Солнца ясный свет

Пролог

«И где же ты? И заберёшь ли солнце,

Забытое тобою в моём сердце?»

Поль Элюар

Длинный коридор тонул в сумерках, предвещающих скорый рассвет. Дрожащие капли света, исходившего от догорающих в серебряных канделябрах свечей, ползли по десяткам портретов, покрывавших обтянутые молочным шелком стены. Лишь изредка сквозь предрассветную тишину прорезывались вскрики птиц, дожидающихся первого лучика солнца для утренней песни.

В кронах деревьев, изумрудным кольцом обрамляющих внутренний сад дворца, шелестели листья, колыхаемые прохладным ветерком. То тут, то там, словно маяки в волнуемом штормом море, бледно-желтым цветом сквозь утренний туман мерцали закрытые бутоны нежных цветов.

Вот-вот готовились воспрянуть ото сна гипсовые ангелы, наблюдавшие за галереей с потолка. Мраморные нимфы, печально застывшие средь клумб тенистого сада, ожидали часа, когда из кувшинах, обнимаемых ими, польется вода, и все уголки дворца заполнит её тихое журчание. На портретах замерли величественные Императоры и Императрицы, Князья и Княгини, готовые вновь улыбнуться со своих полотен тем, в ком продолжалась их жизнь, их род.

И час, которой так трепетно ждали все безмолвные жители царской обители, настал…

В дальних комнатах послышалось еле различимое шебуршание, раздались легкие, детские шаги. Вскоре галерея заполнилась тихим смехом, что, подобно маленькому лучику солнца, осветил и заполнил собой все пространство. Белокурый цесаревич пронесся меж портретов своих великих предков и спрятался за большим фарфоровым вазоном, стоявшим подле окна, и затих.

Спустя две-три минуты, растянувшихся для мальчика в целую вечность, двери галереи распахнулись – медленно и величаво, походкой напоминая грозного льва из старинных преданий, вслед за своим дитя вошел Император-отец. Он не спеша прошествовал почти до конца залы, то наклоняясь всем телом, то слегка поворачивая голову в сторону – точно искал что-то важное. Разведя в сторону руками и театрально вздохнув, он замер пред белыми дверьми, ведшими в следующий, бальный зал, словно не понимал, куда же мог пропасть его маленький сын.

Так никого и не найдя, Император приоткрыл белые двери и покинул «портретный» коридор. Лишь скрипнули старые дверные петли, в тихой прежде галерее раздался приглушенный смех, напоминавший перезвон маленьких хрустальных колокольчиков. Тепло улыбнувшись, его Величество вернулся в галерею, осторожно прикрыв двери бального зала. Оглядывая полутемное пространство, он не сразу заметил носочки лакированных туфелек и край кружевного воротничка детского ночного платья, выглядывавшие из-за вазона. Цесаревич, переползший ближе к окну с приходом Императора, всеми силами старался не смеяться над «глупеньким papa», не сумевшим его отыскать. Как бы он не пытался остановить рвавшийся наружу хохот, редкие смешки то и дело слетали с его губ, что лишь больше смешило маленького принца, так неосторожно выдавшего свое убежище.

– Попался! – Император подхватил сына на руки и поднял высоко над собой.

Вконец развеселившийся мальчик, звонко захохотал, и смех его подхватил отец, закруживший маленького цесаревича вокруг себя.

– Ну, сё, ну, сё! Papa! – залепетал мальчик, обхватив отцовскую шею руками и повиснув на нем, как репей. – Я не маенький уже… – цесаревич надул губки и прижался щечкой к лицу отца, щекотавшему его бородой.

– Да ты, верно, шутишь, дружочек мой! Не всего ли четыре годочка тебе, светик мой? Как же, не маленький? – посмеиваясь, нарочито удивленно, вопросил государь.

– Нет, не четыл-ле, нисколечко не четыл-ле, papa! Пять мне уже! – возмущенно вскрикнул мальчик, слегка отпрянув от Императора и показывая ему ладошку с четырьмя растопыренными пальцами.

– Так разве это, – отец кивнул на руку сына, – пять? Мне думается, что это – четыре.

– Ой-ей, нет, нет, нет! Вот, всё… – цесаревич, засуетившись, быстренько разогнул ещё один пальчик, – пять, вот пять!

