Солнце идет за нами

От автора

Вопреки тьме, которая ходит за каждым из нас,

мы должны оставаться людьми,

дарить этому миру добро.

Тогда каждый из нас подарит этому миру Солнце.

В романе «Солнце идёт за нами» изображается жизнь четырёх поколений семей Семёновых, Лежневых и Мягковых; на долю первых двух поколений, как и на долю всего русского народа, выпали испытания в годы гражданской и Великой Отечественной Войны. Они жили в маленьких уральских городках и сёлах, работали на заводах и шахтах, добывали руду и плавили чугун, прокатывали железо, занимались хозяйством, влюблялись и теряли свою любовь навсегда. А также писали письма и заметки, рассказы и сказки, вели дневники, подписывали старинные фотографии, – всё это и позволило написать роман об их непростых судьбах и жизни, такой непредсказуемой, страшной и сладкой одновременно…

События, изображённые в произведении, основаны на достоверных фактах.

Я посчитала ненужным изменять имена и фамилии героев, так как роман носит биографический характер. Исключение – глава «Друг детства»: рассказ, услышанный от деда, частично стёрся из памяти, и пришлось самим домысливать историю и подбирать фамилии персонажей.

По крупицам, по маленьким чёрточкам воссоздавались картины из жизни предков.

Затем потянулись нити от прошлого к настоящему. Я с большим интересом узнавала о детстве и юности родителей, и передо мной промелькнула эпоха 60х – 70х годов.

Кто же герои этого произведения?

Старшие, дед Василий и Таисья, тяжело переживают разрушение Белой церкви, с которой была связана вся жизнь маленького городка. Сохранится ли вторая, красная, построенная позднее? Кого и зачем они прятали на полатях под потолком?

А затем разразилась Великая Отечественная война. Кто из детей Василия и Таисьи отправится на фронт? Кто выживет? За что знахарь отравит сулемой вернувшуюся с войны Марию?

Что переживёт Алексей Лежнев в местечке под названием Рур? Его брат Василий на фронте получит необидное или всё – таки обидное прозвище Егорий Храбрый. Встретится с женой Серафимой в эшелоне, везущем демобилизованных солдат и офицеров домой, а потом они вынуждены будут уехать из ставшего чужим села.

Будет ли их мирная жизнь счастливой? Как сложится судьба их потомков?

Кому придётся быть ликвидатором последствий на Чернобыльской АЭС?

И что он об этом расскажет? Люди разлетаются как пушинки одуванчика, а потом находятся, семьи воссоединяются. А кто – то не сможет забыть прекрасную цыганку – и так останется холостым всю жизнь. Много в этом романе и слёз, и горя, и радости, и приключений, и мистики… всего много, но всё до последнего слова имело место быть!

Почему же роман получил такое заглавие?

Люди двадцатого века вынесли на своих плечах немыслимое бремя революций, войн, конфликтов, катастроф, но не сломались, окрепли и «воскресли» в последующих поколениях к новой жизни. И для поколений, ушедших в историю, и для нас, живущих здесь и сейчас, и для наших потомков будет светить одно для всех Солнце.

В своём произведении хотела бы донести мысль о том, что люди, самые простые и обычные, живут на земле не зря, оставляя после себя плоды своего труда, свой опыт, которые понадобятся новым поколениям. И пусть совершенствуется и развивается жизнь, но то, что накоплено старшими, всегда будет помогать юным в движении вперёд.

Часть первая. Простые люди. Глава 1. Мерная икона

Не прошло и трёх дней после родов, а Таисья уже встала с кровати и, подойдя к голландской печке, начала одеваться. Коричневая сатиновая юбка, сильно присборенная у талии, ситцевая блузка с баской придали некоторую объёмность её маленькой, худенькой фигурке. Подумав, она достала из сундука с приданым елисеевский цветастый платок и новую чёрную душегрею. Осмотрев себя, остановилась в проёме дверей.

– Поднялась уже? Лежала бы ещё, – уронил Василий дрова возле большой русской печи, занимавшей добрую часть их кухни.

– А нарядилась - то зачем? – удивился он, оглядев её праздничную одежду.

– В Касли поеду, с соседями ещё с вечера уговорилась.

– Да ты что, Таюшка, до Каслей 40 вёрст, грудницу ещё схватишь, али хуже того сляжешь. Куда я один с детьми – то?

– Да ведь тепло на дворе-то, Вася. Апрель холодный в этом году выдался. Зима, та злая была, зато весна спорая. Снег давно стаял, вон посмотри-ка солнышко вовсю светит. А небо-то, голубое-голубое, и ни единого облачка на нём нет. Красота!

И впрямь солнце ярко вспыхнуло в окнах, обращённых на восток, и легло широкими тёплыми полосами на пол.

– Да говори, Таисья, не тяни. Чего тебе понадобилось в Каслях-то?

– В церковь поеду. В Вознесенскую али Николаевскую. Икону хочу заказать. Мерную. А то в Красном углу только Спас с Богородицей. С венчания в киот ни одной иконы не прислоняли.

– До сорока дней ладно ли Мерную заказывать? – подала голос с печки Устинья, мать Василия. Таисья ничего не ответила, а про себя подумала:

– Обязательно закажу для Антипушки икону.

Василий всегда слушался жену – и немудрено! Девкой за него, вдового с ребенком, пошла, а женихов холостых мало ли! Да и дом – каменуха на окраине Большого Уфалея незавидный. Приехала издалека его мать, солдатская вдова, с двумя сыновьями: старшим Гришей и с ним, Васей. Построили избу из гладких плоских камней. Помнит он, Василий, как замешивал глину с песком, топтал, мял вязкую жижу, как спали в бане, и мать, опасаясь банника, шептала:

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария. – А потом вздыхала, –Господи помилуй, где бы тёсу-то достать?..

Брезговали девки выходить замуж в Шуранский Конец, улицу-то одна беднота заселила.

Поэтому и в этот раз, хоть и против поездки был, а уступил, пререкаться тоже некогда было – нужно на завод идти, а работой на домне он очень дорожил.

С отцом Таисьи, Козыревым Антипом Никифоровичем, трудились вместе. Здесь Василий и увидел в первый раз будущую жену, невысокую, с большими серыми глазами в простой бумазейной блузке и тёмной миткалевой юбке, – она принесла родителю узелок с нехитрым обедом. И ведь пришёлся он по душе девушке. Со свойственной ей прямотой спросила у отца, как зовут кудрявого парня и не женат ли он случаем.

Антипу Никифоровичу хоть и не по душе было дочь за вдового отдавать, а перечить не стал: парень непьющий и работящий, да и хорош собою.

***

Работа в этот день валилась из рук: всё время он думал о своей Таисье – не застудилась бы, думал и об Антипушке – обихожен ли, накормлен, ведь оставил ребёнка на старую да малую.

Отчего-то вспомнилась мать, молодая, красивая, из того другого, далёкого мира, который он помнит смутно, отрывисто: вот она полощет сильными полными руками белые рубахи, разноцветные брызги летят во все стороны и на него, забравшегося в большую бельевую корзину. Мать напевает какую-то песню, слова которой исчезли из его памяти, растаяли вместе с теми далёкими картинами, ставшими почти видениями. Из них выплывает ещё одна: мать высоко поднимает его и подсаживает себе на закорки, и он видит неясные очертания противоположного берега, солнечные блики на гребнях небольших волн. Гришаня говорит, что та река называлась Волгой, и рассказывает, как однажды они с отцом в заводи около берега вытащили огромную, чуть не в сажень величиной, зелёную, всю в палевых пятнах, поросшую мхом щуку. Вася же запомнил только, что у папани были колючие жёлтые усы и что он всегда приносил пахнущие махоркой необыкновенно вкусные пряники.

На вопросы об отце мать не отвечала, только морщина на лбу становилась заметнее, не разглаживалась складка даже тогда, когда она улыбалась, глядя на ребятишек, приходивших к ней обучаться грамоте. Воспоминания также быстро растаяли, как внезапно нахлынули на него.

Наконец-то трудовой день закончился, и рабочих распустили по домам. Василий очень торопился, почти бежал. Он миновал Большую улицу, Базарную, впереди – сырая болотистая низина, поросшая чахлым кустарником. Несколько раз он оступился с тропинки, протоптанной такими же работягами, как он. В сапогах захлюпала вода, но Василий почти не чувствовал этого. Быстрее домой. От напряжения кровь стучала в висках.

Таисьи всё ещё не было дома. Любушка, качавшая деревянную люльку, при виде отца заревела в голос:

– Маманьки-то нет ещё. Я свечу перед Николаем Чудотворцем зажгла, мне бабуля велела, а свечечка-то плачет.

Капельки воска и вправду стекали тоненькой ниточкой по одной сторонеподсвечника.

– Ой, не надо бы отпускать, – тревога липкой рукой схватила за сердце, сдавила горло.

Он сел за большой, потемневший от времени стол, нехотя похлебал вчерашних щей – бабка Устинья уже не стряпала обеда – и пошёл за растопкой.

Вдруг во дворе послышался громкий стук – упала палка, запиравшая ворота, и раздался необыкновенно оживлённый голос Таисьи:

– Стучу, стучу – никто дверей не отпирает, никто встречать не выходит, а я новостей привезла воз и маленькую тележку.

Лицо её раскраснелось то ли от возбуждения, то ли обветрило, а губы непроизвольно приняли форму буквы «ижица»:

– Антипушка-то спит, сердешный?

– Да, накормили, напоили, пока мать-то по Каслям бегала, – проворчала Устинья.

– Плакал поди, родненький?

– Орал, орал, еле успокоили. Пришлось венчальным платьем накрывать, чтобы не надсадился.

– Сейчас накормлю, солнышко моё голубоглазенькое.

Переодевшись, Таисья начала рассказывать новости, услышанные в Каслях.

– Икону-то заказала? – перебила её Устинья.

– Напишут. Заказала в Вознесенской церкви.

В окладе, под стеклом, с позолотой. В центре лик святого Антипа, а по бокам – образы Ангела-хранителя, Святого Василия, Таисьи, Любови. Хорошо там пишут, со всей душой своё старание вкладывают. Известное дело, настоящие мастера. Такая благость исходит на нас от их работы.

– А денег сколько за труды-то взяли? – робея, спросил Василий.

– Три с полтиной, – ответила Таисья.

– Ну, не дороже денег, – ободрился муж и уже увереннее продолжал, – мне оклад добавили, буду получать теперь 30 рублей.

– Вот и ладно, – обрадовалась Устинья, – накопим немного и лошадь купим.

– Лошадь-то 70 рублей стоит, но ничего, обзаведёмся помаленьку хозяйством, – добродушно проговорил Василий.

– А мне, – засмеялась Таисья, – очень хочется кожаные ботиночки с резинками по бокам, а может, даже и со шнурками. Ну не об этом я хотела разговор завести. До нашего-то медвежьего угла долго новости доходят. А вот что в столице-то, в Петербурге, ещё зимой, 9 января случилось. Рабочие вышли к царю с прошениями, с ними и священник, говорят, был, отец Георгий. Бумагу составили о том, чтобы простым людям вольготнее жилось, получше, а казаки разогнали их, кого подавили, кого шашками изрубили. Попа тоже не пожалели, в руку ранили. Сказывают, Бог помог, спасся он.

– Страсти-то какие! То-то я на днях крёстный ход во сне видела... к войне, - задумчиво произнесла Устинья.

Шёл 1905 год. Не пришлось больше семье Семёновых икон заказывать. Эти-то в дальний угол в лихие времена прятать приходилось.

Глава 2. Курт на полатях

На Урале весна обычно бывает затяжной, холодной, с оттепелями и неожиданными заморозками, с пронизывающими ветрами, а в иной год в марте ещё на санях ездят.

В 1911 году апрель выдался тёплым на редкость – молодушки наряжались в плисовые парочки, ситцевые платья с прилегающим лифом; девушки победнее надевали синие домотканые косоклинные сарафаны, бабушкины пестрядинники и набивальники, парни сменили валенки на галоши и сапоги. Старухи, наоборот, кутались в кацавеи и, качая головами, говорили, что не к добру на Пасху такая теплынь и что перед последним временем будут два лета да две зимы. С завалинок только и слышались разговоры о том, что снег-то ещё на Алексея сошёл, а Чемпалиха гордо рассказывала всем соседушкам, что в заводе градусник позавчера показывал двадцать градусов тепла.

***

Семёновы решали, кому идти на Пасхальную службу. Устинья, чувствуя, что слабеет с каждым днём, хотела причаститься; Таисья, после смерти первенца Гришеньки, истово молившаяся о здоровье детей, не могла не поставить свечи за их здоровье в главный церковный праздник. Любушка, хоть и не доросла ещё до невестиных годов, а туда же – хотела себя показать да к парням присмотреться. Где же хорошего приглядеть, как не в церкви. И Василий, понимая, что детей одних дома оставить нельзя, предложил ехать всем вместе, благо недавно Серко купили – уж очень хотелось ему конём похвастаться перед мужичками, с которыми вместе работал в заводе.

Спасо-Преображенский храм (или Белая церковь, как называли его в народе) находился далеко от Шуранки, на предзаводской площади. Свято-Троицкий же по Базарной улице тогда ещё достраивали, к нему было бы поближе ехать.

Василий, боясь, что телега увязнет в болотной грязи, направился в объезд, и дорога заняла около часа. Ехали неспешно по ухабам мимо низеньких неказистых изб и длинных серых заборах. Их унылый вид болью отзывался в сердце. По пути подсадили ссыльную с Шанхая.

– Вы далёко?

– В церковь.

– А для меня не найдётся ли местечко?

– Садись.

За разговорами чуть не опоздали к началу службы.

Перед свечным ящиком в церкви толпилось множество народа. Василий тоже взял для своих по свечке и пробрался к ним. Катенька спокойно спала на руках матери. Трёхлетний Сашенька, очень терпеливый и серьёзный ребёнок, – может оттого, что родился в Казанскую – вёл себя по-обычному тихо: потрогал рукой стену, окрашенную голубой краскою, потом поводил пальчиком по орнаменту, внимательно осмотрел картину «Явление Христа народу», поднял голову и во все глаза вперился в изображение Спасителя в главном куполе храма и застыл так надолго. Шестилетний Антип начал потихоньку уросить, дёргать мать за полу юбки, и даже обещание дать ему самое красное яичко не могла его успокоить, пришлось Василию взять его на руки, но, даже удобно устроившись на плече отца, Антипушка продолжал хныкать, что ему душно и что он хочет кулича.

Служба тем временем шла своим чередом. Голос отца Александра, то возвышаясь, то переходя в ровный речитатив, раздавался в храме, отзываясь в душах прихожан. Подхватив стихиру «Воскресение Твое, Христе Спасе», клир и народ крестным ходом неторопливо пошли вокруг церкви.

Антип уснул у Василия на груди, Сашенька же крепко держал свечку в одной руке, другой прикрывал её пламя от сквозняка. Беленькие его кудряшки в лунном свете отливали серебром. Широко расставленные голубые, казавшиеся прозрачными глаза смотрели в небо сосредоточенно и отрешённо. Казалось, он видит что-то недоступное грешным людям. «Тяжёлая жизнь у тебя будет, ангельчик мой», – отчего-то подумалось Таисье, и, как оказалось, материнское сердце не ошиблось.

***

Возвращались домой под утро – дети спали на сене, заботливо укрытые дерюжкой. Устинья негромко переговаривалась со снохою:

– Ссыльную-то надо было подвезти. Как она в такую даль одна пойдёт?

– Да разве в такой толпе разыщешь кого, да и забыла я о ней.

– Так-то оно так, а всё-таки неудобно. А у меня помягчело в груди-то, может, ещё поживу сколь-нибудь.

– Надо бы ещё вам, маманя, пожить: за детишками досмотр, да и копеечка ваша не лишняя.

Устинья мастерицей была: знала грамоту и учила тех ребятишек, чьи родители не могли отдать своих детей в школу. За труды люди делились с ней, чем могли.

– Ночь-то какая тягучая, как патока, хоть режь на куски да ешь, – продолжала Устинья. – Хоть и трудная моя жизнь, а помирать не хочется.

Так незаметно подъехали к дому. Василий взял ведро и пошёл распрягать Серко. Таисья стала накрывать на стол: поставила большое берестяное лукошко с крашенными луковой шелухой яйцами, творожную пасху разрезала на несколько частей. Будет чем завтра приветить ребятишек! От кулича с изюмом отщипнула кусочек – удалась выпечка на славу.

Устинья, закончив читать молитвы по святому причащению, разбудила ребятишек разговляться.

Едва умывшись из бадьи с водой, стоявшей в маленьких сенцах, дети сели за стол и замерли в ожидании гостинцев.

– Ну, кто первым будет счастья пытать? – спросил слегка захмелевший от первой рюмки Василий. Он стал показывать на разноцветные кулёчки, расставленные на полу у печки. Антип, поторопившись или пожадничав, промахнулся, но закричал:

– Я вон тот, синенький, затронул.

– Не задел, – обрадовалась Любушка, хлопая в ладоши, – теперь моя очередь.

Антипушка со слезами на глазах кинулся с кулаками на сестрицу.

В это время вдалеке послышались редкие выстрелы. Шум и крики постепенно приближались к их улице.

– Кто-то стучится в задние ворота, – полуутвердительно-полувопросительно произнёс Василий.

Таисья и Устинья переглянулись. Дети же, ни на что не обращая внимания, открывали свои свёрточки. Антип, перемазанный сластями, самозабвенно дул в ярко-раскрашенную сопелку. Люба примеряла бусы из стекляруса, а Санечка заворожено смотрел на цветные карандаши в деревянной коробочке. Родители, чтобы устроить ребятишкам праздник, не поскупились на подарки.

– Пойду, посмотрю, а то не дай Бог запалят, – прошептала Устинья и отправилась во двор.

Через минуту она вернулась с мужчиной лет 35-ти, худощавым, черноволосым, без кепки, одетым по-городскому. Одной рукой он зажимал бедро. Мужчина поздоровался, сказал, что его зовут Куртом, на вопросительные взгляды ответил, что он не раненый, просто зацепился за гвоздь, пролезая в их огород.

В этот момент ворота содрогнулись от множества стучавших кулаков.

– Облава, открывайте, не то разнесём всё тут к чёртовой матери.

Мужчина умоляюще переводил взгляд с Таисьи на Василия. Устинья решилась первой.

– Лезь на полати, разбойник, спрячем, чего уж. Грех великий сегодня человеку не помочь.

– Куда лезть? – не понял незнакомец, оглядев комнату, в которой стояли печь, стол да два сундука.

– Дура, залезай быстрей на печь, а оттуда ползи через дырку на нары деревянные, они под всем потолком тянутся, дети там обычно спят.

Только незваный гость замер под потолком, как в дом ворвались жандармы. Молоденький, но уже дородный солдатик, захлёбываясь и брызгая слюной, кричал:

– Точно в этот дом социалист забежал, я сам видел, как он в «ихний» огород через забор сиганул.

Вахмистр зычным голосом приказал начать обыск и чтобы все молчали. Таисья побелевшими губами шептала извечное: «…Благодатная Мария, Господь с тобою…». В это время остатки сена были нещадно сброшены с сеновала, перетрясены и втоптаны в грязь двора. В хлеву солдаты перепугали всю скотину, раздавая удары нагайкой направо и налево. Лаечка Дружок, пытавшийся защитить хозяйское добро, был без сожаления застрелен (С тех самых пор и не держали Семёновы никогда собак). Ладно, стельную Зорьку, жалобно мычавшую, не тронули, вахмистр даже похлопал по её округлому заду.

– В бане пусто и в колодце никого нет, – то и дело слышались голоса.

– В погребе только бочка с мочёными огурцами стоит, – смачно хрустя, рапортовали снизу два солдатика.

– Ну всё, идём в избу, – громогласно приказал вахмистр. Зайдя в дом, он обратился к молодому жандарму:

– Значит, ты видел, что социалист в этот огород прыгнул? Ну и где он по-твоему? Уж не в печке ли?

И к Василию:

– Ну, нищее отребье, куда его спрятал? Отвечать, сукин сын!

Таисья стояла ни жива ни мертва, опустив глаза в пол, и вдруг, Господи помилуй, заметила на полу капли крови. Медленно она повернулась к столу, взяла большой нож и, стараясь не дрогнуть спиной, быстро провела острым, как бритва, лезвием по пальцу, секундой позже она уже заматывала не глубокую рану тряпкой. В это время кровь, смешанную с грязью от сапог, увидел и молодой востроглазый солдат:

– Кровь, ваше благородие, как есть кровь. Вы, когда стреляли, наверное, ранили подлеца.

– Откуда кровь? Ну, живо говорите! – разъярился жандарм.

– Что вы, что вы, господин офицер, – льстилась Таисья, – это я, косорукая, сегодня пальчик порезала, – и она поднесла руку почти к самому носу вахмистра. Отмахнувшись, он сел на табурет и подозвал младшего Сашу:

– Эй, белобрысый, подь сюда.

– Чего, дяденька?

– Малец, тебя как зовут?

– Александром, – чётко выговаривая все звуки, ответил тот.

– Саня, значит. Вы в церкви сегодня были?

– Были, дяденька.

– А на иконе кто у вас нарисован?

– Написан? Боженька.

– А кто перед образами врёт, что с ними бывает?

– Ой, их черти на угольях жарят.

– Молодец, сынок, вот ты мне и скажи правду: был ли у вас кто чужой сегодня и где спрятался?

У Устиньи занялся дух, горло перехватило так, что она не в силах была прошептать молитву, только одна мысль билась в голове: «Сама впустила разбойника, сама своими рученьками младшего сыночка Васеньку на каторгу отправила, внучат осиротила».

– Нет, никаких чужих не было, – не задумываясь, ответил Саша, прямо глядя своими наивными глазами на офицера. – Мы только-только из церкви приехали – яички кушаем.

– Побожись.

– Истинный крест, – удивлённо перекрестился ребёнок.

– Разговейтесь и вы с нами, – запричитала Устинья, наливая полную рюмку водки.

В это время в окно громко закричали:

– Господин унтер, социалисты, говорят, в Шанхай побежали, к ссыльным в бараки.

– Некогда мне с вами пить! – вахмистр вскочил с табурета и собрался уходить.

Но тут Антип, обиженный невниманием к себе, запрыгал и, путаясь в ногах жандарма, запел:

– Кур на полатях, кур на полатях!

Устинья медленно опустилась на сундук: «Богородица, спаси и помилуй». Но вахмистр, видимо, понял картавую речь мальчика по-своему.

– Я тебе покажу кур, щенок!

Таисья, стоявшая рядом с ребёнком, успела закрыть его своим телом от удара нагайкой. Удар был не самый сильный, без размаха, но повалил Таисью. А на белой праздничной кофте выступила красная полоса.

– Что вы делаете, изверги? – бросился Василий на вахмистра. – Я буду жаловаться, я честный рабочий, ни разу ни в чём не замечен, а вы мою жену бьёте!

– Да пошли вы все к известной матери! – злобно сплюнул жандарм и быстро вышел на улицу.

После того, как всё стихло, Василий вышел во двор и захлопнул ворота. Устинья схватилась за грудь, Таисья – за ремень, но тут Курт выполз с полатей, спрыгнул с печи и, сев на корточки перед Сашей, спросил:

– Ну-с, и почему вы меня не выдали, молодой человек?

– А вы откуда здесь? – удивился малыш. – Я вас не видел, я ангелов рисовал, мне Боженька на Пасху карандашики подарил.

И Сашенька показал листочек, на котором был изображён голубой человечек с крылышками.

– Я его сегодня в церкви видел – он около людей летал.

– Ну ладно, садись за стол. Чего уж там – пригласила Устинья беглеца, –рассказывай кто таков!

– Вы, я вижу, люди простые, небогатые. Жить у вас трудное, а мы хотим, чтобы таким, как вы, легче жилось. За это нас и преследует охранка. Мы тогда будем силой, если нас больше станет. Вы поймите, что объединяться, сплачиваться, чтобы за свои права вступиться. Верно я говорю? – и он внимательно посмотрел на Василия.

Много ещё мог рассказать Курт, но был осторожен. Кто его знает, что за люди? Не сказал он, что состоит с 1907 года в РСДРП и что в городе их не так уж и мало.

И действительно, в то время Уфалейско-Кыштымская организация была одной из самых крупных на Урале, которая объединяла более пятисот человек из малых городов и ближайших к ним сёл.

После его ухода Василий долго молчал, потом погладил своего любимца Сашеньку по голове и сказал Таисье, выжидающе смотревшей на него:

– Может, он правильно говорил, а только боязно мне за вас. Как вы будете жить без меня, если какой случай подойдёт?

Таисья облегчённо вздохнула, радуясь, что её супруг от природы рассудительный и робкий: с таким-то спокойнее жить. Василий не больно-то всяких смутьянов слушает, всё об ней, об Таисье думает.

Устинья вышла на крыльцо, долго-долго смотрела на восход солнца, потом тяжело поднялась со ступеньки, вошла в дом и вдруг упала на руки Василию. Её осторожно положили на кровать. Очнулась она только к вечеру и подозвала сына и сноху:

– Вы обо мне не плачьте. Там всё хорошо устроено: домик беленький на горе, а под горой речка, в ней лебеди белые плавают. Александр, муж мой, молодой, такой, каким его на Турецкую в 1877 году провожала под барабаны, и я, молодая, красивая, и пионов там целое поле. Не растут на Урале эти цветы, а у нас на Волге тьма-тьмущая. Бывало, Александр целые охапки дарил.

Рука её свесилась с кровати, разжалась, и из ладони выпал давно засохший лепесток густого красного цвета с просинью. Сколько лет берегла Устинья его?

Глава 3. Не поминай чёрта

Управившись со скотиной, Таисья позвала детишек домой. Она поставила на стол горячую картошку и усадила ребят. – Поешьте да спать ложитесь, а я вам сказку расскажу. Новую!

Дети обрадовались и, затаив дыхание, приготовились слушать.

– В одной семье было три сына, – начала неторопливо Таисья. – Жили они очень бедно, и решил старший наняться на работу к черту. Заключили они между собой договор, что добрый молодец будет у него работать до тех пор, пока кто-нибудь из них не выскажет недовольство. Если черт будет чем-то недоволен, то отдаст крестьянскому сыну мешок серебра, а если тому что-то не понравится, тогда нечистый вырежет со спины у него ремень. Послал черт его пасти овец, а еду пообещал в поле привезти. Вот пасет овечек, солнце печет, ветер песком рот забивает, пить хочется нестерпимо и есть тоже. А черта нет и нет. Пригнал работник овец, а черт сидит и за обе щеки уплетает всякие яства. – Всем ли ты доволен, человече?

– Ну что оставалось крестьянскому сыну, как только согласиться, что он всем доволен. Через неделю старший брат не выдержал голода и жажды и высказал свое недовольство. Обрадовался черт и вырезал у него со спины кусок кожи.

Средний сын подумал: «Экий ты брат неловкий, я – то уж добуду мешок серебра», – и пошел наниматься к черту в услужение. Но нечистый опять поставил те же условия:

– Если ты чем-то не доволен будешь, то я у тебя кусок кожи вырежу, ну а если я, то тебе мешок золота заплачу.

Вот пошел средний брат пасти коров, а черт обед в поле пообещал привезти. Солнце палит, суховей обвевает, жажда томит и голод мучает. Пригнал коров крестьянский сын и видит, что у черта щеки от масла да сметаны лоснятся. – Всем ли ты доволен, человече? – спрашивает его.

– Всем – всем я доволен, – отвечает молодец нечистому. Так прошло две недели. Не выдержал средний брат и высказал свое недовольство. Тогда лукавый вырезал у него кожу со спины и говорит:

– Вы ко мне Ваньку присылайте, уж младший-то не умнее вас будет.

Как узнал Иван о том, что и средний брат пострадал, захотел отомстить черту, пришел к нему и согласился на те же условия. Отправился Иван пасти лошадиный табун. Черта с водой и едой нет и в помине. Недолго думая зарезал Иван самого лучшего коня, нажарил мяса, поел, напился из родника и спит себе до вечера, на табун и не взглянет. Как стемнело, пригнал младший сын домой лошадей, да не к чёрту, а к себе на подворье, а родным сказал, что это задаток от хозяина получил. Чёрт ждёт – пождёт, а Ивана всё нет. Утром пришёл к нему Иван, тот спрашивает, где лошади. А крестьянский сын отвечает: – Ты чем-то недоволен, хозяин? Черт на попятную, всем, дескать, доволен, иди, мол, дальше паси.

Иван таким манерам и коз, и овец к себе домой перегнал. Видит нечистый, что разоряет его крестьянский сын, признался в своем недовольстве и отдал мешок серебра.

– Таюшка, это хорошо, что дети под сказку уснули, а всё-таки не годится к ночи этого-то поминать, да и сказка-то какая-то не наша, не русская.

– Это, Вася, странницы заходили передохнуть, квасу испить. Они и сказку рассказали, да ещё и прибавили, что времена-то нынче беспокойные, голодные наступают…

– Я, Таюшка, об этом и хотел поговорить. Боюсь я получку-то домой нести, стукнут обухом по голове, да и душа вон. Я тебе не сказывал: перед Пасхой караулили двое, да их я издали заприметил и переждал в кустах. Раньше мы с Чемпаловым, пока его в другую смену не перевели, ходили. Может, Антипа с собой брать? Двое, трое не один. А? – Да нет, конечно, – подумав, продолжал Василий, – а все на дитя у самого последнего пропойцы рука не поднимется.

– Может, и вправду с ребенком-то помилуют, а то не донесешь денег, помрем с голоду. Только ты Саньку возьми, он тихонько будет в чурочки играть, никому не помешает, а Антип набедокурит чего-нибудь.

– И то верно, сын у нас младший удался: и рослый, и красивый, и в плечах уж шире Антипа, а ведь на три года младше. И умом-то вышел: недавно придумал старой корзиной без дна на Уфалейке пескарей ловить: зайдет на мелководье, ждет, не шелохнувшись, рыбью стайку, увидит – шмяк в воду плетенку и выбирает рыбу голыми руками.

– И на уху принес и кошке.

Вот так и получилось, что Санька пошел в пятницу с отцом на работу. Проходя узенькой тропинкой за спиной Василия, он предавался приятнейшим мечтам: все ребятишки позавидуют, когда узнают, что он на домны ходил. А вдруг кто-нибудь из рабочих резинку для рогатки или даже перочинный ножичек подарит, бывает ведь всякое.

В таких приятных мечтах прошла половина пути, потом Василий взял сына на руки, и Санька стал вовсе самым счастливым человеком на земле.

У завода, вопреки обыкновению, толпились люди, среди них были бабы и ребятишки. Хромой старик сторож охотно рассказал, что сегодня составляют списки, кому идти на австрияков. Отец, приказав Саньке сидеть возле сторожа, кинулся в проходную. В толпе бабы охали, ахали и гадали, кого забреют в солдаты: лавочников-то поди не тронут, откупятся они.

– Да уж, конечно, беднота в окопы пойдет вшей кормить.

Между тем у Василия отлегло от сердца, его как смирного и хорошего работника да с четырьмя детьми в списки не внесли. Но поработать ему в тот день так и не пришлось: прибежал его приятель, Алексей:

– Васька, Васька, беги скорее, там из пруда твоего Саньку достали.

Не помня себя, Василий кинулся к водоему: на берегу, окруженный народом, сидел Санька и икал.

– Ничего, живой, живой! Ничего, – слышалось со всех сторон. – Его какой-то чернявый парень вытащил, а потом почему-то ходу дал.

– Растерли его, только он ударился обо что-то, когда нырял, вишь, сидит как обалделый.

Дома, окончательно придя в себя, Санька рассказал, зачем он нырял в пруд. Оказывается, когда он стоял возле завода, то слышал от кого-то, что давным-давно во время пожара, купцы, спасая имущество, бросали кольца да брошки в воду, и вот бы их достать, да откупиться от воинской повинности. Санька-то все разговоры принял за чистую монету, да сиганул за драгоценностями, чтобы спасти отца.

– Друг мой сердечный, головушка-то не болит? – Обняла Таисья сына. – Ничего, ничего, поправишься! Завтра в поселок на Волчью гору пойдем к Чертовой, она живо тебя вылечит, а то вон глазки-то какие мутные.

Но Санька вдруг забился и закричал:

– Не пойду, не пойду к Чертовой кусок со спины вырезать, не пойду!

Таисья испугалась и закричала тоже. Но Василий, быстро сообразив, в чем дело, стал успокаивать сына:

– Это фамилия такая, это бабушка-знахарка, костоправка, – и на Таисью:

– Вот сказка-то, когда аукнулась. Не поминай черта.

Глава 4. Печь

Заводская домна топится и днем, и ночью, огонь в ней не угасает никогда.

Полуголые, мокрые, черные от копоти рабочие по несколько раз в сутки открывают заваленное песком устье печи. «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, спаси и сохрани», – шепчет кто-то, прося защиты и милости.

Прокаленная, хрупкая руда вместе с древесным углем превращается в печи в белую расплавленную массу. Сказочными лазоревыми змейками – медянками бежит она из открытого зева по земляному ходу, и в низком кирпичном помещении становится светлее… Адский труд, жара, как в преисподней.

Война 14-го года поубавила число рабочих почти на четверть. Снизилось производство, и заводское начальство стало платить мало: двадцать – шестьдесят копеек в день.

«Не густо! Как семь кормить?» – думал Василий, глядя на остывающий в формах чугун. Любил он наблюдать, как сначала молочная масса краснеет, потом подергивается синью и темнеет. В этом была своего рода поэзия их тяжелой напряженной работы.

Но в этот хмурый, ненастный осенний день не пришлось ему полюбоваться на плоды своего труда… К проходной прибежала старшая дочь Любонька с вестью, что дядя Гриша с Действительной вернулся, и что уже мама Таисья с Ириной накрывают на стол, и что дядя вот, дает красненькую, – нужно докупить еще водки, да не с белой пробкой, как обычно, а пофасонней – с красной.

Пока Василий договаривался с подменой, пока заходил в лавку, уже наступил вечер и в их большом дворе стоял дым промыслом. За нехитрым столом сидели не только родственники, друзья и соседи, но и незнакомые люди, примазавшиеся к случаю выпить. «Впрочем, так оно и бывает, – подумал Василий, – а только бы не утянули чего-нибудь со двора». Но потом спохватился: «Ох, о чем это я? Брат с войны живым, непокалеченным вернулся, а я о добре думаю».

В это время Григорий заметил младшенького, стоявшего в воротах, но подходить к нему не спешил, смотрел мимо с каким-то отчуждением и неприязнью. Василий же, радуясь и шалея от счастья, только и повторял: «Молебен бы надо благодарственный отслужить, молебен».

– Сядь на место, – грубо оборвал его Григорий. – Что вы о войне знаете? Что? – уже кричал он, разливая водку.

– Так расскажи, – наивно предложила Ирина, невеста Григория.

Но тот, смерив ее тяжёлым взглядом, ушел в сарай, сел на козлы и стал мять и давить что-то в руках. Хрупкий предмет в ладонях лопнул, и с кулака стала каплями стекать кровь. Все присутствующие непонимающе переглянулись, не решаясь подойти к нему. Парни потихоньку потянулись домой. Володька Чемпалов хотел что-то по-соседски сказать, но Григорий сидел с таким злобным выражением на лице, что тот, кашлянув, попятился и пошел прочь. Только Таисья да Ирина, чуть слышно переговариваясь, убирали со стола. Василий, подойдя к жене, тихонько спросил, не говорил ли брательник, отчего он так рано вернулся с Германской, уж не дезертир ли случаем? Таисья отрицательно покачала головой, а у самой нехорошо ёкнуло в груди и спёрло дыхание. Если дезертир , тогда беды не оберешься.

– Иди к нему, – прошептала она Ирине, – может, уже успокоился, ждала - дождалась как-никак?

Но Григорий сидел все в таком же положении и с каким-то обречённо - мрачным выражением на лице.

– Как же так получилось? – гадал про себя он. – Почему ему дали бронь и отозвали назад?

Он до сих пор помнит завистливо – заискивающие голоса солдат:

– Видно, похлопотали за тебя?

– Может, купили бронь – от?!

– Свезло, паря, тебе, свезло.

– Бывает же, смотри, – дуракам везет.

А потом опять накатили те воспоминания, от которых он хотел избавиться и не мог, от которых вскакивал ночами, липкий от пота, с раззявленным в немом крике ртом. Ну как забыть то, что он видел? Как? А память услужливо рисовала одну и ту же картину…

Сизый дым стелется над окопами, и чует он, Гришенька, запах сладкий, медный, нанюхался он его в родном заводе.

– Эй, ребята, неладно дело. Смертным запахом тянет!

Смех рядом:

– Блазнится тебе, Гришака; кажется, деревенская твоя рожа!

Стыдно, совестно Гришке, а все же он говорит:

– Респираторы бы сделать надо, от греха подальше.

Смех кругом.

– Ишь грамотный. Слово какое знает. Учёный.

Не слушают парня. Засомневался и Гришка, а только сделал себе из нательного повязочку, землей вместо угля переложил, из баклажки водичкой смочил да и надел. Ржут кругом, как кони.

– Королевишна заморская, ряху прикрыла. Эй, дамочка, дай я тебя поцелую!

Обиделся Гришка, отошел в кусты боярышника, частые – частые, что сразу за окопом начинались да и уснул вроде.

