местного умельца, Едзиева. Да, очень необычно. Надгробий оказалось довольно много, почти все раскрашены в своеобразной манере. В какой-то момент мне даже стало немного не по себе. Эти черные глаза на белом лице. Они как будто смотрят с самую глубь тебя, притягивают и завораживают. Даже затягивают, увлекают за собой… Вот только куда? Даже не хочется об этом думать.

Дома меня ждал Сандро. Осетин, который вызвался быть проводником, нас торопит и грозится уйти один. Говорит, что нужно успеть пока стоит ясная погода и снова не начались дожди. Вечером пришёл наш мастер. Сказал, что наладили откачку воды из шахты. Я обрадовался, думая, что восстановили электроснабжение с Садона. Но нет. Оказалось, наладили местную дизель- станцию. С Садоном никакого сообщения нет.

Ночью никак не мог заснуть. Понимаю, что нужно как можно быстрее выступать, но дело с моим самочувствием обстоит не лучшим образом. Но, видимо, нужно ехать. По разговорам наша ситуация может не успеть разрешиться в ближайшее время.

14 VIII Сегодня начали подготовку в дорогу. До Камунты, ближайшего села по ту сторону гор, всего с два десятка вёрст, но кто знает, как сложатся дела. С помощью мастера, наняли двух лошадей для меня и Сандро. Наш проводник, осетин Кибизов, был при лошади. У тому же он купил новую швейную машинку и все примеривался, как её получше прикрепить к седлу. Поинтересовался у него, что же он такое привёз, чтобы купить такую дорогую вещь. Оказалось, что он привёз на продажу целую арбу картошки и два мешка твёрдого горского сыра. Сын его уже как неделю уехал домой, а он сам задержался у кунака, ожидая, когда в Сельпо привезут эту машинку из города. Машинку привезли, и они три дня обмывали выгодное приобретение. К сожалению, такие русские «обычаи» легко проникают в осетинскую среду.

У нас же вещей много не было, почти все осталось в Садоне. Поэтому большую часть дня я приводил в порядок бумаги и дневник. У Сандро есть непромокаемый мешок, поэтому все бумаги я решил отдать ему. Так будет надёжней. Или… Нет. Напишу об этом позже. Когда благополучно вернемся в город.

1924 год. Северная Осетия. Верхний Згид

Щеблинский положил дневник и экспедиционные бумаги в большой бумажный пакет. Он начал было перематывать его бечевой нитью. Но потом остановился, как будто что-то обдумывая. Взял со стола деревянную коробочку от папирос. Повертел ее в руках. Конный горец на фоне белоснежных горных вершин. Усмехнулся. Как кстати одолжил ее у хозяина жилища. Ну что ж, вполне даже символично. Всадник –гонец. Достал из внутреннего кармана небольшую пачку исписанных листов. Не глядя убрал их в коробку. Посидел еще немного. Потом встал, подошел к стулу, на спинке которого висела его куртка. Быстрым движением достал из нагрудного кармана брошь. Недолго подержал ее в руках. Пробежал взглядом по рисунку, провел пальцем по закрутившихся в вечном движении птицам с острыми клювами. Потом решительно вернулся к столу и сунул украшение к бумагам. Так будет лучше!

Закончив с делами, несмотря на слабость, вышел наружу. Щеблинский чувствовал себя не очень хорошо, но интереса к жизни совсем не утратил. Здесь, недалеко от Згида, в соседнем Ходе, когда-то жил знаменитый осетинский скульптор — самоучка Сосланбек Едзиев. Это трость его работы видел он в руках старика в Какадуре. Как же это было давно… Как в другой жизни. Когда он был молодой и здоровый. Почти месяц назад. Щеблинский тяжело нагнулся и поднял валявшуюся на земле пастушью палку. Он усмехнулся. С ней он выглядел как настоящий «полевой ученый» с дореволюционных фотографий. Палка была гладкая, отполированная до блеска за многие годы использования, с набалдашником, который удобно лег в ладонь. Щеблинский снова вздохнул и поплелся в сторону соседнего села. Именно там находились лучшие работы скульптора-самоучки.

Было еще темно. По-хорошему, нужно было подождать пока хотя бы немного рассветет. Но он уже не мог больше просто лежать. Ему хотелось двигаться, жить. Пока есть еще силы. Ночь еще держалась за склоны гор, но восток уже начинал сереть, обещая скорый рассвет. Подъем начинался почти сразу за калиткой. Дорога, или скорее тропа, вилась между каменных заборов, потом петляла дальше, поднимаясь над убогими огородами. Вскоре дома остались позади. Земля после ночи была мягкой, влажной. Сапоги то и дело вязли, скользили по мокрым камням. Как хорошо, что он догадался взять палку. Щеблинский хотел улыбнуться, поймав эту мысль, но не смог. Неожиданно накатила слабость. Лицо вмиг залило потом, дыхание стало тяжелым и неровным. Какое-то время он стоял, пытаясь перевести дух. Странно, но именно в этот момент услышал, как капает где-то вода, как между камнями шуршит сухая прошлогодняя трава, как внизу, в ауле, лает собака. Он словно разделился. Одна его часть стояла, еле удерживаясь на дрожащих ногах, а другая наслаждалась звуками пробуждающегося утра.

Вернул его к жизни холод. Незаметно для себя Щеблинский поднялся уже довольно высоко. Он поежился, пробуя согреться. Потом с удивлением огляделся по сторонам. Туман нашел внезапно, без предупреждения. Еще секунду назад виднелись чахлые безлистные кусты, кучи камней, сваленные на краю небольших полей, и уходящая вверх вытоптанная тропинка. А теперь все вокруг стало молочно-белым. Причем таким густым, что казалось, марево это можно было раздвинуть руками. Только вытоптанная земля под ногами и светящее пятно вверху. Солнце. Оно уже взошло, и его свет с трудом просочился через молочную завесу. Солнце. Бледная монета, мутная и холодная.

Ветра не было. Тишина. Полная. Звуки пропали, поглощенные туманом. Остался только шуршание собственных шагов. Остальной мир словно исчез утонул в белом молоке. Он попробовал пойти дальше, держась прежнего направления. Но склон под ногами оказался коварнее, чем казалось. Земля под ногами скользила. То глина, то мокрая трава, то мелкий камень, который уезжал из-под подошвы. Спасала только палка. Щеблинский втыкал ее перед собой, проверял опору и только потом делал шаг. И все равно несколько раз нога уходила вбок так резко, что сердце подпрыгивало к горлу.

Тропу он потерял не сразу. Какое-то время ему казалось, что идет по ней, просто она стала менее хоженой. Но через несколько минут он понял, что ее нет. Под ногами был обычный склон. Путаная серо-желтая трава, проплешины и россыпи камней разного размера. Он пошел правее и через десяток шагов наткнулся на осыпь. Двинулся левее. И почти сразу уперся в заросли почти стелющегося по земле колючего и цепкого кустарника. Туман не оставил никаких ориентиров. Земля под ногами, молочная пелена вокруг и только бледное пятно солнца.

Щеблинский остановился. Он потерял всякое представление, сколько он шел и где находится. И еще он устал. Сильно. Выбрал камень побольше и сел на него. Нужно ждать. Или пытаться спуститься обратно в Згид. Обидно, досадно, но ладно. Он уже начал подниматься, когда почувствовал первое дуновение ветра. Даже не ветра, а скорее легкого ветерка. Ну слава Богу. Через пару минут ветер стал увереннее и смелее. И тогда туман начал рваться, как старая вата. В молоке появились дырки, просветы. Солнце, освобожденное от плена, стало ярче. Свет его был еще мягким и неярким. Но уже не таким безжизненным! Настоящим и живым! Пространство вокруг стало обретать форму. Камни, кусты, трава, склон. Даже тропинка. Все вернулось на свои места так быстро, что Щеблинский на секунду растерялся. Словно его выдернули из морочного сна и резко поставили на ноги. Но самое удивительно было то, что он был на кладбище и стоял среди могил. Со всех сторон его окружали старые замшелые могильные камни, древние склепы и новые, недавно поставленные металлические кресты, крашенные серебрянкой. Туман ушел так, будто его и не было, и теперь кладбище лежало перед ним во всей своей утренней правде. Влажная земля, холодный камень, роса на траве. И, главное, запах. Особенный, не «кладбищенский» в грубом смысле, а запах ушедшего времени. Мокрой земли, прелой травы и старого давнего тлена.

Щеблинский стоял и молчал, чувствуя, как у него холодит затылок, а по спине течет пот. Он не был суеверным. Если был, то никогда не стал бы археологом и не раскапывал чужие могилы. Но сейчас у него было отчетливое чувство, что не он сам пришел сюда. Не просто вышел не туда, не просто заблудился в тумане. Нет. Его привели. Случайность, это он сказал бы себе в другое утро. Но не сегодня. Кто-то или что-то вело его в это затерянное в горах кладбище. Так… Хватит. Щеблинский попробовал стряхнуть с себя тяжелые, совершенно несвойственные для него, мысли. Хва-тит!

Он неспешно двинулся между могил. Он шел медленно, опираясь на палку, внимательно осматриваясь. Его внимательный взгляд фиксировал уже привычные вещи. Традиционные осетинские цырты. Вертикальные стелы, строгие, с высеченными именами, датами, иногда с родовыми знаками. С газырями и изображением оружия или коня, если под ним лежал мужчина, воин или охотник. Женский нагрудник, под ним прялка, нитка с иголками, даже швейная машинка, если памятник был возведен над женской могилой. Цырты стояли сурово и молчаливо. Имя. Дата рождения. Жизнь. Конец.

И на этом фоне вдруг увидел совершенно другое. Это была фигура — человеческая, объемная, не плоская, не просто грубый контур, а настоящее лицо. Женщина или девушка. Возраст был не очень понятен. Черты были скорее обобщенные, но живые. Голова чуть наклонена, будто она прислушивается к чему-то. На плечах — что-то похожее на накидку или платок. Камень был обработан довольно грубо. Но было в этой, возможно нарочитой грубости, не неумение. Наоборот, была сила. Настоящая. Мастер не просто ваял. Он буквально вырубал образ из каменной глыбы, подобно тому, как сама жизнь создает из ребенка взрослого человека. Подчас грубо и безжалостно! На губах изваяния Щеблинский заметил остатки краски. Выцветшая краснота на губах, бледный румянец нам щеках и платье голубого цвета, словно сшитое из отрезка небесной ткани.

А рядом был другой памятник. Чуть невдалеке другой, третий… Женщина обнимала мальчика лет десяти, стоящего рядом с ней. Усатый боец с ярко красной звездой на заднем фоне. Мужчина, пытающийся охватить кучу детей, стоящих у его ног. Раз, два, три… шестеро… Семейная пара, над которой зависли в воздухе, прямо над головами, голгофские кресты… Щеблинский ходил от одной могилы к другой. Он был словно в музее. Только рассматривал не экспонаты, а человеческие свидетельства памяти о чужой жизни. Ее историю, записанную Едзиевым в камне. Эти фигуры, часто непропорциональные, иногда неуклюжие, когда-то ярко раскрашенные, как раскрашивают образы святых на иконе, стояли рядом с однообразными суровыми цыртами и спорили с ними. Цырты были как каменная грамота, как старинная летопись рода. Они просто констатировали — родился, жил, умер. Скульптура же говорила -был, жил, любил. Они были песня, запечатленная в камне, где важны не сколько даты, а лица. Настоящие. Человеческие!

Ветер, разогнавший туман, теперь свободно гулял по кладбищу. Он шевелил траву, постукивал по оградам, шептал в щелях камня. Солнце поднялось совсем высоко. Остатки краски на скульптурах вспыхивали редкими пятнами. Синей, красной, охряной… Щеблинский смотрел на них и вдруг понял, что здесь, среди смерти, почему-то особенно остро чувствуется жизнь. Не та, что сейчас закрутилась внизу в селении. А жизнь, как память о тех людях, которые когда-то жили.