Император умиленно взглянул на мальчика и улыбнулся тепло и солнечно, и от его улыбки вокруг побежали, казалось, лучики света. Медовым цветом они блеснули в зеленых глазах государя, морщинками расползлись у носа, спрятались в ямочках у губ, и наверняка блеснули в сердце, целиком и полностью отданном сидевшему на руках дитя, в котором этот самый солнечный свет продолжался.

Больше четырех часов прошли с момента, когда часы по всему дворцу пробили полночь и объявили миру о начале нового дня, о наступлении четвертого мая, празднично яркого и счастливого… Считанные минуты оставались до восхода Солнца, когда юному принцу должен был минуть пятый год, которого он ждал с великим нетерпением.

И вот в окне, из-за крон садовых деревьев, из-за спящих домов и золотых куполов соборов, показались первые солнечные лучи.

– Papa! Солнце встало, оно пласнулось! И мне тепель пять, наконец-то пять! – радостно залепетал мальчик, протягивая крохотные ручки к окну.

–Верно, светик мой, – вздохнул Император, потрепав сына по макушке и поднеся его к окну, – уже пять…

Цесаревич заворожено смотрел на то, как столица Игнис окрашивается в янтарный цвет, как золотом вспыхивают купола церквушек, шпили дворцов, как всё вокруг просыпается, раскрывается и наполняется жизнью. Громко и радостно начинают петь птицы, дождавшиеся часа для праздничной трели. Зажурчала вода в фонтанах, затрещали деревья, согретые первыми лучами солнца. Вот солнечные зайчики уже достигли дворца – побежали по его стенами, по каждой завитушке покрывающейся золотым светом лепнины, по каждому оконцу, по лицу маленького принца. Они пробежали по его глазам, побежали и замерли в них навсегда, засияв пуще прежнего.

– С днём рождения, Павлуша, – прошептал государь, целуя сына в щёку. – Пусть твоё Солнце, милый сын, светит так же ярко и тепло, как это делает светило пробуждающее тебя каждое утро . Пусть закат его никогда не настанет… С днём рождения, сыночек, с днём рождения, мой солнца ясный свет …

«Прощаясь с частичкой себя…»

«Навсегда ничего не бывает»

Л.Н.Толстой «Война и мир»

«Его отец – Император, а не волшебник, и изменить мир, строившийся веками, по одной своей прихоти и щелчку пальцев, он не мог. Как бы сильно этого не желала…»

С момента первых народных волнений минуло уже больше месяца, а приближенные Его Величества, так называемая «верхушка» государства, так и не смогли назвать ни причин столь сильных недовольств, ни способов с ними побороться. Догадок о природе резких изменений в настроении населения было великое множество: от недовольства возросшими из-за обильных ливней в ряде регионов ценами на товары, доставлять которые по размытым дорогам было невозможно, до какого-то особого произвола со стороны дворян по отношению к «люду простому». Впрочем, ни одно из выдвинутых предположений так и не подтвердилось – рост цен затронул лишь малую часть утвари, продававшейся на рынках, а аристократия сидела тихо и смирно, все ещё храня в памяти разговоры с нынешним государем, которые он провел чуть ли не с каждым носящим титул при восшествии на престол в год восстания близкого его отцу графа. Так что все, что оставалось делать лицам, ответственным за решение подобных вопросов, на утренних собраниях – разводить руками и смотреть на Императора удивленными, «квадратными», как шутил барон Флейзелен, глазами точно так же, как это делала большая часть империи Игнис, непонимающей, откуда и почему на улицах городов взялись бесноватые толпы недовольных граждан.

Но если уж и говорить о причинах такой напасти, свалившейся на императорскую голову, то стоит отметить, что реже и тише всего высказывались мысли о завёдшейся во дворце «крысе», иногда – «крысах», пригретых и прикормленных в стенах «сердца» Империи. Шептались такие предположения от того, что каждый обитатель был связан с другим и вполне естественно и небезосновательно боялся неосторожно сказанным словом накликать проблем уже лично на свою головушку. Государевы гости преданно держались мысли о том, что слухи потому и слухи, что их слушают, а не рассказывают. Так что спустя месяц подобные, весьма немногочисленные разговоры сошли на нет, а светлые «головушки» мира сего окончательно махнули рукой на поиски причин бедствий, переключившись, как это часто бывает, сразу на разрешение проблем и успокоение бушующего народа.