Григорий попытался отогнать воспоминания, но они настойчиво появлялись перед глазами. Очнулся он тогда, а пошевелиться не может, во рту сухо, губы солёные, язык шершавый, как после глотошной, дышать нечем, голова болит, руки тяжелые, ног вообще не чует, а в окопах лежат они, православные: глаза выпучены, языки синие вывалены, ноги скрючены; его товарищи лежат неживые, совсем мертвые. Нет, застонал рядом с ним кто-то, тяжело так, протяжно, тонко так, как ребятенок грудной от скарлатины. Подполз он, Гришка, видит – ротмистр, здоровенный мужик, слюни пускает, под себя мочится, а вдали говор слышится ненашенский: «Гав-гав, ррав - рав». Подхватил тогда под мышки Гришка тушу мычащую и поволок в лес, кровь, хлынула из носа, да только легче стало. Дотащил ношу свою до оврага да и скатил вниз. Там и нашли их, двух живых из роты, двух…

С болезненным усилием Григорий заставил себя думать о другом, о том, как провожали его на германскую: до станции вез его Василий, по обеим сторонам сидели Иринка и Таисья. О чём он думал тогда? Завидовал брату, что тот остается дома, что Васька уже дважды женат и жена у него вторая добрая, Любку не гнобит, четверых детей родила и только один помер, да и собой ладная, как девка, да и с приданым. Отчего-то подробно он все вспомнил и пересчитал: машинку швейную, два узла белья, сундук с одеждой, козу, клетку кур. Потом он помнит, что думал о своей невесте; если убьют его, кто ее замуж возьмет? Она, конечно, девка видная: высокая, полная, бровястая, да уже перестарок. А он, Григорий, что хорошего в жизни видел? С двенадцати лет при заводе мантулил, с шестнадцати лет избушку строил, а тут накося-выкуси: едет в телеге, брат Серко погоняет; видно, скорее от него избавиться хочет. И очнувшись от дум, позвал Василия:

– Что жалеешь, что я вернулся? Дом хотел заграбастать?

Обычно спокойный, Василий, увидев фигу, поднесенную к самому носу, выкрикнул:

– Иди в свой дом, проспись! Завтра поговорим.

И, несмотря на протесты Григория, что дом-то у него не протоплен, выдворил его за ворота на улицу.

Ирина осталась плакать у них, Таисья, как могла, утешала её; и вскоре они стали выдвигать предложения одно нелепее другого, думая, отчего Гриша не прослужив и года, вернулся.

– На дезертира не похож, с околоточным за руку поздоровался, –вспомнила Ирина.

– Может, откупился, – в свою очередь сказала Таисья.

– Да нет, откуда у него деньги-то, – подал голос Василий.

– А если с убитого что взял? – ужаснулась Ирина.

– Что ты, что ты, девонька, – запричитала Таисья, – помнишь, сама ведь наказы ему давала, чтоб живым вернулся. Он и поклялся, что спать на посту не будет, все терпеть, что выпадет ему и с убитых ничего не трогать.

– А может, отмолила его? Ведь каждый вечер молитвы читала, один только раз и заснула, – подумала вслух Ирина.

– Все может быть. Может, и оградила Царица Небесная.

На том и порешили, что утро вечера мудренее. Завтра будет новый день – что-нибудь да и узнается.

Глава 5. Анна

– Аннушка пришла, Аннушка, – пританцовывая от нетерпения, кричал Сашенька, вбегая в избу.

Таисья тоже очень обрадовалась, ведь так нечасто в последнее время к ней сестрица старшенькая приходила. А теперь, как к господам в горничные поступила, и вовсе редко виделись.

– Садись, Аннушка, садись, – постелила Таисья чистую тряпку на деревянную лавку, – видишь, оделась-то как по-городскому, в платье.

– Это хозяйка мне свое старое подарила, и вот еще ботиночки есть на каблучках, с пуговками, – улыбнулась, но как-то невесело Анна. – Таюшка, ты давай на стол накрывай да Гришу с Ириной позови. Я целую корзину гостинцев принесла да узелок подарков. Проститься по-людски хочется.

– Как это проститься? – в один голос удивились Таисья и Люба, и мука (они замешивали тесто) посыпалась на пол из рук опешившей Любочки.

***

Новость о том, что господа уезжают за границу и надолго, берут с собой сестру Таисьи Анну Козыреву с Базарной улицы, вмиг облетела всю Шуранку, и гостей в дом Семёновых набилось видимо-невидимо: даже с русской печи свешивались ноги, на сундуках парни умудрились посадить себе девок на колени. Те, время от времени визжали и щипали парней в отместку, внося еще больший переполох. Наконец, околоточный Никифор, расправив темные усы на расплывшемся, но все еще миловидном лице, сказал:

– Бабы, отставить базар! Таисья, наливай! Анна, рассказывай! Все прочие молчать!

– Ай, – вскрикнула молоденькая, очень красивая Верочка и наградила Антипа звонкой затрещиной. Все засмеялись:

– Мужичок с ноготок, а туда же.

Всем стало весело, поднялся гвалт и шум, и долго Василий и Таисья не могли успокоить собравшихся. Тогда на помощь пришла Чемпалиха. Своим громким, почти мужским басом, она взвыла:

– Да замолчите вы, пересмешники, чай проводы, а не свадьба.

Все пристыжено утихли, и Анна начала свой рассказ:

– Господа говорят, что в столице бунт начался, они и боятся, что власть меняться будет.

– Как в пятом годе? – перебил ее Никифор.

– Хуже. Говорят, царь Николай отрекся от престола.

– Да не может такого быть, – загудела Чемпалиха, – завоюет нас теперь немец.

Многие перестали не только жевать, но и отставили рюмки:

– Как без головы-то жить, без царя-то есть?

– Да так ему, кровопийце, и надо, – послышались чьи-то слова.

– Да тихо вы, тихо, дайте Анне-то сказать. А то у нас газеток-то нету, так ничего и не узнаем.

– Революция в Питере, – пыталась продолжить Анна, но ее перебили:

– Кто вместо царя-то хоть?

– Говорят, Керенский.

– Он хоть князь?

– А кто его знает. Мои-то поедут в какой-то Харбин, а там еще дальше. Говорили куда, да я не запомнила.

– А с домом как? Продают или оставляют пока?

Все продают. Говорят, надолго заваруха.

– Ну а тебе-то зачем ехать с ними? Вот еще принцесса выискалась, – очень недовольно прошептал Никифор (он недавно овдовел и всерьез присматривался к Анне).

А это время весь шум перекрыл горький детский плач:

– Аннушка, не уезжай! Я тебя так люблю, так люблю, что когда ты помрешь, то я в твою могилку копеечку положу!

Все смолкли, пораженные глубиной детского горя, и впервые задумались, а что с ними-то теперь будет, как дальше-то жить и чем обернется эта революция.

***

Таисья погладила Сашу по голове и поманила Анну за собой:

– Пойдем в баню, там все и расскажешь. Топлена она, я стираться думала вечером.

Анна оглядела знакомый предбанник, окошко, закрытое белым полотенцем с вышитым петухом – ее подарок, пучки мяты и зверобоя, веники, заботливо и аккуратно связанные Василием, и села на топчан, уткнувшись в самодельный столик, горько заплакала:

– Запах этот банный, ромашковый всю жизнь буду помнить, а только нельзя мне оставаться.

– С чего это ты, Анна, надумала отца-мать, нас бросить, с чужими людьми неизвестно куда уехать?

И уже ласковее:

– Что тебя гложет, Аннушка? Смотрю: который год невеселая ходишь, пасмурная и свах на порог не пускаешь.

И рассказала Анна тайну, от которой несколько лет не просыхает девичья подушка.

– Сватает тебя Вася, робеет, а рядом развеселый чернявый парень стоит, за словом в карман не лезет. Вот с той первой минутки запал мне твой деверь Гришенька в душу. Небось, не помнишь, как я к вам в Шуранский конец чуть ли не каждый день бегала, ты еще ругала меня, что одна через болото хожу.

– Как не помню, помню, – вздохнула Таисья.

– А все лишь для того, чтобы Гришу увидеть, на глаза ему попасться. А после встретила его с Ириной, они обручились только-только тогда. Как мне с ней равняться? Она статная, красивая, брови черные вразлет, а я? Он меня всегда воробышком называл, – всхлипнула Анна. – Недавно идут они вместе, Ирина беременная, так я, горемычная, словно по стеклу голыми ногами прошла.

Посмотрела Таисья на сестру, увидела, сколько боли в ее глазах, поняла, какое чувство испытывает Анна, и сказала:

– Езжай с Богом, если время не лечит, то расстояние всё дымкой, туманом покроет, не так горько будет.

И размашисто перекрестила:

– Господи, спаси и сохрани от всякого зла.

Анна хотела было уже возвращаться в избу, но Таисья окликнула ее:

– Гришке ты помогла вернуться?

– Мой грех и моё счастье. Уговорила хозяйку попросить мужа (он с заводчиком-то в приятелях), чтоб Гришеньке бронь сделали, будто бы очень нужный в заводе человек.

– Ладно, с родителями простись по-хорошему, благословение прими, а я Николе-Угоднику свечу поставлю. Езжай с Богом, – повторила Таисья.

***

… Не пришлось Сашеньке исполнить свое обещание. Уехала Анна с господами, и больше никогда о ней не слышали.

Глава 6. А шинель-то тятина

В каменном доме прохладно и сумрачно. Окна его глядят на восток, и солнце попадает в них только утром. Вечером закатные лучи освещают его заднюю стену и огород, окрашивая их кроваво-красным цветом.

Дети уселись на лавке возле стола и внимательно слушают мать:

– Утка в море, а хвост на заборе. Что это?

– Ковшик, ковшик, – выкрикнул Антип.

– А это? У ней ничего не болит, а всё стонет.

– Свинья, – опять торопится опередить остальных Антипушка.

– Ну эти легкие, а вот сейчас трудную загадаю:

Летела птица,

Не крылата,

Не перната.

Носик долгий,

Голос тонкий,

Кто ее убьет,

Человечью кровь прольет.

Задумались ребятишки, притихли. Оглядела их мать, и сердце ее заныло: «Что с ними станется? Заводы-рабочим, оно, конечно, неплохо, да только лучше бы тихо-мирно зарплату получать, жить без войны, без смуты; оно и ладно было бы, когда понятно-то. А сейчас ничего не разберешь. Вот и опять Василия что-то долго нет. То ли собрание? А может, не ровен час встретился лихим людям? Нет, нет, на собрании он, на собрании, – перебила она себя. – Богородице, Дево, радуйся… Николае-Угодниче, спаси и сохрани.

Последние времена, знать, наступают, – продолжала рассуждать Таисья, – люди всякий стыд потеряли! Деверь говорит вчера Саньке: «Сматерися, пострел, я тебе кральку дам». Так со слезами пополам и ел Саня бублик. Эх, ругать есть кому, кормить некому…»

Ее невеселые мысли прервала семилетняя дочь Катя, отчего-то не растущая девчонка:

– Комиссар, мама?! Комиссар человечью кровь прольет, у него нос длинный и голос, как у Любки!

– Бог с тобой, доченька, что ты этакое говоришь? Комар это, комарик! Зы-зы-зы … Поняла? Иди, спать пора! А я Шурочку укачаю.

Через час пришел с работы Василий.

– Слава Богу, а я думала, не случилось ли чего.

Василий молча передал ей четвертинку настоящего белого хлеба:

– Вот угостили, отдай завтра Катьке с молочком.

– А сам-то есть будешь?

– Нет, картошки поел, что с утра заворачивала, да кипятком на собрании поили с сахарином.

– О чем говорили-то?

Василий замялся, пытаясь как-то смягчить тяжелые новости, но, наконец, решился:

– Корпус пленных чехов и словаков восстал недавно, в мае. Им разрешили покинуть Россию, дорога – через Сибирь и Дальний Восток. А только выступили они против новой власти, и оружием их кто-то уважил.

– И что много их, Васенька?

– Да немало. Белогвардейцы местные присоединяются, бандиты. А меня слышишь, Тая, мобилизует новая власть.

– Что делает?

– Призывают, значит.

– Куда?

– Окудыкала. Куда-куда? В Первый Уральский железнодорожный батальон, на бронепоезд. И ведь что интересно, для поезда этого сами металл-то и отливали.

– Когда? – только и смогла прошептать Таисья, враз осипшим голосом.

– Завтра. Но я забегу еще: паек обещали выдать, занесу, – притворно бодрым голосом говорит Василий, не замечая, что слезы давно бегут по кирпично-красному лицу, оставляя темные бурые полосы. Так же темно было у него и на душе: «Лапти детям сплел, лето-осень с пуховым носком проходят. А зимой что наденут, ежели не вернусь? Валенки совсем прохудились». И, приняв решение, начал делать из своих больших детям опорки-чуни. Таисья поняла, что не чает муж домой прийти живым, заплакала, заскулила было, как щенок, но тут же взяла себя в руки: «Васенька, может, в последний их семейный день о детях думает, а ей ли раскисать?»

Где-то на киоте был огрызок химического карандаша, там же нашелся и листочек бумаги. «Живые помощи» где разборчиво, а где и не очень легли на бумагу. Тоненькая трубочка с молитвой уютно поместилась в подкладке пиджака. Зашивая, Таисья прошептала:

– Делай, Вася, что нужно, и будь что будет.

***

Утром 5 июня 1918 года Василий скупо, как-то скомкано попрощался с женой (детей не велел будить) и отправился на предзаводскую площадь, где был сбор красного отряда.

Для Таисьи потянулись скудные, скучные будни, полные неизвестности. Ночи, однако, проходили «веселее». Чемпалиха, давнишняя Таина подруга, всегда все знавшая, посоветовала имеющиеся запасы продуктов закопать в подпол, а то и в огороде. В разные места. А однажды прибежала, взволнованная, вместе со слепым отцом:

– Таюшка, слышала? Белочехи Екатеринбург взяли, на Челябинск идут, наш завод не минуют. Режь порося, соли – да в погреб на лед, а сверху досками закрой, землей закидай.

– Да вы с ума спятили! Поросенок-то еще чуть ли не молочный.

– Дура-девка, делай, что говорят! А то беляки ведь все сожрут. Кур-то бы в клеть да и под баню, а майку давай в лес сведем на пасеку к Михеичу. К нему не доберутся. Мы свою Зорьку сегодня ночью поведем.

– Нет, с коровой я не расстанусь: детей-то чем без молока кормить буду? Да и телушку куда деть?

– Ну как знаешь, а мы уж и картошку сверху осотом да травой сорной закидали, мол, не окучивали – ничего и не выросло.

***

Огород у Семёновых был знатный: Устинья в свое время пожадничала на землю – двадцать пять соток давали беженцам с Волги – все и взяла. «Земля-мать прокормит», – говаривала она.

… Как откроешь задние ворота, сразу наткнешься взглядом на ровные длинные ряды картошки (десять соток засаживали, в хороший год по двести ведер крупной в подпол опускали), слева мелочь: кудрявятся морковка и укроп, лук-пырей упрямо тянется кверху, листья свеклы и турнепса соперничают яркостью цвета и мясистостью, здесь же редиска и салат (по три урожая за лето снимали); за баней – две солидные грядки с капустой и тыквой и, вызывавший огромную зависть соседей, – парник, высокий под стеклянными рамами.

Слева «сад»: до колодца растут деревья для души: «золотой дубок» – так в шутку называли яблоньку-дичок за то, что ее плоды даже коза не ела, – но зато цвела она удивительно: одновременно белыми и розовыми цветами; лепестками, бывало, были усыпаны и соседские огороды, за красоту и держали ее, не рубили. Черемуха тоже удивляла размером кистей и резким приятным запахом, а уж черных крупных ягод было столько, что и листьев порой не увидишь. Соседи всегда приходили обирать (кому на пирожки, а кому и от поноса). За колодцем расположились четыре ирги с ягодками-кувшинчиками, их всегда ведрами сушили на пироги.

В конце огорода была полянка, где без всякого порядка, переплелись колючие ветви красного крыжовника, мелкой смородины, лесной запашистой малины. В углу, у забора, рос небольшой тополек, он заменил собой огромный тополь, срубленный соседями Боровыми (те посчитали, что дерево «застит» посадки, затеняет их клубнику). Но тополь Устиньей был посажен не зря: он тянул воду, осушал и соседские огороды, так как у Семеновых надел был на взгорочке, а у них – в низинке. Пожалели Боровые, что тополь срубили: часть их огорода превратилось в болотце.

В большом некрытом дворе располагались «хоромы» – стайки для скота, по размерам они не уступали избе. В самой удобной, теплой, с оконцем и деревянным полом, жила Майка, корова плотная, мясистая. Соседи говаривали: «Не по хозяйке корова. Тая – кожа да кости, а Маечка-то видная, как «царица». Молока давала «царица» немного, зато половина, как постоит, становилась сливками, жирными, желтыми и густыми, как масло. В «апартаментах» похуже хрустели капустными листьями две козы – Катька и Манька, а совсем уж в необустроенной «худой» стайке жил ложеный боров, небольшой поросенок, купленный у цыган как свинка. Под навесом, спрятавшись в сене, дрожали кролики, а по двору важно ходили шесть пестрых приземистых куриц и длинноногий драчливый петух по кличке Грязнов. Имечко он получил за «подлый» нрав: любил подкрасться сзади и щипнуть за икры, а то и пнуть своими желтыми крепкими ногами и острыми шпорами. Но куры были им премного довольны, за то и терпели поганца …

И вот теперь все хозяйство было порушено, как предсказывала Чемпалиха. Нет, даже гораздо хуже. Молодая картошка, с куриное яйцо и меньше, выкопана, сочная зеленая ботва, кое-где еще с нежными синеватыми цветочками безжалостно втоптана в грязь. Морковь, тонкая как спица, выдернута и брошена здесь же за ненадобностью, вся мелочь перерыта, и только уцелевший кое-где пыльный лук упрямо тянул вверх свои перышки. Парник, с таким трудом и за большие деньги возведенный два года назад, смотрел пустыми глазницами рам, а осколки стекла весело поблёскивали на солнце. Не тронули только капусту: она была еще совсем крохотной…

«Хоромы» пострадали меньше: шустрый Антип, завидя погромщиков, увел Майку в лес и сидел в неглубоком овражке совсем близко от дороги, гладил Майкин бок и шептал: «Молчи, Маенька, молчи». И слезы ребенка капали на подрагивающий красно-бурый круп коровы. А вверху, на дороге, слышались мычание, блеяние, русская и нерусская речь, крики, крепкая ругань, а иногда выстрелы.

Коза Катька сорвалась с привязи, взлетела на пологую крышу сарая и металась там сама не своя от страха – меткий выстрел бородатого чеха прекратил ее мучения. Кролики были заблаговременно спрятаны на полатях. Боровок просаливался в погребе, переложенный крапивой. Ну а телушка – первогодок, зарезанная и расчлененная, уже варилась, наверное, где-нибудь в солдатских котлах. Куры почти не пострадали, лишь одну затоптали в воровской суете, остальных Грязнов увел куда-то и только, когда все стихло, привел своих «жен» на родное подворье. Среди пестрых несушек красовалась одна, высокая, на ножках, белая курица, неизвестно чья: в их околотке таких не водилось. Но спасшаяся живность не слишком радовала Таисью: «Чем кормить скотину? Куда ее прятать, если снова придут? Как дальше жить? Когда это все закончится? Вернется ли Василий? А если он уже неживой?» Отчаяние подкатилось к горлу, сдавило его железными тисками, дышать стало нечем, в груди что-то нестерпимо зажгло, отдавая болью под обе лопатки, и черная муть потащила ее куда-то вниз. «Дети? Дети! – вспыхнуло в ее потухшем сознании. – Она должна их вытащить из этой темной глубокой реки».

Очнулась она на третий день. Около постели сидели дети и смотрели на неё немигающими глазами: голубыми – Сашенька, серыми – Катенька, темными – Антип и огромными синими – падчерица Любонька, на руках которой таращила глазенки Шурочка, да еще круглыми желтыми, в золотистых крапинках, – рыжая Чемпалиха.

– Очнулась, болезная? – затараторила соседка. – С чего это ты разлеглась? Погрома испугалась? Это еще что? А людей брать будут – совсем помрешь? На-ко попей компотику и бульонцу, оно и полегчает! Рука-то левая шевелится? Да? Добро, добро, встанешь, значит.

***

Таисья проболела до осени. За хозяйством и детьми присматривала подруга, а за больной ухаживала Любочка. Таисья смотрела на нее, и что-то сжимало ей сердце. Нет, это была не боль, а стыд и запоздалое раскаяние. Сколько она недодала этой девчушке! А ведь Любонька такая славная, никогда ничего не просила, не требовала, работала день и ночь: и за скотиной ходила, и как нянька с ее детьми водилась и недосыпала, и на огороде надсажалась. А в ответ? Ну да, Таисья никогда не била ее, даже не ругала, но ведь и не хвалила, не приласкала ни разу, одевала в последнюю очередь, да и щи наливала после остальных. И повинуясь какому-то порыву, притянула к себе Любоньку и погладила по русой голове. А та неожиданно навзрыд, горько, нет, не заплакала даже, а завыла: «Мама, мамонька». «Первый раз, впервые назвала меня мамой. А раньше как называла?» – нет, не может вспомнить Таисья…

Она была еще слабой и не вставала. Может быть, это и к лучшему: после погромов начались репрессии среди населения. Расстреливали семьи красноармейцев, большевиков, рабочих и мещан, заподозренных в сочувствии новой власти. А потом и вовсе нашли партийное подполье и расстреляли всех его членов: Палкина, Ермакова, Бабикова, Бахтинова и многих других. Правда, в Шуранке брали меньше, да и тех почему-то отпускали со временем, да и облав и погромов больше не было. Люди терялись в догадках: «Вон у Семеновых Вася на бронепоезде, у Чемпалихи сын – красный командир, молоденькая Верка Сафронова недавно вышла замуж аж за питерского, тоже какого-то командира. У Боровых два сына – в красных… Да если копнуть поглубже, все так или иначе с красными повязаны. Но тишина…» Ответ как всегда принесла быстроногая Чемпалиха, которую переименовали в Весточку. Так и стали их семью называть по-улочному – Вестины. Постучавшись по обыкновению поздно ночью, она пробасила:

– Ой, встала уже, горемычная? Молодец! А я узнала такое, словами не передать, пером не написать, про Никифора, про репрессии.

– Да говори толком, – перебила ее Таисья, – я и слов таких мудрёных не знаю.

Чемпалиха оглядела спящих в одежде детей, узлы, пустой иконостас, рюкзак, мешок с сухарями, бутылку с молоком, дробовик, прислоненный к косяку дверей, и сказала ехидно – облегченно:

– Бежать на Половинку готовитесь, ежели чего?

– Я детей замучить не дам! Пусть ребята с Любкой в лес бегут, а я стрелять стану, задерживать иродов.

– Это прикрывать называется, – самодовольно поправила Чемпалиха, – только побег отставить, не будет такой надобности.

И довольная произведенным эффектом продолжала:

– Никифор, околоточный, то ли списки какие-то подменил, то ли наплел, что мы де все староверы, прежней власти держимся, оружие брать за грех почитаем. Ну да ты знаешь Никифора, недаром его Соловушкиным прозвали, – такого наплел, что все поверили.

– Верно, ли говоришь, Татьяна?

– За что купила, за то и продаю. Ну ладно, Таисьюшка, мне еще в семь дворов эту новость нужно разнести.

Но на следующий день, когда, успокоившись, Таисья со старшими детьми пошла в лес за дровами, в их дом пришла беда. Вошла она вместе с молоденьким белочехом со смешным именем Коржик.

– Шинель ваша или может знать чей? – спросил он на ломаном русском языке оставшихся домовничать оробевшего Саньку и малолетнюю Катьку да еще двухгодовалую Шурочку, сидевшую в качалке. И уж так понравилась та шинель Сане, что, не задумывалась, сказал:

– Да похоже тятина, – думала выменять ее на хлеб или носить самому на зависть всем ребятишкам.

Улыбка сразу сползла с лица солдата, он что-то крикнул в открытые двери и за ухо потащил Саньку к воротам. И несдобровать бы Семеновым, но уж видно Казанская заступилась за мальчонку: к ним в ворота входил Никифор. Вмиг оценив ситуацию, он грозно крикнул:

– Отпусти сына, полудурок!

И оттолкнув плечом набежавших солдат, спросил:

– Почто в моем дворе озоруете?

– Да вот пацанёнок шинель опознал.

Тогда Никифор взял шинель и хотел ее примерить, но она была явно на 3-4 размера меньше, и он грозно, как в былые времена, заорал:

– Я царю околоточным верой и правдой служил, а вы моему сыну ухи обрываете! Да я вас в капусту порублю…

Белочехи растерянно запереглядывались.

– Да я знаю, он и вправду околоточный. Мы с ним у заводчика Губина встречались, – вдруг, улыбаясь, сказал какой-то офицер, смутно показавшийся Никифору знакомым. – Такого медведя разве забудешь? Идемте дальше.

– Спасибо, ваше высокоблагородие, – вытянулся во фрунт Никифор.

– Пустяки, – махнул рукой офицер.

Как только ворота закрылись, Никифор понес обессилевшего Саньку в избу:

– Мать подождем, а то забоитесь.

В этот момент в избу вбежала, с трудом переводя дух, Таисья. Прижав Санечку и Катю к груди, она только и смогла вымолвить:

– Спасибо, Никифор, а то мне Чемпалиха сказала, что Саньку расстреляли за то, что Вася у красных.

– Не бойсь, значит долго жить будет малец, – и, вздохнув, добавил. – От Анны ничего не слышно?

– Ничего, милый, ничего!

Ровно год прошел, как уехала Анна. Я вот подарок принес вам – мятных пряников и кружку глиняную с маками. Сам делал, хотел Анне подарить, да постеснялся. Возьми хоть ты, Таисья, Кате кашу подавать. Кружка-то с крышкой и с ручкой удобной.

– Дай тебе Бог, – поблагодарила Таисья. – Вот с Анной пара была бы славная!

– Видно не судьба!

Глава 7. Никифорова церковь

Уже десять месяцев стояли белочехи в заводе, периодически выгребая остатки съестного. Особенно страдали Шанхай и станционские: эти районы считались большевистскими. Шуранке было полегче. Никифор организовал что-то вроде комитета взаимопомощи. Каждый делился с соседом чем мог. Вот как-то пришел и к Таисье:

– У тебя полотнянка с детишек осталась поди?

И одеяльце я сермяжное, желтое помню… А то Полина родила, а завернуть сосуна почти не во что.

– Какая Полина? Не старого ли Никитича дочь?

– Она самая!

– А разве она замуж выходила?

– Не успела. Алексея-то ее в красные как раз летом забрали.

– А Никитич-то знает, что дедом стал?

– Так Полинка, когда еще на сносях была, все рассказала отцу, призналась.

– А он что, не пришиб девчонку?

– Нет. Только спросил Никитич, по любви или так получилось. Если по любви, то и греха нет. Бог даст – война кончится, тогда и обвенчаются, а пока вдвоем будут крестьянскую косточку воспитывать.

– Ну и ну, – дивилась Таисья, собирая узелок с бельем и разным детским прибором.

Обернувшись, Таисья обомлела: Никифор из огромного рюкзака достал и поставил на стол литровую банку меда, мешок пшена, здоровенный кусок сала, две пригоршни мятных пряников.

– Откуда такое богатство? – удивилась она, мысленно прикидывая, сколько кулешей можно сварить из такого количества продуктов.

– Вы с Любкой спать не ложитесь, я еще пять ведер картошки принесу. А вы уж меня проводите, поплачьте, как по русскому обряду полагается, а то больше некому, – сказал и широкими шагами вышел за дверь.

Весь день мать с дочерью строили предположения, мучились в догадках, что бы эти слова значили.

***

Когда Антип с Никифором перетаскали в подпол всю картошку, околоточный, сунув Антипке горсть карамелек – голышей, сказал:

– Ты, Антипка, иди-ка ночевать сегодня к Митьке Солдатову, вы ведь с ним не разлей вода, а то болтлив ты не в меру, – и выдворил немного удивленного парня на улицу.

Затем на столе появилась бутылка самогона, вареное мясо и картошка, сало, мятные пряники и кулек прозрачных мелких карамелек. Жестом пригласил за стол обеих ошарашенных женщин и начал неторопливо рассказывать:

– Дед мой из башкирцев-кинчаков происходил. Они здесь испокон века жили. По имени одного из них Шурана, может, и назвали этот конец Большого Уфалея. Смелые люди были и дружные. Деда моего прозвали Аёв, медведь значит. И не зря: крепкий, высокий, быстрый, охотник, меткий и удачливый. И не было такой башкирской девушки, которая не мечтала бы войти хозяйкой в его дом. Но полюбилась ему русская – Анастасия. Она однако не смотрела в его сторону. Пошел он тогда к попу креститься в русскую веру. Батюшка посмотрел на него и сказал, что неискренне тот хочет таинство принять, и не стал крестить его. Отказать-то отказал, но главную русскую Книгу дал и наказал читать каждый день. А как читать-то, коли Аёв русского языка не знал. Стал он к мастерице ходить, азбуку вдалбливать. И как только по слогам маленько понимать научился, начал читать Библию.

Чего не поймет (а почитай поначалу ничего не понимал), то у Батюшки спрашивает, а тот все объясняет по-простому, занятно так…

А вот как-то раз повез Аёв в Челябинск шкурки, меха продавать, и пристигла его метель. До того замерз бедный, что и помирать впору: просил метель уняться – шкурки ей кидал, ничего не помогает, метель пуще ярится. Вспомнил тогда Аёв про главную русскую Книгу и давай молиться. И вдруг откуда не возьмись мужичок подходит, зипунишка на нем старенький, а глядит ласково. Поднял одной рукой сани, вытянул из сугроба, лошадь погладил, успокоил и говорит:

– Хороша лошадка, да и ты, вижу, мужичок, не промах. Довезешь меня до деревни? Отвечает ему Аёв, что заблудился, не знает, в какую сторону ехать. Тогда незнакомец взял вожжи, сел рядом и начал погонять лошадь: «Но-но, милая!» Аёв стал узнавать места и смекнул, что с ним рядом Николай Угодник сидит. Обрадовался и говорит, что, мол, русскую веру принять хочет. Нахмурился мужичок и ответил загадкою: «Где родился, там и пригодился». Аёв не отступает, говорит, что любит русского Бога. Тогда старичок ему и отвечает сурово: «Вольному воля, а на Анастасии не женись. Такое тебе испытание веры будет – одно единственное». Сказал и растаял в голубых снежинках – будто его и не было.

Вскоре после этого окрестился Аёв, имя Николай принял, стал в церковь ходить, бедным помогать, многих от голодной смерти спас – всегда добычей делился. А тут и Анастасия в его сторону поглядывать начала, улыбаться стала. Укрепился Аёв, вспомнил слова суровые и отказал девушке. Раз отказал, два отказал, а потом не выдержал и женился. Родилась у них одна единственная красавица дочь. Тут Анастасия и показала свой нрав: то дошку ей беличью да пят смастери, то платье шёлковое, а то и вовсе жемчуга в уши. А еще что придумала: развесит сухое белье в палисаднике и трясет его, перетряхивает, а на вопросы соседей отвечает, что дух нерусский выветривает. В общем, мужа поедом ела, да и дочь не жаловала. Видно, завидовала ее красоте, частенько за косу таскала, а то и об пол головой била. Хотела девушка в монастырь уйти, да мать (тогда уже вдовая была) упредила ее – замуж дочку отдала, когда та еще до невестиных годов не выросла. Муж, отец мой, попался ей смирный, не обижал ее никогда, да не стерпелось – не слюбилось. С детских лет запомнил, как мать все молилась да плакала, и еще песни жалобные пела. Тогда и решил, что жениться нужно только по любви, чем так-то маяться. Запала мне в душу сестра твоя Анна, маленькая, как синичка. Так бы и положил за пазуху, грел всю жизнь. Совсем уже хотел на Базарную идти под матицею сидеть (сватать – примечание автора). Да тут грех случился: на вечёрке вдова Лариса Михеева все супротив меня встает, частушки зазывные поет, все в кругу меня выбирает, платком накрывает да целует. Ещё мы с парнями по маленькой выпили, мне кровь в голову ударила, утащил ее на сеновал. Всего-то одну ночку с ней был, а она уж и брюхатая. Ну что ж делать-то? Пришлось сватов засылать. Под венцом стоял туча тучей. Не любил жену-то ни дня, ни часу, ни минуточки. Да и у нее не отболело сердце по Андрейке-то: все вспоминала, как после свадьбы забрали его на Германскую, а она ни девка, ни вдова, ни мужняя жена. А к Петрову-то и вправду овдовела. Подружки ей твердили, что теперь ее только вдовец с кучей ребятишек возьмет. Вот и захотелось девкам нос утереть. А тут на вечёрке я и подвернулся. Но полюбить-то, оказывается, через силу не в нашей власти. И она согрешила, и я Бога забыл. Может, оттого потом и не разродилась она, померла.

Вот ведь люди разные, а грешат одинаково. Живут с оглядкой на других, хотят, чтобы и у них не хуже, а лучше было бы, чем у соседей. Гордыню свою никак не могут умерить. Вот вам, девоньки, и первый грех.

– Дяденька Никифор! А какие еще грехи бывают? – перебила его рассуждения Любочка.

– Много грехов-то всяких у людей. Вот говорят: «Друг познается в беде». Неправда это. Друг познается в радости. Посочувствовать, подсказать, поддержать и даже последнюю рубашку с себя снять мы сможем, а вот радоваться чужому счастью не умеем, не научились. Завидуем что ли?! Все из-за зависти-то и случается. Вот по грехам и житье нынешнее тяжкое.

– Да ведь революция за простых людей произошла, – перебила снова Люба Никифора.

– Обе власти безбожные, потому как через братоубийство к счастью не прийти. Зла за зло не воздавай. Хотел я вначале с белыми уйти, да передумал. Сами видите, что они в заводе сделали. Красных тоже ждать не буду, они еще больше бед натворят. И церкви порушат, думаю …

– Такому уж не бывать, чтоб Божий Дом испоганить, – возразила Таисья.

– То ли еще будет, поживёте – увидите. Какую власть над человеком ни поставь, толку не будет, пока человек свою греховную природу не исправит, пока Веру в сердце не поселит. Я вот вначале Анну хотел искать, а поразмыслил и понял, что недостоин ее, если своего счастья не дождался. Отсюда все беды мои и приключения. Хорошо, что бобылем остался. Ничего меня здесь не держит. Решил в лес податься, грехи замаливать наследные и свои собственные.

Я уж и балаган в лесу смастерил и припасу всякого в землянке зарыл. Самую Главную книгу взял, а триптих с Казанской Богоматерью вам на долгую память оставляю: Казанская пусть от болезней и голода сбережет, Николай – угодник в дороге хранит, Егорий Победоносец на войне охраняет, и Архангел Михаил пусть каждый день на вас поглядывает.

И перекрестившись на икону, пошел было к выходу, но заголосившие Тая и Люба повисли у него на плечах. Никифор засмущался, явно обрадовался и сказал торжественно:

– Пойду в душе своей Никифору церковь строить, – и, перекрестившись еще раз на образа, ушел в ночь.

Таисья еще долго стояла в воротах, смотрела вслед и крестила темноту.

Часть вторая. Огненный столб. Глава 1. Мусульманин

В свои шестьдесят семь лет Василий выглядел совсем сухоньким старичком: уже и покашливал, и ноги дрожали; руки, хотя не всю силу потеряли, но ночами немели, затекали, отчего он просыпался и качал их, как малое дитя, пока разойдется кровушка по старческим жилам. Коротко стриженные волосы потускнели и виться перестали. Жидкая бороденка жалко топорщилась во все стороны, и только глаза не потеряли глубокой лазури, стали еще выразительнее от въевшейся черной копоти по краешкам век, но слезились постоянно, приходилось вытирать их ситцевой тряпочкой.

Работать в литейном ему совсем тяжело стало, но нужда заставляла. В двадцатом году родили они на Марию – Магдалину кудрявую Машеньку, а в двадцать четвертом – последыша – чернявую красавицу Анастасию. Любушку недавно замуж выдали, Антипа женили – тоже немалые расходы. Ох, не к душе эти две свадьбы Василию: венчания не было, записи в метрические книги и подавно, об обычаях и не вспомнили – в пост в Загс сходили, «расписались». Что это за слово-то такое для брака? А «расписала» их баба в погонах, в штанах – срамота! Невестушку Антип взял некрасивую, да ладно хоть такая пошла. Столько девок стервец перепортил, что не стерпели парни, хотели распилить пополам. Уже и на козлы положили, доской накрыли, да пожалели. Но на каждый роток не накинешь платок: поползли слухи, и девки стали обегать Антипа, пиленым прозвали…

Да и Любе не повезло: муж хоть и смазливый лицом, но бранчливый достался, в каждую кастрюлю заглядывал…

Занятый невеселыми мыслями, Василий, прибирая себя после ночной смены, отстал от рабочих и вышел один из проходной на Предзаводскую площадь, переименованную в 1919 году в Красную. Утро выдалось пасмурное, хмурые облака медленно ползли по небу, как будто природа была чем-то недовольна.

У Спасо – Преображенского храма толпился народ.

– Неужели отменили постановление о его закрытии? И в Белой церкви идет утренняя служба?

Старик подошел ближе: на реденькой травке, прямо под ногами, валялась медная ладанница, упираясь крестом в землю. Удивляясь, старик обратил глаза к церкви. То, что он видел, ставило Василия застыть на месте: храм грабили, а иконы жгли!

– В 33 году Святотроицкий разрушили, всего-то простоял, горемычный, двадцать лет. А ведь они там Шурочку крестили в 1916 году. Кирпич на Шанхай увезли, на строительство Никелевого завода. А теперь, видно, спустя три года и последнему храму Уфалея конец приходит.

Очнулся Василий от толчка белобрысого молоденького милиционера.

– Иди, старикан, отсюда, нечего тут.

Но Василий не мог сдвинуться с места, будто окаменел.

– Ты что, контра старорежимная, оглох что ли? Сказано, уходи отсюда! Нечего глаза таращить! – наступал белобрысый.

Но его перебил пожилой башкир:

– Да видно неладно со старым, проводить бы его до дома надо, – и к Василию:

– Ты где проживаешь-то?