Щеблинский резко остановился. Перед ним был старик. Его борода была высечена грубыми прядями, высокие скулы торчали острыми гранями. Руки у него были вытянуты вдоль тела и терялись в густой траве. На лице странная смесь строгости и жалости. Краска на бороде почти исчезла, но в складках еще держалась чернота. На губах виднелся тонкий след охры. Но, главное, глаза. Глубокие, с темными, почти черными провалами зрачков. Они, не отрываясь, смотрели на незваного гостя. И Щеблинский вдруг поймал себя на детском ощущении, что если он отойдет в сторону, то старик непременно повернет голову. Вместо того, чтобы отойти, Николай Павлович подошел ближе. В горле мигом пересохло. Черные глаза, смотревшие на него из камня, были как живые. Он увидел даже небольшие карие прожилки в черноте зрачков. Казалось, еще немножко, и изваяние моргнет, сдвинув каменные веки. Прикованный, проникающим в самую глубину души, мертвым взглядом, Щеблинский боялся даже пошевелиться. Или просто не мог. Когда он понял это, ему стало страшно. Как в кошмарном сне, когда ты видишь опасность, но не можешь сдвинуться с места. Тень… Ему показалось, что в темном зрачке отразилась тень, промелькнувшая у него, Николай Павловича Щеблинского, прямо за спиной. Легкая, едва заметная. Женская… Несомненно. Легкая, почти невесомая… Но… Нет, это невозможно. Щеблинский хотел повернуть голову, но… не решился. Он ведь, точно, видел ее. Видел. Но где? В каменном глазу, раскрашенным дешевой пигментированной известковой побелкой! Не может этого быть! Но он видел… Видел!

— Николай Павлович… Николай…

Щеблинский быстро обернулся. К кладбищу быстрыми шагами шел Сандро, размахивая руками.

— Я здесь, — сам не понимая зачем, крикнул Щеблинский ему в ответ, — иду, иду…

Он уже хотел уйти, но все же решил еще раз посмотреть старику в глаза. Усмехнулся. Ну да… известка, перемешанная с углем. Хотел тронуть ее пальцем, но не стал.

Они встретились с Сандро около кладбищенской ограды. Щеблинский снова удивился, как он мог перейти каменную стену и не заметить этого. Какой не был бы густой туман, совершенно невозможно было не заметить проход, перекрытый металлической калиткой! Как такое могло быть?!

— Николай Павлович, ну что же вы! Я вас обыскался. Хорошо, что вас видели, когда вы сюда пошли! Нам же выходить пора. А вас нет… Пока погода хорошая. Нам же через перевал! Ехать нужно быстрее. Кибизов весь уже извелся, с машинкой своей…

— Да, да… — Щеблинский кивал головой и соглашался со всем, что говорил Сандро, совершенно не думая, -да, да…

— С вами все в порядке?

Сандро, не скрывая беспокойства, смотрел на начальника экспедиции.

— Меня как будто привели сюда…

— Что?

— Да нет, ничего. Я просто заблудился в тумане. И сам не понял. Как на кладбище оказался. Я Едзиевские памятники посмотреть хотел.

Последнее предложение Щеблинский сказал быстро, словно желая отметить, что он на кладбище шел с почти научной целью.

Сандро ничего не ответил. Он развернулся и молча двинулся в сторону селения. Щеблинский послушно пошел за ним. Какое-то время тропинка шла вдоль невысокой каменной изгороди, обозначающей границы кладбища. В двух местах в стену были включены приземистые полуподземные склепы. Гробницы были явно старые, с покосившимися стенами и проваленными крышами. Когда-то стены были оштукатурены. Но сейчас только на одном были видны следы белой извести.

— Сандро, а это что?

Щеблинский показал палкой на едва видную закрученную спираль, вырезанную в штукатурке, с правой стороны от лаза в склеп. Он сам не понял для чего спросил. Он ведь знал ответ. Но почему-то решил проверить, удостовериться. Ведь на броши солнцеворот был закручен в ту же самую сторону, что на склепе. В ту же!

— Это… Дудзихор. Солнце мертвых!

Глава 14: Святилище

2024. Северная Осетия. Селение Дунта

Стася проснулась от холода. На диване, около давно погасшей буржуйки. Было уже достаточно поздно. Солнечный свет вовсю проникал через бойницу грязного, запыленного окна. В одной из дальних комнат раздался шум, и через минуту в раскрытую дверь заглянула помятая физиономия Ацамаза.

— Привет. Ты это… — он не докончил фразы, глядя на закутанную в спальник по самые глаза Стасю, — Ты там просто, если я вчера как-то накосячил!

— Да нет, все норм…

Вчерашнее наваждение уже прошло. На нее смотрели глаза давнего друга. А заспанное лицо Ацамаза мало напоминало вчерашний брутальный профиль, который так восхитил Стасю.

— Я тут быстро завтрак сварганю, а ты вот послушай.

Стася удивленно посмотрела на друга, совершенно не понимая, о чем идет речь. Ацамаз тем временем покопался в своем телефоне, нашел нужный файл и положил его на стол, около девушки.

— Это я старика местного записал, Байсангурова. Послушай, интересно. Стася кивнула головой, и из динамика раздался хриплый старческий голос:

— Все вы знаете, было их шесть братьев, — начал он, — и не было на свете больших злодеев и негодяев, чем они. Однажды оседлали они своих коней и во всеоружии выехали на очередной разбой. Попали на безлюдную дорогу. Ехали по ней несколько дней и однажды заприметили вдали какой-то черный силуэт. Они удивились: кто это мог очутиться в такой необитаемой стране? Кони их были резвы, как соколы, и в мгновение ока разбойники были на месте. Черный силуэт оказался арбой на волах. В ней сидела древняя старуха и погоняла волов, за ее спиной на арбе лежал старик, которому было лет около ста; подложил седло себе под голову, кремневка лежит рядом, конь его привязан сзади к арбе, а сам спит глубоким сном. Надменные братья, вздумали подшутить над ними.

Они стали на своих конях наезжать на арбу и сталкивать быков с дороги то с одной стороны, то с другой. Старуха долго упрашивала их, молодых и сильных:

— Перестаньте, молодые люди! Если старик узнает про ваши шутки, он вас покарает.

Братья, переглядывались между собой, усмехаясь: чем, мол, она пугает нас.

Наконец, старуха коснулась рукой спящего старика и говорит ему:

— Если ты из жалости ко мне не воспользуешься той силой, которой обладал тогда, когда ты меня сватал, то да не будет тебе никогда больше жизни!

Старик проснулся, потянулся и спрашивает жену:

— В чем дело, что с тобой приключилось?

Осмотрелся он кругом и видит: шестеро мужчин едут, окружив его со всех сторон.

— Здравствуйте, гости! — говорит он им.

В ответ они только усмехнулись, переглянувшись друг с другом.

Старик начал расспрашивать, кто они такие и куда держат путь. Братья ответили ему:

— Мы —шестеро братьев, разбойники. Нам хочется немножко над вами подшутить.

— Я старик, а вы молодые, — говорит он, — не стыдно ли вам со мной шутить?

Но они не оставили своих шуток и затеяли ссору со стариком.

— В таком случае подождите, солнышки мои, — говорит тогда старик. — Я оседлаю своего коня и вооружусь.

Так он и сделал. Сел на коня и занял место посередке между ними. Арба от них отстала. Братья верхами ехали впереди арбы. После долгого разговора старик согласился испытать их силу.

Право начать он предоставил братьям, по старшинству. Старший брат выхватил свой меч и на коне наскочил на старика так, что удар мечом и наскок конем пришлись одновременно. Вслед за ним все по очереди нападали на старика, но их мечи оказались изломанными о его меч. Наступила очередь старика. Он повернул своего коня против братьев и убил пятерых, начиная со самого старшего, вместе с их конями. Оставался только младший. Увидев гибель своих братьев, он в страхе бежал от него. Старик погнался за ним на своем коне; не успел тот спрятаться за деревом в лесу, как старик нагнал его; он размахнулся своим мечом и одним ударом срубил дерево и правую руку. Потом схватил его и сказал:

— Я мог бы тебя убить, но я щажу тебя для того, чтобы ты понял, что такое жизнь.

После этого он взял с него клятву, что тот бросит путь насилия и будет жить честно.

Стася слушала так увлеченно, что забыла о времени. Ацамаз уже принес дров и снова растопил буржуйку. Он достал где-то кизяка и тоже бросил его в топку. Сладковатый аромат кизячного дыма мигом заполнил небольшое помещение. Стася даже зажмурилась от удовольствия. Вставать совершенно не хотелось. А история из динамика шла своим чередом.

Если честно, Стася, после такого начала рассказа, ожидала уже хорошего конца, но не тут-то было. Однорукий стал поначалу жить обычной жизнью, тем более, что награбленного братьями хватило бы на не одну безбедную жизнь. Но, как обычно бывает, появились завистники и о «несметных» богатствах пошли слухи. Особенно отмечали в пересудах какую-то дорогую подвеску невиданной работы, которую уцелевший брат привез с несчастливого похода. И вот однажды лихие люди ночью решили попытать удачу. Брат с сестрой жили в отселке, далеко от остальных. Поэтому соседи не смогли им вовремя прийти на помощь. Они прибежали, когда все было кончено. Однорукий защитник был убит, и его изрубленное тело лежало на пороге горящего дома. Но горела не только жилая башня-хадзар. Пламя охватило уже нижние ярусы машыга. Той самой башни, которую достроила братьям сестра. Сельчане даже не пробовали сбить пламя, потому как были уверены, что нападавшие сестру или убили, или похитили. И тут, неожиданно для всех, она появилась на верхней площадке башни. Помочь ей уже никто не мог, поэтому все просто стояли и смотрели. Женщины вовсю рыдали, мужчины тоже с трудом сдерживали слезы. Братьев, конечно, не любили, но их сестре точно никто не желал такой смерти. Тем более она была ходящей за снопами-куырысдзаутса, и каждый ее поход за снопом Хунсару приносил хороший урожай.

Она стояла на самом краю башни, вся в черном, и только на груди ее тускло блестело большое украшение из желтого металла. Все уже подумали, что она хочет броситься вниз, чтобы таким образом спастись от огня. Но она подняла руки и стала как будто молиться. И тут, когда огонь уже вился и почти охватил ее ноги, откуда-то из темноты появилась огромная птица, схватила девушку и унесла прочь. Никто так и не узнал, что с ней стало. Только через много лет дошли до односельчан слухи, что где-то в Джимаре, непонятно откуда, как будто с неба появилась очень сильная колдунья, на груди которой висел золотой круг.

Старик говорил простым языком, иногда с трудом подбирая русские слова. Стася была почему-то твердо уверена, что на осетинском эта легенда звучала бы особенно красиво и складно. Но… это был один из тех моментов, когда Стася жалела, что так и не удосужилась выучить осетинский язык.

— Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

Голос Ацамаза вернул ее к действительности. На столе стоял дымящийся кофе, нарезанная толстыми ломтями колбаса, куски осетинского сыра и разорванный руками лаваш. Все просто и по-мужски незатейливо. Но в то же время так аппетитно. Стася быстро выскользнула из спальника и тут замерла. Черт, черт, черт… Она совсем позабыла о присутствии мужчины и теперь стояла перед ним в одном облегающем тело термобелье. Ацамаз же, как ни в чем не бывало, продолжал раскладывать на столе тарелки и приборы. Стася, благодарная ему за это стоическое спокойствие быстро натянула туристические штаны и флисовку и уселась за стол. Хотя, на самом деле, Ацамаз успел рассмотреть ее изящную фигурку и ему стоило большого труда сохранять деланное спокойствие. Он впервые видел ее фигуру без лишних складок одежды. Она стояла перед ним стройная, даже изящная, но с женственной линией бедер. Грудь под тканью угадывалась мягко и естественно, без всякого вызова. Но тем не менее его взгляд предательски задержался на ней на секунду дольше, чем позволяла дружба. Ему стало жарко. Он тут же отвел глаза, делая вид, что сосредоточен на готовке. Ему стало даже немного стыдно, будто он совершил какой-то проступок. Но не потому, что стыдился своего желания. А скорее из-за того, что слишком бережно относился к ней и к той тонкой границе, за которой любое слово или неосторожное действие могло бы ранить. В груди у него поднялось тихое, упрямое чувство. Но не жадная похоть. А осторожная, взрослая нежность. А может уже и любовь. Желание быть рядом с ней, укрыть, отгородить от опасностей и трудностей. Согреть. Как вчера вечером над берегом реки.

#

Пока Стася с Ацамазом завтракали, местная молодежь была занята делом. Мясо уже сварили, на столе под навесом стояли стройными рядами бутылки водки, араки, соков-воды, нехитрые закуси на пластиковых тарелках и пучки зелени. Все было готово к началу кувда. После короткого совещания из группы местных старших был выбран самый мобильный старик. Один из Байсангуровых. Вместе с Ацамазом и Борисом, и еще несколькими мужчинами они двинулись по узкой тропке к вершине близлежащего холма. К святилищу Сонгути или к Сонгутидзуару. С собой мужчины взяли подносы, на одном из которых было три пирога, на другом — три ребра, водка и арака.