– Ох, прошу прощения Ваше Высочество. Право, не заметил, не хотел, простите.

Кучерявый молодой слуга испуганно смотрел на цесаревича, которого по случайности задел плечом. Он устроился во дворец сравнительно недавно и всеми силами старался показать себя с хорошей стороны, выполняя задания исключительно самостоятельно и прилежно, редко обращаясь за помощью к старшим работникам. Вот и сейчас парнишка в одиночку тащил громадный ящик, из которой торчали длинные и изящные листья комнатных растений в маленьких вазонах. Глядя на цветастые горшки, увешанные бусами из цветных стекляшек и гирляндами бумажных роз, не сложно было догадаться, что растения неслись из покоев одной из княжон, младших сестер цесаревича.

– Всё в порядке, я и сам недоглядел. Ступайте, – тихо проговорил Павел и подбадривающе похлопал кудрявого юношу рукой по плечу. Тот, кротко кивнув и заулыбавшись, удалился в следующие залы дворца – продолжать работу.

Цесаревич глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. В раздумьях он и не заметил, как добрался до лестницы, преодолев не малый путь от своих покоев. Сквозь огромные витражные окна, располагавшиеся у самого потолка, в парадную часть дворца проникали лучи утреннего Солнца и, окрашиваясь в пурпурные, красные и золотистые оттенки, россыпью драгоценных камней падали на белоснежные стены и пол. Блики их скользили по лицам проносившихся мимо людей, нагруженных коробками и маленькими сундучками с вещами из великокняжеских покоев.

С высоты балкончика, на котором находился цесаревич, слуги напоминали муравьёв, бегающих туда-сюда. Они то врезались друг в друга, извиняясь и тихо ругаясь себе под нос, то, заметив наблюдавшего за ними юношу, расплывались в улыбке и, забыв о вещах, начинали кланяться, от чего теряли весь свой «груз» и были вынуждены собирать его, вылавливая из-под ног мимо проходивших работяг. Каждое такое недоразумение сопровождалось громкой руганью и замечаньем от дворецкого, изрядно уставшего после нескольких бессонных ночей, вызванных сборами. Успокаивался «наш старичок», как называли его все обитатели дворца между собой, лишь поймав на себе одобрительный взгляд престолонаследника. Впрочем, через некоторое время, он вновь «вскипал» и начинал проклинать весь этот свет и непутёвых слуг, ронявших дорогие вещи.

Немного понаблюдав за столь комичной картиной, цесаревич продолжил свой путь и, проталкиваясь сквозь эту суматоху, спустился по покрытой ковровой дорожкой лестнице в вестибюль.

В отличие от того, что творилось в «верхней» части дворца, здесь было гораздо спокойней и прохладней. Слабый ветерок, задувавший сквозь приоткрытые окна из глубины здания, приятно обдувал раскрасневшееся от быстрой ходьбы и духоты лицо. Медленно прошествовав сквозь ряды белоснежных колонн, увитых искусно сделанными мраморными ветвями плюща с золочеными листьями, Павел подошёл к массивным дубовым дверям, элементы декора которых были выполнены из металлов разных оттенков и представляли собой подвиги далёких царских предков из легенд. Привратники, стоявшие с двух сторон от выхода, учтиво поклонились и пропустили цесаревича, с силой распахнув скрипучие створки дверей. В лицо ударил холодный поток воздуха, наполненный цветочным ароматом. Павел направился в сад.

* * *

Несмотря на то, что уже начался второй месяц лета, погода не радовала теплом, особенно по утрам. Над водной гладью небольших прудиков, расположенных перед внутренней частью фасадов дворца, ещё стоял туман. Цесаревич поёжился и набросил на шею шёлковую шаль, которую он всюду таскал с собой, бледно-зелёного, в тон его глазам, цвета. Ткань была вышита белоснежными птицами и золотистыми цветами, в сердцевину которых были вшиты прозрачные стеклянные бусинки. Когда на них падал свет, они переливались, напоминали маленькие льдинки, от которых в разные стороны разбегались лучики света, скользившие по ткани и красиво «подсвечивавшие» вышитые в углу инициалы – П. и Е. Шаль эта, несмотря на то, что странно смотрелась с царскими одеждами, была неизменной частью гардероба цесаревича. Подаренная ему в далёком детстве, она была бережно им оберегаема уже много лет, впрочем, возможности похвастаться своим сокровищем юноша тоже не упускал. Да и сейчас Павел надел её ни столько из-за ветра, сколько из-за того, что направлялся к тому, чьей рукой и была искусно вышита эта работа.