– В Шуранке, – выдохнул тот.

– Знаю, – чему-то обрадовался башкир. – Давай опирайся на руку, сейчас по Ленинской быстро пройдем (так переименовали улицу Освобождения Урала, еще ранее называвшуюся Большой), а там и Баранов мост недалече. Ты за мостом живешь или ближе?

– У подстанции.

– Далеко, у леса почти. И то ладно.

Некоторое время пожилые люди шли молча, вдыхая влажный утренний воздух вместе с запахом свежеиспеченного хлеба. Потом старики разговорились и выяснили, что служили на одном бронепоезде, что оба многодетные, рассказали, как голодные годы переживали. За беседой и не заметили, как прошли мост и лощинку, – пришла пора расставаться.

– Дай Бог доброго здоровья, – и, спохватившись, Василий добавил, – спасибо, товарищ.

Поколебавшись, башкир вдруг наклонился к самому уху своего нечаянного друга и прошептал:

– Если есть дома образа, спрячь, как можно скорее, – и, не оглядываясь, быстро зашагал обратно.

Василий поспешил домой. Таисья была одна – раскатывала тесто на пироги с капустой. Выслушав мужа, она быстро стала снимать иконы. Они теперь скромно одна за другой стояли за печкой на маленькой полочке.

В этот момент в ворота застучали и молодые голоса весело закричали, что это комсомольский рейд.

– Куда деть иконы? – в ужасе, в раз осипшим голосом, прошептал старик.

Большая мерная икона Антипа, триптих, подаренный Никифором, две венчальные иконы, маленькая старая икона с неразличимым ликом легли на пласт теста, раскатанный на большом противне. Через мгновение натруженные руки Таисьи сверху положили мерную икону Антипа, на лик святого посыпалась капуста, еще секунда – и тесто защипано. Поняв, Василий схватил триптих, быстро накрыл пластом теста; венчальные и неизвестный святой уместились на одном листе.

В этот момент, справившись с запертыми воротами – своротив верейный столб (Устинья почему-то сконструировала ворота по примеру вереяльного столба, в семье его называли верейным, – примечание автора) в избу ворвались два парня и красивая разбитная деваха.

Не тратя время на разговоры, активисты сразу начали переворачивать дом вверх дном. Таисья отчего-то была твердо уверена, что икон не найдут, и вдруг она вспомнила, как в апреле 1911 года у них прятался Курт. Василий же удивлялся про себя тому, что они, простые люди, идут против власти, но ему нисколечко не страшно…

К сожалению, фамилия башкира, спасителя православных святынь, стерлась из памяти: Мухаметов или Магометов, а соседи с улицы 8 Марта стали поговаривать, что будто бы Семёновы задружили с какими-то Мухамедшиными со станции.

Глава 2. Огненный столб

Девятого апреля 1941 года весь Южный Урал гудел как растревоженный улей, да и было отчего. В чистом, без единого облачка, голубом небе показался солнцевидный шар, пролетел над городами и селами и оставил за собой огненно-красный столб, некоторое время державшийся над крышами домов, лесами, полями и реками.

– Пожаловал Бог перекладиной, только столба и не хватает, – ругалась в сердцах Александра Лежнева.

– Огненный столб войну пророчит, а сыновья как раз на возрасте. Лешку-то и забирать не надо: второй год у какой-то новой границы служит.

23 августа 1939 года СССР и Германия заключили соглашение, по которому наша западная граница стала проходить по линии Керзона. Советское руководство свернуло работы на «старой границе», «Линии Сталина», и приступило к срочному укреплению нового рубежа, называемого «Линией Молотова».

– Маманя, никакой это не Божеский знак, а небесное явление. Мне Нелли сказала, что метеор или болид. И не столб это вовсе, а шлейф, состоящий из…, – начал было объяснять Вася, младший сын Лежневых.

Но отец его, Афанасий, нахмурился и перебил:

– Опять успел к своей Нельке сбегать. Двадцать шесть лет девке, вроде образованная, в клубе работает, книжки раздает, а с шестнадцатилетним парнем спуталась.

– Батя, мы расписаться хотим, чтобы все было по-честному.

При этих словах мать гневно осадила сына:

– Парнишке голову кружить, чтобы грех девичий прикрыть, – это, по-твоему, по-честному? Несмышленыш!

Афанасий, не любивший долго рассуждать и привыкший сразу действовать, схватил швейную машинку и, обернувшись, через плечо строго приказал Василию:

– Оденься почище и поедем!

– Мне на работу еще нужно сходить, а потом в клуб. Мы спектакль ставим, «Вишнёвый сад». А после – в кружок. Я хочу на инженера выучиться и такое радио изобрести, что его смотреть можно будет каждому у себя дома, как в клубе – кино.

– Будет тебе и радиво, и кино, садись давай на сено.

Ничего не понимающий Василий уселся рядом с нарядной матерью и вопросительно на нее уставился. Та ответила на его недоумевающий взгляд:

– Жениться хочешь, вот и едем по деревням невесту искать.

Вскоре их Березовка осталась позади. Располагалась она на полянах среди светлых березовых лесов, перед которыми вдруг расступились вековечные сосны. Оттого и получила такое название.

Отец гнал Гнедого не жалея, несмотря на весеннюю распутицу. Василий откровенно плакал, но ослушаться отца не смел. Тот был вспыльчивым, скорым на расправу, и сыновья с детства привыкли подчиняться ему беспрекословно. Но суровость Афанасия можно было в какой-то мере и оправдать: то, что он пережил в 18-м году, не всякому под силу; иной бы в уме повредился. Пятнадцати лет отроду оказался он в красном революционном отряде. Такие же парнишки, как и Афанасий, свято верившие в дело Ленина и мечтавшие отдать жизнь за святое будущее, были брошены на борьбу с белочехами под Екатеринбургом. И сложили они свои буйные головушки, так как военному искусству их никто не обучал. Весь отряд изрубили белочехи, отличавшиеся особенной жестокостью. Вот и ему, Афоне, оставалось жить совсем немного: коня под ним уже подстрелили, а пешего быстро догонят, не успеешь и опомниться. Хорошо еще, если сразу зарубят, а то в плен возьмут. Белочехи часто пытали вот таких подлетков, как он. Задыхаясь, делая последние немыслимые усилия, чтобы убежать и скрыться от своих преследователей, заметил Афанасий под горочкой небольшой полузасыпанный лаз. Недолго думая, нырнул он в подземелье, слыша за собой тяжёлый топот и гортанные крики всадников. А когда все стихло, обнаружил, что стоит по колено в воде в каком-то подвале. На сколько отошел он от расщелины, не помнит. Отдышавшись, решил достать из нагрудного кармана спички, зажег не сразу – отсырели, и тут закричал от ужаса: по стенам подвала на ржавых цепях белели человеческие скелеты. Долго не мог он обрести присутствие духа, а когда пришел в себя, вспомнил про материнское благословение: та, рыдая, завернула ему в платочек земельку с родного погоста; пожалел он тогда мать, не выкинул, положил узелочек в карман, да так и забыл про него. По щепотке, по крошечке на ощупь посыпал на скелеты – земле предал – и попросил помочь ему выбраться. И почуял он, а может, показалось, ветерком повеяло, и пошел наугад за этой свежестью. Долго брел: один ход сменял другой, иногда пробирался по грудь в воде, иногда узкий лаз делился на еще более узкие проёмы, а он все шел и шел, иногда на четвереньках, иногда ползком, иногда в полный рост. И в тот момент, когда совсем уже было отчаялся, запах поля ударил ему в нос, кромешная темень рассеялась и через минуту он вылез из какой-то заросшей бурьяном щели. Поклонился он на три стороны и уснул здесь же, в бурьяне. А утром увидел трех коней не расседланных – ни один белочех не выбрался из подвалов: видно, не было у них родной земельки в кармане. Никому не рассказал об увиденном Афанасий, вернулся в родимую Березовку в 21-м году после тяжелого ранения, женился на соседке Александре, стал отцом двух сыновей и дочери Кати.

Алексей и Василий удивительно похожи друг на друга, оба невысокого роста, но крепко сбитые, широкие в плечах, в них с детства чувствовалась недюжинная сила. Небольшие голубые глаза и округлые, высоко приподнятые брови придавали слегка удивленное выражение. Аккуратные носы «уточкой» тоже обращали на себя внимание. И даже тонкие, ниточкой губы не портили приятного впечатления, потому что братья часто смеялись, обнажая широкие белые зубы. Кудрявые светло-русые чубчики дополняли общий портрет. Воспитывал их Афанасий «кнутом и пряником». Наказывал, конечно, часто, но и баловал нередко. Были у братьев игрушки не только самодельные, но и покупные, а когда подросли Лешка с Васькой, то построил им в огороде крохотный домик с башенкой. С весны до осени возились они там вместе с соседскими ребятишками. И работать с детских годов им не позволили, закончили они школу-семилетку, а старший еще и шоферские курсы в городе Кыштыме.

Ехали молча, и только на околице села Рождественского, которое в народе называли Тютняры, отец заговорил с сыном:

– Женишься и баста!

Оглядевшись, Афанасий заметил старика, с любопытством смотревшего на них из-за забора крайнего дома.

– Доброго здоровьица, дед!

– И вам не хворать.

– Невесты-то есть у вас в деревне? Вот сына женить хочу.

Старик внимательно посмотрел на заплаканного Ваську и ответил:

– Видно, сильно нашкодил постреленок. А девушки есть у нас, как не быть. У вдовы Тарасихи девки на выданье. Может, какую и выберете. Только там без приданого. А девки ничего: честные, работящие. Если дадите чекушечку, так сватом буду. Ивашкой, дедушкой Иваном меня кличут.

– Дадим. Садись в телегу, показывай избу.

Дом Тарасихи располагался в центре деревни, был большой, просторный, на четыре окна, но мужской руки не чувствовалось: одно окно треснуло и было заклеено бумагой; оторванный край толя свисал с крыши, обнажая потемневшие стропила; резные наличники давно не крашены; забор покосился, и много досок в нем недоставало. Ворота распахнуты настежь. Афанасий с новоиспеченным сватом зашли во двор.

Напевая песенку, девушка в подоткнутой юбке мыла крыльцо, тщательно и в то же время сноровисто тёрла половицы.

– Не скажешь, что худо кормленная, – промолвил старик. – Вон зад-то шибко круглый.

Девушка вздрогнула и одернула юбку. В анфас она оказалась еще лучше. Светло-серые глаза, опушённые длинными ресницами, небольшой, правильной формы носик, русые завитки волос, спускавшиеся на лоб, статная фигура, тугая грудь – всё восхитило в ней Афанасия. Только одно смутило его: стриженые волосы. Дед Иван, как бы отвечая на эти мысли, посетовал:

– Жалко, что косу Серафиме остригли. Вишь, волосы-то какие густые. Мыла на них не напасешься.

Поняв, что ее сватают, девушка убежала в дом, и вскоре на пороге показалась дородная пожилая женщина.

– Проходите, гости дорогие. Правда, в избе у нас не прибрано, не готовлено.

И далее она затараторила то, что всегда говорят хозяйки при визите нежданных гостей.

Едва выпив по чарочке, дед Иван сразу взял быка за рога:

– У вас товар, у нас купец. Люди мне знакомые, живут богато, всего-то два сына да дочь у них. Дочка-то отделена уже, вышла взамуж в Карабаш. Двух коров держат, птицу всякую, порося. Одного-то из сыновей тоже отделят со временем: копеечку на новый дом скопили… Вы посмотрите: парень видный, кудрявый, семь классов кончил, будет начальником каким не то. Да и живут они по-старинному, сын из воли отца не вышел.

Но Тарасиха заартачилась: молода, мол, Серафима, «шыснацать» годков всего, пусть из старших двух выбирают. По ее знаку Анна и Полина вышли из-за красной занавески, их лица от волнения были такого же кумачового цвета. Но Афанасий уперся:

– Сватьюшка, мы Фиму берем и без разговору, нам она по душе пришлась.

Дело решила швейная машина, вовремя подаренная Александрой.

Не мешкая, Афанасий с Тарасихой отнесли метрики в сельсовет, поставили печати. И стал Василий Лежнев женатым человеком. Для него все произошедшее казалось сном, он никак не мог поверить, что это случилось с ним на самом деле и с Нелли придется теперь расстаться. Разглядел он свою жену только на обратном пути. Вечером того же дня они отправились домой: хозяйство надолго не оставишь. И как ни странно, Фима ему понравилась: всю дорогу она улыбалась смущённо и льнула к свекрови. Александра гладила ее по голове. Катерина, родная дочь, и та так не ласкалась к матери. Чтобы подавить смущение девушки, родители Васи начали разговор.

– Красивые у вас места в Тютнярах, – заметил Афанасий и спросил:

– А откуда такое название?

– Тютняры – это переселенцы, что прибыли сюда из Саратовской губернии. Они обосновались в Кузнецком, Беспалове, Губернском и Смолине. И все эти сёла Тютнярами стали прозываться, – объяснила Серафима.

– И озера какие большие! Наверное, рыбой богатые?

– Да. Это Большие и Малые Ирдяги, что по-башкирски означает «место спора». Сюда со всей округи собираются люди для выяснения отношений.

А рыбы действительно много: и карп, и карась, и линь водится. Берега и дно известь содержат, она на удобрение идёт.

Поэтому-то и растительность разнообразная: водяная гречиха, камыш, полевица собачья, ей хорошо коз кормить; кровохлёбка, у нас ее тугостулом зовут, сколько детишек от кровавицы в стуле спасла, от дизентерии то есть; лисохвост, он на тростник похож, мы с сёстрами из его стеблей коврики плетём, от заморозков картошку да томаты укрывать; боярышник, старым людям от сердцебиения в чай заваривать; пырейник да череда, от накожных болезней; чина болотная, цветы её как маков цвет, алые, лечат от воспаления лёгких; кровь густую, сиропную у тучных людей ещё этим растением разжижают; щавель, из него щи хороши; девясил и шалфей, они с малиной от простуды хороши, бывало, и от глотошной спасали, от дифтерии по-научному, редко, конечно…

Тут Александра перебила Серафиму:

– А стряпаете в семье что обычно?

– Как овдовели мы, осиротели, всё больше яблочник, – и, отвечая на недоумённые взгляды, пояснила, – картошка это перетёртая с водой, забелённая молоком. Парёнки из брюквы да репы, калины, если мёд был. Свекольник почти каждый день, свёкла всегда хорошо у нас урождается. Вареники да пирожки с тем, что есть, иногда и с сыпуном. Сыпун – это поджаренная с луком мука. А при тяте тёрны жарили с мясом, оладьи это из тёртой сырой картошки с перекрученным мясом. И на зиму съестное готовим как все – лето припасиха, а зима подбериха: бочку капусты квашеной, бочонок мочёных яблок с брусникой да клюквой; огурцы делаем по-новому, в банках стеклянных с уксусом; грузди солим, рыжики; сушим опятки, правда, они жёсткие получаются; пастилу сухую да леваш из ягод разных, варенье, конечно, да сахару маловато.

Слушая Серафиму, Лежневы удивлялись ее познаниям: «Не хуже Нельки образованная, а самое главное, домовитая да покладистая, не егоза, не заноза».

Вася, хоть и обуревало его море чувств, от злости и смущения до удивления и симпатии к этой большеглазой стриженой девчонке, тоже вставил «пять копеек»:

– А книжки, Фима, вы какие читаете?

– Я поэзию люблю про Родину:

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! не Москва ль за нами?

Умрёмте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой!» –

и дальше полились стихи Лермонтова об Отечестве, о Доблести, о Чести…

Проезжая возле величественной церкви, Александра поинтересовалась:

– А что храм-то? Закрыли его?

– Да уж лет пять как закрытой стоит. И колокола все сброшены. Отец-то Михаил с самого основания службы вел, с 1906 года. Освятили церковь Тихвинской иконой Богоматери.

Многое еще про свое село рассказала Серафима. Есть у них даже Герой Советского Союза Василий Сергеевич Архипов. Это высокое звание ему присвоили в 1940 году за подвиги в войне с Финляндией.

«Хорошая девушка досталась Васеньке», – снова и снова думали про себя Афанасий с Александрой и радовались за сына.

Никто и не подозревал тогда, что счастливых дней осталось совсем немного и страшное слово «война» ворвется в жизнь каждого советского человека.

***

В семье Семеновых тоже видели пролетевший по небу огненный шар со шлейфом и горячо обсуждали это событие. У всех на языке вертелось слово «война», но они старательно избегали произносить его, а поговорить-то, особенно после Божьего знака, очень хотелось. Таисья сразу сказала, что это предупреждение за разрушенный Белый храм. За такое святотатство еще пристигнет людей беда.

– В 36-м году закрыли, раздели его до исподнего – все иконы, всю утварь церковную вывезли, а после Федька Бронза с дочерью колокола сбросили – лишили Белую церковь голоса…, – с горечью говорила Таисья. – А потом земля сотряслась: храм взорвали, а он постоял еще секунд двадцать, чтоб запомнил народ его красу и … враз осел, будто его и не было.

Дед Василий, думая о небесном предупреждении, расспрашивал Саньку о его службе в армии, хотел узнать, сильны ли мы, если враг вдруг нападет на нас.

– Дак я когда был на срочной-то. В двадцать седьмом году. С тех пор многое изменилось.

Но, охваченный воспоминаниями, стал рассказывать о Ленинграде, где ему довелось служить, о том, как водили их зимой на пустынные заснеженные берега Черной речки, о памятнике Пушкину.

– Тоже, видно, предчувствовал гибель свою. На вечере у какой-то княгини, увидев перемешанные красные и белые камушки, заметил: «Очень напоминает кровь на снегу». А теперь вот стоит кирпичный столбик с иконкой в маленькой нише на том месте, где ранен был поэт. И больше ничего нет.

– Это тогда было, – перебил Санькин рассказ звонкий голос Марии, единственной из семьи учившейся в институте заочно да еще работавшей в сберкассе. – Я читала, что в 30-е годы поставили временный памятник – колонну по проекту Катонина, а в 37 году и вовсе гранитный обелиск воздвигли. Не забыли великого поэта:

Я памятник воздвиг себе нерукотворный,

Не зарастёт к нему народная тропа!

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа!

– Тише, тише, ребятки, – примирительно проворчал Василий. – Саньк, ты лучше об оружии расскажи, о маневрах…

– Да что же я знаю? Прослужил всего-ничего, меня же комиссовали по зрению.

– Ну хоть какие ружья-то в СССР?

– Трёхлинейки.

Но Мария снова перебила его:

– Трёхлинейки были при царе Горохе, а теперь, я читала, советские конструкторы разработали автоматическую винтовку, самозарядный карабин и пулеметы новые создали, например, «Дегтяревский».

И Мария начала вдохновенно рассказывать о новых самолетах, танках, пушках. Недаром она была комсоргом в школе, побеждала в военных играх: спортивном ориентировании, «Зарницах», – неплохо стреляла, увлекалась задачами по военной топографии.

– А что касается Уфалея, то наш город гремит на всю страну. За два года построили никелевый завод и выплавили первый никель и кобальт. А наш серый мрамор использовали при облицовке одной из станций Московского метро.

Мария раскраснелась, встала как на политинформации, темно-каштановые колечки волос прилипли к вспотевшему лбу; широкие густые темные брови изгибались меленькими змейками; серые с золотисто-зелеными крапинками глаза метали гром и молнию; красивый тонкий нос чуть подрагивал; полные, всегда розовые губы повишневели, как впрочем и нежные щеки, и шея, и вздымающаяся от волнения грудь, – а девушка все рассказывала, активно помогая себе жестами тонких, нервных рук.

Василий, с любовью глядя на дочь, подумал: « Встречает – провожает ее, слава Богу, парень хороший», Паша Менщиков, работящий, добрый, да и лицом-фигурой вышел». И, не замечая, что тихонько смеется, вполголоса обратился к Таисье:

– Почто ты вчерась Пашку-то ухватом отходила?

– Да посватался, стервец, не вовремя, я-то тяжелые чугуны подымала, чуть не опрокинула. Вот он под горячую руку и попался. Да не обиделся Павел, говорит, что завтра опять придет, когда поостыну я.

– Вот пара-то, всем на зависть будет, – проговорил Василий, но вдруг какое-то нехорошее чувство прервало приятные мысли и внутри отчего-то защемило.

Стало жаль Марию, и он вспомнил, как бережно нес ее, маленькую девочку, дрожащую, но не плачущую, чудом не убитую копытами их собственного коня Серко, после чего она стала немного заикаться. Вспомнил, как учительница Зинаида Федоровна жаловалась, что Маше не хватило белого хлеба и школьная повариха принесла черного, а Машутка обиделась и бросила его, попав учительнице в тарелку. А вот Маша-подросток: парни, балуясь, решили попугать девок, моющихся в бане, заскреблись в двери и оконце, девки завизжали, беспорядочно стали натягивать на распаренные тела свою ли, чужую одежду, а Маша схватила ковшик кипятка, ладно, неживого, да и плеснула особо наглому парню прямо в рожу.

Заканчивая десятый класс, Мария целый месяц ходила в далекую Зверинку учить первоклашек: их учительница серьезно заболела, а заменить, видно, было некем.

Все это мгновенно пронеслось в памяти, и Василий зашептал: «Господи, помоги дочери моей, спаси, сохрани и помилуй ее от всяких бед».

***

На речке Нязе, где впадает она в Уфу, затерялся среди уральских хвойных лесов маленький поселок Нязепетровск (с 1944 года – город), основанный братьями Мосоловыми да Львом Расторгуевым еще в 18-м веке. Дважды почти полностью был он разрушен: вначале при Емельяне Пугачеве, затем белочехами 1918 году. Упрямые нязепетровцы восстанавливали и отстраивали свой поселок заново, и, что интересно, во все лихие времена уберегли свой храм Петра и Павла, пусть без колоколов, закрытый и бездействующий, но непоруганный. Стойкие люди в этом суровом краю.

В семье Недоспеловых, коренных нязепетровцев, никакого «огненного – столба» и не заметили, не до этого им было. У Константина и Федоры 12 детей, только успевай поворачиваться. Недоспеловых по-уличному прозвали Кулики, потому что были они угрюмы и нелюдимы. Кулик открыто высказывал недовольство властью: его отца в 37-м году репрессировали как кулака, а все имущество забрали: 40 овец, двух коней-тяжеловозов, трех коров и сани. А ведь Константин воевал за новую власть. Отец его в 18-м году отправил постоять за царя, а он тогда к красным переметнулся. Когда вернулся в 24-м году с алой звездой на будёновке, отец ему при всём честном народе сказал:

– Отделяю вас от себя: дом, корову, коня – все отписываю невестке Федоре Бобышевой, что 1900 года рождения, так как она работала, а не шлялась по стране, как ты, сынок мой родимый.

И вот отца арестовали. Сколько ни узнавали о его судьбе, все безрезультатно, как в воду канул человек.

Недоспеловы жили в районе Тверской (так называли широкую центральную улицу поселка). В народе издавна существовал обычай: не только прозвищами людей наделять, но и улицы, поселки тоже носили неофициальные названия. Другой район, что располагался на окраине, звали Рогаткой. Будто бы в прошлом веке там останавливались осужденные на каторгу, на шее которых были надеты рогатки, мешавшие побегу в тайгу.

… В 1941 году зима выдалась на редкость холодная, и к апрелю скотина все сено приела. По этой причине двое сыновей во главе со старшей дочерью, красавицей Маней, были командированы на поиски не вывезенных из-за распутицы или ещё по какой причине стожков и на сбор еловых лапок, чтобы лапки заготавливались в августе, а не в апреле – дело неслыханное, – но делать нечего – надо же чем-то кормить коров.

Весной лес не такой темный и страшный, как летом. В августе от разросшихся ветвей он становится почти непроницаемым. Мохнатые лапы елей переплетались от корней до самых верхушек так плотно, что ни одни луч света не проникал согреть волглую землю. Путь преграждали завалы и буреломы в человеческий рост. Ели, имея поверхностную корневую систему, часто падали, нагромождаясь друг на друга, гнили. Болотистая почва рождала несметное количество мошек и комаров, которые забивались в нос, рот и уши и от которых не спасала даже самая мелкая сетка. Бывало, в таких лесах отойдет человек на две-три вытянутых руки от спасительной просеки да и сгинет. Недаром народом сложена пословица: «В сосновом лесу – молиться, в берёзовом – веселиться, а в еловом – удавиться».

Опасаясь за младших братьев, Маня то и дело покрикивала:

– Около дороги лапки срезайте, вглубь не ходите, увязнете, потеряетесь.

Промучившись весь день, изрядно промокнув, с тяжелыми влажными вязанками лапок на плечах, троица представляла собой жалкое зрелище. На грех у околицыим встретился сосед Валентин Ермолаев, «самостоятельный» человек. Отца его раскулачили и сослали на Урал. Здесь переселенцы прижились и завели новое хозяйство. Валентин был грамотным и работящим мужчиной. Он давно присматривался к Мане, высокой, статной, с огромными серыми глазами, темными волнистыми волосами, да робел. А тут увидел ее, чуть ли не в лохмотьях, продрогшую, уставшую, и решился заговорить:

– Чего это вы как погорельцы?

– Типун тебе на язык величиной с орех, – огрызнулась бойкая на язык Маня, но рассказала, что нечем кормить скотину.

– Есть о чем горевать, у меня имеется сена запасец. Помогу по-соседски.

В этот день, 9 апреля 1941 года, завязался между Маней и Ермолаевым узелок, который ох как не просто было разрубить.

***

Великая Отечественная война почти с первых дней вошла в семью Лежневых. Вася, прибавив себе год, добровольцем ушёл на фронт. Его молодая супруга Серафима, не пожившая в замужестве, решила повидаться с мужем. Сборный пункт будущих военнослужащих находился в Чебаркуле, и она решила из Кыштыма идти пешком.

– Не приведи, Господь, убьют мужа на войне, так хоть дитя останется.

Как преодолела она такой долгий путь, сама не понимала. Удивился Василий, увидев жену:

– Как ты сюда попала? С кем приехала?

– Пешком пришла, – еле слышно проговорила уставшая до изнеможения Серафима.

Но глаза светились счастьем: «Увидела-таки Васеньку». Молодые солдаты завистливо бросали восхищенные взгляды на красивую юную женщину с густыми завитками волос.

– Она у тебя настоящая героиня, – хвалили её его новые друзья.

– «Есть женщины в русских селеньях…», – продекламировал кто-то, видимо, из образованных, знавших русскую классическую литературу и умевший вовремя процитировать нужные строки.

Серафима и Василий не могли наговориться и насмотреться друг на друга, вспоминали день сватовства, обратную дорогу в Берёзовку и два счастливых месяца их совместной жизни.

Утром, провожая Серафиму, каждый из бойцов, видимо, безотчётным желанием сохранить хоть своё имя в той мясорубке, которая предстоит им всем, наказывали женщине назвать дитя своим именем:

– Гришкой назови.

– Николаем.

– Нет, нет, Иваном нареки.

Но не завелось у нее ребёночка, и записалась она в трудармию и всю войну проработала шофером. А Василия вначале определили в училище связи как грамотного и толкового парня, разбирающегося в технике.

***

Александру Семенову пришла повестка явиться в военкомат. Там внимательно просмотрели все документы, выяснили, что по зрению был комиссован со срочной службы, однако направили в районную поликлинику к глазному в город Касли.

На следующее утро, встав спозаранку, Санька пешком отправился из Уфалея за сорок с лишним вёрст. Выглянуло солнышко, заблестела от росы придорожная трава. Весело защебетали птицы, приветствуя рождение нового дня. Зашумели от утреннего ветерка вершины высоких сосен, а по небу медленно поплыли причудливые облака. Но Санька не мог любоваться красотами природы: в голове настойчиво звучал вопрос:

– Что скажут в районе?

Видел-то он, действительно, плохо, но его могут направить на строительные работы: рыть окопы, сооружать блиндажи. Да мало ли что еще потребуется от рудокопа? Ну что ж! Он привык к тяжелому труду. Только жаль оставлять мать с больным отцом.

Осмотрев нездоровые Сашкины глаза и проверив зрение, врач вынес свой приговор:

– Годен с очками к военной службе.

… Но заводское начальство распорядилось по-своему и дало Саньке бронь как незаменимому работнику, выдававшему «на гора» по две-три дневных нормы. Видно, помогла Казанская Богоматерь и отвела слепого от солдатской судьбы.

Павел Менщиков погиб в первые месяцы войны. Получив это известие, Мария Семёновна 4 мая 1942 года ушла на фронт и 12 июня приняла присягу.

Александра Семёнова или, как звали ее в семье, Шурочка трудилась в годы войны на железной дороге станции Верхний Уфалей. Ей как железнодорожнику приходилось не раз сопровождать составы, идущие на фронт. Самая младшая сестра Анастасия работала в швейной мастерской, шила вещи, которые отправляли фронтовикам…

Антип Семёнов тоже, получив бронь, работал на металлургическом заводе, где производили вооружения для танков.

Огненный столб войны своим раскалённым жалом коснулся и обжёг почти каждого человека нашей огромной страны.

Глава 3. В тылу

– Саньк, принёс «конфетку» или опять по дороге съел? – слабо спросил Василий Семёнов, чуть приподнявшись с лежанки, устроенной на русской печи.

После ухода любимой дочери Марии на фронт старик от горя и постоянного недоедания почти не вставал.

– Прости, батя, не донес сегодня «конфетки», иссосал корочку по дороге на радостях-то.

– Василий, постыдился бы объедать Саню-то, ведь не равен час не дойдёт с рудника домой, упадёт от голода на дороге и замёрзнет, – вмешалась в разговор Таисья. И к сыну:

– А что за радость-то у тебя?

– Перевели с Самоцветного-то рудника под самый бок, на Тюленевский. Ходить-то теперь всего ничего: от подстанции до шахты русской подать.

– А каким случаем повезло? – опять подал голос отец.

– Ничего не знаю. Говорят, кто-то из начальства выглядел мою шишку на лбу да ноги в чирьях от простуды, вот и посодействовал.

… Но на Тюленевском руднике тоже не легче, так же приходится махать кайлом да ломом долбить, и вагонетки гружёные с ручной откаткой, да и выдают породу на поверхность в клетьевых подъёмниках…

– Эх, Санечка, видно, доля твоя такая: копать глубже, кидать дальше, возить больше. Нет судьбы тяжелее, чем в шахте, а на другую работу не возьмут: и так плохо видел, а как вагонетка в лоб ударила, чуть совсем не ослеп. –Антипушке-то полегче, все-таки в тепле да сухости. В заводе гранаты против вражеских танков делает, – с гордостью за старшего сына произнесла Таисья, а потом, обратившись к Саньке, вдруг горько заплакала:

– А ты, горемычный, по колено в воде робишь, застудился весь.

– Не плачь, мамонька, – начала утешать ее младшая дочь Анастасия. – У нас вон только Мария на фронте, а остальные хоть и голодные, холодные и больные от работы, а все не под пулями.

И, закутавшись поплотнее в черную козьего пуха шаль, подошла к дверям:

– Пойду встречу Шуру. Поезд их сегодня прибывает, помогу ей уголь дотащить. Смотри: Саньку-то совсем разморило, так и уснул за столом. Не буди его, я сама справлюсь.

Александра работала свердловщицей в депо на железнодорожной станции и выполняла по две-три дневных нормы, была стахановкой. А после смены нагребала каждый вечер ведро угля и несла домой.

– Этот уголь легкий, сорный, для котлов не годится. Ты его просей, просуши и понемногу носи себе, – подсказали ей сердобольные люди, зная, что живет она в холодном каменном доме.

И Шура хоть немного, но помогала семье с топливом.

Но три недели назад её отправили сопровождать эшелон на фронт. Таисья не знала, чем и топить печь: уже и забор пожгли, и сухостой с хворостом, заготовленные осенью. А зима 42-43 года стояла лютая: как говорят, птицы на лету замерзли, да их и не видно совсем, забились в застрехи и всякие трещины, будто и не было их никогда в природе. Снег под ногами хрустко поскрипывал, деревья трещали на холодном ветру. Ветви их, крыши и окна домов, ветхие изгороди, провода – всё покрылось толстым игольчатым слоем инея. Как не утепляй, ни протапливай каменный дом, в нем все равно холодно, даже углы кое-где промёрзли, и выходить на улицу вовсе не хотелось.

Занятая грустными мыслями Таисья вспомнила, что сегодня не ходила на собрание (а их, почитай, устраивали чуть ли не каждый день), и, надев облезлую шубейку прямо на старенький ватник, отправилась к соседям.

Татьяна, хотя и была постарше Таисьи на десяток лет, по-прежнему выглядела бодро и всё про всех знала. У Чемпаловых пили чай из сушёной мать-и-мачехи и гостью пригласили к столу.

– Таисьюшка, я хотела после чая к вам идти, а ты сама легла на помине. Слушай-ка: завтра в каждый дом на постой приведут эвакуированных. Я-то успела двух ленинградских рабочих с «Ленинской искры» взять, а вам, наверняка, иждивенцев подселят, корми их.

Потом Чемпалиха перешла на заводские дела, рассказала, что двенадцатого января одна из бригад на метзаводе установила цеховой рекорд – прокатила две тысячи сто одиннадцать листов железа за смену. Коллектив получил звание «Гвардейской бригады». И сожалела, что Беляев и Лапотышкин обошли её сына. Но ничего, зато Григорий со своими товарищами выступили с почином – предложили перечислять раз в месяц дневной заработок в пользу фронта.

Затем сообщила, что на собрании постановили упаковать посылки с тёплыми вещами для отправки на фронт. От каждых двух-трёх домов – посылка.

Таисья внимательно слушала старшую подругу и мысленно перебирала, что она может отдать из вещей. Очень хотелось помочь, ведь её Машенька тоже где-то воюет. Но тут прибежала младшая дочь Настя, крича ещё со двора:

– Шура, Шурочка приехала.

И все, включая Чемпалиху, кинулись в каменуху Семёновых.

Александра, всегда скромная и работящая, стала главной помощницей в доме. Окончив семилетку, поступила в ФЗУ (фабрично-заводское училище), овладела работой на станках. В школе училась тоже неплохо. Но один случай долго не выходил у неё из памяти. Как-то вместе с подругой Дусей Марковой они никак не могли решить задачу. Учитель математики, отпустив всех по домам, оставил Шуру и Дусю после уроков, а сам вышел куда-то по своим делам. Долго мучились девочки надо задачей, но решение не давалось, очень хотелось есть… «А учитель, наверное, обедает сейчас», – подумали они и от обиды вместо решения задачи на доске написали стишки, пришедшие на ум:

Учитель, ты учитель,

Сидишь только за книжкой

И ничего хорошего

Не делаешь детишкам.

Вернувшись в класс, пожилой математик прочитал это незатейливое стихотворение, внимательно посмотрел на девочек и отпустил их домой. Стыдно стало Шуре за свой поступок, и она расплакалась.

А теперь жизнь предлагала задачи посложнее.

Увидев дочь, Таисья крепко обняла её и зарыдала. У Шуры тоже на глаза навернулись слёзы.

– Да дай ты ей сесть, отдохнуть с дороги. Чай девка не с гулянки – с фронта вернулась. А то ревут обе, ничего от них и не узнаешь, – загудела Чемпалиха, и, шмыгая носом от нетерпения, пробасила:

– Рассказывай уже, Санька, скорее новости!

– Александра, – подал голос с печки Василий, – паёчек-то дали тебе?

– Конечно, папаня, – засуетилась Шура. – Вот тебе самый сладкий кусочек- корочка! Сейчас настоящий чай заварю с сахаром.

– Кипяток-то поспел, – заулыбалась Таисья.

Татьяна от предложенного угощения деликатно отказалась, согласившись лишь на чай. Ей не терпелось узнать, как там.

– Я вам случай расскажу про медсестричку, с которой дорога свела, – начала Шура. – Попросилась к нам девушка, белобрысенькая такая, глазастая, хромает. Мы говорим, что не положено, а она плачет: от своего санитарного поезда отстала и если не догонит, то её дезертиром объявят. Пожалели бедолагу, взяли с собой, и девчонка рассказала: сдали раненых в маленьком уральском городке и в обратный путь отправились. Работы в тот день было много по транспортировке больных. Очень устала, и в вагоне душно: спёртый запах от гниющих ран и йодоформа резко бросался в нос. Вышла в тамбур подышать свежим воздухом, а потом присела передохнуть и ноги вытянула от усталости. И не заметила, как рядом товарный состав застучал. На платформах что-то большое в серое укутано, часовые стоят с винтовками. На последней платформе листы то ли железные, то ли стальные торчали, и как поравнялся их вагон с ними, так и стащило её из дверей. Девушка болезненно поёжилась и продолжила: сбросило её, боль нестерпимая, полный валенок крови, хлюпает. Ощупала – нога на месте, кое-как перетянула бинтом (благо, санпакет с ней был) и заковыляла на станцию, авось помогут. Доползла до станционного домика и стучится. А в дверях – мужик с синей бородой лопатой. Вдруг перед глазами всё медленно поплыло и сознание помутилось. Синяя борода привиделся со страху и от боли. Девчонка-то почти ещё школьница, недавно только за партой сидела, уроки учила да сказки читала, а тут фронт: кровь, смерть, раненые…

Всё перепуталось в голове: реальные и сказочные образы. Вот таких молоденьких, ещё не оперившихся юнцов закружила война в своём страшном огненном вихре, оторвав от родного дома, разъединив с самыми близкими и дорогими людьми. А когда очнулась, увидела перед собой пожилого бородатого мужчину, который сказал ей, что сейчас будет ещё один состав, товарный. Здесь небольшая остановка. Может, и возьмут её, горемычную.

Догнали мы санитарный поезд, подсадили сестричку, а она нам сквозь слёзы: «Спасибо родные! Никогда не забуду вас!»