Стася шла сзади, на некотором расстоянии от процессии. Она не была участницей мероприятий. Она была гостем. И в этом статусе ей оказали большое уважение. Она уже бывала несколько раз в Сонгутидзуаре. Но всегда рядом был кто-то из своих. Владик или Ацамаз. А теперь она шла за мужчинами и была сама по себе. Одна. Каждый раз приближаясь к святилищу, она испытывала необъяснимое и довольно иррациональное, с ее точки зрения, волнение. Но факт есть факт. Ни одно святое место в Осетии, даже сам великий Реком, не заставляли Стасю так внутренне собираться. Хотя переступить его порог она не могла! Вообще, посещение других святилищ были для нее скорее интересным этнографическим опытом, погружением в атмосферу древних народных верований и ритуалов. Она с уважением относилась к происходящим там действиям. Но даже если и участвовала в них, то как-то со стороны, оставаясь даже внутри действа, по сути, посторонним наблюдателем. Другое дело Сонгута. Для нее и, как оказалось, для Ацамаза тоже. Стася как-то поделилась с ним своими мыслями. И оказалось, что для него это святилище тоже было необычным местом!

Ацамаз шел впереди, держа блюдо с тремя пирогами в руках. Несколько раз он оглядывался назад, чтобы увидеть Стасю. Он знал, что она идет где-то позади с остальными женщинами. Но останется у навеса для столов. Дальше женщинам вход заказан. А дальше… Он набрал побольше воздуха грудь и тихо, незаметно для других, выдохнул. Он хотел успокоиться. Сонгута. Он так подробно помнил свое первое посещение этого святилища, словно это было совсем недавно. Семь лет назад Ацамаз впервые в жизни участвовал в здешнем кувде. Как младший. Не сколько в самом празднике, сколько в его подготовке. Это сегодня барана зарезали уже перед их приездом местные ребята. А тогда это обязанность легла на Ацамаза и Владислава, городского парня, да еще и не осетина. Но он сам захотел сделать здесь кувд перед открытием своего магазина. Заручиться поддержкой «свыше». Нельзя сказать, что им обоим нравилось то, что предстояло сделать. Но выбора особого не было. Барана положили на фанерный щит. Владислав держал обреченное животное за рога, Ацамаз — за ноги, а Борис стоял рядом с остро отточенным ножом в руках. Потом к ним подошел один из стариков с дымящейся головешкой в руках и перекрестил ею бараний лоб. После чего кивнул головой осетину с ножом. Давай! Тот задрал барану голову и плавным режущим ударом ножа рассек ему горло. Животное задергалось, Ацамаз, что было сил, стиснул ему ноги. Бледный как бумага Владислав вцепился в рога барана так, если бы кто-то пытался его у него отнять. Багряный поток хлынул в специально подставленную миску. Постепенно баран дергался все слабее и потом замер. Кровь еще текла, но жертвенный агнец был уже мертв.

Но в памяти Ацамаза осталось не только это. После того, как баран был освежеван и сварен, они на старой копейке отца Бориса подъехали к святилищу. Периодически то начинался, то затихал занудный осенний дождь. Низкие, тяжелые свинцово-серые облака подмяли под себя далекие и близкие горные вершины. Как грузные стальные броненосцы, они утюжили окрестности, выдавливая из пейзажа все другие цвета кроме темных. Пока они шли те полкилометра, которые отделяли низкое приземистое здание святилища от места, где остался автомобиль, Ацамаз совершенно промок. Куртка не выдержала дождя, старые ботинки пропускали воду из луж, брюки намокли от мокрой высокой травы, которая высилась вдоль узкой тропинки. Владислав шел впереди с подносом с тремя пирогами. Но по мере продвижения к цели, к ощущению холода, который казалось пронизал все его существо, добавилось другое. Непонятное чувство волнения и тревоги. Ацамаз уже не помнил особых подробностей, что и как происходило тогда в святилище. Но отчетливо запомнил собственные впечатления. Это было осознание присутствия непонятной, древней и чуждой ему силы. Нечто такого, что неотступно наблюдало в тот момент за ним. Эта сила не была враждебна, но дружественной ее тоже нельзя было назвать. Даже когда они шли обратно в сторону села, он все равно ощущал этот тяжелый взгляд себе в спину.

И вот сейчас, по прошествии стольких лет, он снова стоял перед старой покосившейся дверью Сонгути-дзуара. Ацамаз снял обувь. Ощутил холодный камень под своими ногами. Нужно было надеть шерстяные носки! Дурацкая мысль залетела в голову. Он снова глубоко вздохнул. Ну …пора! Он пригнул голову и сделал первый шаг под низкие своды святилища.

Внутри Сонгути-дзуара царил полумрак. Свет проникал внутрь только через небольшое запыленное окно. Вдоль стены святилища стояла длинная, грубо сбитая лавка. На стене висела чеканная картинка святого, в дальнем углу стоял круглый трехногий стол-фынг и три треугольные табуретки. Тоже на трех ножках. Над столом довольно примитивно нарисованная картина, изображающая жертвенные дары. Младшие быстро расставили на столике блюда, споро наполнили бокалы и замерли в ожидании.

Незнакомый Ацамазу старик из фамилии Байсангуровых выдержал паузу. Потом поднял наполненный чуть мутноватой аракой стакан и начал произносить первый тост-молитву:

— Дунедарӕг кадджын Стыр Хуыцау, да хорзӕх ӕмӕ нӕ дӕ арфӕ уӕд… Единый Бог вселенной, славный Великий Бог, да будет над нами твоя благодать и твое благословение. Мы — созданный тобой народ, удели же нам от благ твоих, чтоб мы жили в здоровье, любви и покое, дай нам такого счастья!

Старик говорил много и монотонно. Иногда он повышал голос, и собравшиеся, нестройным хором, немного приглушенно возглашали: «Омен хуицау». Старик говорил на дигорском, да еще на уаллагкомском диалекте, так что Ацамаз понимал не все. Но тем не менее пытался по привычке, как в церкви, прислушиваться к произносимым словам. Череда размеренных речитативных звуков зацепила его сознание, подхватила и понесла за собой. Это было похоже на своеобразный транс. При этом он оставался участником ритуального действия. Поднимал свой бокал, выпивал араку, выкрикивал вместе со всеми приветствия Богу. Но потом, в какой-то момент, он почувствовал рядом чье-то присутствие. Причем присутствие не человека. Необъяснимого, непонятного и неосязаемого. Нечто, обладающего жестокой и грозной силой. Он замер. Словно его парализовало, он был не в силах пошевелить даже пальцем руки. Все происходило и наяву, и как бы во сне. Вначале это нечто чуть-чуть дотронулось до него. Слегка прикоснулось. Его присутствие было почти незаметно. Но постепенно, с каждой новой молитвой хиштара, оно все нарастало и крепло. Ацамаз было испугался. Но потом понял, что сила эта ему не враждебна. Что ей, вообще, нет до него никакого дела. Хотя. У Ацамаза все похолодело внутри. Он вдруг осознал. Эта сила, которая пронизывает все в этом месте, которая буквально растворена в нем, тяготится их присутствием. Где-то там, в ее глубине, начинает копиться раздражение и глухой гнев. И выплеснется он на них. На людей, которые так опрометчиво посмели побеспокоить древних духов.

В какой-то момент Ацамазу показалось, что воздух внутри святилища сгустился, стал тяжелым и тягучим. Он остро почувствовал, что его легким вдруг стало не хватать кислорода. Голова разом потяжелела, ноги стали ватными и непослушными. Единственное, что ему хотелось в тот момент, это оказаться снаружи дзуара. С трудом поворачивая головой, он переводил взгляд с одного участника молитвы на другого. Но было совершенно очевидно, что они ничего этого не чувствуют. Только Борис почувствовал его взгляд на себе. Он оглянулся назад, вопросительно и немного недоумевающе глянул на Ацамаза. И тут же вернулся к церемонии. Ацамаз хотел было что-то сказать ему. Но потом понял, что не сможет внятно объяснить, что с ним происходит. И тут давящая его сила бесследно исчезла. Как будто, вообще, ничего не было. Ничего, кроме ощущения звенящей пустоты внутри. Старик уже произнес завершающий тост, молодые убирали стол и собирали подносы, чтобы вынести их наружу. Дождавшись, когда все выйдут, Ацамаз еще раз обвел взглядом опустевшее помещение. Табуретки, стол, голые стены из рваного камня, картина на стене… Ничего не изменилось. Но где-то под сердцем холодно резануло от нехорошего предчувствия. Как тогда, уже много лет назад.

Глава 15: Кувд

2016. Северная Осетия. Селение Дунта

Тот кувд проходил по обычному сценарию. Традиционные тосты, за Большого Бога, в честь Уастырджи, плавно перетекли в необязательные, потом стали обрастать почетными и штрафными бокалами. Наконец, ведущий церемонию забарикадировал стол, подняв тост за счастье и изобилие. Потом последовал последних рывок!

— Хӕдзары къӕсӕртыл амондджын уазджытӕ фӕхизӕнмм… Пусть счастливые гости переходят через порог дома… пусть счастливый порог переступит и тот, кто из семьи отправляется в путь, пусть пройдет он по хорошим дорогам и здоровым, с полными руками вернется в дом!

Все. Стариков рассадили по УАЗикам и повезли по домам. Ацамаз взял у Владислава ключи и стал аккуратно разворачивать Бэху на небольшой площадке перед кувандоном. Он хотел подогнать машину поближе к ручью, чтобы загрузить остатки напитков и еды. Уже приближались сумерки. И без того сумрачный день стал еще темнее. Ацамаз вышел из машины, чтобы выбрать правильную траекторию и не наехать случайно на какой-нибудь притаившийся в траве камень. Он уже собирался вернуться к автомобилю, но тут, где-то на самой границе бокового зрения, ему показалось какое-то движение. Вначале он не придал этому значения, но потом все равно решил оглянуться назад. И застыл, скорее удивленный, чем пораженный увиденным.

На краю обрыва, недалеко от того места, где стоял котел для варки, на небольшом бревне сидели местный парень Сослан и Борис. Кто-то из них собирался, видимо, отнести блюдо с головой жертвенного барана к святилищу. Там она должна была присоединиться к сотням других, покоящихся под крытым навесом, пристроенном к одному из боков дзуара. Но перед подъемом молодые люди решили это дело «перекурить». Блюдо лежало на земле почти у самых ног увлеченных беседой парней. И все бы ничего, но буквально в двух шагах от сидящих стоял невесть откуда появившийся здоровенный черный как смоль пес. Хотя, если бы не странный окрас, хищника можно было смело принять за крупного матерого волка. Именно его движение и заметил Ацамаз в наступающих сумерках. Зверь на секунду остановился. Он замер в ожидании. Под его шкурой перекатывались сильные напряженные мышцы, желтоватые глаза неотрывно смотрели вперед. Сидящие мужчины совершенно не замечали присутствия хищника, увлеченные своим разговором.

И тут пространство вокруг Ацамаза как будто резко замедлилось. Пес или волк весь подобрался и бросился вперед. Двигался он медленно, как в замедленной сьемке. Вначале присел на задние лапы, потом оттолкнулся, отправил тело в неторопливый полет, вытянув передние лапы. Вот они уже коснулись земли и…

— Со-о-ос!

Его крик, обращенный к одному из зазевавшихся парней, долетел до ушей Ацамаза так же растянуто, откуда-то со стороны. И тут же все закрутилось, завертелось со страшной скоростью. Как будто распрямилась сжатая до того момента пружина. Сослан вскочил на ноги, увидел несущуюся к блюду собаку, выхватил поднос прямо из-под ее носа. Но сделал он это слишком резко. Баранья голова с глухим звуком упала на землю. Мужчина еще раз взмахнул подносом теперь уже целясь в животное, чтобы испугать и отогнать его. Но волк или пес, почти распластавшись над землей, проскочил под импровизированным оружием. Он сделал пару прыжков, подлетел к лежащей в траве голове и схватил ее зубами. Уже с добычей в пасти животное резко переменило направление и метнулось вниз, в сторону обрыва. Еще мгновение, и он скрылся в подошедшей к самому краю площадки темноте. Как будто его и не было вовсе. Пропал как наваждение. Забрав с собой голову жертвенного барана.

Не в силах что-либо сказать, люди молча стояли, замершие от изумления и страха. Под навесом, вцепившись руками в один из столбов, стоял Владислав. Его взгляд застыл, мертвецки бледное лицо было похоже на застывшую маску. Только что, Сонгути-дзуар не принял его жертвы!

Обратная дорога с неудачного кувда прошла почти в полном молчании. Владислав выплеснул все свое негодование на Бориса и Сослана. Теперь он был погружен в себя и замкнут. Все попытки Ацамаза хоть как-то разговорить друга были безуспешны. Так они и расстались.