Покинуть дворец можно было разными путями, но самым тихим и живописным был путь, пролегавший сквозь внутренний сад. С первых дней осени и до самого конца зимы здесь не было ни души. Лишь слуги приходили раз в неделю подметать дорожки да дети забегали поваляться в листве, слепить снежную крепость, когда никто из взрослых не видит. С первым часом весны сад оживал – его заполняли рабочие, садовники, приводившие в порядок клумбы и кустарники, проверявшие работу фонтанов и белившие изящные перила, соединяющие ряды колонн, высившихся вдоль дорожек. Чем ближе подступало лето, тем прекраснее и богаче расцветал сад, наполняясь всё новыми цветочными ароматами, журчаньем воды и нежными трелями птиц, сливающимися в единую песню со звонкими голосами юношей и девушек, устраивавших в беседках чаепития и назначавших свидания под сенью ветвистых деревьев.

Ныне же здесь пели лишь птицы, и от этого столь привычная летняя песня казалась печальной. Тихо шелестели листья деревьев, устремивших свои ветви к самому небу. Так же осторожно, не торопясь, по янтарной коре скользили тонкие лучи Солнца, проникавшие в сад сквозь резную крону. По могучим вековым корням они перебегали на дорожку, выложенную небольшими, круглыми и гладкими камнями, спускались в только что выкопанные ямки для саженцев. А затем вновь устремлялись вверх – по каменным складкам белоснежной тоги, наброшенной на плечи девушкой с мраморной кожей и слезами-топазами, катившимися по круглым щекам и падающим в кувшин, откуда вытекала вода, впадавшая в небольшой прудик, расположенный поодаль.

Некоторое время цесаревич стоял, замерев подобно статуе безымянной девы, и вдыхал сладкие, дурманящие разум запахи только что распустившихся роз. Все тяжёлые мысли, заполнявшие его голову последние два месяца, вмиг улетучились, уступив место светлым воспоминаниям дней, проведенных в зелёных стенах сада. Но образы детства лишь навлекли грусть, и тяжесть расставания с дорогими сердцу людьми тяжёлым камнем налегла на плечи юноши. К глазам подступили слёзы и застыли на длинных ресницах – плакать он давно отвык, да и не по чину было заниматься подобным. Сжав пальцы в кулак, Павел поморщился и сделал глубокий вдох, словно хотел вобрать в себя каждую минуту счастья проведённую в тени местных деревьев. Окончательно собравшись с мыслями, юный принц собрался двигаться дальше. Как вдруг… потоки ледяной воды обрушились на него сбоку. От неожиданности он испуганно вскрикнул и отскочил в сторону. Протерев глаза от капель воды, цесаревич взглянул туда, откуда ныне доносился трескучий и очень-очень знакомый смех.

– Ба! А я и не углядел Вас, батюшка! Ха-ха, вот же чудно то, стары друг то я, Вы ведь так подросли. – Старый садовник отбросил ржавое жестяное ведро, из которого поливал деревья подле клумб, к корням ветвистого дуба, и заулыбался, протирая очки и попутно поглядывая на юношу. – Как ни увижу Вас – Вы всё выше и выше, рослее и рослее. Того гляди и батюшку своевого догоните. Эх, как же быстро то время летит, а помнится, совсем недавно бегали с Марией и Екатериной то прям посредь роз, и Вас совсем виднехонько не было, а нынче и те бутоны желты то Вам и до колена не достанут…

– С добрым утром, дедушка Савелий. Уже работаете? Как Ваше здоровье? – оттряхивая покрытую каплями воды одежду, спросил Павел.

– Здоровье то? А что с ним будет? Работать всё же надо, работа не ждёт! А сейчас и дел невпроворот, розы вон, зацвели, да бегонии. Вы видели, какие чудные бегонии Фёкла вырастила? А аромат, ммм. Зачем, впрочем, рассказывать, я вам их тотчас покажу, такие славные цветы, такие дивные… – весело пробормотал старик, ковыляя вглубь сада.