Спохватившись, что уж очень увлеклась рассказом, Шура затормошила мать:

– Буди скорее Саньку, ведь так за столом и спит сердечный. Я ему водочки налью и хлебца посолю закусить.

– И мне ещё «конфетку», – требовательно раздалось с печи.

– Сейчас, папаня, сейчас, – опять заспешила Шура. И к Таисье:

– Как там у Катерины дела? Обошлось или нет?

Катя, вторая дочь Семёновых, вышла замуж ещё до войны за Александра Кириллова. Поселились они в доме по улице Сакко и Ванцетти на берегу речушки Каменки, что впадает в Уфалейку. Смешная речушка и звонкая, больше на ручей похожа, журчит и бежит себе по камушкам, оттого и такое название получила. Дом деревянный, на три окошечка, которые смотрят прямо на весёлую речку. Но жизнь у Кати стала безрадостной после ареста мужниной младшей сестры Таси. Работала она кассиром, и ревизия выявила у неё недостачу – на двадцать лет осудили девчонку. Та и сама не поняла, как так получилось, денег казённых она не брала. Александр, муж Кати, так перенервничал, что в припадке гнева стал кусаться, если кто к нему с расспросами да с «охами» – «ахами» подойдет. А самого трясёт всего. Так-то здоровеем слаб, тщедушный, маленького роста, и силы недостаёт, а это событие совсем подкосило его.

– Не обошлось, Шурочка. Посадили Тасю. Вот Библию её Катя принесла и вела спрятать и хранить.

Таисья показала Шуре объёмную, в темно-синем переплёте, немного потёртую книгу со множеством картинок во всю страницу, изображавших деяния святых. Катя с детства была очень богомольной девчонкой и теперь побоялась: вдруг у золовки обыск произведут и заберут священное писание.

– Жаль, очень жаль девчонку, – проговорила Таисья. – Старшей-то сестре Валентине еще ничего не отписали в Ташкент, а от нее недавно посылку с сухофруктами Катя получила.

Здесь вмешался Санька. Он встал и показал здоровенный синяк на плече и стал оправдывать зятя за его нервный срыв:

– Он ведь нянчился с сестренкой, любил ее, а тут такое – без права переписки. Я не помню, что сказал ему, а он и укусил меня в плечо.

– Скорбные дела, неутешные, – горестно вздохнув, запричитала Чемпалиха. – Что с людьми делается! У меня тоже племянница Нюрка, письмоносица которая, объявила вдруг ни с того ни с чего, что ее Кирой-Марой зовут. Откуда это у нее, ничего не понимаю. Чем ей собственное-то имя не понравилось? Видно, с головой что-то у нее по временам случается, за своих сильно переживает, все письма-треугольники, трясясь, осматривает.

Потом, показав глазами на печь, тихонько спросила:

– А твой-то супружник, смотрю, совсем плох?

Таисья вытерла платком глаза:

– Не встает уже, заговаривается, все подарок какой-то сулит. Тоже ничего не разберу. Ну ладно, Татьянушка, прощевай покуда. Мне Настьке помочь дошить надо: норму она вчера недовыполнила. Не успеем – накажут ее. Слышала небось: за самовольный уход с работы могут от пяти до восьми лет дать, за опоздание – уголовное наказание. А здесь норму недовыполнила – мало ли что?

– Ой, да я помогу вам, всю жизнь на людей шила.

– Спасибо, – хором ответили обрадованные женщины.

И четыре головы склонились над серым сукном. Но, не успев сделать и строчки, вздрогнули. Пьяненький Санька запел со своей лежанки: сил залезть на палати не было, и он спал на двух сундуках, сдвинутых вместе:

Все по плану, все по плану:

Ср…ть велят по килограмму.

Как же выср…шь килограмм,

Если хлеба двести грамм?

Все переглянулись и на минутку притихли. Чемпалиха засмеялась первая, за ней облегченно остальные.

***

На следующий день Татьяна пришла к Семеновым рано – только печь протопила – заступиться за соседей, чтобы к ним поменьше подселили людей, определенных на постой. Им самим-то есть нечего. Таисья, увидев за спиной уполномоченного почтальоншу с брезентовой сумкой через плечо, быстро подписала бумагу. Она с самого утра почувствовала, что получит весточку с фронта. Так и есть, материнское сердце не обмануло: пришло первое письмо от Марии.

– Васенька, письмо от Машеньки, – позвала Таисья, влезая на печь, не обратив внимания на женщину и девочку, скромно стоящих у порога.

Мария Семенова была призвана в мае 1942 года. Вместе с подругой Фросей Попковой они оказались на северо-западном фронте и попали в 21-й отдельный батальон – ВНОС. Их часть приравнивалась к полку. Машу назначили начальником поста в 2-й роте, ей присвоили воинское звание сержанта. Товарищи уважали Марию и избрали комсоргом первичной комсомольской организации, считали ее стойким, выносливым, дисциплинированным бойцом Красной Армии. Об этом написано в ее характеристике командиром политической части В/ч – 741 капитаном Миловым и комсоргом – младшим лейтенантом Осиповой.

Задача девушек – следить за вражеской авиацией и передавать сведения. Маша стоит на вышке и ведет наблюдения. Вокруг так тихо, что тишина кажется осязаемой, предметной и ее можно пощупать. Но это состояние обманчивое: где-то уже зарокотали моторы. Ей вспомнился случай, как она так же стояла на вышке и во время бомбежки взрывной волной накрыло находившуюся внизу девушку и та погибла у нее на глазах.

Но обо всем этом Маша не писала родным. «Жива, здорова. Настроение бодрое». И еще стихотворение, переписанное из газет:

Иди вперед, назад ни шагу!

Запомни это навсегда.

И сохрани в душе отвагу,

Не падай духом никогда!

А главное – фотография. С нее смотрит молодая, с ясными серыми глазами, коротко подстриженными вьющимися волосами девушка в гимнастерке, туго затянутой ремнем, совсем не похожая на прежнюю Марию.

На обратной стороне фотографии мелким почерком написано: «На память любимой маме. Северо-западный фронт. 1942 год».

– Ну слава Богу, весточку от Марии получил, можно и помирать. Таисьюшка, возьми-ка вот, – и протянул рукав от старой рубахи, завязанный на конце узлом.

Таисья, ничего не понимая, развернула: в импровизированном мешочке лежали «конфетки» – засушенные сухарики, что давал старику Санька. Таисья заплакала в голос…

– Будет, будет, – ласково говорил Василий, силясь поднять руку и погладить любимую ненаглядную жену, но рука не поднималась, шевелились только пальцы, красные, с опухшими суставами.

Увидев это, Таисья прислонилась лбом к ладони мужа, а потом покрыла её поцелуями:

– Спасибо, Васенька, всю жизнь я была за тобой как у Христа за пазухой, ни разу не поднял ты на меня руку, слово дурным не назвал, всё Таисьюшкой навеличивал. И завыла в голос, от души, от сердца, а не как по бабьему обряду полагается.

… Если бы не те кусочки, не пережил бы Санька весну 43-го года.

***

Василий прожил еще неделю. Саньку на похороны не пустили – некем заменить. Могилу и ту выдалбливали ночью. Эвакуированные из Мончегорска мать с девятилетней дочерью сплели красивый пихтовый венок – так завязалась между постояльцами и Таисьей крепкая дружба, три года жили одной семьей.

По вечерам за какой-нибудь работой – штопкой, вязаньем – вспоминали довоенную жизнь, родных и знакомых. Аглая и Инга (так звали квартировавших) рассказывали, как добираясь они от далекого Мурманска до Урала.

– Ехали на поезде долго, на каждой станции людей подсаживали. Досталась нам верхняя полка одна на двоих с дочерью. А внизу какая-то дама, видно, что побогаче: и часики на руке, и колечко, крепко уснула. Вдруг видим, как к ней подбирается бочком парень, в пальцах что-то поблескивает. Пригляделась – бритва. А он между тем под подушку рукой нырк и тихонько сумочку вытягивает. Что делать? Поднять тревогу – до беды недалеко: полоснет по глазам. Случайно догадалась – уронила шпильку из волос на лицо женщины. Она и проснулась, за сумочку схватилась, а бандит – деру.

– Да, всякого народу хватает, – покачала головой Таисья. – Натерпелись вы.

А потом спросила:

– А места у вас какие? Я ведь дальше Каслей нигде не и не бывала.

– Мончегорск наш небольшой, в 37-м году стал городом, а раньше был рабочий поселок Монча, что значит по-саамски «губа». Коренное население – самоеды. Мы ведь за полярным кругом живем на Кольском полуострове, на горном склоне Мончетундры. Озера у нас красивые – Имандра и Лумболка. Имандра – очень глубокое, до 60-ти метров доходит, и само огромное. Островов на нем много. Говорят, что больше ста. Сто сорок что ли?

– А эвакуировали вас почему?

– У нас открыли медно-никелевое месторождение, начали его разработку, построили завод. А с началом войны немцы стали бомбить город, разрушили много домов. Наш дом тоже пострадал. Вот нас и эвакуировали, тех, кто остался совсем без жилья.

Женщина помолчала, а потом заговорила снова:

– Смотрю: леса у вас на Урале высокие, густые. Конца и края не видать. Поднимаешь вверх голову, и сквозь вершины едва небо виднеется. А у нас березки карликовые в тундре.

– Как это карликовые? – удивилась Таисья. – Никогда про такие не слыхала.

– Они очень низкие, стволы у них не прямые, а вовсе искривленные и по земле стелются. По легенде, карликовые березки – это помять о маленьких человечках, живших под землей. Все у них было маленькое: и олени, и деревья, и домики, и орудия труда. Но вот пришли в те места большие люди, все их подземные ходы засыпали; маленькие человечки и животные погибли. Лишь деревца проросли, но с тех пор они к земле так и клонятся, будто вспоминают о подземных жителях.

Таисья внимательно слушала, старалась представить перед собой другой мир и другую природу. Она думала про себя: «Земля большая, всем места хватило бы. И зачем это люди воюют, убивают друг друга, калечат? Жили бы в мире и согласии, трудились да растили детей. Как бы хорошо было без войны-то».

Постояльцы, мать с дочерью, старались изо всех сил помогать Таисье по хозяйству: мыть, стирать, топить печь, носить воду. Так и до весны дожили.

Аглая пошла работать в швейник. А девятилетняя Инга, худенькая, узкоглазая, с тоненькими косичками – хвостиками, сидела дома и ждала Саньку. Она кидалась к порогу, заслышав, как застучат ворота, и спрашивала:

– Дядечка, ты мне че-нить принес?

И Санька подавал ей маленькую черную корочку хлеба. Но как-то в начале лета он, придя домой, рассказал:

– Сегодня не обедал. Пришли мы в столовую, а нам говорят, что обед бесплатный. Продукты не подвезли, так поварихи пиканов нарвали и суп из них сварили. «Наливать ли?» – спрашивают. Мы им: «Наливайте».

Попробовал я и, как ни голодный был, но есть этот суп не мог. Вышел из столовой и пошел на отвалы, где молодые сосенки растут, поел пленок (так новые побеги называют у нас на Урале) и с тем снова в шахту спустился. Так что тебе, девонька, нечего мне дать на этот раз.

– Так и у нас ничего нету, – печально вымолвила Таисья. В этом году Семёновым картошки не хватило. Свой большой огород засаживали глазками, осторожно срезая их с маленьких сморщенных клубней; остальная часть шла на пропитание.

Такими суровыми и тяжелыми были сороковые военные годы. И здесь, в далеком тылу, шла своя борьба с голодом, болезнями, с тоской по родным, которые сражались на фронте.

Глава 4. Егорий Храбрый

Радиостанция РБ (3-р) заботливо укутана мешковиной и спрятана в сено; рядом с ней в санях лежит тяжелораненый. Василий Лежнев вел лошадь по узды, ему было поручено любой ценой сохранить единственное средство связи батальона с внешним миром.

Декабрь был на редкость холодным, и хмурое солнце, казалось, мерзнет в своей небесной постели и все не хочет взойти и обогреть измученных отступающих бойцов. Но солдаты были рады, что в воздухе висит серая хмарь, только прятали лица от сухой, колючей поземки – в такую погоду не будет авианалета, и, может быть, дойдут они до леса, чернеющего темной, бесформенной массой далеко на востоке. Василий тихонько подгонял уставшую лошадь, а сам все вспоминал коротенькие строчки письма, давно уже присланного матерью:

– Сыночек, а Фиму-то сразу, как пришла из Чебаркуля от тебя, забрали в трудармию, а потом и вовсе шофером на фронт отправили.

Растравляя себя, он живо представил, как полуторка Серафимы тщетно буксует, зарываясь все глубже в снежно-грязные колеи дороги.

– А что если понесла она тогда? Ведь скинет ребеночка, скинет. Любит он, любит молодую жену, выбранную ему суровым отцом. Но как помочь ей? Встретятся ли они когда-нибудь? А брательник жив или нет? Узнает ли он о его судьбе? Ведь черты его уже забываться стали. А сам он? Вдруг они не выйдут из окружения и попадут в плен? Нет, ни за что!

Он нащупал в кармане бритву, опасную, бабочкой, выменял на папиросы у одного сиделого, – живым он фрицам не достанется.

К действительности его вернул жалобный стон раненого. Василий поправил под его головой клок сена, напоил водой из фляжки нагретой на груди, и, услышав шепот «холодно», решился снять с рации толстую мешковину и укрыл ей лежавшего бойца.

Вот уже несколько дней Василий взял негласное шефство над товарищем: отдавал свой скудную порцию еды, поил выпрошенным у медсестры Ниночки спиртом, а вчера разорил у дороги стожок сена и устроил ему постель поудобнее.

Рядовой Тит Титыч был ранен в голову и грудь, когда прикрывал отход батальона. Два дня назад ему стало лучше, и медсестричка сказала, что выкарабкается солдат, поправится. Он рассказал Василию про свою большую семью: трех дочерей-подлеток и старшего женатого сына, про дом, рубленный в лапу и поднятый перед самой войной, про саморучно сложенную русскую печь, на которой теперь спит старуха мать, и про «голландку», единственную в их деревне «заморскую» печку, которую он тоже сварил сам. Говорил Титыч, что отвоевался и чувствует, что скоро после госпиталя выдадут ему белый билет и он поедет домой…

– Воздух, воздух! – закричали впереди идущие солдаты.

– Как не вовремя, – ругнулся Василий, услышав тягучий звук моторов.

Он въехал на шаткий скользкий мост, бойцы прижались к его хлипким перилам, давая ему дорогу – все знали, что без связи батальону грозит гибель. Но первый же взрыв увлек лошадь и сани с моста в образовавшуюся полынью. Испуганное животное с налитыми кровью глазами, хрипя и брызгая пеной, пыталось выбраться из ледяной западни. Острые обломки летели во все стороны, сани почти полностью погрузились в воду. Еще чуть-чуть, и их совсем затянет в бездонную чёрную дыру. Василий не раздумывая подполз к ее краю, лед трещал и грозил обвалиться – миг, и бившаяся лошадь отколола большую льдину, и связист оказался по пояс в обжигающей холодом жиже. Он лихорадочно ощупывал сани, его руки наткнулись на раненого. Василий попытался вытащить несчастного, но вся повозка резко пошла вниз. «Рация…», – мелькнуло молнией в его голове, и он в последний момент ухватил драгоценную ношу и, с силой оттолкнувшись от увязших саней, тем самым придав им ускорение погружения и невольно лишая утопающего шанса на спасение, отбросил рацию в сторону, а сам вцепился в кромку льда и почувствовал, что раненый схватил его за ноги и тянет вглубь. Василий инстинктивно попробовал освободиться, но руки, изрезанные в кровь, онемев от холода, отцепились, и он медленно стал сползать в воду.

Очнулся он оттого, что медсестра Ниночка лила ему в рот спирт (в горле все обдирало и жгло), а старшина деловито растирал его голое тело и одевал сухое, несмотря на то, что бомбежка не закончилась.

– А Титыч где? Его спасли? – еле слышно спросил Василий.

Старшина отвел глаза…

Благодаря налаженной Василием связи, их батальон соединился с основными силами и они вышли из окружения. Лежнева представили к медали «За Отвагу», а он все не мог успокоиться: ночами раненый крепко хватал его за ноги и тянул в бездонную глубь. Ему казалось, что товарищи за его спиной шептались, что он спас рацию ценой человеческой жизни, выслуживался и что своими руками утопил несчастного. На самом деле его никто не упрекал, все понимали, что Василий ни в чем не виноват.

Вскоре ему представился случай оставить свой батальон: комполка взял его к себе в штаб:

– Почерк у тебя красивый, будешь писарем у меня: прежнего шальной пулей убило, когда курил.

– Есть. Разрешите выполнять? – только и смог тогда ответить Василий и подумал: «А я не курящий».

В штабе все полюбили молодого бойца: кто-то за то, что он отдавал свои папиросы «за просто так», другие за молчаливую услужливость, а, главное, за то, что он не ухаживал за переводчицей Зиночкой и радисткой Леночкой.

Поэтому именно ему как серьезному бойцу поручили в 1943 году сопровождать одного очень известного генерал-полковника, не то самого Рокоссовского, при осмотре позиций. Эх, знал бы, чем закончится этот осмотр, ни за что не пошел, даже под угрозой расстрела и трибунала.

Только отошли они метров на двести от штаба, как начался минометный обстрел. Командир с тревогой взглянул в бинокль: при первых же взрывах мин обе фигуры упали одна на другую.

– Молодец Васька, не подвел, – подумал он, – закрыл собой генерала. К медали представлю, если не заденет.

Вскоре обстрел закончился. Комполка с тревогой посмотрел в сторону темнеющих фигур. Верхняя приподнялась, отряхнулась, и, к своему удивлению, полковник узнал в ней приехавшего к ним на позиции Рокоссовского. А тот в это время обратился к сгорающему от стыда Ваське:

– Первый раз такой случай в истории произошел, чтобы генерал сержанта от пуль прикрывал… Как я на тебя плюхнулся, сам не представляю.

После этого Рокоссовский весь день находился в прекрасном настроении, и Василию все сошло с рук, кроме прозвища. Штабники окрестили его «Егорием Храбрым, а сокращенно называли просто Егоркой». С этим приклеившимся к нему имечком и встретил потом Лежнев победу в Чехии.

Глава 5. На реке Рур

В тесной теплушке вповалку спали пленные русские солдаты, самые сильные и выносливые, – раненых и ослабевших отсортировали еще в Мюнхене.

Кто-то тронул Алексея за плечо, тот вздрогнул и в полутьме узнал пожилого поджарого солдата, с которым ел из одной миски: своей посуды Алексей достать не смог.

– Нас везут в концлагерь на реке Рур. «Веселенькое» такое название – «кровавый понос» переводится. Знаю я эти места с 14-ого года… Видно, судьбина мне такая: в неметчине голову сложить…

И без перехода:

– Второй раз?

– Да, – шепотом ответил Алексей.

– За второй расстрел!

– Да, – так же тихо, но твердо повторил Алексей.

И два мужчины, молодой, рослый и старый, жилистый, крепкий, надолго замолчали, привалившись спиной к спине.

Концлагерь, в который их пригнали, был небольшой, всего на пять тысяч человек, и охраны мало – один-два конвойных на двадцать заключенных. За побеги пойманных арестантов пока не расстреливали. Но пленные постепенно слабели – сказывалась тяжелая работа на каменоломнях и скудная еда: утром узников не кормили вовсе, в обед горячая баланда, вечером она же холодная, если оставалась, конечно.

А недалеко от лагеря находились прелестные «фахверки» – небольшие деревушки, окруженные высокими живыми изгородями, ярко-зелеными летом и коричнево-желтыми осенью и зимой. На фермах жили и работали немцы и немки со своими розовощекими детьми…

В лагере же тем временем начиналась эпидемия дизентерии. Несколько пленных уже умерло. Медлить было больше нельзя: ранее здоровый, Алексей теперь весил не более пятидесяти килограммов.

Лагерь особо не охраняли – на всем протяжении высокий забор был обвит колючей проволокой в несколько рядов, на вышке стоял пулемет, кругом земли Германии.

Побег назначили на четыре утра. И вот две тени осторожно, медленно, замирая надолго от каждого звука, стараясь слиться с землей, ползут к сортиру, который был единственно возможным местом для побега.

Пожилой нырнул в отходы жизнедеятельности первым; Алексей, после секундного колебания, за ним. Вонь «оглушила» его как ударом по голове, труба была узкой и почти полностью заполнена человеческим калом, смешанным с мочой и кровью.

Очнулся Алексей под трубой на берегу рек Рур – старик изловчился выволочь его. Первым пробуждением Алеши было нырнуть в речку – и мыться, оттираться песком, мхом, чем угодно, лишь бы смыть с себя эту склизкую, неимоверно вонючую массу.

Но старик, хитро улыбнувшись, не позволил. Алексей не понял почему, но ослушаться бывалого, опытного друга не решился.

– А теперь в болото, устроимся в торфяных ямах, как планировали?

Старший товарищ, еще хитрее посмотрев на него, ответил:

– Доверяй, но проверяй! Мало ли что я говорил: ни в какие ямы и суслоны мы залезать не будем. Шагом-арш, за мной.

Через час-полторы они подошли к какой-то деревеньке. Старик приказал лезть в силосную яму на околице и спать сутки – за это время их искать перестанут. Он рассчитал все правильно: из-за ужасной вони собаки след не взяли, да и искали в других местах – то в полях, то у болота – они слышали лишь отдалённый собачий лай.

Сколько просидели в яме, они не помнили.

– Надо вылезать, – первым заговорил нетерпеливый Алексей, – а то сваримся тут как кур во щах.

Солома прела и горела нестерпимо, а воняла так же, как в нужнике. Старший ответить не успел: кто-то вилами осторожно шебуршил в яме. Они приготовились к схватке. Но взору предстал очень пожилой немец-крестьянин. Он воткнул вилы в землю и развел натруженные руки, похожие на клешни, в стороны, всем своим видом показывая, что его бояться не нужно.

– Пить, – обратился к нему Алексей.

Старик оглядел их с ног до головы, покачал сочувствующе головой и протянул узлы, в которых была гражданская одежда, пища и бутылка с молоком. Потом немец показал жестами, чтоб они уходили.

– Уйдем, уйдем, – говорил старшой, – а потом опять зайдем с другой стороны.

И обратился к ничего не понимающему Алешке:

– Есть у меня в этой деревне дружок Карлуха, работал я у него в 14-м году, а за дружком – должок немалый.

***

И вот Алексей снова в Арденах. Но его мечте – войти в лагерь победителем – не суждено осуществиться: лагерь в 1944 году освободили американцы. А ведь если бы не его мечта, то достало ли у него сил придушить голыми руками вооруженного польского полицая, который «накрыл» их в хате безымянной полячки? И не этот ли «мираж» согревал их в брянском болоте, помог выбраться им из трясины?

Мысль о том, что они войдут победителями в лагерь, питала их как хлебом.

Благодаря своей мечте, они не чувствовали боли, оставляя за собой клочки кожи и мяса, ползя к линии фронта.

Эта цель дала Алексею силы выстоять на отекших, изъязвленных ногах перед энкавэдэшником, перед зэками, принявшими его за доходягу.

И не медаль «За отвагу», а свою мечту, с которой преодолел все тяготы и испытания, прикручивал он к гимнастерке…

А вот теперь не он, а какой-нибудь рослый американский лейтенант войдет в лагерь победителем…

И той деревеньки, в которой они подкормились, отдохнули, нет – смыло при взрыве плотин. Жив ли веселый румяный Карлуха и его кудрявая фрау (тогда Алёха думал, что это ее имя)? И есть ли на свете тот старик с руками – клешнями? И что ему, Алексею Лежневу, остается делать?

Стоять на переправе, принимать освобожденных американцами русских солдат, слушать разговоры о том, что союзнички назначили фашистским надзирателям пайки вдвое больше тех, что выдавали бывшим пленным, вглядываться в изможденные лица и не узнавать никого…

Часть третья. После нашествия. Глава 1. Вы Машу мою не видели?

Маленькая, худенькая, ссутулившаяся женщина в длинном выцветшем платье ходит каждый день на станцию встречать эшелоны и поезда – стоит, иногда присядет на скамейку, положив руки на колени, как ученица, ждет до позднего вечера и всем прибывающим военным задает один и тот же вопрос:

– А вы Машу мою не видели?

Эта женщина в белом платке и в галошах на босу ногу – бабка Таисья.

Кто-то нетерпеливо отмахивается, а кто-то сердобольно спрашивает фамилию дочери, звание, место службы и отрицательно качает головой.

Последний день июня 1945 года не стал исключением. Таисья робко тронула за плечо молодую женщину-сержанта с короткими вьющимися волосами, в которых кое-где пробивалась седина:

– Девонька, а вы Машу мою не видели?

Девушка обернулась и вскрикнула:

– Мама, разве вы меня не узнаете? Это же я, ваша Маша! А это, Фрося. Фрося Попкова. Мы как вместе ушли на фронт, так 23 июня 45 года вместе и демобилизовались.

Таисья уткнулась в грудь дочери и, не стесняясь пестрой толпы, громко зарыдала. К ним робко подошли две девушки и подарили большой букет едва распустившихся лилий.

– А наша сестренка никогда не вернется, – и, обнявшись с Фросей, заплакали навзрыд. – Фельдшером она была…

И вдруг перед мысленным взором Маши промелькнула вся ее фронтовая жизнь.

Служба во ВНОСе трудная и опасная. Посты располагались друг от друга далеко, на расстоянии двадцати километров. Нужно было постоянно находиться на вышке, наблюдать за передвижением противника на земле и в воздухе и передавать сведения нашим частям.

Каждый пост состоял из четырёх-пяти красноармейцев, в основном девушек. Дежурили днем и ночью, под бомбежкой и в непогоду, летом и зимой, в дождь и холод, стояли на пронизывающем ветру. Из-за дальности расположения постов с питанием тоже было плохо. Да и форма не очень-то подходила для дежурства на высоте, не согревала она бойцов. Мерзли пальцы, поворачивая оптические приборы, от постоянного напряжения слезились глаза.

Хорошо, если пост находился недалеко от селения, чувствовали себя девчонки не так одиноко. А если в лесу?

Приходилось опасаться не только налетов вражеской авиации, но и так называемых «зеленых братьев». Это различные группировки националистов, скрывавшихся в лесах Прибалтики и уничтожавших красноармейцев. Если такая группа выйдет на пост, что могут сделать четыре или пять девушек против вооруженных до зубов матерых бандитов? Конечно, бойцы сообщали о нападении, но пока подойдет помощь, в неравной схватке пост погибал полностью.

Их 21-й отдельный батальон ВНОС находился в Латвии на Тукумском направлении. Она была начальников одного из постов 2-й роты.

Тукумс – старинный город, основанный еще в 13-м веке и сохранивший памятники Средневековья: узкие, вымощенные булыжником улочки, маленькие аккуратные домики, тесно прижатые друг к другу, католические костёлы.

А рядом леса, но не такие, как на Урале, угрюмые и темные, а светлые. Деревья в них вольготно раскинули свои пышные и кудрявые кроны, они не стремятся подняться ввысь, а распространяются вширь, не жмутся друг к дружке близко, а дают простор, образуя большие поляны.

Недалеко от города располагался аэродром и проходила магистральная дорога. Зная об аэродроме, вражеская авиация часто устраивала налеты.

Но вышку покинуть нельзя, чтобы где-нибудь укрыться от бомбежки. Страшный рев самолетов, невообразимый грохот от взрывов, сотрясающий землю. Казалось, в одну минуту взлетишь вместе с вышкой на воздух, который будто раскололся на части и его напряжение ощущаешь всем телом.

А потом вдруг наступает такая полная тишина, что слышишь стук собственного сердца и ток пульсирующей в висках крови. Уши заложены и еще долго не могут отойти, чтобы воспринимать обычные звуки: шелест листвы, дуновение ветра, человеческую речь.

Она и ее подруга Фрося смотрят друг на друга, догадываясь о сказанном по губам.

– Отбой. Скоро сдавать дежурство.

А пока можно просто осмотреться кругом. Но терять бдительность нельзя.

– А помнишь, Машенька… – начала было Фрося, но осеклась, встретив суровый взгляд подруги.

Для нее, начальника поста, всегда на первом месте были дисциплина и чувство ответственности. В этом она требовательна и к себе, и к сослуживцам…

И вспомнился Маше случай, когда она не отпустила девушек в город, чтобы осмотреть старинный костел, в то время как девчонки из других постов отправились в Тукумс, но не дошли, наткнувшись на «зеленых братьев».

После этого происшествия девушки починялись ей беспрекословно, веря ее интуиции, ценя ее требовательность, принципиальность, сдержанность, умение подбодрить и не допустить паники. Все это мгновенно пронеслось перед ней в ее сознании, и она, будто очнувшись, прижалась к матери:

– Мамочка, я с тобой.

Новость о том, что у Семеновых Мария вернулась с фронта, вмиг облетела все шуранские улицы.

Родственники, соседи, знакомые и вовсе чужие тащили на стол, поставленный прямо во дворе под яблонькой, все что имели: горшок ячневой каши с конопляным маслом, четвертинки круто посоленного черного хлеба, редиску второго урожая и, конечно, кормилицу – картошку, теплую, посыпанную зеленью.

Двоюродные сестры Мария и Полина, дочери Григория Семенова, поднесли кувшин землянки:

– Возьмите, Маша, только сегодня насобирали, правда, горчит ягода немного: год сухой выдался.

И неловко переминаясь с ноги на ногу, встали поодаль, не решаясь сесть за стол. Вот ведь как бывает: родня ближе некуда, а не роднились. Разошлись пути братьев: ни на именины, ни на родины не ходили друг к другу, только и пришел Григорий на похороны брата, да и то слезинки не проронил – потому как чужие друг другу стали. Как такое могло случиться, обе семьи не понимали. Не один раз повинился Григорий за злую шутку в голодный год и Саньку пробовал привечать – своих-то сыновей у него не было. Да толку не вышло. Может, Таисья, в глубине души винила Григория за Анну? Ведь что там ни говори, а человек без Родины, что соловей без песни. Да и жива ли она, Аннушка?

Как бы то ни было и двоюродные сестры не общались: «здравствуй» – «прощай» – вот и весь разговор.

Мария, заметив неловкость сестренок, сердечно их обняла, расцеловала, взяла кувшин и вдруг поднесла ягоды к самому лицу, а потом тихо проговорила:

– Вот за этот горько-сладкий запах Родины и сражались наши солдаты, за яблоньку у дома, за березовый лес, что начинается сразу за опушкой, за грибной сосновый бор, что за рекой, за солнечный земляничный пригорок…

И Мария надолго замерла, вдыхая почти забытый аромат нагретого солнцем хвойного леса.

Молчание прервала чуть-чуть оробевшая Чемпалиха, позвякивая посудой:

– Ну давайте выпьем беленькой по маленькой. Сейчас куры в печи дойдут, закуска знатная будет.

Люди одобрительно загудели:

– Татьяна, трех последних порезала?

– Не беречь же их в такой день, когда Мария вернулась.

Гришка мой вон не только поспевшие огурцы, но и все опупки оборвал, так что угощайтесь. Еды всем хватит.

Очнувшись от оцепенения, Мария из вещмешка достала невиданное лакомство: буханку настоящего ржаного хлеба и банку сгущенного молока. Ребятишки оповещали запоздавших, что тетя Мария «пироженкой» угощает. Оделив детей, Мария достала подарки родным: матери, Шурочке и Татьяне Чемпаловой достались набивные платки, беленькие в черный горох; Антипу часы на коричневом ремешке; любимой сестренке Настеньке – прозрачные желтые бусы, похожие на плоды шиповника.

– Что это за камушки? – задыхаясь от восторга, спросила Настя.

– Янтарь, янтарные пронизи, а эти два крохотных солнышка в ушки.

– А у меня и уши не проколоты.

Но, сообразив, пристроила сережки в толстые черные косы. Янтарь удивительно подошел ее смуглому лицу.

– Красавица, – зашептали бабы Таисье, – счастливой будет…

– А тебе, Санечка, – обратилась она к брату, – особый подарок.

И, развернув кусок мешковины, поднесла добротные хромовые сапоги. Пощупал их Александр, помял в руках да и заплакал:

– Не нашивать мне сапог-то, Машенька, съела меня гора. Посмотри, во что мои ноженьки превратились. И, сняв огромных размеров лапоть, развернул портянку. Все ахнули: распухшие, изъявленные ноги, все в чирьях, напоминали колоду.

– Антипу отдай, ему как раз впору придутся.

Решив, что торжественная церемония окончена, мальчишки заканючили:

– Теть Маш, про войну расскажи!

– Мария Васильевна, вы «мессершмиты» и «юнкерсы» сбивали?

– Тетя, а сколько вы самолетов уничтожили?

– А вы фрицев убивали?

Но Мария ответила:

– Нелегко про войну слушать, а на войне быть и вовсе страшно.

Ее слова прозвучали неожиданно громко в раз наступившей тишине:

– Давайте лучше добрым словом помянем отца моего Василия Александровича и жениха моего Павла Менщикова, и подруг моих погибших…

Бабы привычно заплакали, засморкались в платочки; старики уже приготовились выпить не чокаясь, как вдруг в воротах появился молоденький лейтенант с «Отвагой» на груди. Девушки оживились, стали расспрашивать, кто такой. Сердце Марии учащенно забилось, но, увы, напрасно… Вглядевшись, она узнала Ивана Менщикова, младшего брата Павла. Иван смущенно пробормотал:

– Мне сестрица Дуся сказала, что Машенька Семенова вернулась, вот решил зайти. Не прогоните?

– Присаживайтесь, пожалуйста, на лавку, – засуетились девушки. – Места всем хватит. В тесноте да не в обиде. Щеки Ивана вспыхнули, и он скромно сел на краешек скамейки. Давно он не был в таком большом семейном кругу, но, видя доброжелательные и сочувствующие взгляды знакомых и друзей, успокоился, волнение его улеглось.

В тот вечер не плясали, не веселились – слишком свежи были раны, а все пели и пели, стараясь песней выплеснуть из груди боль и скорбь утраты, то все вместе, хором, задушевно, протяжно, то солисты удивляли какой-нибудь старинной песней, незнакомой большинству из присутствующих. Немало было спето и военных песен, но женщины просили снова и снова «Землянку». Хрипловатый, но сильной голос Марии чуть не в сотый раз выводил:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Анастасия, светившаяся счастьем, переполнявшим все ее существо, запела вдруг популярную в 30-е годы песенку:

Она в киоске торговала

Холодным квасом и ситро

И, торговавши, увидала,

Как он фланирует шустро…

Но почувствовав диссонанс между легкомысленными словами, звучащими по-мещански, и торжественностью этой ночи, осеклась и замолчала. Чемпалиха ткнула Таисью в бок и прошептала в самое ухо:

– Иван с твоей Настеньки глаз не сводит.

Таисья перевела взгляд, полный любви, с Машеньки на младшую дочь, и мысленно перекрестилась:

– Лучшего зятя и не сыскать. Дай бы Бог!

А Чемпалиха тем временем обратилась к Саньке:

– А что пленные немцы? Я слыхала: их чуть не сотню пригнали к вам в шахту.

– Работают немцы. Работают хорошо и все Гитлера ругают. «Гитлер капут», – говорят.

И неожиданно для всех запел низким, тягучим, но довольно приятным голосом:

– Что тебе надо, грешный человече?

Может, золота? Может, серебра?

Ни золота, ни серебра, ни дорогого одеяния?

– Ничего не надо грешну человеку:

Ни золота, ни серебра, ни дорогого одеяния!

Только надо грешну человеку

Один сажень земелюшки

Да четыре досочки.

Только надо грешну человеку покаяния.

Только надо грешну человеку покаяния, да успокоения.

Странно, но песня эта прозвучала как реквием по всем погибшим, в том числе и немцам, которых силой бросили в чужую страну, заставив их воевать и убивать себе подобных.

– Саньк, ты никак жалеешь этих супостатов? – проворчала Таисья.

– Все мы люди, мама, все мы грешные, все мы праведные, все мы большие и маленькие, наполовину добрые, наполовину злые, ведь одна часть в человеке от Бога, другая – от диких зверей. Я мыслю, мы для того живем на свете, чтобы чёрное в себе искоренить, а чистое и светлое возрастить. Вот, например, шахтеры получили известие, что вместе с немцами «робить» будут, хотели фрицев на вилы взять, а как увидели оборванных, грязных, худющих, голодных, завшивленных, так и начали хлебом с ними делиться. А потом для них же и баню выпросили, пусть хоть верхнюю грязь с себя смоют.

– Да. Чудны дела твои, Господи, – задумчиво проговорила Чемпалиха. – Смотрю я на тебя, Александр, и удивляюсь, почему ты не женат. Вроде и добрый, и совестливый, и собой пригожий, кудрявый. Неужто цыганочку Машу забыть не можешь?

Все недоуменно посмотрели на Саньку, а девушки и женщины помоложе стали наперебой просить рассказать эту таинственную историю. Поняв, что от признания не уйти, тяжело вздохнув, Александр начал рассказ:

– В 33-м году случилась встреча, которая перевернула всю мою жизнь. Я на Самоцветы, что на южном выезде, в шахту работать устроился. Дорога до дома длинная, и я все лесом ходил, маслят на грибницу наберу или ягод на кисель – все приварок.

В тот теплый сентябрьский вечер как обычно опяток нарезал, и понравились мне рябиновые ветви – гроздья красные, листья оранжевые – красиво. Сорву, думаю, мать порадую и сестренок. Иду с букетом, улыбаюсь, а навстречу мне цыганка молодая в красном платье, сама худая, а волосы мелким бесом вьются и на личико красивая: румянец алый и глаза блестящие-блестящие. Увидела меня и нахмурилась:

– Жене подаришь?