2017 год. Северная Осетия. Владикавказ

После возвращения из Дунты друзья долго не виделись. Ацмамаз уехал в Москву на практику к скульптору Соскиеву. Созванивались они редко, поэтому информацию о делах друга во Владикавказе он узнавал опосредованно, от друзей или общих знакомых. И часто с большим опозданием. Так он узнал, что Владислав, несмотря на происшествие во время торжества, все же не оставил идею открыть свой магазин. Но, как часто бывает, неприятность не приходит одна. Владислав поехал в Краснодар договориться о поставке запчастей, которые там возили по серым канала из Эмиратов. И в результате остался без машины. Его Бэху угнали прямо со стоянки у офисного центра, куда он приехал на переговоры. Со всеми документами и деньгами. Если бы Ацамаз узнал об этом сразу, то он сам бы предложил другу какую-то помощь. А так они созвонились только через месяц после этого происшествия. Владислав рассказал товарищу, что поиски угнанной машины ничего не дали. Что его планы с магазином тоже накрылись «медным тазом». Ну, а чтобы купить новый автомобиль, денег нет. Не новый, в смысле «новый», а новый «подержанный». Владислав говорил об этом неохотно, как будто сквозь зубы, делая над собой усилие. Он никогда ничего у Ацамаза не просил. Да и тогда в разговоре просьба дать взаймы не прозвучала напрямую. Но друг все понял без слов. И помог той суммой, которой в тот момент располагал.

Владислав почти сразу купил …Мерседес, чем очень сильно удивил Ацамаза. Сабанов просто отказывался понимать друга. Как можно было быть столько лет ценителем и настоящим поклонником баварской марки и променять ее на машину для бюргеров. Еще пару месяцев назад Владислав сам называл так автомобили с трехлучевой звездой. Но, видимо, желание забыть прежнюю страсть было очень велико. Возможно настолько, что если бы в Осетии был хоть какой-то приемлемый уровень сервиса, например, на французские автомобили, он мог бы вполне купить себе и Пежо!

Через пару месяцев Ацамаз вернулся во Владикавказ. По приезду они несколько раз они встречались с другом. Уже тогда Ацамаз заметил, что во Владиславе что-то изменилось. Он стал каким-то отчужденным, больше погруженным в себя, в какие-то одному ему известные мысли и переживания. Хотя Ацамаз иногда думал, что на него так повлиял отъезд сестры. По сути, единственного родного человека, который у него остался. В общем, как бы то ни было, все это выглядело немного странно. Тем более, что жизнь у Владислава вроде более-менее налаживалась. Правда, вместо серьезного магазина запчастей пришлось ограничиться контейнером на рынке Фаллое, бодрая Бэха уступила место потрепанному двести двадцатому Мерсу. Но это все равно было гораздо лучше, чем у большинства жителей Владика. Кстати говоря, Ацамазу приобретение друга как-то сразу не понравилось. Машина, видимо, немало поездила по республике. Она был «уставшая» и, вообще, имела довольно потрепанный вид. Тем не менее Владислав был ей доволен. Он с удовольствием демонстрировал немногочисленные явные и придуманные достоинства своего нового стального коня.

Как-то раз Владислав выцепил Ацамаза прямо на улице.

— Аца, привет…

Ацамаз удивленно обернулся по сторонам. Голос был знакомый, но он еще никак не отождествлял запыленный Мерседес графитового цвета и Владислава.

— Привет.

— Да я… к тетушке в ЦКБ ходил.

— Давай, падай…

Ацамаз сел на пассажирское сидение и сразу понял, что же так его напрягает в этой машине. Она была наглухо тонирована. Не в легкую заводскую тонировку, а в плотную, почти непрозрачную, но так любимую на Кавказе десятку. Эта пленка отлично скрывала от любопытных глаз прохожих и полиции, что творится внутри. Но и изнутри была практически непрозрачна. Ацамаз повертел головой. Так и есть. В Мерсе были затонированы не только стекла задних дверей, но и передних. Хорошо, хоть лобовое стекло, тоже затянутое пленкой, имело хоть какую-то светопропускающую способность. Ацамаз, бывший, в принципе, противником тонировать автомобили, не преминул сказать об этом другу.

— Влад, ты бы растонировался… Все равно менты заставят… Вчера сам видел, на Гизельском кругу, спецбат пацанов заставил пленку снимать

— Да я понимаю…

Владислав, вроде, как и согласился, и не спорил. Но было понятно, что это согласие было вынужденное. Не искреннее. Что бы он просто отстал от друга. Ну, а как же иначе? Ацамаз усмехнулся. Он прекрасно знал, почему в Осетии так популярна тонировка, особенно среди молодых мужчин, не обремененных узами брака. Это была своеобразная забота, чтобы оградить от лишних пересудов лиц прекрасного пола. Тех, которые могли оказаться как на переднем, так и на заднем сиденье машины. Ну а в машине Владислава, чего уж греха таить, такие дамы оказывались с завидной регулярностью. Парень он был видный, неженатый и в общении чаще всего легкий и, главное, спокойный.

— Аца, а ты не хочешь порулить? А…

Владислав явно хотел перевести тему разговора. Ну и Ацамаз был не против. Они поменялись местами, и Владислав оказался теперь на пассажирском сидении. Двери захлопнулись с приятным мягким щелчком. И тут водитель и пассажир просто провалились в темноту. Такую резкую, на контрасте с залитой солнечным светом улицей. От непривычки Ацамаз никак не мог начать движение. Его глаза просто отказывались принимать этот неестественный полумрак, воцарившийся внутри салона.

— А ты прав… Нужно что-то поменять… переборщили они с тонировкой. Темно как в могиле…

Фраза эта прозвучала неожиданно. Ацамаз бы ответил, но в этом момент он, наконец, смог разобраться с управлением. Взревел двухлитровый мотор, хрустнула коробка передач, и Мерс влился в поток машин, движущихся по Проспекту Коста.

Они проехали по Коста, через Таутиева выехали на Кирова и остановились в районе небольшого скверика на углу Кирова и Маркуса. Машина Ацамазу, в общем-то, реально понравилась, о чем он и не преминул честно сказать товарищу. Но вот тонировка… Ацамаз опустил оба передних стекла, и в салон просто ворвался солнечный свет. Владислав усмехнулся и повторил, что с пленкой, действительно, нужно что-то делать. Они снова поменялась местами. Владислав сел за водителя, и они продолжили разговор о машинах. Обычный мужской. Не нагруженный особым смыслом, зато богатый на технические подробности.

В этот момент Владислав осекся и замолчал. Ацамаз ждал продолжения и не сразу понял, что друг на что-то отвлекся. И точно, он явно кого-то высматривал на улице. Ацамаз ничего не сказал. Просто попробовал понять, куда так пристально смотрит товарищ. Сделать это оказалось несложно. Улица была практически пуста, но через тонированное лобовое видно было очень плохо. Тем не менее Ацамаз смог определить того единственного человека, который мог настолько захватить внимание Владислава. Женщина. Она, видимо, только-только прошла мимо их машины и теперь шла по тротуару в сторону Штыба. Ее стройная фигура в длинном темном платье, с прямыми, ниспадающими на плечи волосами выделялась на будничном сером городском фоне.

А тут и Владислав вышел из своего оцепенения. Он хотел, видимо, поехать за ней. Но тут же спохватился. Движение на Маркуса было разрешено только в одну сторону. А это значило, что поехать за девушкой просто не получится. Тогда он вышел, почти выскочил из машины. Ацамаз, особо не понимая почему, последовал его примеру. В некотором замешательстве Владислав постоял еще мгновение. Потом, видимо, принял решение, сунул ключи в руки друга и сказал:

— Аца, извини… Ну видишь какое дело… закинь машину, по-братски, ко мне…, а ключи в ящике оставь…

Потом глянул вслед уходящей незнакомке, улыбнулся и добавил:

-Потом объясню… давай… увидимся!

И тут же заспешил вдогонку за девушкой. Ацамаз покрутил связку с большим увесистым брелоком с фигурой Уастырджи на трёхногом коне. Потом глянул вслед удаляющемуся другу. Тут же вспомнил, что Владислав не оставил ему документы на машину. Хотел было догнать товарища, но тот уже скрылся из поля его зрения. И как потом выяснилось — навсегда.

2017 год. Москва-Владикавказ

Резкий звук телефонного звонка разорвал ночную тишину. Стасе очень редко звонили на городской номер. Обычно все эти звонки были связаны с Осетией. Там стационарные телефоны все еще широко использовались. Шлепая босыми ногами, она прошла на кухню. Свет включать ей было не нужно, но телефон она нашла не сразу. Подняла трубку старенького Siemens Mega Set к уху и бросила в него сонное «да». Голос Ацамаза она узнала сразу. В этот момент ночной звонок заставил Стасю по-настоящему заволноваться…

— Подожди, подожди, повтори ещё раз, я ничего не слышала!

После короткой паузы звонивший начал снова:

— Стася, ты пока не волнуйся сильно, но Владик попал в аварию. Пацаны там были, приехала скорая, милиция, он в сознании, даже на ментов наехал, но сейчас в реанимации… в ЦКБ. Пока ничего не говорят…

Мысли заметались в голове Стаси, в горле пересохло от волнения. Она с трудом выдавила из себя какие-то банальные вопросы типа «что? где? когда?», Хотя больше всего ее волновала, по сути, всего одна вещь. Как там состояние брата. Но на этот вопрос пока не было ответа.

— Часа два назад все произошло. На мосту напротив Гэса. Ехал в сторону города. В ограждения на мосту вошел. Ну ты знаешь, там блоки такие бетонные недавно поставили.

И потом, после короткой паузы добавил:

— Хочешь, я к тебе подъеду? Или перезвоню, как что известно будет? -он снова замолчал, видимо, подбирая слова, — Давай я билеты во Владик куплю…

Стася окончательно растерялась.

— А ты… Ты в Москве?

— Да, у нас тут выставка небольшая в ЦДХ…

В начале разговора у Стаси была уверенная надежда, что все обойдется, что все не так плохо и ничего страшного произойти не может. Но после этих слов о билете, произнесенных Ацамазом с явной тревогой в голосе, Стася испугалась по-настоящему. Если бы это сказал кто угодно другой, она, скорее всего, не обратила бы на эти слова такого внимания. Но когда это говорил Ацамаз. Человек, который всегда выверял каждое сказанное слово. Из-за этого он многим казался необщительным, слишком серьезным и даже занудным. А потом Стася почувствовала, что собеседник не говорит ей всей правды. Что на самом деле все может быть еще хуже и что … в этот момент разговор прервался, и в трубке загудели длинные гудки.

В опустошении Стася опустилась прямо на пол. Она прислонила голову к холодной стене. Она не была склонной к пессимизму. Даже наоборот! Она часто пыталась найти что-то позитивное в какой-нибудь непростой жизненной коллизии. Но на этот раз она сама, не понимая почему, не ждала ничего хорошего. Тяжелее всего в жизни ждать и догонять. Ждать… Нужно было чем-то заняться и попытаться как-то отвлечь себя. Но Стася не могла ничего придумать. Она просто сидела на полу, уставившись в стену напротив. Потом Стася заставила себя встать. Подошла к холодильнику, достала из морозилки бутылку «Москвы Златоглавой», налила рюмку и выпила не закусывая. Чтобы все было хорошо! Она села за маленьким кухонным столиком. Стараясь ни о чем не думать, гнала от себя тревожные мысли. Просто сидела и смотрела, как постепенно оттаивает в тепле заиндевевшая бутылка. Все будет хорошо! Все будет хорошо! Она повторяла эту мантру, как заклинание. Умей она молиться, она бы молилась. А так… Все будет хорошо. Все….

А потом снова раздался телефонный звонок. Стася долго не решалась ответить на него. Где-то в глубине души она уже почувствовала неизбежное. Он подняла трубку. Молча, ни слова не произнеся, выслушала собеседника. Потом произнесла одно только слово «конечно» и нажала отбой. Какое-то время просидела в молчании. Она понимала слова, которые услышала. Но их смысл еще не дошел до нее. А потом слезы покатились из глаз, а рот открылся в немом крике. Владислав больше не жил!

Песни далеких лет. Плач по умершему

О, крепость моя, врагов устрашавшая,

Скала моя, под небом стоявшая.

О ком в низине гармоники пели,

О ком на вершине играли свирели,

Крепость была — открылась стена.

Была скала — обвалилась она.

Звезда, звезда моя с неба упала,

Теперь ты там, где духи витают.

Не нужно там ни воды, ни пищи…

Трава моя на земле увяла.