Во дворце он проработал почти всю жизнь и, как говорят местные обитатели, своей работой жил. Кто ни приезжал к Императору, все восхищались садом, за которым так внимательно следил дедушка Савелий. Да и царские дети любили улыбчивого старика, каждый раз при встрече он рассказывал им новые истории да сказки, дарил пряники да конфеты, которые временами ему присылали дети. В общем, дедушка Савелий был частью их большой семьи.

– Эх, я бы с радостью, но нужно торопиться. В другой раз обязательно гляну, хорошо? – осторожно произнёс юноша. Ему не хотелось обижать старика, но и задерживаться более он не мог. Лицо и одежда всё ещё были мокрыми, по светлым волнистым волосам цвета льна вода стекала на шаль, оставляя на ней тёмно-зелёные пятна расползаться в причудливые фигуры.

– Конечно-конечно, идите с Богом, батюшка. Будет скучно аль поговорить с кем захочиче, – захаживайте ко мне, непременно захаживайте, мне дочурка чаю прислала с пряниками то медовыми, так что мы с Вами и чайку вместе выпьем, я Вас, батюшка, так угостить все хочу.

Садовник, махнув рукой на лежавшее под деревом ведро, взялся за лежавшую неподалёку метлу и принялся подметать опавшие листья да лепестки цветов, насвистывая себе под нос песенку, знакомую каждому обитателю дворца. Песенку родного дома…

Павел кивнул и заулыбался, уже представив задушевный разговор за чашечкой душистого чая в согретой свечой комнатке старичка, а затем поспешил к выходу из сада, ибо уже изрядно задержался. Быстрый шаг сменился бегом, и вот мимо пронеслись знакомые пейзажи, а в глаза, по мере того как редели деревья, всё ярче светило Солнце.

Между плетёными оградками, увитыми плющом и розами, возвышались чёрные чугунные ворота, будто бы сплетенные искусными руками мастерицы кружева из различных завитушек, переплетающихся друг с другом в цветочные бутоны или в диковинных птиц. Самую верхушку ворот венчала золотая корона – одна из царских регалий. Стражники, лишь приметив вдалеке силуэт Павла, тут же открыли ворота, с другой стороны которых престолонаследника давно ожидали.

* * *

Перед взором Павла раскинулась широкая площадь, окружённая домами и мощенной круглыми камнями дорогой, по которой с шумом двигались кареты и повозки, запряжённые лошадьми. Если в саду, заключённом в своеобразное кольцо из дворцовых стен и деревьев, ветра почти не было, то здесь, на более открытой местности, воздушные потоки закручивали дорожную пыль, листья, лепестки цветов в вихре и поднимали всё выше и выше; более сильные ветра, бывшие частыми гостями столицы, сдували с проходивших по площади дам шляпки и взъерошивали сложные причёски, от чего барышни начинали верещать, а джентльмены, путаясь в полах лёгких пальто, пытались их успокоить. На ясное небо медленно находили тучи, приносимые откуда-то издалека, они всё темнели и набухали. Должно быть, совсем скоро на сухую июльскую землю хлынет долгожданный дождь.

Напротив ворот, чуть поодаль от цесаревича стоял дормезом*, запряжённый шестёркой бурых лошадей. Вокруг него то и дело сновали люди, загружавшие ящики для поклажи вещами. Но весь взор Павла и его мысли были вдали от всей этой суматохи, пред собой он видел лишь миниатюрную фигурку девушки, внимательно наблюдавшей за работой, кипевшей подле её экипажа. Тёмные каштановые волосы были аккуратно заколоты на затылке парой серебряных заколок, на плечи был накинут серый платок, вышитый синими цветами. Она стояла, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и нервно теребила кружевной край рукава, иногда поправляла ленты на юбке платья. Княжна явно была обеспокоена.

Нежно улыбнувшись, юноша направился к ней, к его милой Лизе. Заслышав шаги, девушка обернулась, и её печальное лицо на миг озарилось улыбкой, глаза заблестели, и словно Солнце вышло на небо, так светло и тепло стало цесаревичу от этого взгляда. Но стоило ему подойти ближе, как улыбка исчезла, взгляд стал грозным, упёртым, руки Лиза скрестила на груди, а губы сжала.