Отвечаю:

– Матери.

Засмеялась она колокольчиком и убежала, только юбка языком пламени мелькнула.

Потом все бессмертники ей носил и леденцы. С полкилометра вместе пройдем, она назад в табор, а я дальше на рудник. Вот и все, пожалуй.

– Как все? – разочаровались девушки. – Неужели ничего больше не было?

– А чему быть-то? Как узнал ее отец про наши встречи, так увез ее куда-то. А вскоре и табор снялся.

У всех цыганок, что во двор заходили, спрашивал: «А вы Машу не видели?» А через год подкараулила меня у опушки молоденькая цыганка, сунула в руки платочек и заплакала: «Померла твоя Маша». Да и ушла восвояси. А я остался стоять столбом, потом опомнился маленько, развернул платочек-то, а там кисть рябины да заячья лапка. Берегу эту странную памятку в сундуке. Видно, судьба моя такая – в бобылях ходить.

Много историй, чаще грустных и печальных, прозвучало в эту ночь, и каждый понял, что после такой войны жить надо по совести, по-божески.

Глава 2. Друг детства

В один из августовских дней Санька Семенов в большом волнении вбежал в избу:

– Маманя, достаньте быстрее с чердака сапоги да из подпола чекушку водки, а я пока зелени, лука в огороде нарву. Меня и с работы отпустили.

Таисья удивилась:

– Что случилось-то?

– Володьки Васильева сын вернулся с фронта!

– Господи, ни одного письма за всю войну, а вот поди-ка живой. Конечно, Санечка, бери сапоги, подарок хороший.

Санька в предрассветных сумерках не сразу узнал человека, а когда догадался, удивился: до того у Володьки было неподвижное, застывшее маской лицо.

– Уезжаем мы на днях, Александр. Не хочу, чтоб ты на меня обиду держал. Никому другому не расскажу то, что ты сейчас услышишь… Не мой сын вернулся! Чужой! И застонав, опустил лицо в прохладную воду. Долго сидел Володька, пригнув голову к коленям. А Санька страшился прервать это молчание. Наконец мужчина собрался с духом и продолжил:

– Знаешь, у нас всего один сын: как родился на первом году после свадьбы, так больше супружница и не беременела отчего-то.

Всю войну проплакала, промолилась, стала старуха старухой, а ведь ей всего чуть за сорок. Одним утешалась: нет похоронки – значит живой, а что писем нет – значит, разведчик. Андрейка-то наш хорошо немецкий знал.

– Знал. Почему знал? – хрипло проговорил Александр. Будто не слыша вопроса, Володька рассказывал дальше:

– Как увидела старуха моя солдатика в воротах, так и кинулась ему на грудь: «Андрейка вернулся! Я знала, чувствовала, что живой, кудри все те же рыжие-рыжие, и веснушки, и глаза. Только постарел-то, как словно не 4 года прошло, а все 10».

Парень аккуратно из объятий высвободился, на меня глазами зыркнул и говорит:

– Пойдем, отец, в баню – разговор есть.

Мать-то на стол собирать кинулась, а мы разговоры разговаривать. Вот что узнал я, горемычный: попал он в плен в первые дни войны, но сумел сбежать, почти сразу же, да не один, а с двумя товарищами. Только же до линии фронта не дошли: один погиб в перестрелке, другой – от заражения крови. И парню досталось: попал под бомбёжку, но ничего, контузило только, а как оклемался, почувствовал запах пороха да мяса горелого. Выполз из леса, так и опешил: русские солдаты лежат мертвые. Одни чуток до леса не добежали, другие у машин сгоревших, видно, пополнение везли необстрелянное: форма новая, ни разу еще не пропотевшая. А у самых кустов, держась за ветки, лежа на боку паренек совсем молоденький…

При этих словах задрожало лицо Володьки, перекосилось и слезы потекли по темному, в раз постаревшему лицу… Заикаясь, Володька продолжил рассказ:

– Н-ну солдатик-то и подумал, может, живой паренек-то – а нет, один осколок всего – в голову, в затылок. Думает, хоть этого похороню. Скатил его в воронку, а тут что-то стукнуло в мозгу – на него похож парень, только моложе: и волосы рыжие, вьющиеся, и веснушки, и глаза синие…

Со стороны можно было подумать, что рассказчик говорил спокойно, но Санька видел, сколько усилий делает над собой человек, чтобы не завыть в голос…

– И взял солдатик – то документы, форму и стал сыном нашим Андреем Владимировичем Васильевым, а поступок свой объяснил так: по-честному если, то тюрьма ему, мало того, что из плена сбежал, да еще и врагов народа сын. В таком пекле, думает, все равно не выжить, а так ему хотелось умереть в бою, а не у параши. Да и родители парня, мы то есть, еще понадеются…

Только переоделся, землей сына нашего закидал, как подошли санитары. Говорят, что в рубашке родился – один из роты жив остался.

В атаку первым, рассказывает, шел и под танки кидался, все смерти искал, да, видно, на небесах уже умершим числился – ни разу не зацепило даже.

А когда война кончилась, решил, что родители должны о смерти сына узнать, вот и приехал.

– Делайте, – просит, – что хотите, хоть сейчас милицию вызывайте.

На эти слова я ему отвечаю:

– Как мать-то тебя называла?

А он мне:

– Матери не помню, а имя по-настоящему – Евгений.

– Забудь свое имя навсегда, – приказываю я ему. – Сыном я тебя признаю, Андрейкой. Не переживет старуха такого известия, да и не надо, чтоб внук безотцовщиной рос.

Побледнел при этих словах парень:

– У сына вашего и жена есть?

– У тебя, – отвечаю, – и жена есть и ребенок. Вижу, честный ты, парень, мог бы и по чужим документам героем где-нибудь устроиться, а ты не побоялся правду открыть. Наш с тобой, Андрейка, этот крест и потяжелее иных его нести будет.

Поклялся он мне, что будет нам опорой на старости, а внуку отцом настоящим…

Обнялись тут Владимир и Александр и расстались. Навсегда. Так война унесла из жизни Саньки еще одного близкого человека.

Глава 3. Иногда и так встречали героев

Попутки, конечно, не было: Нязепетровск стоит на отшибе, но Валентин Ермолаев не унывал. Сколько лет ждал встречи с Маней и дочкой Гутей, а тут какие-то три часа. Он неторопливо шел, тяжелый «сидор» приятно оттягивал спину, как и добротный чемодан, но известно, что своя ноша не тянет. Он представлял, как дочка, которую никогда не видел, ест ложкой сгущенку из банки, а он гладит ее головку. Интересно, русую, как у Мани, или черненькую, как у него? Маня, наверное, похудела из-за тяжелой работы в котельной, и немецкое платье ей будет велико. Но ничего: ушьет, благо, и иголок, и ниток он накупил полный кармашек чемодана.

На околице деревни он вымыл лицо в речке Нязя, очистил сапоги от пыли, отряхнулся, поправил форму и бодро зашагал в сторону дома. Улицы были пустынны – все, видимо, работали, только кое-где совсем уже дряхлые старухи присматривали за ползающими ребятишками. Поколебавшись, он проскочил материнский дом и сразу направился в их с Маней небольшую, купленную перед самой войной избушку. На лужайке некрытого двора сидела девочка лет четырех в оборванном сарафанчике, а рядом ползал толстый младенец мужского пола в рубашонке до пупа. Ничего не понимающий Валентин спросил:

– Как зовут тебя, девочка?

Та словоохотливо ответила:

– Гутькой кличут, а это мой младший братишка Петька. Маманя на работе, а папаня в рейсе, через неделю приедет и привезет цельный кулек пряников.

– А вы кто, дяденька?

Ела Гуля хлеб со сгущенкой, сидя на коленях неузнанного отца, и подробно рассказывала о своем житье-бытье, а Валентин плакал. Всю войну ни слезинки не проронил, даже тогда, когда 8 мая хоронил своего лучшего товарища. А тут слезы рекой.

В это время подполз карапуз и, показывая пальцем на хлеб, заканючил:

– Дай, дай!

Отрезал ему кусочек хлеба Валентин, потом встал, достал заботливо приготовленные подарки, положил их на маленькую верандочку, которую смастерил в июне 41-го года, и ушел навсегда из своего дома.

Увидев лицо сына, мать оборвала радостные восклицания, поняла: «Узнал»… И затараторила:

– Вот ведь стерва какая, и письма до последнего писала, а сама с Гришкой Мягковым спуталась, сына прижила.

– Дом у ей надобно отобрать.

Но Валентин строго посмотрел на мать и тихо сказал:

- Не бойтесь, мама, я над собой ничего не сделаю, жить буду, а дом пусть ихним останется. Не хочу, чтоб моя дочь по чужим углам моталась. Не любила меня Маня, из-за сена тогда замуж пошла. Думал, стерпится-слюбится, да, видно, не судьба. Дочери всегда помогать буду, а Маня… Что Маня? Бог ей судья.

– Так оно, сынок, так, – обрадовалась мать. – Вон девок-то вокруг сколько, любая пойдет.

– А Вера с Рогатки, что любила меня, вышла замуж?

– Нет, холостая!

– Ну вот все и решено! Зови народ, ставь на стол! Гулять будем. Зови гармониста – плясать будем. Вот деньги, купи водки, самогона, вина – пить будем! А Веру я сам позову – жениться будем!

В самый разгар веселья в просторную избу Ермолаевых вошла Маня. Первой ее заметила Вера и до боли сжала руку Валентина. Гости побледнели и замолчали. Жалко тренькнув, умолк и гармонист. Во всеобщей тишине Маня громко сказала:

– Прости меня, Валентин, виновата я шибко перед тобой, но теперь все: я отрезанный ломоть, с Гришкой жить буду. Не держите зла и вы, мама! А из дома я съеду завтра-послезавтра и к приезду молодых (она кинула в сторону Валентина и Веры) все вымою и приберу.

И не оборачиваясь, гордо неся свою красивую голову, вышла в сени.

***

Братья Лежневы вернулись с фронта с разницей в один день. Фима и Алексей встретились в поезде и возвратились вместе. Она плакала и обнимала Лешку так, что солдатики сочувственно расспрашивали:

– Муж али брат?!

– Деверь, – отвечала та, – а о муже ничего не знаю. Как в трудармию забрали, так и шоферила по всем фронтам, горючее чаще всего возила на полуторке, а обратно тяжелых раненых. Закрою глаза, а они все передо мною стоят и лежат: безрукие, безногие, с животами развороченными… Страшно-то как.

Но не знала Фима, что страшное самое еще впереди… Александра Лежнева чуть от счастья с ума не сошла. Еще вчера была одна одинешенька, Афанасий-то помер во время войны: надсадился в колхозе и кровью изошел. А тут в начале августа и сыновья вернулись, и невестушка, и дочка Катя в эти же дни прислала весточку, что зять возвратился контуженный, но живой. И на большой радости напекла Александра пирогов почти из всей муки, что дали на трудодни: и со свежей картошкой, и с грибами, и с рыбой, и сладкие, открытые с ягодами. И самогон поставила, чтоб все честь-честью. А никто к ним не пришел. Это было невероятно и непонятно. Не веря глазам и еще не ощущая беды, Александра кинулась по дворам, стучалась, приглашала встретить сыновей, сулила водку и закуску. Но никто из соседей не откликнулся, а молодая соседка Ниночка, потерявшая на войне всю семью, зло выкрикнула:

– Забирай свою «зелененькую», знаем, чем на войне бабы занималися, да предателя, что харчи немецкие кушал, и уезжайте из деревни. Не будет вам здеся жизни. Надо же: все живые вернулись, а у меня и муж погиб, и отец, и два брата честно голову сложили. И из-за ворот послышался вой больше похожий на волчий, нежели на человечий. Баба кричала так громко, что Лежневы, сидевшие за столом, услышали и поняли, почему никто не пришел. Серафима забилась в рыданиях:

– Только и обнимали меня раз руки танкиста, что вытаскивал из кабины, когда при бомбежке оторвалась она от кузова и, кувыркаясь, понеслась по полю. Как тогда жива осталась, не знаю. Думала, комиссуют, просила даже. Но как только переломы зажили, снова в шоферы определили. Не «зелененькая» я, не «зелененькая». Не изменяла я тебе, Василий, никогда не изменяла!

– Я знаю, Серафимушка, верю, – пытался успокоить Василий супругу и не заметил, как Алексей выскользнул из-за стола на улицу. Кричал он, что кровью искупил плен, показывал на медаль «За отвагу», на ордена «Славы». А у одного дома замолчал и долго стоял; вдруг ворота распахнулись, и к нему выбежала Ирина, его невеста. Посмотрела она на окна деревенских домов, выкинула самый оскорбительный для людей знак – крепкую фигу – и крикнула:

– Я семь лет его ждала, с самых девчоничьих лет. Я замуж хочу! Не предатель он, не предатель. Обнял ее Алексей, взял на руки и понес драгоценный «трофей» домой.

Вроде бы со временем понемногу все успокоились: Алексей устроился комбайнером, Фима стала работать на тракторе, Василия учителем истории определили. Но народишко оказался памятливым: то вслед Серафиме выкрикнут: «Зелененькая», намекая на шинель и якобы неподобающее поведение на войне, то комбайнеры – мужики вроде в шутку спросят, мол наши харчи лучше или немецкие «шпроты-мроты», то ученики Василию стул чернилами заляпают, оттирай-три, Серафима.

А как родила Фима ребеночка, а тот покричал два дня и умер, так и вовсе житья не стало: сальные намеки так и сыпались на желтую от горя Серафиму. Промучившись год, она твердо сказала:

– Уезжаю к старшей сестре своей Шуре, что в Верхнем Уфалее живет. Ее муж – милиционер, может, пристроит куда на работу.

Василий поддержал супругу:

– Я с ней поеду, а то умрет она с тоски здесь. Судьбу поменять нужно. Новое место – новая жизнь.

Алексей и Ирина тоже решились ехать с ними. Так Лежневы перебрались в Верхний Уфалей.

Глава 4. Кожанка

16 октября 1946 года Мария возвращалась домой в прекрасном расположении духа: Уфалейским Райвоенсоветом ей сегодня была вручена медаль «За победу над Германией в ВОВ 1941-1945 годов». Кроме того, в буфете горкома ей удалось купить сосиски в натуральной оболочке, пачку печенья, длинненькие конфеты «Барбарис», московские «Батончики» и большой кулек яблок. Она представляла, как обрадуется семья. Но вопреки обыкновению, ее никто не встретил ни у ворот, ни на крыльце. Уже в сенях она услышала раздраженный голос матери, та за что-то ругала Настеньку.

– Мама, за что вы выговариваете ей? – с порога спросила Мария.

– Вишь, Настя-то замуж собралась!

– Да ведь это замечательно!

– Ой, горе мне, горюшко, не за Ивана Менщикова, а за Петьку Пильщикова из Шамаги.

Шамага располагалась за Шуранкой вниз по течению Уфалейки. Откуда такое странное название? Вероятнее всего из-за того, что здесь поселились люди, прибывшие из Шемахи, что находится близ Нязепетровска. Местные жители быстро переименовали Шемаху в Шамагу.

Шамагинских отличал особый говорок, они растягивали последние слоги в словах, будто пели песню. Из-за отдаленности поселения они выезжали по своим делам на конях, и коренные уфалейцы сочинили про них шутливую песенку:

Шамага пешком не ходи-ит,

Все на конях езди-ет…

Весной Уфалейка разливалась и затопляла низины, и горожане сочувственно говорили: «Опять Шамага поплыла».

По улице Красной чуть выше узкоколейки жила бабка Маланья. Старший ее сын уехал в Касли да так там и прижился. Дочери Валентина и Поля вышли замуж. А младший избалованный сын Петр жил с ней. Он работал каменотесом, шлифовал мраморные плиты. Работа тяжелая, пыльная, и он, мечтая о лучшей доле, представлял себя прокурором. Товарищи узнали об этом, и за ним закрепилось прозвище «Петька-прокурор». Петр не обижался, а, наоборот, гордился этим. Был он самолюбив и самонадеян, не дурак выпить и подраться, и однажды в пылу ссоры с матерью рубанул ее по мягкому месту топором. Хорошо еще, что вскользь пришлось, и рана оказалась неглубокой. Никому об этом не сказала Маланья, но стала опасаться младшего сына и ни в чем ему не перечила. Вот за такого незавидного парня собралась Настенька замуж.

– Глаз с прищуром, подбородок тяжелый, выражение лица надменное… Да и характерец не дай Боже!

– Его и мать боится.

– И пьет он.

– Не нравится нам он.

Долго уговаривали родные Настю, чтобы она хорошенько подумала и не спешила с выбором.

Но девушка уперлась на своем:

– Он хороший, зарабатывает неплохо, вон в кожанке щеголяет, не то что Иван в гимнастерке и в ватнике ходит. Пойду за Петю и все тут.

Так Настя настояла на своем, и через две недели состоялась их свадьба.

***

Санька Семенов срубил и поставил молодым избу в переулке, чтобы помогать младшей сестрице с огородом и по хозяйству. Но Петр не любил, когда к ним кто-либо приходил, и начинал придираться к жене:

– Что это у тебя полный дом народу собралось? Делать что ли нечего?

Вскоре родилась Верочка, беленькая, пухленькая, с карими глазами. Очень она полюбилась Марии, и та нарадоваться не могла на ребенка.

А еще через два года – Валюшка, маленькая, чернявенькая и черноглазая. Мария попросила назвать ее Алефтиной, Аленькой, но Петр поступил по-своему: дал ей имя своей старшей сестры – Валентина.

Верочка любила играть спичечными коробками, строила из них домики.

– Что игрушками-то ты не играешь? А все коробками? – спрашивали ее взрослые.

Но та только посмотрит внимательно на них и снова погружается в сооружение домов и башенок. Когда просыпалась Валюшка, Верочка говорила:

– Вальтя проснулась, – и прятала свои «игрушки», чтобы сестренка ничего не сломала.

У одной лишь Таисьи сжималось сердце, глядя на внучку, она никак не могла забыть плохую примету: Верочка поползла не вперед, как все дети, а попятилась назад.

А вскоре в Уфалей пришла беда – скарлатина. Верочка заболела, врачи не смогли спасти девочку. Мария была безутешной. Через несколько дней после похорон Верочки скарлатиной заболела и полуторогодовая Валечка.

Седая, как линь, Чемпалиха, сочувствуя почерневшим от горя соседкам, предложила окрестить ребенка, а потом уже нести в больницу.

– Церкви в Уфалее нет, да как бы поздно не было, – грустно ответила Настя, заворачивая в легкое покрывальце пышущую жаром малышку.

Но пожилая женщина и на этот вопрос знала ответ:

– В Нижнем Уфалее в Казанской церкви знакомый батюшка служит. Мария быстро приняла решение, и вот они уже едут в брезентовом «бобике». Шофер все дорогу испуганно оглядывался и повторял:

– Под вашу ответственность, Мария Васильевна.

С семью шпилями, с арками, ажурными воротами, ослепительно белая церковь оказалась такой величественной, что люди несколько минут стояли, пораженные красотой храма. Несмотря на субботний день, в церкви молились всего несколько старушек. Они удивленно воззрились на руках. Чемпалиха о чем-то пошепталась с батюшкой и обратилась к Марии:

– Сейчас воду нагреют, подготовят все к крещению.

Во время таинства Валюша очнулась и сипло заплакала…

Через три недели счастливые Настя и Мария забирали из больницы исхудавшую, почти прозрачную, но живую и здоровую девочку. Но на службе у Марии получились большие неприятности:

– Где это видано, чтобы с дежурства единственную машину снимать. Это еще полбеды, но чтобы партийка, фронтовичка у всех на виду ребенка возила крестить – это уже ни в какие ворота не лезет!

Двенадцатого марта 51-го года родилась Людочка, тоже беленькая и пухленькая, только с ясными голубыми глазами.

Ее тоже решили крестить, но тайно.

Чемпалиха, хоть и на трех ногах, но новости по-прежнему узнавала с поразительной быстротой. Она и рассказала, что в окрестностях Уфалея есть Отделенки. Жители Зверинки перед войной решили расстраиваться и в лесу на горочке возвели два десятка домов, но фронтовиков вернулось мало, и хуторок с деревней не соединился. Здесь-то уже с год живет старый – престарый поп, он и литургию читает, и детей крестит, и фамилию не спрашивает. Семеновы посоветовались и решились идти, несмотря на дальность и отсутствие дороги. Александр и Мария вышли рано, еще до рассвета, мужчина нес ребенка, а женщина запасные пеленки и молоко. Изрядно утомившись, они наконец-то вошли в выселки. Старушка, понимающе кивая, указала нужный дом. Вопреки ожиданиям, в избе было полно народа. Две женщины с ребятишками на руках предложили сесть рядом с ними на лавку:

– Крестить? Подождите немного.

В это время пожилой мужчина без руки поклонился священнику в ноги и громко сказал:

– Нечем тебя отблагодарить, батюшка, вот только самое дорогое, что есть прими – медаль «За отвагу».

Мария удивлено посмотрела на сидевшую рядом женщину. Та шепотом ответила:

– Глотошная в деревне была, а фельдшерица одна на три деревни. Вот батюшка и собрал больных ребятишек, чтобы остальные не заразились, да и выходил их. Поп сердечно поблагодарил солдата, но от медали отказался и пригласил присутствующих к крещению.

Между тем отношения Насти с мужем все напряженнее. Петр ждал сына и был недоволен, когда узнал, что родилась снова дочь.

– Я лучше на руки козленка возьму, чем девчонку, – заявил он надменно Семеновым и стал еще больше придираться к Настеньке, даже бил ее. А вскоре и вовсе оставил молодую супругу. Мария, Шура и брат Санька помогали младшей сестрице, чем могли: утешали ее, водились с маленькими племянницами, работали в огороде, заготавливали дрова на зиму, приносили продукты, – но с горечью замечали, как Настя потихоньку «таяла». От нервных потрясений у нее стала развиваться базедова болезнь. Какой-то страх сковал все ее существо: она запирала двери на крючок, задергивала плотно занавески, а заслышав подозрительный шум, залезла по кровать вместе с дочерьми и просила их сидеть тихо-тихо. Так невесело проходили ее дни.

Глава 5. Тяжелое время

Следующий 52-й год оказался очень тяжелым для семьи Семеновых. Постарела Таисья, а забот у нее хватало. Очень беспокоилась за младшую дочку, так неудачно вышедшую замуж. Водилась с младшенькой Валькой, девчонкой капризной и упрямой. Около трех лет ей, а все качается в люльке и кричит:

– Таисья, ищай! Качай, значит.

Устанет Таисья и ждет своего Саньку с работы. А когда тот возвращается с рудника, говорит ему:

– Санечка, покачай немного Валюшку.

И он чуть ли не с порога начинает толкать люльку из стороны в сторону. Но Валька как будто чувствует это и кричит:

– Уходи! Таисья, ищай!

А тут еще Антип заболел. Работал в листопрокатном цехе металлургического завода. Жара нестерпимая, жажда. Вот и надорвал он легкие, стал задыхаться. Дышал тяжело, прерывисто, со свистом, будто в груди что-то прожег. А ведь у него трое детей: Рая, Володя и младшая Галинка, ей всего-то семь лет. Кто их кормить будет? С кем поделиться Таисье грустными думами? Вот уже десять лет минуло с той поры, как не стало ее Василия. А ведь и дня не проходило, чтобы она ни вспомнила про него, ни поговорила мысленно с ним о своей жизни, ни поведала ему о горькой судьбе младшенькой Настеньки.

К осени Таисье стало совсем плохо. Она позвала к себе Марию и медленно заговорила:

– Дело у меня к тебе, Машенька, неотложное. – Ласково погладив дочь по щеке, Таисья на мгновение задумалась и снова продолжала:

– Время мое пришло…. Сегодня родители мои Антип Никифорович и Федосья Козыревы приснились. Села я с ними в телегу да и поехала. Мария заплакала.

– Не причитай, послушай лучше. Помнишь, поди, как отец твой, Василий, боялся один в баню ходить, Саньку с собой брал. Все казалось ему, что кто-то чужой моется. – Таисья внимательно посмотрела на дочь. – Так вот, действительно моется. Ты на праздники, а особенно на Пасху в бане воды горячей оставляй, да пару побольше. Белье мужское клади. Газеты, крашеное яичко в Воскресенье Христово.

Глаза Марии стали похожи на две плошки:

– Не поняла, мама.

– Помнишь, я рассказывала об околоточном Никифоре, что Саньку от белочехов спас. Вот он и моется. Ушел он тогда, но не с белыми, как все думали, а в лес грехи людские замаливать. Летом живет он на Старых Проплешинах, что за Половинкой. На покос как пойдете, непременно зайдите к нему; коли жив будет – приветит. А зимой в тайгу уходит, а в какую сторону – не ведаю. Позаботишься о страдальце?

Мария кивнула головой. Мать облегченно вздохнула.

Умерла Таисья в ноябре, тихо, во сне. Застыла на устах ее благостная улыбка, оттого что обрела она покой как награду за свою многотрудную, многострадальную жизнь и получила надежду на встречу с тем, кого всегда любила и никогда не переставала любить. А потом через несколько месяцев умер Антип, еще совсем молодой, сорока шести лет от роду, оставив на Дуню детишек. Народу собралось много с венками и лентами, несмотря на вьюжный февральский день. Все горевали, тяжело вздыхая. Им вторил ветер, который неистово завывал, поднимая и крутя в воздухе снежные массы, бросал их в скорбные лица людей, будто сама природа так бурно переживала за утрату кормильца, простого рабочего человека, чьи силы без остатка были отданы родному заводу, где он трудился почти с малых лет. От всех этих невзгод Настенька совсем сникла, нервы ее окончательно расшатались, базедова болезнь быстро прогрессировала. Семеновы взяли младшую сестру и ее маленьких дочек на жительство к себе домой. Чемпалиха, сильно скучавшая без Таисьи, чувствуя себя осиротевшей, почти каждый день приходила в каменный дом соседей, с тревогой смотрела на Настю и думала про себя: «Неужели не оправится? Жаль девку. Такая красавица была. Но, видно, не в красоте счастье. Права старая пословица: «Не родись красивой, а родись счастливой». И, печально качая головой, уходила к себе домой. Так прошел год. Болезнь, связанная с расстройством нервной системы, обернулась буйным помешательством. Настя, постоянно всего боявшаяся, стала вдруг агрессивной, никого не узнавала и однажды чуть было не подняла за светлые волосенки свою младшую дочурку Людмилку, оказавшуюся рядом, да Санька успел вовремя перехватить ее руку. Настю отправили на лечение в Челябинск, но в больнице она пробыла недолго и в июне 54-го года скончалась. Похоронили ее на кладбище в медгородке, в районе ЧМЗ.

Мария сразу про себя решила, что оставит девочек у себя, и оформила над ними опеку:

– Я не предатель, я не смогу жить с таким грузом в душе, если расстанусь с ними.

И она нежно гладила черную и русую головки маленьких племянниц и старалась обеспечить им счастливое детство, оставив всякие мечты о личном счастье.

Глава 6. Мария

Мария работала дежурной на подстанции ЧЭГРЭС, куда устроилась сразу после возвращения с фронта. Во-первых, близко от дома, а во-вторых, и платили больше, чем в сберкассе, и паек был посущественней. Ее избрали секретарем партийной организации. Приходилось много времени отдавать общественной работе. К Марии часто обращались за помощью и соседи, особенно пожилые люди.

– Машенька, помоги мне пенсию оформить. Скажи, какие бумаги нужны? Я малограмотная, ничего не понимаю, – просила тетка Настя, жившая в маленьком, на два окошечка домике напротив Семеновых.

– Маша, и мне бы тоже пенсию. Я ведь долго работала. Только вот не все документы сохранились, – вторила бабка Маня Сидорова.

– Хорошо, я все узнаю и постараюсь похлопотать за вас.

– Похлопочи, похлопочи ради Бога, миленькая! Мы не знаем, к кому и обратиться нам.

И Маша шла в разные учреждения, чтобы добыть нужные справки для неграмотных соседок. Зато сколько радости было у всех, когда тетка Настя и бабка Маня получили первую пенсию!

– Спасибо тебе, голубушка ты наша! Вот умница! Все знает, все умеет! – наперебой хвалили ее счастливые старушки.

– Маша, поругай там у вас на собрании моего Генку. Вчера опять напился и гонял нас до утра. Спасались, кто где мог, – жаловалась жена одного из линейщиков, обслуживающих высоковольтную ЛЭП.

– Мария Васильевна! Ей Богу, больше не буду. Вчера устали после работы, ну и выпили. А она и давай кричать на меня с порога. Не выдержал я и пригрозил ей, – оправдывался Геннадий. – Только не вызывай на собрание и не рисуй в газетке своей.

Марии приходилось быть и за председателя, и за секретаря на собраниях, и за редактора стенгазеты, да еще и в горкоме состояла в ревизионной комиссии, а во время избирательной компании – агитатором. Сколько домов и улиц нужно обойти и переписать всех, раздать пригласительные! А вечерами склонялась над стенгазетой, в которой рассказывала о текущих делах на подстанции, а в рубрике «И такое бывает…» рисовала смешные карикатуры на пьяниц и дебоширов. Правда, фамилии их никогда не указывала. И так всем ясно. Провинившиеся узнавали себя и мысленно благодарили Марию, что она оставляла их инкогнито.

– Как ты все успеваешь, Машенька? – дивились на нее соседи.

И в быту помогала Мария людям, чем могла.

– Маша! Нет ли у тебя капустки? Хотела щи сварить, а у меня закончилась вся, – приходила молодая соседка Зоя.

– Конечно же, Зоенька. Сейчас из погреба достану свеженькой.

И действительно, квашеная капуста у Семеновых славилась на всю округу. С осени заготавливали три большие бочки, так что хватало всем желающим.

Рубка капусты была настоящим праздником. Одевшись потеплее, вся семья выходила во двор. Первый ноябрьский морозец скрипел под ногами, кое-где лежал рыхлый снежок. На огромных чурбаках устанавливали большое, выдолбленное из какого-то гигантского дерева корыто. Работы хватало всем. Кто-то аккуратно очищал от верхних листов кочаны, разрезал их на части, убирая кочерыжки, кто-то рубил острыми сечками, кто-то посыпал крупной зернистой солью и складывал ковшом в ведра и ссыпал в заранее приготовленные и установленные в погребе бочки, утрамбовывая капусту специально выточенными толкушками. Слышны веселый перестук сечек, звонкий смех и говор работавших. А как аппетитно похрустывают очищенные белые кочерыжки на зубах у ребятишек и как вкусна свеженарубленная и посоленная капуста! Верхние листы складывали в холщевые мешки для корма животным, не забывали немного бросить и в ясли. Это любимое лакомство коровы Жданки. А потом корыто побывает почти у всех соседей с их улицы, ведь такого больше ни у кого не было. После чего его хорошенько промоют от соленого рассола, просушат и подвесят под сараем до следующей осени. В редкие свободные вечера Мария доставала большую папку с фотографиями и вспоминала и прошедшем. Кажется, недавно отгремела война, а с той поры минуло уже больше десяти лет. Она бережно перебирает снимки и вглядывается в дорогие лица родных и близких ей людей, своих фронтовых товарищей. А вот открытка с изображением какого-то актера. Ее прислал ей французский летчик. В Липайе недалеко от Тукумса находился их аэродром. ВНОСовцам поручили охранять его и не пропускать к нему вражескую авиацию. Летчик заметил строгую русскую девицу с ясными серыми глазами, вьющимися каштановыми волосами. Он заговорил с ней и был удивлен, когда она ответила ему на родном для него языке. Мария два года обучалась в Челябинском институте иностранных языков и знала по-английски и французски.

На открытке было написано, что он найдет ее обязательно, когда окончится война. Нет, Мария не ждала его. Она твердо знала, что после демобилизации поедет домой. Ей и в голову не могла прийти мысль о Франции не только потому, что всякие отношения с иностранцами пресекались, а потому, что родной дом и родная земля были для нее священны, были дороже всего на свете. А теперь у Марии делом всей ее жизни стала забота о племянницах. И долг этот она возложила на себя добровольно.Так, Мария и в мирной жизни совершила свой гражданский подвиг, ведь это не менее значимый поступок, чем героизм, проявленный в сражениях на войне.

Глава 7. Детство

– Мама Маша, почитай нам книжку или расскажи сказку, – просили девочки. По вечерам часто устраивали коллективные чтения. Особенно нравились сказки Андерсена и рассказы про животных Сетона – Томпсона. Мария не скупилась на книги и всегда покупала их для дочурок. Они слушали, затаив дыхание, и плакали, когда речь шла об осиротевшем медвежонке Уэбе, которому приходилось постоянно бороться за свое существование, и радовались, когда Уэб стал самым сильным и умным зверем во всей округе. Очень полюбились лисенок Домино и кролик по кличке Джек Боевой конек. Грустно было слушать при Бинго и Снапа, Красношейку и Виннипегского волка.

Книга Андерсона была широкоформатная, с яркими картинками и уносила воображение девочек в сказочный сад доброй волшебницы, которая приютила Герду, в ледяные чертоги Снежной королевы, где замерзал Кай, или в китайский дворец, куда поместили Соловья, чтобы он пел императору свои чудесные песни. Мария знала по памяти много стихов и с удовольствием читала наизусть басни Крылова, главы из романа Пушкина «Евгений Онегин», произведения Некрасова.

– Мама Маша, а скоро будет Новый год? А у нас будет елка?

Новогодние праздники – любимое время года у девочек. В Красном уголке подстанции устанавливали большую и пышную елку, упиравшуюся верхушкой в потолок, украшали разноцветными гирляндами и игрушками. Взрослые готовили подарки, за которыми ездили в Кыштым или Челябинск. Водили хоровод, пели песни и рассказывали стихи. Валюшка выразительно читала «Однажды в студеную зимнюю пору…» и указывала на ноготок мизинчика, чтобы все представили, каким был маленьким крестьянский мальчик Влас, помогавший отцу возить из леса дрова. А Людмилка декламировала «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои».

Начальник подстанции Чужаев с густой рыжей шевелюрой сажал с ними возле елки, изображая лошадку. Ребятишки крепко держались за «гриву» волос и смеялись от восторга.

Зимой для девочек была еще одна любимая забава. Тетя Шура водила их кататься на санках в соседний переулок, который спускался под уклоном, и по нему можно было долго ехать без остановки. Снег искрился и сверкал на солнце тысячью разноцветных огоньков, а рядом проносились большие синеватые сугробы, и девочкам казалось, что они находятся в каком-то сказочном царстве. Дядя Саня устраивал ледяную горку у ворот дома, а еще учил кататься на лыжах. Огород Семеновых был очень большой, и лыжня вкруг него получалась длинной. Снегу зимой обычно наметало много, и Валюшка с Людмилкой барахтались в нем. Но зима проходила. Уже с пригорков бежали звонкие ручейки. Кое-где по обочинам дорог показывалась первая зеленая травка, поднимая вверх свои тоненькие острые иголочки. Скоро лето! С наступлением ягодной поры детей водили в лес. До него нужно было добираться через болото, по которому проложена стлань. Оно начиналось прямо за подстанцией.

– Будьте осторожны, – предупреждала Мария девочек.

Вначале шли по сухим кочкам, а потто по старым, почерневшим от времени и сырости жердям, в просветах между которыми виднелась темно-бурая болотная вода. По ней сновали жучки-плавунцы, низко летали красивые синеватые стрекозы и бабочки. Рядом шумели камыши и поднимала вверх свои жесткие листья осока. Можно было держаться за ветви ивняка, разросшегося возле стлани. Ух! И страшно же идти, когда жердочки под тяжестью путников прогибались и окунались в воду, становились мокрыми и скользкими. Наконец, болото пройдено, и радостные девочки оказывались в лесу. Под высокими соснами на бугорках краснела землянка. Вначале Валюшка и Людмилка ее не замечали, и взрослые терпеливо им показывали, где и как она растет. Затем глаза привыкали и отыскивали небольшие полянки, сплошь усыпанные спелыми ягодами. Дядя Саня предупреждал, что по лесу нужно ходить осторожно, потому что в этих местах есть глубокие шурфы, в которых не так давно добывали руду. Он сам копал их и показывал теперь девочкам некоторые из них. Они были закрыты сбитыми деревянными досками и засыпаны землей.

– Скоро на покос, – говорил дядя Саня. – И вас возьмем сено ворошить да к сторожкам подгребать.

Девочки с нетерпением ждали сенокосную пору… И вот перед ними ровными широкими рядами лежала кошенина. Нужно было ее повернуть, чтобы она просохла, а потом сгребать в небольшие копенки. Взрослые укладывали сено на две тоненькие жерди, представлявшие импровизированные носилки, и таскали его к стожарам.

– Кто полезет стог вершить? – весело глядя на девочек, спрашивал дядя Саня. – Давай, Людочка, полезай, ты потяжелее будешь. Да смотри, утаптывай у самого стожара.

Он подсаживал Людмилку, и та карабкалась по веревке наверх. Валюшка с завистью смотрела на сестренку: ей досталась другая работа – подскребать возле стожка сено.

– Утомились поди, девчатки? Уже поздно, домой не пойдем, ночевать останемся, – сказал дядя Саня.

– Как? Прямо в лесу?

– Почему в лесу? На заимку пойдем к деду Никифору. Отсюда недалеко. Продукты ему нужно отнести.

Вскоре все, несмотря на усталость, бодро шагали по лесной тропинке. Девочки обрадовались, увидев небольшую избушку, срубленную из бревен, огражденную аккуратным заборчиков, и маленькие воротца. Рядом шумят вековечные сосны, словно защищая ее от всевозможных невзгод.

Никифор, увидев приближающихся путников, вышел навстречу. Узнав Саньку, обрадовался.

– А мы тебе гостинцев принесли: крупы немного, сахара, хлеба. Хотим переночевать у тебя попроситься.