2017 год. Северная Осетия. Владикавказ

Стася прилетела вместе с Ацамазом во Владикавказ на следующий день. Знакомая стюардесса тоже знала Владислава. Она уже была в курсе произошедшего. Выразила соболезнования, пересадила их в бизнес-класс и налила коньяку. Еще ни разу в жизни Стасе не хотелось так оттянуть момент посадки. Она отчаянно жалела, что полет из Москвы до Владикавказа длится всего два часа. Ей не хотелось прилетать туда, где ее брат лежит мертвый.

По прилету их встретил знакомый до тошноты процесс деления прилетевших на своих и чужих. Полицейские стояли вдоль тянувшейся с трапа до здания аэропорта вереницы прибывших. Местные шли за багажом, а гости Северной Осетии проходили беседу. Иногда короткую, а иногда и нет. Будь Ацамаз один, он бы прошел спокойно вперед. Но в компании Стаси его тоже остановили. К его удивлению, то что они прилетели на похороны брата и друга не произвело на сотрудников правоохранительных органов ни малейшего впечатления. Последовали бесконечные вопросы полицейских о цели визита, командировочном удостоверении и о запрещенных вещах и предметах. Стася была не в себе. Говорила дерзко и нервно, и дело явно шло к препровождению в опорник в здании аэропорта и тотальному досмотру всего багажа. Но Ацамаз умело сгладил ситуацию, и их отпустили без особых задержек.

Сразу из аэропорта они поехали к дому на Миллера. И дальше окунулись, как пишут в работах по этнографии, в круговорот отлаженной веками осетинской похоронной традиции и обрядовости. Дело в том, что своих родственников у Ястржемских в городе, практически, не было. Но тетка Стаси и Владислава по материнской линии была замужем за Махарбеком Икаевым. Сама тетка давно умерла, но Икаевы все равно считали их осетинскими племянниками. Они и взяли на себя организацию похоронных мероприятий. Не успела Стася пересечь порог дома, как ее окружили женщины в черном. Под слезы, плач и причитания подвели к гробу, который стоял посередине их небольшой гостиной. А когда Стасе стало плохо, и она потеряла сознание, достали уже заранее приготовленный нашатырь.

Вообще, возможно единственное, что в обеих Осетиях функционирует с безупречной, прецизионной точностью так это реальный, не карнавальный как в Мексике, а настоящий культ смерти. Национальная традиция, возведенная в абсолют. Не карнавально-масочная, а пронизывающая все стороны жизни осетинского общества. Оповещения-соболезнования-плакальщицы-бычки-котлы-пироги-автобусы-взносы-тетрадки-траурный митинг-захоронение-палатки… Все это происходит четко. Каждому действию отведено свое время и час. Все направляется старшими, осуществляется друзьями и соседями. Четко регламентировано, включая даже то, в какую сторону мешать воду в котле, где готовилось мясо для поминального стола!

#

Ближе к вечеру к Ацамазу подошел один из Икаевых и спросил, будет ли он участвовать в сидении у гроба покойника. Он, конечно, согласился. Когда стемнело, тех кто должен был бодрствовать рядом с усопшим, пригласили за поминальной стол. На небольшой кухне с трудом разместились несколько молодых Икаевых, друзья и одноклассники Владислава. Кого-то Ацамаз знал лично, но большинство были ему незнакомы. Еда на столе была постная, хотя осетинское застолье без мяса вообще трудно представить. Хотя вот алкоголь присутствовал. После ужина все пошли в комнату, где стоял гроб. Ацамаз уже несколько раз подходил к нему днем. Тогда вокруг покойника сидело с десяток плачущих и причитающих в голос женщин. Контрастом с ними была неподвижная, словно замороженная, Стася. С заплаканными красными глазами на бледном лице. Надломленная, с немым вопросом в глазах. Как? Как это могло произойти! Наверное, тогда ему впервые захотелось обнять, прижать ее к себе. Укрыть ее в своих объятиях от всякого горя!

Теперь же рядом с гробом сидела только одна из Икаевых. В комнате царила полная тишина. Маятник на старинных часах на стене замер неподвижно. Время остановилось. Был слышен только отдаленный шум проезжающих под окном автомобилей. После захода солнца осетинская традиция запрещала плач. Все стало еще печальнее, когда зажглись поминальные свечи, и начался сам обряд æхсæвæр. Почти пустая комната. Посередине стоял гроб с телом покойного, с закрытым белым полотном лицом. Рядом небольшой столик с напитками и фруктами, посвященный усопшему. На нем одиноко горящая свеча. А вокруг скорбь, растворенная в воздухе. Пришедшие мужчины взяли табуретки, стоящие вдоль стен, и сели по обе стороны гроба. Началось ночное бдение. Вместо скорбного молчания между сидевшими начался обычный мужской разговор. Совершенно типичный для Осетии обмен новостями, какими-то жизненными историями, рассказами о происшествиях и приключениях. Без скабрезностей, но иногда веселые и даже со смехом. Не осетинам это, конечно, трудно было понять. Но в Осетии по этому поводу была поговорка, что даже сидя возле покойника, люди не обходятся без смеха. Единственное отличие от обычных посиделок было в том, что все истории были так или иначе связаны с Владиславом.

Разговоры то возникали, то чередовались долгими печальными паузами. Казалось, каждый из присутствующих уходил на это время в свои личные воспоминания и мысли. И тогда печаль от утраты друга и родственника висела над его гробом в оглушительной тишине. Через какое-то время ряды бдевших стали редеть. Часть из мужчин, отдав свой долг, ушли отдыхать к себе домой. Завтра на их плечи должен был лечь груз тяжелой и ответственной работы на похоронах. Но все уйти не могли. Дело в том, что по осетинским поверьям нельзя было оставлять покойника одного ни на минуту, чтобы оградить его от злых духов. Поэтому оставшиеся разбились на своеобразные смены. Одни отправились немного поспать к соседям, чтобы позже сменить бодрствующих. Ацамазу спать не хотелось. Он остался сидеть вместе с незнакомым ему Икаевым. Разговор не клеился, и большую часть времени они провели в молчании. Ацамаз заметил, что его товарищ уже начал клевать носом, и предложил ему пойти отдохнуть. Тот поначалу отнекивался. Но потом все же согласился. И тогда Ацамаз остался с другом один на один.

Какое-то время, видимо по инерции, он перебирал в голове какие-то истории, связанные с товарищем. Но потом просто погрузился в грустные раздумья обо всем сразу и ни о чем конкретном. А дальше… Он так и не понял, что произошло. Из-под закрытой двери, ведущей в комнату, в которой раньше жил Владислав, начало пробиваться холодное белое сияние. Первой мыслью Ацамаза было то, что он заснул и все это ему снится. Но он тут же совершенно четко понял, что бодрствует. Происходящее был настолько нереальным, что Ацамаз отказывался верить своим глазам. А потом, когда поверил, его окатила волна страха и паники. Он не знал, что можно было предпринять в этой ситуация, как себя вести. И, конечно, даже представить не мог, что могло быть там, за закрытой дверью. В комнате с зашторенными окнами и завешенным черной драпировкой зеркалом. Но свет горел. Совершенно точно! Яркий, неживой, не имеющий ничего общего с тусклым светом 40-ваток, висевших под потолком над кроватью Владислава.

Ацамаз сидел молча, боясь пошевелиться. Он ждал в тщетной надежде, что вот-вот сейчас, через минуту, морок пропадет, и свет погаснет. Но ожидание было напрасным. Сияние не исчезало. Но и ожидание становилось невыносимым. И тут Ацамаз решился. Он поднялся с табуретки. Вернее, он решил, что сейчас встанет. Встанет и откроет дверь! Он даже еще не сдвинулся со своего места. Он только принял решение. Встретиться с пугающей неизвестностью лицом к лицу. В этот момент, совершенно необъяснимым образом, каким-то шестым, неизвестным ему чувством он уловил присутствие Владислава. Без слов, без единого звука он «услышал» в своей голове. Не бойся, все в порядке! Эти слова прозвучали мягко. Словно тихий шепот, принесенный легким ветерком. Но вместе с тем в этих словах-мыслях звучала такая искренность, что Ацамаз сразу поверил, что с ним ничего плохого сейчас не случиться. Он начал подниматься с табуретки, но тут «голос» Владислава жестко и решительно остановил его. Угрозы в нем не звучало, но Ацамаз сразу понял, что открывать дверь ему не стоит. Он снова сел на свое место и замер, глядя на бьющий из-под двери свет.

Сколько времени он так просидел, он сказать не мог. Минуту-две, а может, час или два. Была полная тишина. Везде. А потом он снова почувствовал присутствие друга. Тоска и грусть волной накатили на него. Ацамаз всем своим естеством ощутил, что Владислав или его душа прощается с ним. Прощается навсегда. Под сердцем надрывно защемило и … Все вмиг оборвалось. Когда Ацамаз снова посмотрел на дверь, свет за ней пропал. И только где-то в глубине сознания эхом еще отзывалось. Я прощаю тебя… Оставляя безответным незаданный вопрос. За что…?

Глава 16: Перевал

1924 год. Горная Осетия. Перевал Саварафцаг

Всадники выдвинулись в путь рано утром. Светило солнце. Снег на вершинах гор искрился под его лучами. Настроение у всех было приподнятое и оптимистичное. Лошади легко шли в плавный подъем. Правда, пару раз все равно пришлось останавливаться. Проводник все никак не мог надежно закрепить швейную машинку. Он поместил ее в большую переметную сумку, но как не крепил, она все равно болталась, раздражая и нервируя его лошадь. Сандро как мог пытался помочь соплеменнику. Щеблинский, пользуясь моментом, наслаждался обозрением открывающихся перед ним пейзажей. Згид давно уже скрылся из виду, зато от панорамы стены Скалистого хребта, нависавшего над дорогой, просто захватывало дух. Почти отвесная гряда свето-коричневых скал, увенчанных темной вершиной Кионхох и почти черной зубастой короной Барзонд-Цагавери. Могучие, почти вечные первозданные горы и мелкая суета трех муравьев у их подножья.

Дорога на перевал оказалась нетрудной. Солнечная, безветренная погода располагала к комфортному подъему. Поднимались настолько быстро, что путешественники решили даже сделать короткий привал почти на самой седловине. На удивление Николая Павловича соленый сыр с тяжелым затхлым запахом и зачерствевший чурек не только утолили голод, но добавили сдержанного оптимизма. Еще бы. Основная часть пути, по мнению Щеблинского, была уже пройдена. Но вот осетин-проводник этот энтузиазм особо не разделял. Не вдаваясь в подробности, он ответил, что самое трудное может ждать их по другую строну Саварафцага. Сказал и несколько торопливо засобирался, предлагая побыстрее двигаться дальше.

После того как путешественники преодолели седловину перевала, дорога потеряла свое очарование. Грозные острые скалы остались за спиной путников, а маячившие вдалеке заснеженные вершины Главного Кавказского хребта были практически полностью затянуты белой дымкой. Только глава могучего Уилпата возвышалась островком над этим полупрозрачным белесым маревом. Поворот следовал за поворотом, торный путь змеей вился по склонам, убаюкивая всадников. По крайней мере, Щеблинского и Сандро. И тут, далеко внизу, они увидели разбросанные по пологому склону домики. Щеблинский перед поездкой внимательно изучил карту — одноверстку, данную ему шахтным мастером. Сомнений не было. Впереди была Камунта, первый аул в Уаллагкоме, который должен был встретиться на их пути. Ну и славно. Щеблинский подумал об этом с явным облегчение и удовлетворенно усмехнулся. Вот и славно!

Они проехали еще некоторое время, как вдруг следовавший первым Кибизов остановился. Он резко развернул лошадь и указывал куда-то вперед и в сторону. Щеблинский видел, что проводник хочет привлечь их внимание и что-то кричит. К сожалению, резкий порыв ветра отнес его слова в сторону. Археолог, чуть свесившись вбок с лошади, глянул туда, куда показывал их проводник и обомлел от увиденного. То место, где несколько минут назад пасторально раскинулось горное селение, было затянуто черно-свинцовыми тучами. Гонимые яростным ветром они с устрашающей скоростью приближались к ним. Не усели всадники опомниться, как первый мощный порыв дошел и до них. Ураганный порыв бросил им в лицо ледяную крупу, смешанную с дождем. Видимость резко упала. Даже фигура ехавшего совсем рядом Сандро почти потерялась в снежной круговерти. Щеблинский попробовал дать коню хода. Но наездник он был не сказать, чтобы очень опытный. Конь нервно заходил под ним, стараясь отвернуть морду от снежной крупы, и не желал слушаться поводьев. Каким-то чудом всадник смог все-таки подчинить себе своенравное животное, и лошадь неохотно двинулась вперед.