«Ох-х только не это! Она опять собралась спорить!» – пронеслось в голове у цесаревича. Выдавив улыбку на лице, он подошёл к девушке и начал разговор так просто и , словно ни о чём и не догадывался.

– С добрым утром, Лизетта! Хотя, уже, верно, день… – наследник престола с детства был очень красноречив, но, каждый раз при разговоре с Елизаветой, все слова напрочь вылетали у него из головы, язык заплетался, а мысль ускользала. – А впрочем, неважно. Вы всё собрали? Ничего не забыли?

Юная княжна молчала и всё сверлила цесаревича взглядом, будь это возможно бедняжка бы давно растёкся в лужицу и проскользнул куда-нибудь в водосток, но, увы, это противоречило всем законом природы. Но как же напрягает и завораживает одновременно этот взгляд, как пугают слова, которые точно последуют за ним. Ведь, как бы Павел не хотел с ней согласиться, как бы ни хотел сбежать в дворцовый сад или полный волшебства, покрытый полумраком дворцовый театр, держа её за руку, он не мог себе этого позволить. И ни одна её мольба не могла бы этого изменить, и от этого сердце его разрывалось на кусочки. Ему всегда было непросто поступать, как «цесаревич», когда «Павел» требовал и желал чего-то другого.

– Я не поеду без Вас… – княжна старалась говорить уверенно, но в конце фразы её голос всё равно сорвался, а бледные губы задрожали.

«Ну, зачем она так? Мы же всё обсудили несколько раз…»

– Лиза, милая, – как можно нежнее и ласковее произнёс Павел, обхватывая руками маленькие плечи своей собеседницы, – Вы знаете, что иначе нельзя. Мне нужно за всем проследить и забрать оставшиеся документы. – Подойдя почти вплотную к ней, он понизил голос, говорил почти шёпотом, так, чтобы его слова долетали лишь до неё.

– Вам не обязательно уезжать раньше. Совсем наоборот, я могу задержаться и подождать Ва-…тебя здесь – княжна говорила прерывисто, волновалась, от чего «проглатывала» окончания некоторых слов, говорила так, как говорили ещё только приехавшие в Игнис жители соседнего Княжества, откуда девушка и была родом.

– Нет, ты не можешь здесь задерживаться, по крайней мере, сейчас, в такое непростое время.

Ответом ему было молчание.

– Лиза, прошу, не заставляй меня беспокоится о тебе лишний раз. Если ты останешься здесь, я места себе найти не смогу. А если что-то случится с тобой? Что мне делать?

В вышине послышались раскаты грома, на мраморные плиты, которыми была уложена площадь перед дворцом, упали первые дождевые капли. Июльское небо готовилось покрыть город бурей.

– А мне? Что я буду делать, если что-то произойдёт с тобой? Я ведь буду так далеко, случись что, я и узнаю не сразу, а доберусь – и вовсе нескоро, как же я тогда помогу… – В уголках глаз девушки блеснули слёзы. Хотя возможно, это были дождевые капли, блестящими пятнами падающие на лицо княжны.

Дождь усилился, небо посерело окончательно, лишь изредка, среди туч мелькала голубизна, от чего небосвод стал напоминать лоскут тафты**, на котором тонкими белыми нитями были вышиты сверкавшие в вышине молнии. Такие же молнии сверкали и в глубине глаз Елизаветы. Серые, казавшиеся бездонными, сейчас они напоминали зеркала, отражавшие не только чувства и эмоции разбушевавшейся природы, но и самой княжны.

– Я буду тебе писать, каждый день до того, как мы не встретимся вновь. – Цесаревич ласково улыбнулся и осторожно поправил выбившуюся из причёски прядь волос. – Всё будет хорошо. Вот увидишь… Впереди нас ждет прекрасный август, в тени тихих южных парков и на берегу прозрачного моря. Мы встретимся, и я прочту с тобой вместе все романы, какие только пожелаешь, обещаю.

– Все-все?

– В рамках приличия, княжна, в рамках приличия, – важно, пародируя старшего брата Елизаветы, согласился цесаревич.