– Проходите, проходите. Как не пустить с такими барышнями! Сейчас медком угощу. Как раз чай вскипел. Гости вошли в избу. Все было сделано руками хозяина: и стол, и лавки под окном, и кровать у стены, и шкаф, в котором на полках стояла посуда. Везде были развешаны пучки разных трав: зверобоя, медуницы, чабреца, от которых исходил невообразимо приятный запах.

Никифор пригласил к столу, поставил самовар, достал кружки, налил глиняную чашу, наполненную густым прозрачным душистым медом.

Напившись чаю, гости стали укладываться спать. Пришлось располагаться на полу. Никифор соорудил им постель из шкур, теплых тулупов и шерстяных одеял. Уставшие за день, девочки быстро заснули. За ними, немного поговорив с хозяином о сенокосе и домашних делах, последовали Мария и Санька.

– Неужели тебе, дядя Никифор, не хочется в город, к людям, – ласково спросила Мария, укладываясь рядом с дочерьми.

– Тяжело одному-то, да и за продуктами ходить далеко.

– Нет, не хочется. Здесь в лесу, душа отдыхает. Смотрю вокруг на Божий мир – красота. Отвык я от мирской суеты. Да и стар я перебираться на другое место. Здесь и помирать буду.

Утром при прощании Никифор вручил гостям в подарок целое ведро меда, отчего девочки пришли в восторг.

– Вот вчера только накачал, совсем свежий медок.

Надолго запомнили Валюшка и Людмилка эту летнюю пору.

***

Сено Семеновым привозили линейщики на своем грузовом вездеходе.

– Мы как раз в сторону покосов поедем на работы, а на обратном пути захватим ваше сено и привезем.

– Да возможно ли на такой машине-то?

– Не беспокойтесь, Мария Васильевна, все сделаем в лучшем виде.

С самого утра начинались хлопоты: шли в магазин за продуктами, готовили еду, варили борщ с мясом в чугунке на очаге и с нетерпением ожидали машину, груженную сеном. Много раз выходили на улицу и тревогой смотрели, не покажется ли вдали вездеход. Мало ли что может случиться, ведь он не способен для перевозки такого груза. Девочки тоже выбегали на улицу, волнение взрослых передавались и им.

– Мама, едут, едут! Ой, как много сена везут! – кричали они.

– Господи, как не перевернулись только! Слава Богу!

Подогнав машину, уставшие, но довольные литейщики начинали суетиться, приспосабливая трос к столбам ворот, чтобы стащить с кузова воз.

– Берегись! – кричали они соседям, бегущим с вилами, чтобы помочь Семеновым перетаскать сено на сарай.

Мария пригласила линейщиков пообедать. После трудового дня горячий борщ казался особенно вкусным, и все хвалили хозяйку. А один из них, казах по национальности, недавно устроившийся работать на подстанцию, посмотрев на нее, сказал:

– Какой ты хороший, Маша! Иди за меня замуж!

– Да что ты? У меня ведь две дочурки есть…

– А я все три голова возьму.

Валюшка и Людмилка, находившиеся в соседней комнате, пугливо посмотрели друг на друга, не поняв смысл сказанных слов.

– Он что ли хочет наши головы взять?!

А линейщик в самом прекрасном расположении духа сказал:

Хороши в лесу весной цветочки,

Еще краше девушки весной…

Через несколько дней девочки, делая уборку, перебирая грамзаписи, обнаружили пластинку с этой песней и разбили ее.

Мария, заметив поломанную пластинку, попросила их быть аккуратнее с вещами. Она не знала, что девочки сделали это специально. Валюшка и Людмилка признались, что им не нравится эта песня, потому что ее пел тот человек, который хотел взять их головы. Мария поняла, рассмеялась и объяснила им, что он предложил ей выйти за него замуж и был не против ее дочерей. Это был не единственный протест Валюшки и Людмилки.

Однажды, никого не предупредив, вдруг объявился отец. Он приехал из далекого Львова. В погоне за призрачным счастьем Петр исколесил чуть ли не всю страну: побывал в Магадане, а теперь вот перебрался, где потеплее. Войдя в избу, он сказал, что зашел повидать и попроведовать своих дочерей. Валюшка и Людмилка, услышав это, мигом залезли под кровать, и как ни уговаривали их вылезти и поздороваться с отцом, девочки не захотели выйти из своего укрытия. Петр, посидев для приличия некоторое время и погоревав о судьбе Анастасии, удалился, сказав на прощание, что лучше ее никого не встретил. Раскаивался ли он в своих поступках? Винил ли себя? Кто знает? Потом из Львова прислал посылку с яблоками, но они были такие твердые, будто деревянные, и Валюшке с Людмилкой они не понравились.

Зато девочкам запомнилось, как все вместе собирали тетю Шуру в санаторий. Александра по-прежнему трудилась на железной дороге. Ее как одну из лучших работниц избрали депутатом городского совета трудящихся. Но Шурочка стала себя не очень хорошо чувствовать, и ей дали путевку, чтобы она отдохнула. Ни в санатории, ни на курорте, ни в Доме отдыха никто из Семеновых еще никогда не был. И поэтому все с некоторой тревогой спрашивали:

– А лечение-то там будет?

– На сколько дней едешь-то?

– Ты все взяла с собой?

– А дорога какая? Как туда добираться?

Шурочка успокаивала всех, говорила, что все будет хорошо, что едет она на три недели, скоро вернётся совсем здоровая. И, действительно, Александра приехала порозовевшая, отдохнувшая, рассказывала, как каждый день им давали маленький ломтик сырой свеклы. Домашние удивлялись, особенно девочки, как можно есть сырую свеклу. Другое дело – морковь или репка.

Постепенно все успокоились, Александра продолжила работать, но недолго. Болезнь оказалась серьезная. Шурочке сделали операцию и назначили вторую группу по нетрудоспособности. Александра не привыкла сидеть дома, всю жизнь была занята на производстве и общественной деятельностью. Теперь ждала девочек из школы, готовила обед, занималась с ними, рассказывала всякие истории, которых знала немало. Валюшка и Людмилка привязались к ней и не представляли себя без любимой тетечки. И какое же горе испытали они, когда тетя Шура умерла в самом начале мая, когда природа оживала от зимней спячки, когда веселый птичий гвалт оглашал весенние сады, когда деревья нежно зазеленели, покрытые молодыми листочками, а в бездонном синем небе спокойно проплывали белые причудливые облака. Так закончилась для девочек безмятежная пора детства.

Часть четвертая. Мы с Урала. Глава 1. Записки из дневника

Мария отправила девочек на учебу в Курган. Они поступили в педагогический: Валюша – на филфак, а Людмила – на биохим. Скучно ей стало без них, да и брат Санька тоже приуныл. Мария наказывала дочерям:

– Почаще пишите нам и подробно сообщайте обо всех своих делах.

И девочки каждую неделю посылали домой письма, в которых рассказывали о студенческой жизни. Валентине приходилось много читать: список литературы дали огромный, а Людмила завела дневник и по вечерам старательно поверяла бумаге свои мысли. Так у нее появилась потребность писать. Пусть события самые заурядные и, казалось бы, незначительные, но для нее это была жизнь, порой нелегкая, порой захватывающая и интересная.

Из дневника

Сентябрь 68-го года.

Нас, первокурсников, отправили на уборку зерна в Целинный район на целый месяц. Кругом степи, а над ними – низкое-низкое небо. У нас в городе оно всегда казалось таким высоким, необъятным, а здесь опустилось над самой землей и сомкнулись с ней на горизонте совсем близко от нас. Это показалось мне очень необычным. Но долго наблюдать за природой не пришлось – работы оказалось очень много. Так началась самостоятельная жизнь. С непривычки было очень тяжело. Меня почему-то всегда ставили на разгрузку: видимо, считали сильной из-за моей полноты. Машины шли потоком друг за другом. Не успеешь разгрузить первую, уже подходит вторая. Я научилась быстро залезать в кузов, нам открывали боковой и задний борта, и мы начинали плицами сгребать пшеницу. Ныла спина, болели руки, усталость валила с ног, и даже во сне передо мной плыло и бежало золотистое зерно.

Иногда приходилось работать на силосе. Это тоже нелегкое занятие. Нужно в ямах утаптывать кукурузные стебли. Сок разъедал одежду, неприятный запах бросался в нос. Однажды нас послали возить солому на лошадях. Коней я, конечно, видела, но управлять ими никогда не приходилось. Когда мы учились в школе, проходили мимо конного двора, откуда выезжали проворные крикливые мужики, спешившие к «Продснабу» получить товар и развезти его по магазинам.

– Садись, детвора! – приглашали они детишек. – До школы быстро домчим.

В телегу или в сани в зависимости от времени года ребятишек набивалось до отказа: в тесноте да не в обиде. Зато сколько восторга было, когда у самых школьных ворот кони останавливались и детишки со смехом освобождали повозки.

А здесь нас разделили по два человека, один должен управлять лошадью, а другой – следить за волокушей. Не помню, как я взгромоздилась на крутой круп лошадки, но мне стало так страшно, что я тут же слезла, и, взяв вожжи, пошла рядом с ней. А одна из наших девчонок, Варя Больбот, быстро сумела вскочить на свою кобылу, и та понесла ее, почуяв незнакомого человека. Мы перепугались, когда они скрылись из виду, и все побежали следом. Лошадь, доскакав до конюшни, остановилась. Чудом удержалась на ней наша Варя. Лицо ее вспухло, было все исцарапано и исхлестано ветвями кустов, мимо которых пронесла ее строптивая кобыла. Так мы усвоили урок общения с животными: хорошо подумай, прежде чем подойти к ним, ведь у каждой из них есть свой норов. А вечерами мы пели и забывали обо всех трудностях дня. В нашей группе оказались девчонки с замечательными голосами, Галя Скоробогатова запевала, остальные подхватывали, и песни звучали то легко и задорно, то протяжно и мелодично. «Хорошо поют девчата, душевно», – слышали мы похвалу в свой адрес. Филфаковцам же повезло. Валюша позднее рассказывала, что они работали на току на веялках и то недолго. Погода в середине сентября испортилась, часто выпадали дожди, и председатель колхоза отпустил их домой: все равно делать нечего. Валя уехала в Уфалей. Мама и дядя Саня очень переживали за меня и все спрашивали: «А почему Людмилку не отпустили?» – «Так ведь мы в разных местах были», – успокаивала их сестра.

Мы, биохимовцы, проработали на уборке зерна до конца месяца. Шоферы, чьи машины мы разгружали, говорили: «Хорошо поработали, девчата. А теперь поезжайте учиться. Учеба – дело нужное. Нам же до белых мух оставаться здесь».

Октябрь 68-го года.

Нас поселили в новое общежитие, располагавшееся во дворе института. Можно было выходить за пять минут до занятий. А «филфак» и «физмат» жили в старом полу благоустроенном здании на берегу Тобола. Говорили, что будто раньше здесь был монастырь, а потом тюрьма, а может быть, так только говорили. На физмате оказался недобор, и нам предложили перейти на отделение математики, но все наши девочки отказались. На биохиме учиться интереснее: лабораторные работы, полевые практики, экскурсии на заводы. Сидеть на месте не придется.

Июнь 69-го года.

Незаметно пролетел первый год учебы. После сессии началась полевая практика по ботанике и зоологии беспозвоночных. Преподавательница, уже немолодая, но неутомимая женщина, вела нас на лесные поляны, даже заводила на болота и, указывая на разные растения, спрашивала об их названии, строении, семействе. Мы приходили все искусанные комарами и удивлялись, почему руководительницу не трогают никакие насекомые.

Однажды наткнулись на Венерин башмачок, желтоватый цветок с темно-коричневыми тычинками, который напоминал по форме глубокую туфельку.

– Ой, какой красивый! – воскликнули мы с восторгом.

Преподавательница запретила нам его срывать, объяснив, что это очень редкий экземпляр, находится на грани исчезновения и занесен в Красную книгу, рассказала, что очень много легенд сложено об этом цветке и о его названии. Одна из них гласит, что однажды в северные леса забрела богиня Венера и удивилась суровой красоте края. Не ожидала она, что в местах, где полгода лежит снег, может вырасти столько прекрасных цветов, и решила подарить еще один, скинула с ножки башмачок, и он превратился в орхидею с ярко-желтой губой и темно-пурпурными лепестками.

– А я вспомнила, что дядя Саня, показывая мне этот цветок, называл его Богородицыными сапожками. По старой уральской легенде, Богоматерь увидела в лесу девочку, бьющуюся о корни деревьев от эпилептических судорог, спустилась с небес и вылечила прикосновением руки несчастную. На месте следов Божьей Матери выросли цветы, похожие на туфельки. А простой люд до сих пор употребляет этот цветок при эпилепсии, бессоннице и при психических расстройствах.

Очень интересно нам было узнавать новое о родной природе. По окончании полевой практики мы должны были приготовить гербарий с подробным описанием растений, мир которых раскрылся перед нами во всем богатстве и великолепии. Я думаю, что если б каждый человек теснее соприкасался с природой, внимательнее всматривался в нее, то люди стали бы добрее.

Затем началась практика по зоологии беспозвоночных. Наша руководительница, маленькая, очень подвижная и веселая женщина, которую все студенты называли ласково Липочкой, знакомила нас с другим миром – миром насекомых. Мы брали сачки, водили ими по высокой траве, и в них набивалось множество разных жучков, паучков, мотыльков, бабочек, мух, мошек. Наша задача – узнать насекомое «в лицо» и предоставить о нем все известные сведения… А у филфаковцев на сей раз практика трудовая. Но они, по словам Валюши, гордились этим, ведь их отправили работать в клинику Елизарова, где лечили людей со сложными переломами. И хотя студенты убирали мусор после строителей, но вполне сознавали всю значимость этого объекта.

Июль 69-го года.

Дома нас ожидало тяжелое известие. Заболела мама. Болезнь оказалась серьезной: отказали ноги, и ее положили в больницу. Все лето мы провели возле постели. К осени ей стало легче, и она начала вставать, даже совершать небольшие прогулки во дворе, правда, с палочкой. Дядя Саня поддерживал ее. Часто приходили соседи навещать Машеньку, ведь она всегда им во всем помогала. Тетя Лиза, одинокая женщина, согласилась ухаживать за ней, и мы отправились на учебу. Мама регулярно писала письма, сообщала, что поправляется и не нужно беспокоиться с ней. С нетерпением мы ожидали каникул, чтобы навестить нашу любимую мамочку.

Январь 70-го года.

Валюша рассказала, что их декан, большой любитель и почитатель советского кино, организует в каникулы поездку в Москву, где будет происходить встреча с некоторыми известными актерами и режиссерами. Он постоянно водил студентов на просмотр фильмов в кинотеатр «Прогресс», который находился недалеко от института, а потом устраивал их обсуждение. Они уже посмотрели «Преступление и наказание», «Живой труп» и другие.

А теперь поездка в Москву. Наверное, будет очень интересно. Но Валюша поедет вместе со мной в Уфалей к маме. Как хочется, чтобы наша мамочка выздоровела!

Май 70-го года.

Наши надежды на то, что мамочка поправится, не оправдались. Во время весенней сессии мы получили страшную телеграмму. Дома дядя Саня рассказал нам, как однажды, когда в комнате никого не оказалось, зашел какой-то лекарь-шарлатан.

– Есть, кто живой? – спросил он.

– Да, здесь лежит больная, – ответила Мария.

Пришелец дал ей лекарство, уверяя, что оно поможет, и велел пить по полчайной ложечке перед обедом. Это оказалась сулема. Обнаружив яд, дядя Саня выбросил его, но мама некоторое время его принимала. Ей стало хуже, и она перестала вставать с постели. В середине мая мама умерла. Трудно было нам примириться с такой огромной утратой. Не верилось, что мамы нет с нами. И в природе в это время произошло что-то невероятное. Выпал такой обильный снег, что приходилось рыть траншеи, чтобы выйти к дорогам, которые расчищали трактора. Сугробы достигали до метра в высоту. Ветки с распустившейся листвой не выдержали тяжести снега и обламывались. Такого снегопада в мае никто не мог припомнить.

Июнь 70-го года.

Мы снова на практике, живем в лесу на базе пединститута. Недалеко, всего в нескольких километрах, находился пионерский лагерь, в котором отдыхали дети железнодорожников и куда направили вожатыми второй куре филфака. Мне захотелось навестить Валюшу. До лагеря я дошла с попутчиками. Сестра очень удивилась, увидев меня, но я ее успокоила, сказав, что наша база расположена совсем близко. Валюша и ее подруги рассказывали, что в лагере интересно, но очень донимают комары. Стены палаток от них черные, так густо они усеивают их, что прежде чем укладываться спать, приходится зажигать дымовые шашки, а потом выметать веником упавших «кровососов».

Обратно я пошла одна, думая легко найти дорогу. Когда лагерь скрылся из вида, я оказалась в незнакомом лесу. Вначале шла бодро, но скоро поняла, что не знаю, куда идти, и начала метаться то в одну, то в другую сторону. Меня охватил ужас, и я пошла наугад. Не помню, сколько времени я шла по лесу, который казался мне таким жутким и страшным: какие-то низкорослые куст, затем перелесок: березки, осины и редко попадались сосенки. Вдруг я вышла на палаточный лагерь. В нем жили спортсмены. Я так обрадовалась, а в голове билась одна мысль: «Спасена!». Они показали мне дорогу, которая вела к шоссе. Я даже не заметила, как дошла до своей базы. Скорее, я летела или сдавала бег на длинные дистанции. Девочки сказали, что уже хотели идти к преподавателям и просить о помощи, так как начали сильно беспокоиться. Мне стало стыдно за мой легкомысленный поступок.

Июнь 70-го года.

Лагерная смена закончилась, и вожатые должны развести ребят по маленьким железнодорожным станциям. Валюше поручили сопровождать детей, живущих на ветке «Курган-Челябинск», и следить, чтобы они не пропустили свою остановку. Мерно постукивают колеса, ребятишки что-то рассказывают, смеются, вспоминают о лагере. Вот медленно отходит поезд от очередной станции, и вдруг одна девочка вскрикнула: «А вот мой дом проехали». Валюша мигом позвала проводницу, объяснила ей, в чем дело, и та быстро нажала на стоп-кран. Поезд остановился, и девочку высадили на нужной остановке. В окно все увидели, как она бежала по тропинке к своему дому.

Пришел начальник поезда и строго стал спрашивать проводницу, почему остановили состав. Узнав, в чем дело, он недовольно пробурчал: «Назначают же таких бестолковых работать с детьми». А потом, посмотрев на горе-вожатую, сказал: «Больше не зевай и не пропускай остановки». Валюша чувствовала себя виноватой, остальных детей она высадила без приключений.

Январь 72-го года.

В этом году Валентина оканчивает институт. Она рассказа мне историю с их преподавательницей по советской литературе. Это была молодая женщина на протезах. Студенты не знали, что произошло у нее с ногами и относились к ней как-то неосторожно и не очень доброжелательно. Некоторые пропускали ее лекции. Сестра, наоборот, считала, что нужно восхищаться стойкостью человека, который не сломился и нашел в себе силы стать преподавателем в институте. Как-то к Валюше подошла заведующая кафедрой литературы и попросила дать ей записи лекций по этому предмету. Валентина в недоумении протянула ей толстую тетрадь, исписанную мелким убористым почерком. Через день ей вернули конспекты и похвалили: «Молодец! Очень подробные и хорошие у тебя записи». Только потом Валюша узнала, что однокурсники из другой группы попросили рассмотреть на кафедре вопрос о преподавании литературы 20 века. Вопрос этот решился не в пользу студентов, и они перед сессией просили у Валюхи тетрадь с конспектами хотя бы на пару часов. Тетрадка обошла полгруппы, а преподавательница при встрече мило улыбалась добросовестной студентке. Так сестра своей старательностью помогла восстановить справедливость.

Июнь 72-го года.

По 4-го курса мы поехали на практику по химтехнологии в Челябинск. Мне город немного знаком (это наш областной центр), а мои одногруппники с восхищением осматривали его. Вот новый вокзал. Говорят, что таких только два в нашей стране: в Челябинске и в Новосибирске. А рядом, на привокзальной площади, как визитная карточка города стоит величественный памятник «Сказ об Урале». Из горной породы вырастает труженик-богатырь, воплощающий силу, творческий полет и мудрость уральских мастеров. Вспоминаются прекрасные произведения Павла Петровича Бажова. Челябинск – большой промышленный центр Урала. Героическая история у нашего города. В годы войны на ЧТЗ вместо тракторов выпускали танки и отправляли на фронт. Нам же предстояло побывать на металлургическом заводе, заводе ферросплавов, на цинковом, лако–красочном, заводе по производству органического стекла и на других предприятиях. И вот мы в цехах ЧМЗ: доменном, конвертерном, электростали, прокатном. Впервые мы увидели доменную печь не на картинке в учебнике, а настоящую. Это величественное сооружение в виде конуса, в котором кипит металл. Печь как живая, кажется, что она дышит. А какое захватывающее зрелище, когда из нее выпускают чугун. Сверкающей, огнистой рекой льется он в огромный ковш и подается в конвертный цех, где переплавляется в сталь. Конвертер напоминает собой огромную грушу, вмещающую в себя около тридцати тонн содержимого, которая поворачивается в зависимости от заливки или отливки из нее кипящего металла. Не менее величественным является другой способ получения стали – в электропечах, которые, как мне показалось, все искрятся и потрескивают. А затем огненной струей металл выливается в ковш и попадает в изложницы, где постепенно остывает. В прокатном цехе из слитков получают прочные и качественные заготовки.

На заводе по производству оргстекла нас поразил героический труд женщин. Они стоят возле огромных чанов, наполненных сильно пахнущей жидкостью и испаряющих эфиры. В цехе сыро, и работницы целую смену не снимают резиновые сапоги, фартуки и перчатки. В цехе проверяют готовую продукцию, ярко горят лампы. Здесь на свету внимательно просматривают прозрачные листы, чтобы на них не оказалось ни малейшей царапинки, ведь оргстекло используется в самолетостроении. Побывав на различных предприятиях, мы поняли, что любой город прежде всего славен людьми труда, которые создают его историю и приносят славу родному краю.

Сентябрь 73-го года.

После окончания института Валюшу направили работать в село Колташево Кетовского района. По ее словам, это замечательное место. Кругом сосновый бор, воздух чистый-чистый, а почва под ногами песчаная. Пройдет дождик, а на дорогах сухо: вся вода уходила в песок. Вообще Курганская область – это степная зона, которая перемежается смешанными и лиственными лесами, озерами и болотами. А здесь поистине дивный уголок. Валюше очень нравились это маленькое село, деревянная одноэтажная школа – восьмилетка и простые деревенские люди. Я тоже хотела поехать на работу в Кетовский район поближе к сестре, но меня направили в Лебяжье. Это районный центр и железнодорожная станция. Располагается поселок среди озер и болот, очень богат рыбой. Поселили меня одну в половине большого дома, в другой жила престарелая учительница. Дом огорожен низеньким частоколом, в котором находилась маленькая калитка. Меня удивили такие постройки, ведь в нашем городе дворы глухие и крытые, с высокими воротами – трудно пробраться кому-нибудь в них с улицы. Поначалу мне было жутковато. Однажды, когда я готовилась к урокам (учебная нагрузка моя была очень большая – 40 часов в неделю, приходилось сидеть далеко за полночь), в окно кто-то постучал. Я подошла и никого не увидела. «Тук-тук-тук», – раздалось за окном снова. Меня осенила мысль: это мои ученики так развлекаются, «стукалочку» приделали. Всякий страх прошел, я оделась и вышла во двор. Действительно, к окну был приделан металлический болт, а к нему привязаны нитки: можно стоять далеко за забором и управлять «стукалочкой». Я оборвала все нитки и отвязала болтик. На следующий день в школе ко мне подошла группа мальчишек. «А вы смелая, не побоялись ночью выйти на улицу», – сказали они. Больше никто не проверял меня на храбрость и не приделывал никакие «стукалочки».

Июнь 75-го года.

В профкоме мне выдали две туристические путевки в Сочи. «Поедем в отпуск на море», – обрадовала я Валюшку. Никогда мы еще не были на юге и с нетерпение ждали эту поездку. Отправились мы поездом в плацкартном вагоне. Интересно наблюдать, как мимо проносились маленькие станции и медленно проплывали большие города: Уфа, Саратов, Куйбышев, Волгоград с его величественным Мамаевым курганом, а дальше станции, где во время остановок предлагали пассажирам всевозможные фрукты и ягоды: абрикосы, черешню, сливы, вишню. Когда пересекали Волгу, не могли оторваться от окна: так притягательна ее величавая красота. Валюша вспомнила, что в поэме Твардовского «За далью-даль» сказано: «семь тысяч рек» питают главную водную магистраль России. Я удивилась, а потом подумала: «А ведь воды нашей Уфалейки тоже попадают в Волгу». В детстве я часто спрашивала дядю Саню, куда течет наша речка. И он мне объяснял, что она впадает в Уфу, Уфа – в Белую, Белая – в Каму, а Кама – в Волгу. А ведь сколько маленьких речушек вливается в каждую из этих рек, хотя бы в Уфалейку – только две Шелии или Шлейки, как называют их местные жители, Суховяз, Генералка, Каменка, Курта, Блашта, Песчанка. Так что прав поэт, сказав безо всякой гиперболы о том, откуда берется мощь великой реки.

Трое суток мы добирались до моря. Ночью сестра разбудила меня: «Слышишь, шумит…». За окном раздавался рокот набегающих волн. Мы прильнули к окну, но ничего не могли разглядеть, кроме белой полосы, которая постоянно двигалась, то наступая на берег, то скатываясь обратно, оставляя причудливые кудрявые гребни пены. Прибыли мы в Сочи ранним утром. Нас, работников образования, поселили в школе (в классных комнатах были расставлены кровати), разделили на группы и познакомили с графиком экскурсий. Море поразило нас необыкновенной синевой, которая сливалась на горизонте с таким же ярким небом. В Сочи мы с интересом посетили дендрарий, в котором росли разнообразные деревья. Впервые мы увидели бук. На полянах сада свободно разгуливали павлины, распуская веером свои роскошные хвосты и снова собирая их. Надолго запомнились поездки на озеро Рица и на мыс Пицунда. По дороге мы останавливались на коротенький пикничок у Голубого озера. Вода в нем в любую погоду ярко-голубого цвета, даже в пасмурную, оттого оно и получило такое название. Здесь нам дали шашлык и газированную воду, тоже, к нашему удивлению, синего цвета, а потом покатали на маленьком катере. И вот мы снова мчимся по шоссе, совсем недалеко зияют пропасти, отчего делается немного жутковато. Наконец перед нами живописнейшее озеро, расположенное на высоте девятисот пятидесяти метров над уровнем моря возле Гагрского хребта. Рядом прекрасный заповедник. Затем мы отправились в Гагру, небольшой городок, занимающий узкую полосу возле моря. Вдоль берега тянется красивая набережная и большой парк с богатой растительностью и прудами. В двадцати километрах от города находится мыс Пицунда. Когда-то давно, еще в 407 году, сюда был отправлен в ссылку святитель Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский. По дороге он скончался от болезни. Здесь очень почитают этого святого. В 50-е годы нашего века на мысе были произведены раскопки и обнаружены остатки храмов, в частности крестово-купольный храм 10-го века. Ныне на этом месте музей, который мы с интересом посетили. Впечатлений от увиденного нам хватит, я думаю, надолго. Конечно же, нас восхитили горы Кавказа. Во время экскурсий мы не раз очень близко подходили к ним. Красноватые скалы отвесно поднимаются вверх, и невозможно рассмотреть, где они оканчиваются… Нам впервые довелось переправляться на «подвесных мостах»: у нас замирало сердце, когда высоко поднимались над землей. Возвращаться домой мы решили самолетом, так как Валюша заболела: у нее носом часто шла кровь. Недаром говорят, что нам, уральцам, нужно с осторожностью ездить на юг, не все легко переносят жаркий климат. Из Адлера до Челябинска долетели за 2 часа, правда, прилетели ночью, и пришлось на вокзале сидеть до утра, чтобы сесть в поезд до Уфалея. Дядя Саня, с нетерпение ждавший нас, очень обрадовался и с удовольствием слушал рассказы о поездке на море.

Июнь 76-го года.

Быстро пролетели три года моей сельской педагогической деятельности, и я засобиралась перебраться в родной Уфалей, куда уже к этому времени приехала Валюша. Нужно помогать дяде Сане, ведь ему шестьдесят восемь лет. Сестренка устроилась работать в свою школу, где сама проучилась десять лет. Она писала мне, что дядюшка каждый день ее встречает дома горячим обедом: то суп сварит, то пельмени с капустой состряпает. Получается, что он больше заботиться о ней: и печь истопит, и воды принесет, и во дворе расчистит снег. Хорошо и уютно под отеческой кровлей, и говорить есть с кем. Я невольно вспомнила, как Валюша цитировала Есенина:

Свет луны прямо на нашу крышу.

Где-то песнь соловья вдалеке я слышу.

И действительно, летом в нашем огороде завелся соловушка. Дядя Саня кругом возле изгороди насадил различные кусты: черемуху, рябину, иргу – и они разрослись так густо, что образовали собой рощу. Вот в ней-то однажды мы и услышали нежные соловьиные переливы. «К счастью», – заметил нам дядюшка. Это воспоминание вызвало во мне такой поэтический восторг, что захотелось немедленно очутиться в родном доме.

Мне оставалось совсем немного доработать до отпуска и сдать свои дела. И тут мне рассказали, что возле моего дома уже несколько дней прохаживается молодой человек, но не решается зайти. Дескать, посмотри и обрати на него внимание. Это оказался двадцатидвухлетний паренек, вернувшийся в свое село после службы в армии. Я расспросила о нем своих коллег, кто знал его по школе. Мне ответили, что учился он до 9-го класса, был скромным и занимался неплохо, а потом поступил в училище в Кургане, окончив которое, пошел в армию и служил на китайской границе. Отношения с Китаем были напряженные, и служба была небезопасной. После демобилизации два года работал в соседнем селе Лопатки электромонтером, после чего решил приехать домой. Был он среднего роста, широкоплечий, но узок в талии и длинноног, светловолосый, с серыми глазами. Мне он понравился, а моя соседка, бывшая учительница, приговаривала: «Ты посмотри, какие у него плечи! Хорош, хорош!» Так мы познакомились с Александром Веденевым, и он сделал мне предложение. Я согласилась и осталась работать в Лебяжье Сибирском.

Тридцатого июля сыграли свадьбу. До этого я съездила домой, чтобы известить родных. По пути в Челябинск в «Салоне для новобрачных» купила длинную фату из кисеи, лакированные белые туфли и чайный сервиз, который должны мне подарить от себя Валюша и дядя Саня. А платье из белого гипюра и бледно-розового атласа сшили мне в мастерской.

«На день-то несчастливый падает свадьба. Надо бы повременить», – заметил дядюшка, достав в несколько раз сложенный потертый листочек, доставшийся ему от матери, нашей бабушки Таисьи, но молодые редко прислушиваются к советам старших и всё делают по-своему. Мне казалось, что счастью не будет конца.

Сентябрь 77-го года.

Я собираюсь вместе с пятимесячной дочуркой в Уфалей. Вещи уже отправила домой по почте. Александр уговаривает меня остаться, но я не хочу. Пока мы встречались до свадьбы он, видимо, держался изо всех сил, и я даже не могла предположить, что он пьющий. А после женитьбы каждый день с работы являлся навеселе. В поселке был виноразливочный заводик, и бутылку красненького можно было купить за девяносто две копейки. Придя домой, еще и хорохорился: садился на мотоцикл и гонял по всему Лебяжью. Иногда ввязывался в драку. Однажды заявил мне: «Я пил и буду пить всегда. Ты меня не перевоспитаешь». Его мать и бабка со слезами провожали меня, помогали сесть в поезд и все приговаривали: «Сам он, конечно, виноват, да и мы тоже не уследили за ним, не знали, как он один в Лопатках живет. Может, еще одумается, когда ты уедешь. Пиши нам, не забывай. Трезвый-то он хороший: и обед сготовит, и постирает, и бельё перегладит». Это было правдой: когда не пил, помогал по хозяйству, читал книги, летом ходил по грибы, хорошо ориентировался в лесу и всегда приносил самые отборные, крепенькие, молоденькие грибочки, сам их перебирал и готовил, приговаривая: «Ты червивые пропустишь, всякие на сковороду сложишь».

История наших отношений, хотя и банальная, но от этого не становится менее горькой.

Глава 2. "Лунный" город

На новом месте жизнь супругов Лежневых наладилась: Василий устроился в пожарную часть, со временем рассчитался за дом, купленный по улице Красной. Серафима родила здоровую и очень выразительную дочку. Акушерка, принимавшая младенца, даже воскликнула:

– Какая красивая девочка, прямо царица Тамара.

Этим именем и нарекли ребенка. А через два года счастливые родители забирали из роддома вторую дочь. Младшенькую назвали Валентиной. Семья жила дружно, Василий даже не разрешил жене идти на завод – на фронте свое отработала, да и по дому мало ли забот.

Быстро пролетело время, они и не заметили, как выросли дочери. Младшая собиралась ехать на учебу.

– Не пущу я, Вася, Валентину и все тут!

– Фима, да ты пойми, девке профессию получать надо!

– Ага, одна уже выучилась. Теперь в Кургане замужем. Разве наездишься к ним?!

– Николай – хороший парень.

– Человек он, может, и неплохой, но я с внуками хочу нянчиться!

– Ну не на Северный полюс в самом деле отправляем Валюху, а в Карабаш, к моей родной сестре Кате. Ты, Фимушка, рассуди: торгово-кулинарное училище окончит, большим человеком станет, всюду знакомства…

– А мы давай ее самою спросим! Валька, иди в избу!

После разговора с дочерью Серафима ворчала:

– Мир посмотреть, мир посмотреть!..

И успокоившись немного, разрешила:

– Ладно уж, езжай, дуреха! Да смотри – не выйди в Карабаше замуж!

***

Удобно расположившись на заднем сидении «Победы», Валентина чувствовала себя принцессой. Одета она была по последней моде: кримпленовая голубая блузка выгодно оттеняла светло-синие глаза, брюки с большим клешем от колена подчеркивали стройность фигуры. Кудрявые от природы волосы начесаны, удлиненные пряди завитками падали на щеки.

В чемодане лежали два новых платья на кокетках, с широкими плечиками, большими накладными карманами и отдельно завернутый в тряпочку черный лаковый ремешок. В комплект к нему в коробке – черные блестящие туфли на платформе с высоким квадратным каблуком.

В довершение великолепия в ушах сияли золотые сережки с александритом, сегодня утром подаренные матерью и вставленные вместо надоевших ниточек.

На переезде, тепло попрощавшись с шофером, отец с дочерью вышли и зашагали к дому сестры. Нет, зашагал один Василий. Валюша стояла как вкопанная, не веря своим глазам. Облысевшие раскрытые горы, похожие на голых великанов, пеньки умерших деревьев были покрыты желтовато-оранжевой пылью, река Сак - Елга просачивалась среди сухих безжизненных ярко-охристых берегов, пытаясь пробиться сквозь насыпи пустой породы и шлака. Повсюду стояли маслянистые иссиня-черные лужи, отливавшие медным купоросом… Закашлявшись от удушливого едкого дыма, не относимого даже ветром, Валентина догнала отца:

– Батя, я не хочу учиться в этом городе. Не хочу. На сгоревших вырубках, помнишь: мы за ягодой ходили, и то так не пахло.

– Не бойся, доча, это сернистым газом тянет, это не вредно. У нас в Уфалее от никелевого так же несет. Если было бы сильно опасно, то давно бы закрыли объект. Кроме того, тетка не у завода живет, а немного подальше.

Домик, к которому ее подвел отец, был маленький, запыленный, всего два оконца, в палисаднике росли три карликовых, изогнутых березки с желтыми листьями. Тетка Катя, низкорослая худощавая женщина, была дома одна. После объятий, долгих поцелуев, слёз в ситцевый платочек, Василий спросил у сестры:

– Где твой супружник и деточки?

– На Агардяш пошли окуньков да чебаков порыбачить, да отдышаться маленько среди елей и берез.

– Ну, здравствуй, Катерина!

– И вам пожаловать в «лунный» город.

– Почему «лунный»? – удивился Василий.

– Вы на переезде были, все сами видели – там только фильмы про Луну и снимать. Зря привез племянницу, зря. Зачахнет она здесь.

– Что ты, Катя, не рада нас видеть?

– Да рада, рада, – захлопотала женщина, – а только с 1910 года завод работает, а очистительные сооружения не совершенствуются. Бегут люди из города, бегут. Вон перед войной пятьдесят тысяч проживало, а теперь только двадцать осталось.

– Я слышал: это из-за того, что шахты закрыли.

– Рабочими-то местами пытаются обеспечить: в 53-м году автотранспортное предприятие открыли, в 66-м – швейную фабрику и сорок восьмое училище, то самое, в которое вы поступать надумали. Да много, конечно, делается: и музей, и городской сад открыли, и «скорую помощь» организовали, и больницу новую строят, а только мы тоже в Кыштым уедем со временем.

– Ну ладно, Катерина, давай чай пить, – попросил немного расстроенный Василий.

– Сейчас, сейчас, гостьюшки. А жить-то где собираетесь?

– У тебя, Катя, не получится. Изба маленькая, а вы многодетные. Ты уж посоветуй бабульку какую-нибудь чистенькую да порядочную.

– Есть такая в соседях, есть. Пускает к себе студенток. Недалече. И мне присматривать сподручнее будет.

Валентина легко поступила в училище. Заниматься оказалось несложно, но настроения хорошего не было. Городишка такой же, как и родной Уфалей: в основном деревянные домики, несколько двухэтажных каменных зданий, покрытых штукатуркой, запыленные узкие улочки, желтые березки и рябинки в полисадниках и «никакой жизни» – все однообразно, скучно и вяло.