За очередным поворотом Щеблинский чуть не врезался в Сандо и Кабизова, которые его там ожидали. Они укрылись от ветра за зарослями каких-то небольших деревьев, в изобилии растущих в этом месте. Осетины были возбуждены и взволнованы. И Николай Павлович быстро понял почему. Сразу за поворотом был длинный затяжной спуск, по которому широким руслом разлились потоки воды. А в довершение ко всему, в конце спуска, в том месте где дорога делала очередной поворот, ее пересекал поток. Неширокий, но довольно бурный. Сандро, удостоверившись, что Щеблинский присоединился к партии, сразу двинулся вперед. Лошадь осетина сделала несколько шагов вниз по склону. Она вытянула вперед шею и чуть опустила вниз голову. Таким образом животное пыталось найти нужный баланс тела, инстинктивно чувствуя всю опасность этого спуска. Внезапно копыта заскользили, и ноги лошади стали разъезжаться. Но нужно отдать должное опыту и умению всадника. Он чуть заметно наклонился к шее коня, отдал поводья. Одновременно уперся сильнее в стремена, переместив их немного вперед. Прошло пару тревожных мгновений прежде чем конь смог приспособиться к ситуации. Осторожно перебирая ногами, он продолжил спуск. Еще немного, и Сандро оказался на другом берегу потока.

Следующим на спуск двинулся Щеблинский. За ним, чуть погодя- Кибизов. Имея гораздо меньший опыт общения с лошадью чем Сандро, Николай Павлович, тем не менее смог, доверившись инстинкту и опыту лошади, отдать поводья. Вначале все было хорошо, даже лучше, чем у Сандро. Лошадь, конечно, заскользила, но быстро справилась со своим страхом. Щеблинский уже приготовился форсировать бурлящий поток. Он направил коня чуть выше бурунов, бившихся на небольших камнях. Копыта коня уже были в воде, как Николай Павлович услышал отчаянный крик проводника. Вместо того чтобы закончить переправу, Щеблинский на мгновение замешкался. Он остановился, пытаясь понять, что же случилось. На свое несчастье, он не мог видеть, что происходило за его спиной. А там, всего в нескольких метрах выше по склону, проводник пытался спасти себя и коня. Копыта его лошади начали скользить по земле почти в том же месте, где и у коня Щеблинского. И тут свою злую роль сыграла злополучная швейная машинка. Она нарушала то хрупкое равновесие и так непростой ситуации на склоне. Она, как рычаг, начала разворачивать лошадь поперек склона. Всадник инстинктивно натянул поводья, откинулся в седле назад и вбок, пытаясь уравновесить изделие фирмы Singer, болтавшееся в перемете на другой стороне. Но этим он лишь усугубил ситуацию. Лошадь заскользила сильнее, разворачиваясь поперек склона. А потом опрокинулась набок и полетела вниз. Всадник успел высвободить ногу из стремени и отлетел куда-то в сторону. А конь всей своей массой врезался сзади в лошадь, ничего так и не успевшего понять, что происходит, Щеблинского. Глухой удар. Короткое ржание падающих лошадей. Едва слышный за ним удивленный вскрик Щеблинского. А потом мерный гул ветра, грохот падающей вниз воды и одинокий всадник, застывший в отчаянии на берегу потока.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

После кувда в Дунте Стася сама, не очень понимая почему, старалась избегать Ацамаза. Вечером, сидя за бокалом красного из винодельни Дзитоева, она чувствовала себя одинокой, покинутой и никому не нужной. Ее так и подмывало набрать номер Ацамаза. Она решительно допивала вино, брала телефон, но так и ни разу не набрала нужный номер. Утром она с головой окуналась в какие-то, часто выдуманные неотложные дела, а вечером все повторялось снова. Она уже подумывала уехать в Москву, как вспомнила что Кира Павловна, из архива, обещала ей отдать отложенный блогершой материал. К сожалению Стаси, та вернулась вовремя и продолжила работу с документами. Но были и не только плохие новости. Архивистка дала Стасе телефон конкурентки, правда, убедительно попросив на нее не ссылаться. В том случае, если зайдет разговор откуда получилось достать ее номер. Обещание конфиденциальности было получено, и теперь Стася стала думать, как лучше подойти к разговору. Откладывать звонок в долгий ящичек девушка не стала.

— Наталья? Добрый вечер, меня зовут Станислава…

— Наталья Аслановна… Так что вы хотели…

— Хорошо, Наталья Аслановна… — голос Стаси дрогнул, как у провинившейся ученицы.

Дальше она довольно путанно рассказала о своем интересе к Ястржемским, к истории их семьи и дома на улице Миллера. О своем отношении ко всему этому Стася рассказать не успела. На другом конце провода повисал тишина.

— Але, але… Вы слышите меня.

— Да слышу, — вода зимой в Тереке была теплее этого голоса, — вот вы, дамочка, думаете, что вот так просто позвонить мне и получить ту информацию, над которой я корпела многие годы! Вы сейчас серьезно?

— Но, — Стася растерялась и уже не знала, что сказать. Но я… Я могу заплатить…

— Дамочка… Стася, — она так произнесла это, что самой Стасе стало неприятно от звучания своего собственного имени, — у вас нет таких денег. Не смешите меня…

И тут Стася вспомнила о фотографии. Той, которая в свое время так поразила ее. На которой рядом с Дмитрием Игнатьевичем Ястржемским стоял не кто иной, как Николай Павлович Щеблинский. Собственной персоной.

— У меня есть дневник Щеблинского. Николай Павловича…

Наталья Аслановна молчала.

— А как ваша фамилия, Стася?

По вкрадчивому тону Стася сразу поняла, что вопрос этот задан не просто так. Но скрывать свою персону она не планировала. И, вообще, этот странный разговор все больше стал ее раздражать.

— Станислава Ястржемская.

— А Владислав ваш брат?

— Да, был.

Но, казалось, Наталья Аслановна не расслышала этого уточнения.

— Так знайте, дамочка, что я ни с вами, ни с вашим братом никаких дел иметь не собираюсь! Этот дневник он мне обещал передать пять лет назад. Или шесть! Неважно! Взял мои материалы и пропал! А я теперь не могу, вы слышите, не-мо-гу! Понимаете, нигде не могу снова получить эти копии допросов… Эти архивы теперь закрыты! Вы меня слышите… Ста-ся!

— Каких допросов?

Стася была настолько ошарашена этой тирадой, что смогла уловить только это.

— А то вы не знаете, Сандро Абаева! Вот каких!

— Того Сандро, что был с Щеблинским…

Этот вопрос пришелся в пустоту. Наталья Аслановна уже бросила трубку. И на всякий случай заблокировала номер Стаси.

#

— Ты представляешь, позвонила на свою голову. Хорошо хоть не прокляла до седьмого колена. Говорят, она может!

— Ты уже вчера об этом говорила…

Ацамаз усмехнулся. Он смотрел, как Стася колдует у плиты. Она делала ему кофе по-турецки. В джезве, на песке, который был насыпан в почти плоскую чугунную сковороду. Она была одета в облегающие джинсы и ковбойскую клетчатую рубаху. Для полноты образа не хватало только казаков на ногах и шляпы на голове. Хотя …Ацамаз еще раз бросил взгляд на Стасю. Машинально отметил, что джинсы сидят на ней слишком плотно, выделяя все, что можно выгодно подчеркнуть. Линия талии, мягкий изгиб бедер. Он видел, как ткань натягивается, когда она делает шаг или наклоняется над плитой… Его взгляд задержался на мгновение дольше дозволенного. Он тут же отвел его, снова чувствуя себя не в своей тарелке. А ему так хотелось не отводить глаза, как бы она ни стояла перед ним.

— Ну ты понял? У Владика была копия допроса Сандро… Я тут все перерыла. Ничего нет…

Ацамаз улыбнулся. Стася непонимающе посмотрела на него. Мужчина немного смешался, нагнулся к рюкзаку, который стоял у стола. Покопался немного и извлек оттуда канцелярскую картонную папку.

— Это что?

Стася застыла с джезвой в руке.

— Это… — Ацамаз явно медлил, — ты, когда позвонила… Короче …

Мужчина глубоко вздохнул. Было видно, что разговор дается ему тяжело.

— Аца, не тяни… говори уже.

— Стася, не обижайся. Судя по всему, тут те бумаги… О которых та тетка говорила…

— В смысле?

— Короче… когда Владик в Краснодар уезжал, он мне эту папку сунул, мол, отдай Плиевой, я не успеваю. Ну а потом… сама знаешь. Закрутило все. Матушка папку нашла, засунула куда-то, а я… позабыл о ней. Ну вот наглухо…

Стася молча поставила турку на стол. Так и не налив Ацамазу в кружку.

— А вчера ты позвонила, и я вспомнил… И знаешь, очень вовремя, — Ацамаз оживился, — матушка хотела на растопку ее кинуть. Хорошо я ее спросил.

В комнате повисла тишина.

— Да, и вот еще…

Ацамаз положил папку на стол, пошарил по карманам и извлек оттуда стальную зажигалку Zippo в кожаном чехле, небольшую плоскую фляжку и ключи от Мерседеса с брелоком с изображением Святого Георгия. Стася взяла зажигалку в руки. С характерным щелчком открыла крышку и прокрутила колесико. Искра была, но огонь не загорелся.

— Это же ты ему подарил?

Ацамаз кивнул. Стася подвинула зажигалку поближе к нему.

— Оставь себе…

— Я… не курю.

Стася слышала ответ, но сдвинула Zippo еще ближе к Ацамазу. Тот взял ее в руку и положил обратно в карман. Девушка села за стол и осторожно раскрыла папку. Она извлекла из нее стопку листков, в которых с удивлением узнала ксерокопию дневника Щеблинского. Стася быстро пролистнула бумаги. Кроме дневниковых записей там были еще копии каких-то бланков, напечатанных на машинке. Она достала их и застыла от удивления.

На первом листе была копия Протокола допроса Сандро Георгиевича Абаева от 2 ноября 1937 года. Стася пробежала глазами текст… «Я сотрудник НКВД по Северо-Осетинской АССР (фамилия была явно замазана) допросил…, а дальше фамилия-имя-отчество и сухие статистические данные… родился, не участвовал, не состоял, не привлекался… До революции… „учеба и служба в царской армии“, в Красной Армии был в начале в керменистких партизанах, в РККА служил в 1919 по 1923 год.

Стася взяла следующий лист. Там как в сотнях и тысячах подобных дел того времени речь шла о участии обвиняемого в контрреволюционной деятельности, агитации, участия в кулацких заговорах и подготовке восстания. Вопрос-ответ, вопрос-ответ. Видимо это был не первый допрос, потому что в ответах Сандро несколько раз было зафиксировано «Показания о моей шпионской деятельности в пользу английской разведки и о связях N, данные мною на следствии от 9 августа, являются ложными. Я оклеветал себя… Мои показания от 9 августа 1937 г. о вербовке меня К в подпольную антисоветскую организацию являются с моей стороны вымышленными и ложными вследствие моего малодушия и неустойчивости, исходя из моей невыдержанности… Контрреволюционной работой я никогда не занимался …Да, мои показания являются вымышленными и ложными.»

Стася, забыла обо всем на свете и продолжала читать текст протокола. Сухой, формальный, густо приправленный канцеляризмами диалог между следователем и обвиняемым. В какой-то момент она попыталась представить этого несчастного загнанного в угол Сандро, зрелого мужчину за 50, столько повидавшего за свою нелегкую жизнь. Прошедшего горнило мировой и Гражданской войны, оговорившего себя, скорее всего, под воздействием, как позже их назовут, «неправомерных методов ведения следствия». И теперь обреченно пытавшегося исправить безнадежную ситуацию. Стася прочитала еще пару листов, как вдруг ее взгляд как будто обо что-то споткнулся. Так и оставшийся неизвестным младший лейтенант Госбезопасности задавал вопрос о Щеблинском.

1937 год. Владикавказ

Вопрос. Знаете ли Вы Щеблинского Николая Павловича?

Ответ. Да, знал его.

Вопрос. Как Вы с ним познакомились?

Ответ. После того, как я демобилизовался из Красной Армии, я устроился работать сторожем в музей и состоял в «Обществе помощников милиции». Был направлен сопровождающим в экспедицию, которой руководил Щеблинский.

Вопрос. Когда и при каких обстоятельствах Вы последний раз видели товарища Щеблинского?