– Какой… какой ВЫ временами скучный, – вздохнула княжна и слабо улыбнулась. – По правде говоря, в последнее время меня мучают странные сны, даже жуткие. И… и меня это страшит н мало во многом оттого, что я оставляю тебя здесь совсем одного, а вдруг, вдруг мне посылают знаки, просят тебя уберечь? А я уезжаю и…

– Ma lune***, это не знак и не вещий сон, это просто твое беспокойство и усталость напоминают о себе. О том, что не мешало бы порой и о здоровье подумать, о нервах, – ласково зашептал принц, взяв в свои руки ладони княжны, – Право, моя дорогая, ты так всегда беспокоишься обо мне, совсем о себе позабыв, так нельзя. Обещай, что ты хорошо отдохнешь, пока мы будем в разлуке? Хорошо? А после уж я тебя замучаю разговорами и бесконечными чаепитиями так, что сама меня обратно отправишь.

– Обещаю, но вдру-… – Лиза хотела было сказать что-то ещё, но окрик кучера оборвал её на полуслове.

«Должно быть, нас звали несколько раз. Через несколько часов начнёт темнеть, да ещё и дождь пошел. С отправкой и впрямь медлить больше нельзя…»

Бросив друг на друга печальный взгляд, глубоко вздохнув, цесаревич с княжной под руку направился к экипажу.

Осторожно поддержав Елизавету, Павел помог ей взобраться внутрь дормезома. Княжна уселась поудобнее, провела рукой по мокрым волосам, поправила юбку платья, ленты и кружева на ней и взглянула на цесаревича. Ей не нужно было что-либо говорить, всё было ясно от одного её взгляда: все надежды, все сожаления и всё то, что нельзя выразить словами. И это она решила выразить через объятия, в которые через секунды заключила Павла. Уткнувшись лицом в шаль, подаренную ею, она заплакала и прижалась ещё ближе к цесаревичу. Ей было страшно оставлять её одного сейчас.

По щекам юноши бусинками покатились слёзы и, позабыв про дождь, про что-то на слуг кричащего кучера, про множество глаз, обращённых на них (про гласные и негласные правила приличия, в конце концов), он заплакал, прижимая Лизу к себе в ответ. Сколько они так провели минут, находясь в объятьях друг друга ни тот, ни другая не вспомнили бы и через мгновение. Эти секунды в их памяти остались вечностью, а может и чем-то более долгим…

* * *

Сумерки цесаревич встретил на той же площади. Насквозь промокший от проливного дождя, полностью опустошённый внутри, ему казалась, что последний огонёк, гревший его сердце, погас. В ушах всё ещё слышался стук колёс и цокот копыт, удалявшегося экипажа, всё ещё звучал плач Лизы и её прерванная на полуслове речь. Павел все думал, что же она хотела сказать, отчего же так сильна её тревога, невольно передавшаяся и ему?

На город опустился вечерний туман, сквозь бледную пелену которого мрачно мигали беспокойным желтым светом окна дворца. Где-то вблизи протяжно завыли собаки, и цесаревича передернуло от их мрачной песни. Оглянувшись по сторонам, он нервно выдохнул и направился во дворец, сжав пальцами висевшую на плечах шаль, хранившую тепло и запах родного человека.

Со скрежетом за принцем закрылись ворота, оставив по другую сторону от дворца пустынную площадь, эхо грохота уезжающего экипажа и жуткий блеск звериных глаз, проскальзывающий сквозь облачка тумана.

В Империи Игнис все знали, что вой собак предвещает лишь одно – несчастье.

Несчастье, которое как никогда вплотную подобралось к дворцу и глядело сквозь окна на тех, кто его когда-то привел…

Дормезом* – старинная большая дорожная карета для длительного путешествия, приспособленная для сна в пути.

Тафта** – плотная тонкая глянцевая ткань, позволяющая создавать пышные силуэты и объемный драппировки.

Ma lune*** – с фр. моя луна.

«Отправляясь в неизвестность»

«Не грусти. Рано или поздно всё станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем всё было нужно, потому что всё будет правильно»

Льюис Кэрролл. «Алиса в стране чудес»

Суматоха, накрывшая дворец днем, к вечеру, подобно закатившемуся за шпили дворцов солнцу, утихла. Все оставшиеся в мраморных стенах царской обители после отъезда княжны вернулись к своим обыденным делам и приступили к подготовке императорской резиденции к наступающей ночи: кто-то бежал на кухню узнать подробности готовившегося ужина, кто-то, прибирая опустевшие княжеские покои, тихо обсуждал причины столь быстрых сборов, старый дворецкий, любуясь вечерним пейзажем утонувшего в тумане сада, думал о будущем и нюхал табак. Несмотря на неожиданные для большинства обитателей дворца утренние перемены, атмосфера в длинных коридорах и залах стояла радостная, даже праздничная, и улыбки людей, и их смех озаряли пространство вокруг гораздо ярче хрустальных люстр и позолоченных канделябров, набитых свечами.