Три соседские студентки пытались вытащить ее то на танцы, то на фильмы в кинотеатр «Победа» – зеленое компактное здание с двумя колоннами, располагавшееся неподалеку, – то звали на кинолекторий, но Валентина всегда отказывалась – ей подумать было страшно о том, чтобы с кем-нибудь познакомиться и не дай Бог остаться жить в Карабаше. И ее новые платья так и висели в шкафу, ненадеванные, потому что большую часть свободного времени она проводила в библиотеке, которая находилась в здании Серебрянской школы.

***

Хозяйка оказалась очень ласковой, заботливой старушкой. Она всегда кипятила им чай, пекла нехитрые булочки – сгибишки, посыпанные сахаром. Но в разговоры вступала редко, иногда по вечерам тихонько плакала. И девчата решили порасспросить ее: высказанное горе – уже полгоря.

– Баб Нин, душечка, – начала самая смелая из них, Лена, – вот вы вздыхаете все жалобно так, плачете, расскажите, поделите горе на пятерых – вдруг легче станет.

– О чем я плачу, девоньки? О разном. Вот дочь уехала в Москву учиться, замуж там вышла, внучка Витеньку привозили раз, а внученьку и не видела никогда. О муже, погибшем в войну. Его-то уж и не призывали тогда – старый, да и бронь на заводе была, а он ушел с добровольцем в 42-ом… Но больше всего плачу о соседке-подружке.

Взяла тут тетя Нина на плечи кораблик из коры, с парусом из носового платка, с красным флажком на крепенькой мечте, прижала к груди и горько заплакала.

– Внука к соседке Зинаиде привезли погостить, строго-настрого наказали никуда не отпускать. Да только мальчонка есть мальчонка, отпросился с ребятишками погулять. Бабка по мягкости своей и отпустила его. Сорванцы придумали кораблики пускать – нашли яму большую, полную воды. Дождь, вишь, накануне был сильный. Кораблик этот отнесло на середину…

– Утонул? – не выдержала Ленка.

– Хуже, девоньки. Сплавал Борька, достал, а на утро пожелтел весь, заговариваться стал, гулить, как младенец. Отравилось дите. У нас в земле и мышьяк, и свинец, да мало ли что попадается. Может, хлебнул, а то надышался, а может, и через кожу внутрь попало. Увезли его родители молча, слова бабке плохого не сказали ни сын, ни невестка, а только слегла подруженька с горя, что не досмотрела, да и померла в одночасье. Кораблик только и успела передать. Коли, говорит, выходят Бореньку да и привезут, верни ему… Да только не привезли соседи ни разу, даже на могилку матери. Так за ней и смотрим по очереди, прибираем…

Кинулись здесь девоньки к бабке обнимать да утешать, поплакали вместе, потом песни запели протяжные, старинные, бабка им налила по стопочке, так до утра и просидели.

И с того дня Валюша заметила неполадки со здоровьем: то ли печальный рассказ так подействовал на впечатлительную девчушку, то ли организм перестал справляться с вредными веществами, то ли что другое, а только стала плохо спать Валентина, похудела, появились тревожность и мнительность. Снова стал сниться ужасный сон. Во сне вспоминала, как десятилетней девочкой шагала с матерью на базар через заводскую площадь, где когда-то стояла Белая церковь и увидела зияющие ямы (начиналось коммунальное строительство), в одну из них она заглянула, отстав на несколько шагов от матери, – в глинистой жиже лежал череп и длинные рыжие волосы, затянутые в хвостик. Может, валялся чей-то парик? Или … батюшка – рассказывала мать – тоже носил длинные волосы цвета меди… Не закричала тогда, ничего не сказала, пятясь, быстро догнала мать, но во сне с тех пор к ней часто приходил измученный человек в длинной темной рясе с распущенными рыжими волосами… Подрастая, она вновь и вновь просыпалась и думала, что детский парк разбили на костях…

***

Врач, к которому обратилась Валентина, вынес неутешительный вердикт – зоб и посоветовал скорее уехать из Карабаша. Сколько морской капусты пришлось съесть, сколько антиструмина выпить, чтобы вылечить болезнь, приобретенную за год учебы в «лунном» городе.

Глава 3. Скорый поезд

Моросит дождик. Струйки воды стекают по оконному стеклу поезда, и через них почти ничего не видно. Побуревшие листья вместе с дождем и ветром залетают в узкую щель. Надо бы задвинуть стекло, но женщина смотрит в поля, перелески и не двигается. «Тук-тук, тук-тук», – стучат колеса, поезд идет быстро, совсем как ее жизнь. Вчера еще она была Манькой Недоспеловой, а сегодня ее величают Марией Константиновной, и седина красивой прядкой блестит в волосах, туго затянутых в узел. Четверых детей вырастила. Санька, любимец, еще недавно был постреленком и хулиганом, а этой весной женился.

Воспоминания охватили женщину: в ситцевом темном платьице стоит она рядом с вытянувшимся в струнку Гришей, а работница ЗАГСа недовольно поджимает губы: кому-то и одного мужика не хватило, а эта…

А вот в веселеньком желтом платочке с бахромой бывшая свекровь Ермолаиха принесла гостинцев внучке Гутиере и, приветливо здороваясь, рассказывает:

– Ничего у тебя кулички растут, крепкие. Вчерась я через забор видела, как Петька с Санькой из погреба банку бражки стащили, вылакали всю и хоть бы хны, дальше играют…

А вот сидят они всей большой семьей за столом – провожают ее в Уфалей и недоумевают, почему вдруг решила Маня уехать в другой город. Старенькая слепая мать Федора плачет, она думает, что Гришу переводят на другую «железку». В выцветшей застиранной гимнастерке младший брат Пашка уговаривает сестру не покидать Нязи. Как объяснить им, что не за лучшей долей поехала она на чужую сторону, а попытаться спасти мужа. Лицо женщины болезненно искривилось. Заболел ее супруг туберкулезом, и положили его в верхнеуфалейский диспансер. Похудел Григорий, осунулся, почти кожа да кости остались. Устроилась Маня на молокозавод, маслице ему носила. Павел достал для него барсучий жир.

«Эх, Пашка, Пашка», – губы женщины улыбнулись. Она вспомнила брата тщедушного, семнадцатилетнего, в мешковатом сатиновом костюме уходящего в 44-м году на фронт. Представила его часовым у комендатуры в далеком польском городке (как он назывался, она уже и забыла). Шутки и насмешки так и сыпятся на парнишку, и он решает передернуть затвор, но силенок не хватает, и вдруг раздается выстрел. Хорошо хоть достало ума сказать, что из-за дома стреляли. А насмешки над слабосильным парнем все едче, соленее. Пожаловался в письме родным, и нашла Манька нужные слова: «Пусть хоть горшком назовут, только в печь не ставят», которые помогли мальчишке перетерпеть обиды и пренебрежительное к себе отношение. А потом и вовсе послала свое фото, то, где верхняя пуговица на блузке расстегнута и коса змеей вьется по груди, а на обороте написала: «Жениху Павлу от Мани». Удивились сослуживцы красивой невесте и издеваться над парнем перестали. А один разведчик даже трофейный «лисапед» ему подарил, чтобы сено на полях сподручнее охранять было…

Мысли женщины снова перенеслись к мужу. Купила она дом в Уфалее по улице Спартака и каждый день навещала больного. В голубой застиранной больничной одежде, с впалыми щеками и блестящими глазами Григорий шепчет:

– Люблю, хочу.

Не отказала тогда Маня умирающему и через несколько месяцев после его смерти родила третьего сына Михаила. Воспитывала детей одна, трудно ей было, чуть не каждый день в школу из-за них вызывали. Вот она, Маня, одевается почище, понаряднее и в который раз идет выслушивать нарекания:

– Забирайте своего Шармача (это о Саньке), он учителю истории, фронтовику (а тот вечно пьяненьким являлся на урок) связал шнурки на ботинках, пока тот вслух читал, а как встал со звонком Пал Федорыч, так и упал на пол под смех всех учеников… Устроила на работу она Саньку, да опять не слава Богу. Из школы рабочей молодежи пришли, снова учиться заставляют, целую лекцию прочитали: «В 1965 году открыли в городе 36 школ, даже начальные малокомплектные на лесоучастках уфалейского леспромхоза, 9 восьмилетних, 4 средних, 5 ШРМ, а вы без образования хотите остаться!»

Так до самой армии и работал Санька в котельной, а вечером учился. И в этой школе проказничал: сколько всего открылось, а еще больше осталось неизвестным. И ведь ничего не скажешь ему. А поругаешь – сразу к бабке Федоре в Нязи уедет, а та и рада.

– Возьми, – говорит, – из платочка рупь, купи чего-нибудь, конфеток к чаю.

Санька, зная, что бабка не видит, берет десятку, потом купит красненького и распивает с приятелями. Бабке тоже нальют вина, та песни запоет. Потом, правда, и дров наколют ей, и в избе приберут, даже полы вымоют, «картох» на неделю наварят. И будет сидеть бабка у окна и просить Бога, чтобы снег как можно позже выпал и внучек еще раз, а лучше два навестил до холодов и говорил с ней, говорил, говорил… Дети приходили к Федоре, конечно, чуть не каждый день, горячий суп приносили, да все торопясь, молчком. А ей не суп нужен был, а живое общение. Провожала бабка Федора внука в армию, и слезы катились из ее давно не видящих глаз:

– Неужели не дожить и не дождаться Санечку.

Все спрашивала, сидя за столом:

– А на похороны бабки отпустят проститься? Или нет, не разрешат?

Проходил ее Санька срочную службу пограничником на Японском море, в бухте с загадочным названием Гайдамак. Письма домой присылал душевные, а в одно вложил душистые листья клена – ярко-желтые, красные, фиолетовые. Писал, что места там красивые: фундук, виноград и грецкие орехи прямо на заставе растут. Купаться разрешают каждый день и кормят неплохо, масла не жалеют. На самом деле всё, конечно, не так радужно было: в первую же неделю приезда утонули два солдата, запутавшись в рыболовных сетях, хотя воды в бухте было им по пояс. Да и Санька от скуки рисковал жизнью не раз: когда его произвели в сержанты и велели следить за порядком, нарочно залезал на смотровую вышку не по лестнице, а по стене, чтобы «подловить» солдат:

– Ага, спишь, часовой?

Солдат глазами хлопает, не понимает, как этот черт подобрался.

– Есть кому плац мести, – засмеется Санька.

И опять становилось невесело. Старые домики 19-го века с земляным полом с траншеями, невыносимая жара уже порядком надоели. Вот и выдумывает Санька новые шутки, зная, что за них не похвалят: например, крадется тихонько за дозорными, которые, вопреки приказу, вместе идут, болтают, а он магазин отсоединит от автомата, а после приходит с проверкой:

– Где потерял? – Отдает назад и три наряда вне очереди разине.

Начальство недолюбливало Саньку за то, что он мог прямо высказать неугодные мысли, что мол на трех «уазиках», один из которых на ремонте, много не навоюешь. Так хотелось домой, что даже красота природы и ее дары не радовали: девичий виноград годился только на кисель, грецкий орех вовсе не грецкий, и солдаты эти орехи варили: «Ничего – с пивом потянет».

Вот за пиво и посадили Саньку на гаупвахту. Комнатка маленькая, а в ней табурет да полочка, прикрепленная на такой высоте, что надолго на нее не обопрешься – все тело затечет, на пол тоже не ляжешь. Санька, знакомое дело, нашелся: табурет разобрал, досочки соединил и соорудил что-то вроде лежанки, и гаупвахту отбыл без особых лишений. А когда вышел – гора сливочного масла по солдатскому обычаю. Пришел сынок из армии при параде: и портфель кожаный, зажигалки иностранные, и сигареты нерусские. В дороге, конечно, пытались пообобрать, да где там. Сын у нее парень крепкий, приемам обученный. Познакомился во Дворце культуры металлургов на танцах с Валентиной Лежневой. Санькин товарищ тоже ее углядел.

– Ты, – шепчет, – к черненькой подкати, а я к белобрысенькой да кудрявенькой.

– Ага, – согласился Санька.

А как подошли к подружкам, как увидел синие-синие глаза, так и перехватил у друга девушку.

На всю жизнь рассорился с парнем. Любовь ведь штука такая: если понравился кто, то уже другому в сердце нет места, пусть хоть лучше во сто крат будет, недаром в народе пословица ходит: «Не по хорошему мил, а по милу хорош». Вначале познакомил свою Валентину с бабкой Федорой. Дождалась-таки она внучка, не померла. Понравилась бабке будущая невестка: не за стол, красота, села, а за тряпку и веник взялась – работящая жена будет. Долго беседовали юная девушка и дряхлая слепая старуха. Дивилась Федора судьбе родителей Валентины, возмущалась поступками людей, которые выгнали две семьи из родной деревни, радовалась, что после стольких мытарств родились Тамара и Валентина, сопереживала их отцу, что и после войны служил пожарным, радовалась, что будет любимый внук в надежных руках. Женщина стояла у окна и думала, что же ей предстоит еще пережить. Хотелось спокойной старости без волнений и потрясений. Как хорошо, что война закончилась и никогда не повторится, не придется провожать своих сыновей на фронт.

Ошиблась Мария Константиновна, не знала она, что ее младшему предстоит Чернобыль, где Михаил будет служить старшим дозиметристом, откуда пришлет странную страшную фотографию, на которой снято черное дерево с двумя похожими на вывернутые лапти стволами; во время Великой Отечественной войны на нем фашисты вешали партизан. Все вокруг сгорело, а дерево по непонятным причинам осталось как память по трагическим событиям, свидетели которых оно было. Этой фотографии придется сыграть большую роль и в судьбе внука Мишеньки, который родится от Александра и Валентины Лежневой. Не знала Мария Константиновна, что сын ее Михаил так и не оправится от полученной дозы радиации, будет мучиться, покрытый чирьями и незаживающими язвами, а потом умрет, оставив на нее жену Галину и двух сыновей Сашку и Егорку. И старший сын Петр проживет совсем недолго. Не могла и предположить она, что судьба подарит ей заботливого мужа Васю Пильщикова.

– Тише, Маня спит, – будет говорить он гостям, намывая полы или убирать посуду.

А потом эта же судьба сыграет с ней злую шутку: Вася Пильщиков тоже, как и Гришенька, умрет от туберкулеза. Ничего этого не знала Маня и поэтому, тихонько улыбаясь, наблюдала из окна, как падают и падают на мокрую землю желтые листья.

Глава 4. В Москве

Валюша пришла домой возбужденная и не знала, что ей делать.

– Мне предложили в горкоме комсомола туристическую путевку в Москву на олимпиаду. Поедут от нашего города несколько учителей и спортивные работники. Не знаю, почему выбрали меня, я никакого отношения к спорту не имею и из комсомольского возраста уже вышла.

– Да ведь это же туристическая путевка, каждый имеет право поехать и посмотреть олимпиаду, – уговаривала ее Людмила. – Поезжай и нам обо всем расскажешь. Будет что вспомнить на старости лет.

– А вас-то с Юлечкой как я оставлю?

– Мы же не одни, с нами дядя Саня будет. Соглашайся и завтра же давай положительный ответ. Такое событие бывает один раз в жизни. А почему тебя выбрали, тоже не секрет. Ты членские взносы собирала и всегда вовремя сдавала, и открытые уроки проводила, вот тебя и запомнили в горкоме комсомола. Из Уфалея небольшая группа туристов была доставлена в Челябинск, где со всеми, кто отправлялся в Москву, ответственные работники провели беседу.

– На олимпиаде будет много иностранных туристов, – предупреждали они, – ни в какие контакты с ними не вступайте и прежде всего помните о звании советского человека, ведите себя достойно и не забывайте, что вы представляете собой нашу великую родину.

Выслушав напутствие, вся группа, собранная из различных городов и сел области, разместилась в плацкартных вагонах поезда «Челябинск-Москва». Валюша немного заскучала, она не привыкла общаться с малознакомыми и незнакомыми людьми. Ей вспомнилась поездка в Сочи, когда она могла откровенно делиться своими чувствами с сестренкой, которая ее понимала и всегда поддерживала. Но в дороге мало-помалу познакомилась с учителями из своего города, они оказались на год или два помладше ее.

В Москве челябинцев разместили в общежитии строительного ПТУ. Валюше здесь очень понравилось. В подвальном помещении располагались душевые и прачечная – мойся хоть каждый день. На первом этаже работал буфет, и утром можно было выпить чашечку кофе, съесть булочку или бутерброд, хотя питание было трёхразовое и группу водили в кафе, расположенное недалеко от общежития. Туристов поражало быстрое обслуживание, так как все уже было расфасовано в красочные коробочки и липкую обертку.

В первый день приезда наблюдали, как несли по улицам Москвы к центральному стадиону в Лужниках олимпийский огонь. Все обочины были заполнены народом. Такого скопления людей Валюше еще никогда не приходилось видеть. На открытие олимпиады, конечно, не попали, и группе предложили смотреть по телевидению на это захватывающее мероприятие.

В последующие дни их возили на различные соревнования: стрельбу из лука, хоккей на траве, плавание. Женский хоккей на траве был впервые включен в программу олимпиады. Наша команда получила в этом виде спорта бронзовую медаль. Но больше всего запомнилась Валюше поездка в Крылатское, где они смотрели греблю на байдарках. Погода в этот день выдалась хмурая, накрапывал мелкий дождик, но он не испугал многочисленных болельщиков, собравшихся на трибунах, и не испортил «Вон англичане стоят», – сказал кто-то из наших туристов. Валюша оглянулась и увидела неподалеку группу людей, говорящих по-английски. Женщины были в шляпах, строгих костюмах и с зонтиками. Но вскоре все внимание зрителей поглотила гребля: яркие шлемы спортсменов, блестящие байдарки, синхронные взмахи весел и напряженные мышцы рук. На парной двойке наш женский экипаж выиграл золотые медали, и мужчины на байдарке-одиночке и байдарке-двойке так же одержали победу.

Хотелось посмотреть и на другие виды соревнований, но самостоятельно достать билеты было трудно. Путевка была туристической, поэтому группу возили не только по спортивным объектам. Валюша впервые в Москве, и ей все интересно. Но особенно произвело на нее большое впечатление, когда они во Дворце съездов смотрели балет «Лебединое озеро». До этого она видела балеты только по телевизору. Наблюдать за живым танцем на театральной сцене куда более интересно: впечатление усиливается освещением, музыкой и остановкой театра и его удобными мягкими креслами, бархатистыми дорожками между рядами. Валюше даже не верилось, что она во Дворце съездов: вот просторные фойе, мягко бегут эскалаторы, на каждом этаже можно купить фрукты, конфеты, никакой толчеи. Туристы побывали и в Мавзолее, и в Кремле, и на Красной площади. Увидеть своими глазами красоту и величие исторически важных мест, окунуться в эту атмосферу – значит приобщиться к многовековой культуре и ощутить себя частицей нашей родины. Да и просто побродить по московским улицам для Валюши – большое счастье. Когда еще приедешь сюда? А может быть, больше и не придется побывать в столице. В голове звучат бодрые слова песни: «А я иду, шагаю по Москве, и я еще могу пройти…» Правда, в Москве в это время установилась очень жаркая погода, и в полдень люди шли, скрываясь под зонтиками. Валюша тоже купила себе зонтик зеленого цвета в горошек, с надписью по краям «Олимпиада-80». Вот и первый сувенир, приобретенный в праздничной столице. Вечером туристическую группу повезли на дискотеку. Валюха не любитель таких мероприятий, ей бы лучше книжку почитать. Но ничего не поделаешь, от своих одногруппников отбиваться нельзя. Было шумно, сверкали разноцветные лампочки, и разнолицая публика танцевала под очень громкую музыку. Кто-то из своих шепнул Валюхе на ухо: «Смотри, французы…». Валюшка оглянулась, но никак не могла понять, почему одногруппники решили, что это французы. Может быть, они слышали речь. Ее очень удивило то, что иностранцы были в обычных комнатных тапочках и шлепках на босу ногу. «Совершенно беспардонные эти «французы», – подумала она. – У нас принято надевать самое лучшее платье и выходные туфельки на танцы». Вот и сейчас на ней ее беленькие босоножки с перламутровой пуговкой на боку и шелковое платье. Одногруппники тоже все нарядно одеты, и «французы» произвели на них не очень приятное впечатление. Быстро пролетели две недели пребывания в Москве. На закрытие олимпийских игр Валюшкина группа тоже не попала, и туристы из Уфалея засобирались домой. Накупили сувениров и подарков своим родственникам. Валюша везла сапоги для Людмилки, игрушечного резинового мишку – символ олимпиады 80 – и много разных сладостей.

Настроение на этот раз у нее было бодрое, ведь все ощущали себя хоть немного, но причастными к этому величайшему событию в нашей стране, гордились победами советских спортсменов, а их было как всегда немало.

До свиданья, Москва, до свиданья!

Олимпийская сказка, прощай! –

отзвучала песня А. Пахмутовой и Н. Добронравова, под которую поднялся и улетел Мишка, но еще долго будут вспоминать и делиться впечатлениями все те, кто побывал в эти дни в олимпийской Москве.

Глава 5. После страшного суда

В субботу сестры Валентина и Людмилка работали, а в садике была пятидневка, и дочь Люды Юленька оставалась на попечение 75-летнего Александра Семенова. Почти всегда в этот день к нему приходили гости: сестрица Катерина со свояченицей Тасей, отсидевшей 10 лет в лагерях за недостачу в кассе магазина, подруга Шурочки Дуся Маркова (девочка собирала марки и поэтому хорошо запомнила эту фамилию), Лизавета, простая и очень душевная женщина, ходившая за больной Марией, и, наконец, старая, но все еще выразительная, черноглазая цыганка Надя. Летом компания располагалась прямо во дворе на дощатом настиле: посередине ставили верстак, а рядом с ним деревянные некрашеные скамейки. Дед выставлял нехитрое угощение, чаще всего это были вареники с капустой, собственноручно слепленные им самим. Надя брала к себе на колени девочку, совала в ручки горсть «дунькиной радости» (так называли конфеты в виде подушечек без оберток), укутывала цветастой шалью и укачивала, тихонько приговаривая:

– Ты только девкам (Люде и Вале) не говори, что мы в гости приходили, а то они наругают старого. Ты ведь любишь дедушку?

–Да, – кивала в ответ пухленькая белоголовая малышка.

Но дед все равно, после того как уходили женщины, угощал внучку шоколадом «Мокко», видимо, это была плата за молчание.

А пока «пир» шел горой. Санька принес в глиняной корчажке вареники, от которых поднимался горячий парок. Все одобрительно заулыбались, покряхтывая, а Тася кинулась наливать медовуху, приготовленную умелыми Катиными руками. Деду как обычно налили рюмочку водки. Молчание нарушила Дуся, жившая одна и поэтому любившая поговорить:

– Жаль девок-то. Тяжело работать учителями. Как-то зимой, уже в десятом часу, вышла я из своей будки на переезде, смотрю: Валюша идет с тетрадками из школы. Опять какое-то совещание было. И надо же людей допоздна морить. Говорю ей: ты иди, не бойся, я постою-посмотрю, пока пустырь-то с оврагом минуешь и в улицу войдешь. У меня в будке-то и телефон, и громкоговоритель. Стою и гляжу, пока не скроется из вида, и думаю: «А когда же это тетрадки-то успеет проверить? Разве ночью? А с утра снова в школу идти. Вот жизнь-то какая».

– Да, на всякой работе тяжело, – сама себе возражала Дуся. – Вот сейчас мирное время. А на заводе-то в газу проработает человек лет двадцать, выйдет на пенсию и помрет: силикоз, легкие отказали. Сколько таких случаев было. Везде работа тяжелая. А я все подруженьку свою закадычную вспоминаю. Сорок шесть лет ей всего было. И в газетах сколько раз про нее писали, как она в соцсоревнованиях побеждала, и депутатом городского совета была. Давайте помянем Шурочку, выпьем третью не чокаясь. Судьбы подруг были чем-то похожи: обе не вышли замуж, тяжело работали во время Великой Отечественной войны, надсадились, попали в больницу, Дусенька отлежалась, а у Шурочки «открылся» рак.

– Если б «мужской» был, то вырезали и жила бы дальше, а у нее и у Марии – «женский», расползся во все стороны. Эх, надо было ей лопух заваривать и пить, как мне, а она все врачей слушалась… Дед всхлипнул, Лизавета заплакала в голос, уж очень она любила сестер Семеновых и почти что Машеньку на ноги поставила, да откуда-то знахарь взялся, отравил касаточку.

– Главное, ни в чей дом больше не заходил тот человек, – недоумевал Санька. – Ума не приложу, кто это был и зачем это сделал?

Часто вспоминали Чемпалиху:

– Хорошая женщина была, даром что с подвывертом. Помните, как почти в девяносто лет в Касли поехала платок искать особенный, потому что боялась, что не в том, что ей нужен, похоронят. А привезла самовар электрический – большую редкость.

– Как не помнить, – сотрясалась всем телом цыганка. – Мы потом еще три года с ней чай из него пили. Раздумала умирать-то от радости, что дефицит ухватила. Дед чаще всего вспоминал про рудник. Видно, въелась порода во все печенки-селезенки. Девочка слушала в пол-уха и засыпала под ровный говор рассказчика:

– Тюленевским рудник назвали в честь горного инженера Тюленева. Этот рудник лучше был, чем на Самоцветах: и водоотливы стояли, и станции насосные, а после войны и вовсе буровые станки, машины большие пригнали. Полегче работать стало. А то как вспомню ручную да конную откатку породы, так холодный пот прошибает. Правда, с новым оборудованием быстро всю руду повычерпали. Добывали тогда открытым способом: никелевая руда неглубоко залегала, всего на один-два метра. В пятьдесят первом году карьеры уже затопили.

– А ты-то тоже хорош, – прервала его Катя, – пошел свой Тюленевский родник проведывать…

– И провалился, – захихикала Тася.

– Не знаю уж, как это я в яму угодил. Ведь сам и копал их – пробы везде делали. Ладно, Чемпалиха погодилась, может, посмотреть пошла, куда я с раннего утра направился, услыхала мой крик, исхитрилась палку подать, да и помогла вылезти.

– Внученька, – обратился дед к Юле, – ты, когда подрастешь, на отвалы по маслята не ходи, там шахт видимо-невидимо нарыто, а дощатые заслоны поди прогнили давно.

– И купаться на карьеры не ходи: в стоячей-то воде всякая нечисть заводится, – добавила цыганка, – нечего там делать.

Тася погладила девочку по голове и спросила:

– А что Люда с отцом-то ее жить не стала? Саша Веденев вроде неплохой мужик был, белье даже на речку полоскать ходил. Стоит один среди баб и не стесняется. И собой хорош: поджарый, плечи широкие и глаза большие, серые.

– Выпивал он, а она терпеть не стала.

– Понятно. Жалко сиротинушку.

Но цыганка перебила ее сочувствующие «охи» да «ахи».

– У Ляли (она так называла отчего-то Юлю) все хорошо в жизни сложится, если мудровать не станет.

– Дай-то бы Бог, – вздохнул дед.

– Слушай-ка, – обратилась цыганка к Семенову. – А что это у Машиной могилки звезда сбита?

– А это я сшибла, – твердо ответила Катя, – крест на памятник ставят, а не звезду лепят.

– Правильно, – одобрила Тася. – Вот я вам историю расскажу про тот свет. «После страшного суда» называется.

Может быть, женщина сама ее придумала за пайку хлеба, а может, услышала за колючей проволокой от товарок своих по несчастью. Но все с замиранием сердца приготовились слушать рассказ, боясь пропустить хоть одно слово.

После страшного Суда.

– Задолго до революции все это произошло, еще при царе Александре, –полился сипловатый, но довольно приятный Тасин голос, – отслужил Евсей ни много ни мало двадцать пять лет, но солдатом еще был бравым: седина лишь виски тронула, плечи не согнулись, и глаза синие глядели весело.

– Женюсь, – загадывал мужичок, – на вдове, у которой детей поменьше, а может, и девка-перестарок пойдет. Он, вишь, деньги-то на службе подкопил маленько, – хитро взглянула на слушающих женщина и передёрнула плечами, – на обзаведение хватит. Но человек предполагает, а Бог располагает. В городишке таком-не таком зашел в трактир, выпил красненького, потом, как водится, на беленькую перешел. Голь кабацкая и подсмотрела, что солдатик справный, при капитале, уговаривают:

– Кровь, служивый, проливал, угощайся без стеснения, за царя батюшку, за родину-матушку, за Отечество-братушку.

С непривычки и нахлебался Евсей пшеничной по самое горло, а себя помнит. Как стали Ваньки Елкины ранец к себе подтягивать, так и проснулся Евсей, в драку ввязался: треснул мужичонку какого-то по уху – тот как подкошенный.

Нагнулся Евсеюшка:

– Не уж убил православного?

А тут его кто-то по затылку и шандарахнул. Очнулся Евсей и удивился: жара, духота, как в прогоревшей печи, а ведь осенью было дело, подмораживало уже. Встал, огляделся – пустыня кругом, конца-края не видно, песок повсюду колючий, лишь карагачи черные кое-где темнеются. Протер солдат глаза – да делать нечего, оправил одежду и зашагал на восток. Долго шел, а солнце все в зените, не закатывается, не меняется, лишь зной усиливается… И вдруг прохладой навеяло, свежестью. Увидел Евсеюшка лестницу мраморную, всю увитую пахучими веточками и миллионами белых, влажных крошечных розочек, но, несмотря на всю благодать вокруг, на душе так тревожно, страшно, сердчишко как зайчишка в силках бьётся.

Солдат, долго не раздумывая, попытался шагнуть на первую ступеньку, но нога не поднялась.

– Может, сапог тяжелый?

Снял Евсей обувь, портянки размотал. Но и босому не удалось прикоснуться к заветной ступени. И на коленях, и ползком пытался залезть, горемычный, но будто гири тяжелые, стопудовые к телу привязаны. Не час и не два – намного дольше пытался Евсей покорить лестницу, пока не услышал за спиной смех. Обрадовался он людям, подошел ближе, спрашивает:

– Где это мы находимся, православные?

– На Том Свете, батюшка, – всхлипнула благообразная старуха в синем чепце, – а пока Страшный Суд над нами идет. Помилованные по райской лесенке на небо поднимутся в Золотой Город, а наказанные спустятся в Черную Преисподнюю.

– Попить бы, – робко поинтересовался Евсей, почему-то нисколько не удивлённый рассказом женщины. Сердцем он уже понял, что мертв.

– Не получится жажду унять. Ангел пытался нам помочь, но вода делается шариками и улетает наверх, в Рай.

В это время они услышали крик. Толстый дяденька, одетый по-купечески, орал, показывая на миловидную, очень юную девушку в синем платьице, тихонько поднимающуюся вверх по ступенькам лестницы:

– Я же знаю эту, прости Господи, сам к ней хаживал.

Девушка остановилась и заплакала. Но навстречу ей быстро спустился человек в светло-серой холщёвой одежде и приветливо поговорил:

– Иди дальше, тебе препон нет.

– Но почему, почему? – бесновалась купчина и примкнувшая к нему старуха.

Ангел тихо ответил:

– При родах умерла.

И взмахнул рукой. Только не рука это оказалась, а больше белоснежное крыло, и в нем, как в зеркале, все увидели калейдоскоп картинок: на первой – она, девочка, горько плачет над матерью, умершей в сыром подвале, далее – она же лежит, распятая на кровати, и купчина, тот самый, что громче всех орал, глумливо ощупывает ее детское тельце, а вот она же ласкает двух маленьких сестренок, протягивая им красный леденец-петушок.

– А что будет с моей дочкой? – пролепетала испуганная девушка. – Можно узнать?

Здесь же на крыле Ангела увидели пожилую супружескую пару, нежно пестующую крохотного младенца и двух девочек постарше. Через мгновение хорошенький ребенок стал годовалым и заливался смехом верхом на игрушечной лошадке. Две девчушки рядом расчесывали большую белую куклу. Картины сменяли одна другую, и вот счастливая девушка стоит под венцом со смущенным молодым человеком; рядом улыбаются старики супруги и красивые дамы и кавалеры.

– Я все поняла, их удочерят хорошие люди. Жаль, что я не смогу сказать им спасибо.

Ангел улыбнулся:

– Сможешь, но через много-много лет. Они придут к тебе сами…

И успокоенная молодая женщина птицей полетела вверх. Краешек синего легкого платья еще долго могли наблюдать находящиеся внизу судимые. Их видение прервал кашель, будто кто-то прочищал горло. Оглянувшись, несчастные увидели Черта. Он, поправляя длинными красивыми пальцами с прозрачными блестящими ногтями белоснежную манишку, торжествующе протягивал какой-то свиток Ангелу. Прочитав бумагу, тот шепотом переспросил:

– Все? – и его лицо омрачилось.

– Все! – громко подтвердил Черт. – Работы навалом.

Его круглые чувственные, похожие на изогнутый лук, губы скривились в приятную усмешку, глаза, чёрные, как сливы, покрылись влагой, в них промелькнуло явное удовольствие. Ещё раз оглядев людей, он, взмахнув черным рукавом, скомандовал:

– Все за мной, строем, шагом марш!

– Как? – загалдела толпа. – А почему нас на суд не позвали?

– Может, оправдались бы, – завизжала уже знакомая солдату старуха.

Но Черт игриво посмотрел на нее и махнул рукой, из-под которой все увидели картину, как она, еще молодая, плюет в арестанта -каторжника, гремящего цепями, и отталкивает его руку, протянутую за милостыней. Нечистый развеселился:

– Не угадала, дур-ра. Один он и был невиновен из всех; подала бы сухарь какой-никакой, сейчас бы, как молоденькая, поскакала туда, куда мне ход заказан.

Черт вдруг улыбнулся, показав ровные белые зубы, и кивнул в сторону купчины, идущего отдельно: никто не захотел встать ему в пару.

– А младенец, которого Ангел показывал, от тебя. Твой он!

И желая усилить впечатление, язвительно хохотнул:

– Только отчество у нее будет Павловна, хи-хи, а не Петровна.

Купец кинулся назад, к лестнице, завыл по-волчьи, но какая-то сила метнула его назад, в скорбно идущий строй. Люди сетовали, горько стенами, задыхались от жажды и зноя и шли по дороге в Ад.

Черт, в зависимости от своего настроения, ехидно показывал им видения, как сложилась бы их жизнь, если бы они поступали по-божески, или рисовал во всех подробностях их грехи и последствия их жестоких поступков, или… заигрывал со старухой, пытаясь развязать ей платок:

– Слышишь, барыня, – обращался он к ней, – выходи за меня замуж.

Но старуха, заправляя выбившиеся седые пряди в косу, строго его одёргивала:

– Не ты мне платок этот белый с васильками-цветочками повязывал, не тебе снимать.

Не унимаясь, чёрт ей сулил золотые горы, послабления всякие, в общем, зубы заговаривал. Да только без толку. Старуха на все его увещевания, говорила одно: «Отойди, лукавый, мой грех – мне и ответ держать».

Молодая женщина, вставшая рядом с Евсеем, казалось, потеряла рассудок, когда увидела, что вытравленный ей кусочек живой плоти стал бы добрым батюшкой, отмолил бы ее грех, не умерла бы она в тяжких муках, не терзались бы ее родители, лишенные последней надежды на спасение дочери, а теперь, когда придет их время, отец и мать не узнают ее.

У идущего сразу за солдатом были черные лицо и руки.

– Отчего бы? – подумал Евсей.

И Черт, будто прочитав мысли служивого, устроил целое представление. Оказалось, что почерневший был государевым человеком. За щедрую мзду отпустил убивца, казнив при этом невиновного, и все грехи злодея перешли к взяточнику. Он стал теперь перед Богом и людьми убийцей. Черт, пытаясь сохранить спокойствие, показывал скорбящие семьи, сиротку, угасающую от холода и голода, иссохшую от горя старуху мать, вдову, задыхающуюся от непосильной работы. Всех этих несчастий можно было бы избежать, если бы государев человек справедливо исполнял свой долг. Черт, вплотную подойдя к чиновнику, всё рассказывал да показывал:

– И сестра твоя вскоре будет обесчещена тем самым убивцем, от которого ты большой выкуп получил.

Из искусанных в кровь губ черного раздался глубокий стон, и он упал замертво. Но Лукавый одним движением мизинца поднял чиновника и велел идти дальше. А его грехи, как ржавчина, выползали из песка, сухих карагачей и опутывали будто паутиной. Евсей молчал, не пытаясь обелиться, думал: поделом ему, убийце незнакомого мужичка, достается. Попросил он только показать ему будущее, если б он тогда домой вернулся, не заходя в тот грязный кабак. Вмиг перед его взором появилась дородная женщина с короной русых волос вокруг головы, довольно приятным полным лицом и толстым младенцем на руках. Приглянулась бабонька Евсею, ох, как приглянулась, да делать нечего: идти нужно дальше.

Тем временем шагать стало все труднее: песок становился все острее и как стеклом резал стопы, воздух – все суше, в горле пересыхало, и постепенно люди замолкали, лишь кое-где раздавался плач.

Вдруг у большого камня все заметили старика, в лохмотьях, струпьях, но с очень ясными, живыми, голубыми-голубыми глазами. Он жалобно тянул к людям руки и просил помочь ему подняться и подсобить добрести до ворот Ада. Но люди проходили мимо: самим нелегко. Евсей пожалел старика, из последних сил взвалил его на закорки и понес. Идти стало тяжелее во сто крат. Видя, что служивый совсем выбился из сил, старик попросил:

– Оставь меня, изнемог ты со мной.

– Никогда живую душу на поле боя не бросал и тебя донесу.