Ответ. Я не помню точно даты, но это было осенью 24 года. Мы пытались перейти из Верхнего Згида в Уаллагком, но лошадь Щеблинского понесло, и он вместе с ней упал с обрыва.

Вопрос. Почему Вы не пытались его найти и организовать поиски?

Ответ. Я пытался, но следующий с нами проводником Кибизов был ранен. Когда я привез его в Камунту, то потребовал от председателя Галиатского сельсовета, чтобы тот выделил мне людей для организации поисков. Но он, не помню, как его звали, отказался по причине бури. Мы смогли выйти только через два дня. Но нашли только труп лошади Щеблинского, сильно обглоданный волками.

Вопрос. У Вас было оружие?

Ответ. Да, винтовка и револьвер.

Вопрос. Как Вы объясните, почему товарищ Щеблинский отдал Вам документы экспедиции, бывшие у него, и даже свой личный дневник?

Ответ. Не знаю.

Вопрос. Вы передали в Северо-Кавказский институт краеведения все документы и ценные вещи, которые Вам, якобы, доверил Щеблинский?

Ответ. Да, все.

Вопрос. Вы настаиваете.

Ответ. Да.

Вопрос. А что вы передавали гражданину Ястржемскому после возвращения из экспедиции.

Ответ. Это были личные вещи Николай Павловича. Он просил их передать Ястржемскому.

Вопрос. Как они выглядели?

Ответ. Деревянная коробка от папирос Казбек.

Вопрос. А что в ней было?

Ответ. Я не знаю.

Вопрос. А почему Щеблинский отдал ее вам? Он не планировал вернуться?

Ответ. Я не знаю. Планировал, конечно… Кто же знал, что так выйдет!

Вопрос. То есть вы не знали?

Ответ. Не знал, конечно.

Вопрос. Хорошо. Теперь вот скажите, что вы делали весной 1925 года в селении Гусалта Казбегского района Грузинской ССР?

Ответ. Я (пауза) к родственникам ездил.

Вопрос. Да. А вот ваш дядя, Василий Абаев, говорит, что вы посещали Алардыйы кувандон. Так? Зачем?

Ответ. Может и так. Я не помню. Давно это было.

Вопрос. Хорошо. Давайте поговорим о событиях недавних. С кем Вы встречались 27 февраля 1937 года в своем доме в Ногире?

Ответ. Я не помню (пауза) Ни с кем не встречался.

Вопрос. Тогда я Вам напомню. Как нам стало известно, в тот день, около 15 часов, к Вам пришла неизвестная женщина, одетая во все черное. Вы не стали пускать ее в дом и говорили с ней на крыльце. Неизвестная потребовала от Вас вернуть принадлежащие ей ценности. Вы в резкой форме ответили, что ничего у Вас нет. После чего она сказала, что эти ценности у Вас и «Ваш начальник похитил их из могилы». Как Вы это объясните?

Ответ. Я не знаю этой женщины и никаких ценностей у меня нет.

Вопрос. После этой встречи 16 марта сего года Вы организовали так называемый лауызганан и пригласили на него бывшего дзуарлага Конова. Так?

Ответ. Да организовал. Но еще раз настаиваю, что никакой женщины н было!

Вопрос. Хорошо. По показаниям Конова, Вы сказали ему, что напрасно согласились тревожить мертвых и что Вам нужно это искупить. Потом Вы сказали, что к Вам приходила…

Глава 17 : Смерть и жизнь

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

После чтения документов разговор не клеился. Стася была погружена в свои мысли. А Ацамаз так и не смог прийти в себя от своей промашки с копиями допроса Сандро. Хотя у него в голове кружилось тысяча оправданий, дело было уже сделано. Окончание допроса пропало почти безвозвратно. Оригиналы, конечно, были, но получить к ним доступ было нереально.

— Стася. Я, пожалуй, пойду.

— Да, Аца…

Он встала, чтобы проводить гостя. Ацамаз машинально сунул руку в карман и замер. Ключи. Как он мог забыть.

— Подожди. Вот. Чуть не забыл.

Он достал ключи от Мерседеса Владислава с брелоком с изображением Святого Георгия и положил их на протянутую руку Стаси.

— Ой, подожди, — восклицание Стаси застало его уже в дверях, — А это что?

Он обернулся. Она стояла удивленная с ключом в руке.

— Это от зажигания, второй от багажника…

— Нет, вот этот.

Только сейчас Ацамаз разглядел, что на связке есть третий ключ. По виду как от почтового ящика или маленького замка.

— Я… я даже не обратил на него внимания… Я не знаю…

— Я знаю. Это от часов.

— От каких… часо…

Ацамаз не успел договорить. Стася широко улыбнулась на его удивленный вид и показала рукой на большие настенные часы с боем. Хорошо сохранившиеся, антикварные, марки Hermle, на ходу, с хорошим боем. В том смысле, что они были на ходу и с боем. После смерти Владислава их так и не запустили… Не только сохраняя скорбь о нем, но и потому, что… не было ключа! Точно!

Он вернулся в гостиную. Вместе они подошли к стене. Стася до замка не дотягивалась, и Ацамаз принял у нее ключ. Вставил в скважину и провернул. Дверка со крипом открылась… Внизу, на нижней полке, невидимая снаружи из-за дверцы, лежала коробка от папирос марки «Казбек»!

1924 год. Северная Осетия. Хæдзараут тегъæ

Щеблинский открыл глаза. Кругом царил полумрак. Он сразу понял, что находится внутри жилого помещения. Пахло дымом, скотиной и какими-то травами. Очнувшийся попытался приподняться, чтобы получше оглядеться, но сразу почувствовал мощный удар боли. Николай Павлович глухо застонал и бессильно опустился обратно на ложе. Голова кружилась, сильно, до тошноты. Боль ударила тупо под черепной коробкой и тут же отозвалась вначале в груди, а потом и все всем теле. Он даже не мог понять, где был основной источник боли. Болевые импульсы шли буквально отовсюду. Он медленно откинулся на жесткое ложе. На счастье, стоило ему пару минут полежать спокойно, боль, кроме головной, почти отступила. Не рискуя больше шевелиться, он попытался оглядеться, стараясь, насколько это возможно. Так чтоб не двигать особо ни головой, ни шеей. Но в темноте ничего толком разглядеть было невозможно. Он увидел только часть грубо оштукатуренной стены и дочерна закопченный потолок из отесанных досок. Через какое-то время послышались тяжелые приглушенные шаги. Невидимый человек постоял немного около больного, потом наклонился над ним. Щеблинский увидел перед собой лицо немолодого мужчины, с густой, спутанной бородой. Темные живые глаза, большой, чуть даже нависающий над усами нос. И лысая, но давно не бритая голова. Незнакомец что-то пытался ему сказать. Негромко и не по-русски. Николай Павлович ничего не понял. Потом он почувствовал прикосновение жестких пальцев на своем лбу. Как в детстве, когда кто-то из родителей проверял ему температуру. После чего человек также тихо ушел, как перед этим появился.

Минут через десять он вернулся. Подошел к кровати и опять наклонился над Щеблинским. Потом охватил его за плечи не по годам крепкой рукой. Приподнял за плечи и другой рукой поднес к его губам побитую эмалированную кружку. Внутри парило какое-то густое варево, с тяжелым запахом. Его специфический аромат Щеблинский узнал сразу. Даже через волну боли, которая снова накалилась на него. Так пахнуть мог только хаш. Старик довольно жестко ткнул кружкой ему в губы, ударив краем кружки по зубам. Николай Павлович, преодолевая тошноту, сделал первый глоток. Пока он не допил все до конца его врачеватель продолжал поддерживать его голову. Иногда он чуть опускал ее ниже, чтобы больной немного отдохнул. В конце старик мягко уложил его на постель и удовлетворено произнес:

— Хорж.

На третий день раненому стало лучше. Он уже мог некоторое время сидеть и перемещаться по комнате. Судя по всему, как рассудил сам Щеблинский, он просто чудом выжил после столкновения и падения вместе с лошадью с обрыва. Да и отделался он относительно легко. Перелом пары ребер, который давал о себе знать при каждом вдохе. Потом довольно большая ссадина на голове, теперь заботливо перевязанная. К этому нужно было добавить вероятное сотрясение мозга, непонятной степени и тяжести. Ну и множество ушибов, по всему телу. Кроме привычного уже хаша, употребление которого не переставало быть пыткой, Щеблинский съел небольшой кусочек твердого, больше похожего на соленый камень сыра-цыхта и чурек. Хлеб был мягкий, видимо, испеченный совсем недавно. Но это еще больше оттеняло жесткость традиционного осетинского сыра.

Одной из самых больших проблем Щеблинского помимо здоровья, было то, что хозяин, толком не говорил по-русски. Была еще его жена. Он видел ее пару раз мельком. Она стояла у двери и не решалась войти в его комнату. Если бы раненый не слышал, как она разговаривает со стариком, он подумал бы, что она вообще немая. Но используя больше язык жестов, чем слова, Николай Павлович смог кое-что понять. Находился он в Хæдзараути тегъæ. Старик нашел его на два дня раньше, чем он пришел в себя. И самое главное, сейчас невозможно добраться ни до одного населенного пункта Уаллагкома. В общем, Щеблинскому ничего не оставалось делать, как заняться своим здоровьем и поправляться. И так, наверное, и было бы, если бы не пришла Она.

Солнце клонилось к закату. Сил у выздоравливающего было еще немного. К вечеру он сильно утомлялся и часто засыпал, полусидя в постели. К сумеркам Щеблинский находился в той фазе сна, когда начинающиеся сновидения и исчезающая реальность замирают в стадии хрупкого равновесия. Может быть поэтому он даже не сразу заметил, когда Она появилась в его комнате. Высокая женщина, скорее девушка, в длинном темном платье, с тонким бледным лицом, обрамленным прямыми черными волосами цвета вороньего крыла. Ее лицо показалось Николай Павловичу знакомым. Но он никак не мог вспомнить, где он мог ее видеть. В какой-то момент он даже стал злиться на себя. Как он, вообще, мог забыть этот тонкий, нежный овал лица, немного может быть резковато очерченные скулы, изящный изгиб бровей и большие, темные глаза. Их взгляд, казалось, проникал в самую глубину души, заставлял ее трепетать в волнении. Она постояла некоторое время посередине комнаты, потом сделала пару шагов к его ложу. Если бы он не увидел чуть заметных глазу колебаний подола ее платья, можно было подумать, что она плыла по воздуху. Незнакомка подошла к кровати и присела на самый краешек. Так близко к Щеблинскому, что ему показалось что он почувствовал на своем лице мимолетное прикосновение ее волос. Ни произнеся ни слова, Она продолжала молча сидеть рядом с ним. Только пристально смотрела ему прямо в глаза. Не отводя взгляда широко раскрытых глаз. Словно и не мигала вовсе. Это немного удивило Щеблинского. За годы поездок по Осетии и, вообще, Кавказу, он привык к тому, что молодые женщины ее возраста при виде мужчины сразу опускают вниз свой взор. А сейчас он просто тонул в ее глазах. Теряя себя в огромных темных зрачках. Они звали, манили, волновали. И в то же время он чувствовал какую-то тревогу, беспокойство и даже печаль. Да, печаль. Долгую, бесконечную.

Наконец, Она отвела взгляд. И тут он увидел в ее руках знакомую эмалированную кружку. Ту самую, из которой он пил все эти дни, проведенные под кровом у старика. На этот раз она была наполнена не дымящим хашем или горячим отваром горных трав. В ней была простая водой. Чистая и прозрачная. Щеблинский как-то сразу понял, что вода эта холодная, почти ледяная. Ему чертовки захотелось утолить невесть откуда взявшуюся жажду. Он принял от нее кружку. Их руки соприкоснулась. Он явственно ощутил холод ее пальцев. Да. Вода, наверное, точно ледяная. Этот холод рук от кружки. Эта мысль промелькнула в его голове. Вода. Какая она холодная…

Точно. Щеблинский поднес кружку к губам. От обжигающего холода у него защемило зубы. Николай Павлович все же сделал несколько глотков. Потом он опустил руки. Поднял свой взгляд на лицо женщины, которая сидела перед ним. И тут он ее узнал. Нет! Этого не может быть. Нет! Он отказывался верить и себе, и своим глазам. Но… Он понял, наконец, где он ее уже видел. Точно вспомнил и место, и обстоятельства при которых они встретились. Но… Это было просто невозможно! Не-воз-мож-но! Потому что нельзя, нельзя наяву вернуться в сон. Нереально, вот так запросто, человеку из мира живых, встретить наяву женщину из мира его собственных сновидений! Потому что единственное место, где они встречались, был сон. Тот самый, который приснился Щеблинскому почти два месяца назад. Там, где он скакал на коне среди бескрайних золотых полей. Пока не получил от этой женщины тупую стрелу в спину.