И в тот же миг исчез старик и появился в небесах в сияющем круге и каплях живительной влаги Николай Чудотворец. Все упали на колени, протягивая к нему руки. Ангел ласково ответил Евсею:

– Тот мужичок из трактира жив, и ты тоже жив. Иди, ступай обратно на землю.

Очнулся Евсей, увидел над собой серые сочувствующие глаза, осенённые длинными ресницами, – женщина протягивала ему кружку с водой и ласково гладила по голове.

– Работать буду, любить буду! – счастливо подумал солдат.

А в то время бывшие его сотоварищи подошли к большой черной пещере. Заглянув внутрь, они закричали от ужаса. Одна лишь бабка в васильковом платке не успела переступить порога. Перед ней возникла горящая свеча.

– Что это значит? – равнодушно поинтересовалась она.

– Отмолили тебя на сороковой день. Еле-еле успели. Молились, милостыню щедро подавали. Среди нищих, что у церкви просили, тот каторжник из твоей молодости оказался. Понравился ему пирог с морковью, он тебя и помянул. Иди назад, Дарья Степановна, супруг твой тебя на полпути встретит.

– Он в Раю? – еще не веря своему счастью, переспросила старуха.

– Да. И ты теперь спасена! Только редко так-то бывает, – печально глядя на свечу повлажневшими фиолетовыми глазами, ответил Черт и, разъярившись неожиданно, кинулся в дыру, похожую на плавильную печь.

– Да, со всех Господь спросит, – завздыхала старая цыганка. – Прости меня, Александр Васильевич, что про вашу любовь с моей сестрицей отцу рассказала. Видимо, большие у вас чувства были, раз ты так и не женился.

– Да уж давно, Наденька, простил, давно.

– Ты-то простил, а я себе простить не могу. Любовь у тебя настоящая оказалась – на всю жизнь.

– Да, Господь со всех спросит, – подтвердила Тася. – И за гордость непомерную перед людьми, когда перед собой никого не видят, и за то, что всех обскакать хотят, гребут к себе незаконно денежки, завидуют друг другу, за сладкую жизнь да за сытную еду взыщет, за то, что делом настоящим не занимаются – развлекаются, легким путем по жизни проскочить норовят, не обременяя себя заботами и трудами… Господи, прости меня, грешную. Не мне судить людей. Бог всех рассудит.

– Страшный-то Суд и на этом свете бывает, – проговорил Санька. – Он происходит в душе нашей. Жизнь-то часто нас перед выбором ставит, думаешь, как поступить: честно, по справедливости или пойти легким путем – подчиниться силе да обстоятельствам. Хорошо, если человек мучается, терзается угрызениями совести, означает это, что жива его душа, не погибла. Страшно тогда, когда он перестает ощущать в себе борьбу эту, поступается в большом и малом, тогда мертвым становится и перестает быть Человеком.

Все замолчали.

– И мыслю я так, – торжественно закончил дедушка, – кто при жизни сделает свой выбор в пользу души и чести, преодолеет соблазны и будет просто тихо жить, работать, растить детей, украшать землю, того и на том свете не обидят.

Часть пятая. Живый в помощи Вышняго. Глава 1. Живый в помощи Вышняго.

После смерти Александра Семенова для Юленьки наступали худые времена: мать с тетей боялись оставлять ее одну дома и повсюду таскали с собой. Бывало, с восьми утра до восьми вечера томится она в школе. Вечерами возвращаться тоже страшно стало: Шуранка стремительно безлюдела, много стояло пустующих домов с разбитыми окнами, а то и сожженных, с забитыми крест-накрест проемами черных глазниц.

– Слава Богу, последний урок у мамы, сейчас домой пойдем, – тоскливо думала Юля, вслушивалась из лаборантской кабинета в монотонную речь Людмилы Петровны, преподающей химию во всей школе. – По пути в кулинарию зайдем на углу Бабиковой, пирожков купим, а то так есть хочется…

В подвальчике было полно народу, и женщина с дочкой припозднились. Стемнело быстро, весна слякотная и сырая.

– Мамочка, давай по Хохряковой пойдем, так быстрее будет. Тетечка, наверное, уже и печь протопила, чайник вскипятила. Если рано придем, она вслух почитает «Хижину дяди Тома»…

– Нет, Юленька, Мыжевской улицей пойдем, там хоть фонари до самого Баранова моста, – ответила мать, полная, всегда уставшая, женщина, работавшая на две ставки в школе; огород – двадцать соток –летом, хозяйство с русской печкой, баней по воскресеньям, топившейся по-чёрному, – почти все хозяйственные работы были на ней…

Дорога была скользкой, тротуар расположен низко и покрыт раскисшим снегом, смешанным с грязью, – приходилось долго выбирать, куда поставить ногу.

– Женщины, можно я с вами пойду, а то одна боюсь, – вдруг из темноты на них вышла женщина в черной куртке и темной, надвинутой на самые глаза шапочке.

– Пойдемте, – приветливо разрешила Людмила.

Незнакомка засыпала вопросами:

– Откуда идете? Вам далеко? До подстанции? Вас кто-нибудь встречает?

Людмила начала отвечать, но дочь ее перебила:

– С соревнований по бегу идем, я первое место заняла на длинной дистанции. А встречает нас отец, у моста или в лощинке.

Мать онемела от столь беспардонной лжи. Между тем к ним подошли двое мужчин, тоже в сильно натянутых на лоб кепках. Попутчица что-то им сказала, слова были русские, знакомые, но смысл их ни мать, ни дочь не уловили. Подошедшие ответили такой же тарабарщиной и, обняв незнакомку, спокойно зашагали назад, к Бабиковой.

Людмила догадалась что к чему, крепко схватила Юлю за руку, и они побежали к дому.

Испуганная тетя долго расспрашивала:

– Как же ты догадалась, что заодно они? И соврала удачно, ловко. Умница!

– Вспомнилось мне, как дедушка про бабу Шуру рассказывал: она после войны, в 53-м году, шла со станции и испугалась мужика – и до утра простояла, бедная, под мостом, ждала, когда он уйдет, а тот все стоял и стоял… Место нехорошее, пустынное, мне и не понравилось, чего эта незнакомая допрос нам устроила.

В конце 80-х годов было неспокойно, тревожно: стали пропадать люди, особенно девушки, – так осиротела семья напротив их дома.

Валя после такой ужасной новости запретила племяннице выходишь за ворота.

Между тем 8-й класс перевели во вторую смену. Одноклассники, видя, что Юльку всегда сопровождает мать, даже на физкультуру, если урок на улице, стали подсмеиваться, иногда и поколачивать, придумывать обидные прозвища.

– Людмила Петровна, проводите Юлю ко мне, а потом мы будем вместе приходить в школу, все и подумают, что она одна ходит, – с такими словами обратилась к ней Лена О., одноклассница Юли.

Людмила поговорила с Руфиной Павловной, матерью Лены, и девочка каждое утро стала гостить у подруги. У О-ых ей нравилось все: и большая светлая квартира, и ванная с туалетом – не надо на колодец ходить и в продуваемую всеми ветрами уборную. Цветы на окнах, золотые и серебряные рыбки в аквариуме, попугайчики, детский шкафчик для косметики и мелочей и, наконец, своя, отдельная комната.

– Счастливая ты, Ленка!

– Обыкновенная, пойдем чай с конфетами пить!

Благодаря сочувствию одноклассницы, положение Юли улучшилось, но не надолго. Все испортило чаепитие, посвященное Восьмому марта.

– Юля, а ты на вечер придешь? – спросил Женька Р-в накануне праздника.

– Нет, нам же далеко идти.

– Да ладно, вот М-в из параллельного у Баранова моста живет и не боится – на все мероприятия приходит…

– Он парень здоровенный, а мне после моста еще с километр идти, через лощину…

– Если не придешь, узнаешь, что будет.

Мать Юлю на вечер, естественно, не пустила. И на следующий день ученицу ждал «сюрпрайз». У всех девочек, по классному обычаю, на парте лежал подарок – глянцевый журнал. И только на Юлином месте ничего не было – сиротливо зеленела пустая парта. Девочка скорее села на свое место – прикрыть учебниками голое место. Но не тут-то было. Женька Р-в громко сказал:

– А тебе подарка нет, мы не считаем тебя своей одноклассницей.

Юля нашлась ответить:

– А я считаю, я на 23 февраля деньги сдавала и открытки подписывала.

– Ну а мы тебе не подписали, неженка, – захихикал Б-о, красивый, рослый парень.

Насмешки так и посыпались на понурую голову. Ссора переросла в потасовку, но учительница английского решила не вмешиваться – сами разберутся. Эх, случилось бы это на русском: Галинка Львовна защитила бы, объяснила обидчикам, что так нельзя делать. На перемене Юльке ни за что ни про что досталось от старшеклассника А-а, больно пнувшего в живот, – он получил «двойку» по химии.

Вечером этого же дня мать и тетя пилили доски и горбыль на дрова, а Юля потащилась по воду. Старый бревенчатый колодец находился в конце огорода и был очень клубок, раньше из любопытства девочка часто разматывала цепь до конца, но ведро дна не касалось, воду не мутило – «бездонный», – шутил в свое время дед.

На небе уже мерцали первые звезды, отражаясь в иссиня-черном зеве колодца, и нутро его казалось совсем не страшным, манящим… Пальцы потихоньку примерзали к цепи, а девочка-подросток всё стояла и смотрела вниз.

– А если тихонько сползти вниз, не будет ни шума, ни всплеска?

Но в этот горький момент вдруг вспомнились слова деда:

– В книге «Первые радости» на 9-ой странице листок вложен – обращение к Богу. Когда будет трудно, читай – перечитывай, только никому не говори и не показывай – это тайна.

И ведро, расплёскивая воду, поползло назад, в него падали капли крови из ободранной ладони. Но девочка почти не чувствовала боли, одна мысль билась в голове:

– Что за строки? Помогут ли?

Оставив воду в сенях, Юля украдкой взяла книгу, из нее на колени выпал лист бумаги, исписанный печатными буквами синим карандашом: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви: Заступник мой если и Прибежице мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Твой избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под крыле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его…»

Тогда девочка не знала, что слова эти являются одним из псалмов, но живительная сила их вливалась в душу и становилось легче…

– Пойду, дрова в избу принесу, посушу на печи, а то мама с тетей совсем запурхались, а им ведь еще тетради проверять.

На следующий день в школе была дискотека. Мать назначили дежурить, и пришлось на вечер идти обязательно. Преподаватель истории организатор мероприятий придумала интересный конкурс: раздала бумажки с именами героев сказок, получившаяся пара должна была пройти тур вальса.

– Юля, а тебе не хватило, – огорчилась учительница.

– А ей всегда не хватает, – хихикнул Г-й, расхлябанный и язвительный парень.

– Юльчик, возьми мой листочек, я все равно танцевать не хочу, – опять выручила Лена.

– Спасибо.

В записке было только одно слова «Герда». Ага, значит, надо искать Кая. Им оказался белокурый голубоглазый Денис М-в, учившийся классом ниже. После медленного танца «Кай» галантно проводил «Герду» на место. С этого момента он занимал мысли девочки целых четыре года. Первая любовь, как и у многих, оказалась безответной, но глубокой и чистой и оставила печальные светлые воспоминания.

Глава 2. Может, война?

–… Отечество в опасности… Призываем всех…

– Мама, тетя, бегите скорее в дом, не понимаю, что передают по телевизору, - с такими словами 19 августа 1991 года Юля в одной рубашке выскочила во двор.

Запыхавшаяся тетя вбежала в комнату и остолбенела. С черно-белого экрана старенького «Рекорда» белокурая ведущая с тревожным блеском в глазах повторяла:

– Отечество в опасности…

– Может, война? – тетя так и села где остановилась.

– Господи, – обернулась Людмила к старинным иконам, по-прежнему стоявшим на маленьком киоте в комнате деда, – не дай разгореться гражданской войне.

В 90-е годы в семью из двух женщин-педагогов и ученицы 9-го класса пришла нужда: деньги на сберкнижках обесценились, зарплату платили помалу и нечасто. Дрова невозможно было достать, иногда так и ложились в холодную постель. Вначале женщины разобрали стайки – доски пилить было несложно, а во вторую «перестроечную» зиму пришлось разбирать добротный сеновал. Бревна были сухие, не гнилые, хорошо горели и давали много тепла, но пилить и колоть их было сущее наказание.

– Юля, откуда дрова? – удивилась тетя большой поленнице. – На два часа оставила одну – и на тебе. Не сама же ты их наколола? А?

– Семенов Борис, дедов племянник, заходил, тот, у кого жена продавщицей работает, небольшого расточка она, с выразительными глазами. Помните? Они еще с похоронами деда помогали: Борис костюм новый отдал.

– Да зачем же ты в дом пускаешь, когда взрослых нет?

– Хватит бирюками жить, вон Лида трехлитровую банку молока послала. Общаться с людьми будем! А сейчас полезли на сеновал, жерди скидывать, а то я одна боюсь провалиться.

– Юль, ты под крышей сарая посмотри, там короб должен висеть, дед на случай голода запасался.

– Ничего не вижу, здесь перегородка дощатая, сеном покрытая.

– Это для маскировки, ты доски-то осторожно пошатай, может, откроется.

– Нет, не поддается, но внизу, на сене есть узкий лаз.

– Ой, Юля, не ползай там: вдруг еще прогнило – сорвешься.

– Да погодите, интересно-то как. Тайник. А я и не знала.

– Мы не одобряли деда, что деньги зря тратит, покупает крупу да соль. Но он ведь три голода пережил в свое время.

– Ух, ты, теть, здесь комнатка небольшая, а в ней плетенка висит, здоровая.

– Ты загляни, может, там сахар есть.

– Мне не дотянуться: короб сантиметров на шестьдесят от настила да сам высотой больше метра. Ой, здесь чурбачок предусмотрен.

В коробе оказались продукты: два крупчаточных мешка сахара, твердые, как камень, два ведра крупной соли, два пакета муки, один годный в пищу, другой с червяками; крупа, к сожалению, почти вся оказалась подпорченной: пшено прогоркло, гречка сдохлась и неприятно пахла, в манке деловито сновали какие-то белые личинки. Правда, рис-сорго и перловка с горохом держались молодцом. Мелкий, пересушенный урюк тоже дождался своей доли.

– Люда, а что с тушенкой делать? – спросила Валентина, принимавшая маленькие баночки. – Они 84-го, 85-го и 86 года выпуска.

– Ботулизм в них может быть. Выкинуть.

– Жалко, может, с вечера открыть, проветрить, – подала голос Юля, уже с месяц не видевшая мяса.

Тушенка оказалась годной в пищу: кот Пушок, подобравшийся к открытой тарелке и съевший почти все содержимое, спал на диване как ни в чем не бывало. Два раз в неделю Люда делала с ней плов из сорго, и тем самым домочадцы подкрепляли свои силы. На чердаке дома обнаружили коробку с хозяйственным и детским мылом и несколько пакетов кальцинированной соды. Мыло пригодилось и коллегам по работе, и соседям. Сухари в бумажных мешках, лежавшие на полке над печкой, с благодарностью взял Борис – кормить скотину, а испорченную крупу – курам. Все дедовы запасы ушли в дело – ничего не пропало.

– Спасибо тебе, Семенов Александр Васильевич. И при жизни ты позаботился о сиротках и после смерти помогаешь…

Так рассуждали женщины, угощаясь чаем и карамельками из тех же запасов.

– Стучится кто-то, – икнув, поднялась тетя. В гости пожаловала Корчигина В.А., председатель учительского профкома.

– На осмотр дома – освидетельствовать ветхое строение. Последний шанс остается, девочки, больше квартир давать не будут.

В 94-м году после долгих мытарств двухкомнатную квартиру все-таки дали. Большую роль сыграла помощь директора школы Ереминой Т.И. и коллег по работе. Переезд осуществлялся беженским способом около полугода: тюки переносили в руках, две кровати перевез дядя Боря на мотоцикле. С его семьей Людмила и Валентина подружились. У Юли тоже появились подруги: Ольга Соловьева, очень добрая и душевная девушка (с ней знакомство произошло в больнице) и Альфия, длинноволосая красавица, дочь беженцев, крымских татар (они купили дом наискосок).

Перед Новым 1995 годом эти три девицы решили погадать. Но петух оказался бестолковым: он охотно клевал зерно, пил воду, ухаживал за курицей, смотрелся в зеркало, кукарекал к месту и вовсе зря, а потом начал клевать девчонок за ноги. И его отправили досыпать на насест.

Когда подруги ушли, Юля решила погадать по-старинному.

Сказано-сделано.

– Суженый, ряженый… – шепчет она и смотрит в зеркало. Гадание вышло неожиданным и страшным: в зеркале отчётливо показалась соседняя улица с горящим домом. Чья эта изба, девушка не разобрала, но ей почудились страшные крики.

Переезд омрачился двумя событиями: первое закончилось благополучно, а второе – трагедией.

– Людмила Петровна, вас к телефону, сестра из второй школы звонит.

Удивленная женщина бросилась в учительскую.

– Люда, я сейчас на 8-е Марта заходила, обокрали наш дом. Все, что не успели перевезти, унесли, а главное – мерную икону Антипа жаль.

– А Юлин тайничок цел? Тот, о котором мы будто не знаем?

– Нет, все вещи отцовские, что она хранила, унесли. Только «Том Сойер» и открытка «С Новым годом» на крыльце валяются. Я Юле еще не сказала, у нее урок. (После окончания школы, поступив заочно в УГПУ, Юля в 17 лет преподавала русский язык и литературу в школе №2).

Когда Юля узнала о краже, с ней случилась истерика:

– В войну дед сберег, хотя за нее две буханки хлеба давали, а мы, нехристи, прохлопали. И девушка дала обет – креститься, если икона найдется. Да, отношение к Богу у людей бывает странное: Ты мне – я тебе. Но Господь услышал искреннюю просьбу, и … икону подкинули. Через неделю удивленные Юля и Валентина увидели на веранде сверток. Это была их икона, без стекла, но та самая – мерная Антипа. Через день, в субботу, Юлия Веденева приняла таинство крещения в подвале тогда еще строящейся церкви Рождества Богородицы…

Хоронили Семеновых Бориса и Лидию молча, слишком страшной и неожиданной смертью они погибли. Какой-то бандит оглушил пожилых людей, ограбил дом и, чтобы скрыть следы преступления, облил бензином все строения и поджог. Дико мычала корова и выла привязанная на цепь собака, может быть, кричали и очнувшиеся люди… В Шуранку стало боязно и незачем ходить. И дом, в котором прожили три поколения Семёновых, продали за бесценок одному хорошему человеку из Шанхая – тот не даст сжечь или опоганить избу.

Глава 3. Встречи

Каждую неделю Михаил, сын Валентины и Александра Мягковых, приезжал из Екатеринбурга, где он учился в лесотехнической академии, домой с гостинцами: дефицитными по тем временам газированной водой «Колокольчик» и вафельным тортиком.

Улица Качалова, на которой находился их дом, была особенной. Совсем недавно еще посреди нее пролегали рельсы узкоколейки, а теперь осталась только насыпь. По ней ездит небольшой транспорт. А жилые строения располагаются внизу по обеим ее сторонам. Улица соединяла районы Верхнего Уфалея – Шуранку и Шамагу.

Пока мать накрывала на стол, отец, Миша и младший братишка Костя садились напротив дома у самой насыпи на бревна, пили газировку и обсуждали дела. К ним подходили знакомые парни и девчонки, расспрашивали про учебу и всей компанией заваливались в избу.

В этот же раз Михаил шел без гостинцев, в самом подавленном расположении духа:

– Надо же, – рассуждал он шепотом, – почти до четвертого курса доучился без проблем и нате вам с кисточкой.

Предыдущий случай ему удалось скрыть от родителей. Вспоминая, Миша поежился: его «днюха» пришлась на военные сборы. Студенты, не привыкшие к строгой дисциплине, немного выпили. Подполковник, узнав, кто зачинщик, пригласил их в кабинет, обещая отчисление. Испуганный Мишка заметил на столе у офицера фотографию, точно такую же, как у его дяди – тезки: посреди выжженной радиоактивной пустыни – дерево, отчего-то не сгоревшее, оставшееся как памятник двум трагедиям, той, 42-го года, и современной, чернобыльской.

– На этом дереве фашисты партизан вешали, – неожиданно для себя выпалил студент.

– Откуда знаешь? – строго перебил его подполковник.

– Дядя мой, Михаил Мягков, служил там старшим дозиметристом.

– Его группа прибыла нам на смену. Ладно, учись, но за сборы больше, чем «удовлетворительно» не поставлю.

– Согласен.

А теперь как скрыть от родителей огромный фингал и перебитую бровь?

В их «общаге» жил здоровенный чеченец, давно закончивший институт. Многие студенты его боялись. Михаил по глупости сходил тому за водкой, а во второй раз отказался, за что и получил выверенный удар в лицо. Собрав все силы, Михаил смог встать и ответить:

– Нет, не пойду!

– На нет и суда нет, – усмехнулся вдруг чеченец, – кажется, так и вас говорят.

И оставил его в покое. Но как с разбитым лицом показаться домашним? Начнутся «охи» да «ахи», расспросы всякие.

Чем ближе к дому, тем медленнее шел Михаил. Вот и гаражи. Он остановился покурить. Это место всегда приносило ему одни несчастья.

Вспомнился случай, как он, первоклассник, идет счастливый, с пятеркой в дневнике, рассказывает об этом мужчине, пристроившемуся рядом.

– Попался, – неожиданно хватает тот его за ранец. Ранец остается в руках незнакомца, а Мишка изо всех сил бежит к дому. Навстречу ему, радостно поскуливая, несется их большой пес Верный, сорвавшийся с привязи.

А через два года он в этом же месте вдруг почувствовал острую боль в правом боку. Как выяснилось потом, в операционной – лопнул аппендикс. И он, минуя родной дом, бредет один до больницы.

Все это быстро пронеслось в его голове… Но вот его взгляд упал на дом Рыженковых – настроение заметно улучшилось: здесь живет девушка, которая ему нравилась.

Но смотри или не смотри по сторонам, считай или не считай ворон, а «сдаваться» родителям придется. Вздохнув, молодой человек медленно подошел к дому.

К его большому удивлению, мать только спросила:

– Подрался?

И все.

– Что случилось? – испугался Миша, вмиг забыв свои опасения.

Мать, всхлипывая, рассказала:

– Тетка моя Ирина Лежнева, умерла, да еще по собственной воле!

– Как? – только и смог вымолвить Михаил.

– Она же вроде не очень старая.

– Да говорю же, специально. После смерти мужа Алексея так и не оправилась от потрясения. Сын ее Борис к себе взял в Челябинск, а она, как никого в квартире не осталось, ушла в подвал и умерла там от голода и жажды. Почерневшую, страшную, с искусанными в кровь губами, нашел ее Борис.

– Да, – перебил Валентину Александр, – раньше любили не так, как теперь, горячо и преданно. Твоя бабка, теща моя, Серафима тоже после смерти своего Васеньки места себе не находила, уехала в Курган к Тамаре, чтобы ничего о муже не напоминало. Так и лежат теперь, горемычные, за 500 километров друг от друга…

***

За этими переживаниями оставшийся год учебы пролетел незаметно.

– Отец, у меня разговор к тебе есть серьезный, – в очередной свой приезд почти с порога сказал Михаил.

– Небось жениться надумал? – хохотнул Александр.

– Если бы. Распределили меня в Вишневогорское Лесничество. Я туда съездил, а мне отказали.

– Почему?

– Видишь ли, вместо диплома нам выдали справку об окончании академии.

– Что? – отец строго взглянул на сына.

– Меняется название учебного заведения, выдача документов приостановлена.

– Все ли договариваешь, сынок? Может, не доучился?

– Ты дослушай, это еще не все новости. «Военника» на руках нет.

– Не понял, а как же военная кафедра?

– Военкомат боится, чтобы не разбежались выпускники, всех призовут из Екатеринбурга рядовыми.

– И что же теперь делать? – недоумевала мать, начиная всхлипывать.

– Да вроде есть выход, – задумчиво проговорил Миша, – «покупатель» в лестех приходил, в зону мастером агитировал. Им, говорит, и без диплома сойдет.

– А далеко ли зона? – мрачно перебил отец.

– В Ивделе.

– Где? – присвистнул Александр.

– Першино, север Свердловской области.

Отец думал недолго.

– Перед армией нужна запись в трудовой книжке, езжай.

Мать заплакала, но спорить с мужем не решилась.

***

Юлия Веденева в 1995 году поступила учиться на заочное отделение филфака в ЧГПУ. Перед началом занятий она решила побольше узнать об университете. История учебного заведения ее поразила, особенно в годы Великой Отечественной войны. Перед ней вставали такие же девчата, как она, только днем учившиеся, а ночью разгружавшие вагоны с ранеными.

– Надо будет учиться хорошо, не позорить эти святые стены, – думала студентка. С замиранием сердца она слушала изумительные лекции по древнерусской литературе – этот предмет стал ее любимым, но зато краснела на занятиях по современному русскому языку у Коньковой Л.А. – писала лишние запятые.

Учиться было сложно, так как надо было еще и работать. От дома до школы и обратно приходилось ходить пешком, чуть ли не от северного и до южного выезда – на автобус денег не было.

Однажды в пути произошла странная история. В марте 1996 года перед самым днем рождения Юля мыла у колонки ботинки, чтобы на центральную асфальтированную улицу не выйти замарашкой. В это время к ней подошел мужчина, невысокий, с изможденным желтым лицом, смутно показавшийся знакомым. Большие серые глаза смотрели печально, но очень внимательно. Казалось, он хотел запомнить, впитать каждую черточку девичьего лица.

– Можно, я вам помогу, – дрогнувшим голосом, запинаясь, пробормотал он.

И столько в его голосе было уважения и какой-то обреченности, что девушка согласилась. Домыв ботинки, незнакомец достал чистый носовой платок, вытер обувь насухо, и тихо сказал:

– Прощайте…

Крупная слеза скатилась по щеке, мгновенно высыхая, щеки заалели, – видимо, у него начинался жар.

– Прощайте…, – еще раз тихо и очень ласково проговорил мужчина.

– До свидания, – удивилась Юля и погладила его по плечу.

Незнакомец задержал на минутку руку девушки в своей, а затем решительно зашагал прочь.

Юленька все время размышляла над этой таинственной историей – странная встреча никак не стиралась из памяти.

Кто этот человек, девушка узнает много лет спустя. В 2011 году позвонят из передачи «Жди меня», Юлю найдет бабушка Галя. Родственники из Кургана встретят ее душевно, бабушка будет показывать фотографии.

– А вот это последнее фото твоего отца, моего сыночка.

И Юля с огромным удивлением узнает того мужчину, который мыл ей тогда у колонки сапожки. Значит, так отец простился с ней перед смертью.

А пока Юля работает в средней школе №2. Директор Мельникова Н.А. , талантливый педагог, предложила молоденькой учительнице класс девочек.

С ними работалось легко и приятно.

– Милые мои, хорошие, беленькие, с мелкими кудряшками, брюнеточки с глазами, словно черная смородинка, иногда печальные, но чаще веселые и озорные. Где вы?

***

Небольшой городок располагался на реке Лозьве. Зона окружена густым лапником, и, несмотря на осень, тучи мошкары висели над ней. Михаил подходил к месту назначения. Первая, кого он встретил, была смазливая, лет тридцати пяти бабенка, выходившая, как ему показалось, из ворот лагеря.

Она приветливо улыбнулась:

– Новенький? – и получив утвердительный ответ, продолжила. – Заходи в гости. Вислоховка рядом почти.

Посмотрев большими бесстыжими глазами на оторопевшего Михаила, пояснила:

– Гидролизный завод недалеко тут, мужик мой и спился, ни на что негодный стал.

Ведомственный домик, который выделили Михаилу, был старый, с постоянно дымившейся печкой. Поэтому он частенько оставался ночевать в здании тюрьмы в маленьком кабинетике, с давно не крашенными стенами – поближе к работе. Он не сдружился ни с теми, которые сидят, ни с теми, кто в погонах, жил обособленно, сам по себе. Так вчерашний студент стал вольным мастером нижнего склада. В его смену заключенные иногда даже выполняли норму. Это объяснялось тем, что он несколько раз передал с воли хлеб, чай, сахар, не отсыпав себе не крупинки. И «сидельцы» относились к нему с некоторым уважением.

И в этот хмурый осенний день он удобно разместился на тахте и уснул без всяких предчувствий.

Разбудил его звук сирены – несколько домиков были окутаны густым черным дымом. Начальник сообразил быстро: «Не хотят работать, вот и подожгли. А теперь спасай их!»

Пока приехали пожарные, пока отключили электрический кабель, от летящих во все стороны искр занялись штабеля смолистых сосен. Пожар усиливался с каждым мгновением, то здесь, то там вспыхивали все новые языки пламени и грозно устремлялись вверх. Дым плотной пеленой окутал все небо.

Михаил в тревоге бросился к дверям, но они оказались заперты. Он застучал в них кулаками – никто не ответил. «Заживо сгорю здесь», –мелькнуло в голове. Стало так страшно и невыносимо жутко, что казалось: сердце выпрыгнет сейчас из груди, а ноги подкосились и сделались ватными.

Вдалеке крики, беготня, треск и шум работающих насосов. В этой суматохе зеки осуществили свой план, убили вольного мастера и охранника. Поговаривали, что мастер присвоил себе какие-то деньги.

Только после следствия выяснилось, что поджог был преднамеренный – нашли оставленную банку с бензином на печурке. Михаил понял, зачем два рослых зека постоянно держали его в поле зрения – опасались перепутать мастеров.

После пожара жизнь в Ивделе стала совсем невыносимой. Молодой мастер не чаял, как отсюда выбраться. К счастью, в ноябре 1995 года Михаила призвали в ряды вооруженных сил Министерства обороны.

***

Двадцать восьмого ноября группа новобранцев, в которой был и Михаил, погрузили в вагон в Алапаевске и отправили в пункт перераспределения.

Все гадали, куда их везут. Миша на военной кафедре получил звание рядового РХБЗ. Возле него разместился пилот вертолета, отдельно группкой сидели артиллеристы и танкисты. Два начфина уже деловито доставали водку и готовили закуску.

– Сводную роту что ли сделают? – спросил кто-то.

– Будем делать, что скажут, и будь, что будет, – ответил один из начфинов и произнес первый и далеко не последний тост.

За разговорами и знакомствами время летело быстро и клонило всех ко сну.

К утру осоловевшие от выпитого накануне будущие солдаты с трудом прочитали плакат на воротах части: «Да здравствуют воины – симферопольцы!»

– Офигеть, занесло нас не близко, – воскликнул наиболее трезвый пилот вертолета, – не может быть.

Отсмеявшись, старослужащие разрешили их недоумение:

– В Свердловске вы, дивизия носит звание Серго Орджоникадзе…

Через 3 месяца Михаилу и остальным присвоили звание лейтенанта. Все разъехались по разным частям, но лейтенанту Мягкову повезло: комбат оставил его у себя, переведя из 1-ой в 3-ю роту.

Рядовые-старослужащие корректно подсказывали молодому командиру «хитрую военную науку», так как были опытными бойцами. В 1994 году их полк выполнял миротворческую миссию в зоне Грузино-Абхазского конфликта. Побывавшие в «горячей точке» солдаты сами пресекали «дедовщину» и стремились помочь новобранцам адаптироваться к армейской службе. Многие из них награждены орденами и медалями России.

Вскоре у Михаила появился и настоящий друг – Владимир Чиняков из Магнитогорска.

Началась эта дружба со смешного эпизода: помахивая корзинкой только что собранных грибов, лейтенант направлялся к кухне. Он не знал, что в расположении части проверка и именно по поводу грибов, так как кто-то ими отравился. Михаил, конечно, читал приказ, но значение ему не придавал… И у самой кухни нарвался-таки на ретивого майора.

– Что, сам лейтенант с белыми, – ехидно и даже не по уставу спросил он, предвкушая наказать виновного.

– Никак нет, – бодро отрапортовал Володя из разведбата, погодившийся тут же. – Он солдат учит съедобные от ядовитых отличать. Замордовал уже всех!

– А, – остыл майор, – тогда ладно.

– Проставлюсь, – шепнул Михаил выручившему его лейтенанту, – приходи на жареные грибочки, как проверка закончится…

Вообще поначалу служба Михаилу понравилась, но потом все покатилось под откос: сняли всеми любимого комбата только за то, что у одного солдата на плацу перед генералом потекли сопли. Потом пропал солдат, через несколько дней его нашли в чипке. Он чистил канализационные шахты и нашел лаз, который вел прямо к солдатскому буферу…

Удобно устроившись в найденном подвальчике, он неплохо отдохнул и отъелся.

Вскоре его батальон снова отправили на границу в «горячую точку», а Михаила оставили в Свердловске среди новых, необстрелянных и каких-то неродных солдат…

А перед самым дембелем ему пришлось везти «груз 200». Нет, не погибшего на фронте, а заснувшего под танком… Перед смотром солдат загоняли, и они спали где придется. Мать, бросившуюся на цинковый гроб, он не забудет никогда. И не расскажет о ней, не опишет ее – словами такое горе не передается. Дембельский альбом он решил не делать… После демобилизации Михаил устроился в Каслинский опытный лесхоз. Тушил пожары, за час платили два рубля четыре копейки, а за четыре часа работы в дыму – банка тушенки и буханка хлеба. Посадил восемнадцать гектаров соснового леса. Когда глядел Михаил на эти подросшие заснеженные сосенки, боль в сердце от всего пережитого притуплялась, и приходили светлые мысли, что нужно жить дальше.

– Деревьев насадил достаточно, теперь сына надо родить и дом построить, – пошутил 11 декабря 1997 года. – Пойду-ка я завтра на дискотеку, выходной же день, праздничный…

***

День 12 декабря 1997 года выдался у Юли замечательным во всех отношениях. Он был нерабочим – День Конституции. В институте поставили УКП, и желающие могли сдать пару экзаменов и зачетов до сессии.

Встав в четыре утра, семья отправилась на автовокзал. Погода стояла удивительная, мелкий снежок чуть поскрипывал под ногами, холодноватый воздух бодрил грудь. Но на вокзале всех ждало небольшое разочарование. Вместо добротного «икаруса» подали старый «пазик». Возмущавшись, пассажиры расселись лицом друг к другу и задремали. Внезапно маленькая девочка, увидев, как паренек достал из сумки большое красное и очень аппетитное яблоко, закричала:

– Баба, бабулечка, посмотри, какое у дяденьки яблище большое.

Молодой человек чуть не подавился, попытался приоткрыть окошко и выкинуть обруганный фрукт. Заметив этот маневр, девчушка добавила:

– Даже в щель не пролазит никак!

В салоне смех не смолкал до самого Челябинска. Действительно, все анекдоты рождаются из жизни.

В приподнятом настроении Юля вошла в здание института. У доски объявлений внезапно появилась преподавательница по литературоведению, худенькая, очень стремительная молодая женщина.

– Опять опаздываете! Идите за мной скорее!

Испугавшись, Юля засеменила за экзаменатором. И только взяв билет, она поняла, что этот предмет она сдавать не планировала. Постеснявшись, все объяснить, студентка решилась держать экзамен.

– Видно, что готовилась, читала, но больше четверки не поставлю. Неуверенно как-то отвечала.

– Спасибо, – пролепетала Юля и, прижимая драгоценную зачетку к груди, пошла искать аудиторию, где принимали экзамен по УНТ.

На обратном пути Юля долго и упорно просила маму и тетю отпустить ее на день рождения единственной подруги Ольги.

– Мам, мне девятнадцать уже, может, с кем-нибудь стоящим познакомлюсь, замуж выйду…

У двери уже дожидалась Ольга.

Пока Юля упаковывала подарок, мама давала ценные указания:

– И чтобы проводили потом всей компанией и чтоб в десять вечера уже были дома. Мы от соседки позвоним, проверим, где вы. И водки ей не наливайте и т.д. и т.п.

– Людмила Петровна, все будет в порядке, я вам обещаю, – довольно испуганным голосом повторяла Ольга.

Родители Ольги, накрыв стол, ушли в гости. В квартире, кроме подруг, никого не было.

– А где обещанные парни? – не выдержала Юля.

– К сожалению, они не смогут прийти, – огорчила всех Света, сестра Ольги, – только что позвонили, с машиной у них что-то.

– Обидно, досадно, но ладно, – успокоила всех Ольга, – выпьем, фильм хороший по «видику» посмотрим (видеомагнитофона до этого никто из девушек не видел).

– А что за фильм? – спросила Аня Рольщикова.

– «Титаник».

– Ого, здорово, – заверещали девочки, – пойдемте смотреть.

Вдоволь полюбовавшись на обложку, Ольга включила кассету.

На ней был записан совершенно другой фильм – «Летят журавли» с Татьяной Самойловой в главной роли. Фильм девочкам очень понравился. Юля даже плакала под добродушное подтрунивание подруг.

Возвращались девчата поздно:

– Ох и влетит, – переживала Юля, – а давайте зайдем в ДК на дискотеку. Пропадать так с музыкой…

В зале звучала песня «Зеленоглазое такси». Под эту композицию к Юле подошел высокий, кудрявый блондин.

– Михаил, – представился он, – разрешите пригласить вас на танец.

– Да…, – прошептала Юля.

– Какие красивые глаза, – подумал Михаил. И решил проводить девчонку.

– А документы у вас с собой?

– Удостоверение офицера, – ошеломленный парень достал зеленые корочки.

Юля внимательно прочитала и задала новый вопрос, после которого парню нужно было бы бежать со всех ног:

– Вы не женаты?

– Я холостой, как выстрел «Авроры», – ответил Миша.

– Тогда я познакомлю вас с мамой.

– Я его знаю, – подала голос женщина в дверях ДК. – Это мой ученик.

– Попался, – отчего-то решил Михаил и, вздохнув, зашагал между понравившейся ему девушкой и будущей тещей…