Кружка выпала из его рук. Она с глухим звуком упала на земляной пол. Но этого звука хватило, чтобы Щеблинский смог вырваться из западни своих воспоминаний. Он с облегчением уже успел подумать, что просто задремал. Ну да. Эта женщина в черном просто в очередной раз приснилась ему. Но как раз в тот момент, когда Николай Павлович окончательно проснулся, он с удивлением ощутил, что сознание начинает покидать его. И это несмотря на очевидное возвращение в реальный мир. И в этой уходящий от него реальности он снова увидел ее. Она не приснилась ему, а по-прежнему сидела на краю его кровати. А у дальней от него стены в безмолвном оцепенении застыли в ужасе хозяин дома и его жена. Но они смотрели не на него и даже не на женщину в черном.

В дверном проеме щерил клыки огромный, просто гигантский волк. По тому, как перекатывались под его черной шкурой могучие мышцы, было видно, что он вот-вот сорвется с места и бросится вперед. Животное, действительно, медленно прижало уши к голове, чуть присело на задние лапы. Щеблинский сделал над собой неимоверное усилие, пытаясь приподняться в постели. Но в этом момент хищник сорвался с места и сделал прыжок в его сторону. Удар сбросил его с кровати. Но он не почувствовал боли. Только вот голова… Сознание Николай Павловича помутилось. Перед глазами все закружилось и перемешалось. Его тело стало вмиг словно невесомым. Он не чувствовал своего веса… Будто взлетал… Куда-то вверх. Последнее, что он увидел, были стремительно приближавшиеся к нему закопченные доски потолка.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Стася взяла в руки коробку. Она сразу не открыла ее. Просто покачала в руках, словно проверяя ее вес. Потом понесла ее к столу, села и поставила перед собой. Ацамаз последовал за ней.

— Ну что, — Стася говорила шепотом, словно боялась вспугнуть удачу, — откроем?

Ответ был настолько очевидный, что Ацмамаз не смог сдержать улыбки. Хотя… Можно было и что-то пошутить по поводу ящика Пандоры. Но нет. Не стоит. Не тот момент. Стася посмотрела на него. Словно задавая на этот раз вопрос немой. Уже не словами. Взглядом.

— Давай!

Стася выдохнула, словно тяжелоатлет перед поднятием рекордного груза.

— Ну… С Богом.

Крышка легко открылась. Только проржавевшие петельки жалобно скрипнули. Стася заглянула внутрь, потом запустила руку внутрь и… И вынула несколько листков бумаги, исписанных красивым почерком. Округлым, с завитушками и вензелями. Совершенно непохожим на резкий, отточенный стиль Щеблинского…

— Что это?

Стася растерянно раскрыла верхний листок. Старая бумага развернулась с жестким шелестом. Ацамаз придвинулся к Стасе, чтобы лучше видеть. Он был так близко, что почувствовал легкий аромат ее любимой туалетной воды. Он неизменно его узнал, но всегда забывал название. А… Вспомнил Точно… Light Blue от Dolce & Gabbana! Ацамаз перестал пытаться разглядывать буквы. Написанные почти век назад. И поднял голову. Волосы Стаси защекотали лицо. Он улыбнулся. Она почувствовала его близость и тоже оторвалась от чтения. Они были так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга… Она была близко. Слишком близко. Ацамаз смотрел ей в глаза. Он будто хотел удержать этот миг в рамке приличия. Но его взгляд предательски соскользнул ниже. К ее губам. И тут в нем вспыхнуло простое, но опасное желание. Поцеловать. Не дерзко, не «взять», а бережно и нежно. Чуть коснуться своими губами ее губ. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Стася тоже молчала. И это молчание было громче любого признания. Когда он двинулся к ней, она не отстранилась. Наоборот. Чуть приблизилась, словно сама тянулась навстречу. Между ними осталось совсем немного воздуха, тонкая прослойка, которая таяла с каждой секундой. Еще одно движение, и их губы должны были встретиться… И все. Пути назад больше не будет… Не будет уже прежней «просто дружбы». А что если… Если она не любит его? А он… Он сам любит? …Ацамаз замер. Остановился. Даже нет… Чуть замедлился. Но Стася… Она уловила это его движение. Резко… Даже может быть излишне быстро отстранилась от него. Растерянно поправила волосы и густо покраснела… Смущенно откашлялась. Нарочито громко. Словно разбивая тут интимную тишину, которая была секунду назад.

— Так… ну что там у нас!

Письмо Николаю Павловичу Щеблинскому.

В Петербург (куда ныне судьба Вас забросила) Владикавказ, 16 дня сентября месяца.

Mon cher Nicolas,

Пишу Вам, а сама смеюсь над собою. Будто бы между нами не было уже стольких невысказанных слов, а я все еще начинаю с пустяков, с погоды и с того, как скучно. Но разве не из пустяков слагается жизнь, когда в ней нет самого главного?

Во Владикавказе все по-прежнему, и оттого еще тягостней. Горы стоят, как и стояли, и в этом есть что-то величественное и беспощадное. Они не меняются, тогда как человек меняется каждую неделю, если только ему есть ради чего. А здесь, у нас, словно остановились часы. Утром маменька велит мне быть «разумной», надевать светлое платье и не говорить слишком быстро (как будто скорость речи — знак неприличия). После обеда непременно кто-нибудь заходит: тетушки, знакомые, кто-то из дам, которым положено обсуждать чужие свадьбы так, словно это государственные дела. Потом чай, затем, опять разговоры о том же самом. И я ловлю себя на мысли, что слушаю и киваю, как заведенная кукла. Иногда мне кажется, что я здесь вовсе не живу, а только присутствую.

Я читаю. Много. Я спасаюсь книгами, как спасаются, открывая окно, когда в комнате душно. Открываю французов, чтобы было легче дышать. Сela me distrait, как говорит мадемуазель, которая учила меня произношению. Но даже les romans теперь не помогают. Все в них слишком похоже на жизнь, которая должна была бы быть у меня. И слишком непохоже на ту, которая есть. Я беру томик и вдруг понимаю, что ищу там не сюжет, а Ваш голос. И тогда становится смешно и горько. Можно ли от бумаги ждать того, чего не хватает в воздухе?

Вы, вероятно, улыбнетесь, читая это, и скажете: «Елена, Вы просто скучаете». Ах, если бы это была только скука. Скука — это когда не знаешь, чем занять вечер. А у меня и вечера заняты. Визитами, уроками, обязательным пианино, прогулкой по проспекту (где все смотрят друг на друга, как в театре). И все же внутри пустота. Пусто так, будто что-то вынули и забыли вложить обратно. И я слишком хорошо знаю, что именно вынули.

Вы давно не писали. Я говорю себе: Вы заняты, у Вас дела, учеба, дорога, друзья. Разумеется. Но сердце упрямо. Оно же не рассуждает. Оно повторяет одно и то же, как ребенок: «почему?» Я помню, как Вы смотрели на меня в последний раз. Так, будто хотели сказать что-то важное, но решили отложить до следующей встречи. А следующей все нет. C’est injuste, не правда ли? Будто судьба нарочно держит нас на расстоянии, чтобы мы научились терпению. Только кто же учит судьбу милосердию?

Вы знаете, я не умею кокетничать. Я никогда не умела. Мне говорили: «Елена, Вы слишком прямо смотрите». Но что же делать, если у меня нет другого взгляда? Когда я скучаю — я скучаю. Когда мне радостно — я не умею это скрывать. Когда мне тревожно — я не улыбаюсь для приличия. И если я пишу Вам, то потому, что мне слишком часто кажется, что Вы — единственный человек, с которым я не должна быть «приличной», не должна быть удобной, не должна подбирать слова, как цветы на букет для чужого праздника.

Здесь, во Владикавказе, говорят, что молодая девушка должна мечтать о «хорошей партии» и о том, чтобы у нее было «спокойно». Но я, признаться, боюсь этого спокойствия. Оно похоже на воду в кувшине, которая долго стоит и становится теплой. Я хочу, чтобы моя жизнь была живой! Пусть даже с ветром. И каждый раз, когда я вижу, как на бульваре кто-то из знакомых девушек идет под руку с человеком, которого она выбрала не сердцем, а расчетом, мне хочется уйти в сторону и спрятаться, потому что мне делается стыдно за них… и страшно за себя. Не окажусь ли я однажды такою же, если буду молчать и ждать, как велят?

Иногда я думаю: может быть, Вам во Владикавказе тоже было бы скучно. И все же как странно — скука стала бы счастьем, если бы Вы были рядом. Я бы согласилась слушать бесконечные разговоры о погоде и визитах, если бы знала, что вечером Вы зайдете. Хоть на четверть часа — и скажете: «Елена». Просто скажете имя, и в доме сразу стало бы больше воздуха. Вы умеете приносить воздух — vous avez ce don, хотите верьте, хотите нет.

Я часто вспоминаю одно Ваше слово (Вы, вероятно, и сами забыли его). Тогда, в тот вечер, Вы сказали что-то о «долге», о том, что человек не принадлежит себе, что у него есть путь. Я тогда слушала и думала: да, путь — это важно. Но есть еще и сердце. И оно тоже требует своего, иначе оно мстит: делает человека равнодушным, холодным как камень. Я не хочу стать камнем. Я не хочу быть «правильной», если за правильностью стоит пустота.

Пожалуйста, напишите мне. Хоть несколько строк. Хоть одно слово: je pense à vous — и я уже буду знать, что не ошиблась, что между нами было не только случайностью. Мне не нужно обещаний, мне не нужно громких признаний (хотя, признаюсь, иногда я мечтаю услышать их — quelle folie!). Мне нужно только чувство, что я не одна в своем ожидании.

Я заканчиваю, потому что маменька сейчас войдет и спросит, кому я пишу так долго и почему у меня такие щеки (она думает, что щеки выдают все). А я отвечу: «пишу подруге». И это будет почти правда, потому что Вы для меня — больше, чем подруга, и меньше, чем-то, что я боюсь назвать вслух.

Берегите себя, mon cher. И не заставляйте меня привыкать к тому, что Вас нет. Ваша Елена Я.

2024. Северная Осетия. Владикавказ. Улица Миллера

Стася закончила читать. Отложила листок в сторону. Вынула остальные и бегло их осмотрела. Только письма Елены Ястржемской к Щеблинскому. Той самой дочери Дмитрия Игнатьевича, чей склеп стоит на Госпитальном кладбище. Куда Стася положила землю с могилы брата.

— Получается, что Щеблинский вернул ее письма отцу, чтобы они не попали в чужие руки.

Это прозвучало как вопрос, который не требовал ответа. Но Стася все равно кивнула.

— Ясно…

Ацамаз встал, прошелся по комнате. Стася пробежала глазами по следующему письму. Несколько мгновений держала лист на весу, будто боялась отпустить. От него едва заметно пахло пылью и плесенью. Старой, давно прошедшей чужой жизнью. Интересно, а это письмо имело ответ? То, которое только что она полностью прочитала. Она проверила даты. Прочитанное письмо было последним. И очень вероятно, оно осталось без ответа. Хотя… Может ответ и был. Но он не дошел. Или, ответное письмо от Щеблинского пришло слишком поздно. Когда Елена умерла. Когда уже нельзя было ничего изменить… Стасе стало грустно. Да… Как же часто бывает, что счастье люди откладывают на завтра. А потом это завтра отменяется просто так. Без всяких объяснений. Раз… И все! И остались только эти исписанные листки, свидетели чужой любви… Я не одна в этом ожидании…

В ожидании… Как и она. Стася подняла глаза. Она как в первый раз посмотрела на Ацамаза. Мужчина стоял спиной к ней, около окна. Стася положила листок на стол. Чего он ждет? Чтобы вот так, как у Лены, ее чувства вот так же превратились в выгоревшие чернила на пыльных листах бумаги? Сколько она еще будет откладывать все важное на потом?

Она сделала осторожный шаг вперед. Потом еще один. Сердце колотилось в груди так, что ей казалось, что его удары эхом отдаются под старинным потолком, что их слышит целый дом. Но Ацамаз стоял неподвижно. Хотя Стася, по чуть заметному движение его плеч, по напряжению шеи, поняла. Он знает, что она подходит к нему. И когда она была совсем рядом, он повернулся к ней.

Ее губы коснулись его губ. Коротко и быстро, без слов. Но так, что вся ее прежняя нерешительность будто вырвалась одним махом. На миг Стасе стало страшно от своей решительности. Но именно в этом момент Ацамаз обнял ее и крепко прижал к себе.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