Вероятно, причиной всеобщего воодушевления, царившего округ последние годы, была вера в лучшее, вера в наступление нового, еще более светлого дня.Глубоко внутри каждый из мелькавших в желтых окнах силуэтов чувствовал перемены, приближающиеся год от года, чувствовал зарождение чего-то важного, чего-то великого, что сделает их жизнь ещё краше… И все их ожидания, все их мысли об этом великом будущем сводились к одному человеку, юноше, выросшему у них на глазах, под их присмотром, тому, кто последние недели так ловко и верно управлялся с внутренними делами дворца, что в людских взглядах все больше начинал походить на Императора. И люди верили, что так оно и есть, что так однажды и будет…

Но вот сам он день за днем верил в себя все меньше и меньше. Выводя на бумагах тонким пером одинаковые вензеля, точно и ясно выговаривая все указы отца, проверяя их исполнение от и до, он то и дело замечал кривой штрих, дрогнувший голос, неловкий шаг. Делая все не идеально, но хорошо, Его Высочество Цесаревич везде замечал значительные изъяны, в каждом своем вдохе видел несовершенство. Словно человек, резко сброшенный в быстрый водный поток, он забыл о годах подготовки к одному единственному заплыву жизни, забыл, как дышать, забыл, как двигаться, и в попытках выплыть на спасительный берег, бросался то в одну, то в другую сторону, стараясь не дать пучине, развернувшейся под ним, утянуть на дно. И чем дольше отсутствовал во дворце Государь, тем чаще юный принц обращал свой взор к темным водам, все реже и реже вглядываясь вбелеющее пред ним небо, в мягкий расплывающийся над его головой солнца ясный свет.

Он все думал, реален ли тот далекий светлый край, на берегу которого он сможет наконец-таки выдохнуть?

Ответа на этот вопрос даже спустя несколько часов бесцельных скитаний по верхним, ныне пустым и одиноким, залам дворца он не нашел. Павел запутался – внутри него боролись совершенно противоречащие друг другу чувства – эйфория, возникшая от предчувствия скорой развязки событий, волнующих его душу последние недели, и страх, вылезший непонятно откуда после отъезда княжны и разговора с ней. Больше всего его пугало и настораживало то, что страх временами начинал брать вверх и ощущался куда более реальным, нежели радость или счастье. Что предчувствует его сердце? Не обманывает ли оно его? Не решили ли его собственные разум и чувства сыграть в игру и запутать своего хозяина окончательно?

Столько всего крутилось в голове, не находя ни единого объяснения. Бесконечные раздумья, коими были наполнены последние дни, порядком утомили юношу. Хотелось тишины, хотелось покоя. Лишь на миг бы исчезли все проблемы и все угрозы, нависшие над его семьёй; лишь на миг бы в эти пустующие комнаты возвратились близкие сердцу люди, наполнили собой этот тяжёлый воздух, укутали Павла с ног до головы своим теплом и светом и вновь вернули жизнь в эти холодные стены, вернули угасающую надежду в сердце мальчика, желающего как можно скорее проснуться, чтобы избежать проступающего сквозь сладкую дрему кошмара.

Павел мог бы мечтать часами, он наполнил бы эти дни одними лишь грёзами и погрузился бы в них, позабыв о холодной реальности, но чувство долга перед семьёй, перед своей страной не давали ему этого сделать. Стоило лишь на секунду унести свои мысли к далёким морским берегам или к серым стенам крепостей Северного княжества, как бремя, возложенное на него при рождении, становилось невероятно тяжёлым, напоминало о том, что подобные раздумья не должны преследовать наследника престола в столь неспокойный для Империи час.

И с этой бурей внутри, он отсчитывал дни до своего отъезда, попутно прокручивая в голове все события, предшествовавшие началу волнений, пытаясь найти причины и предугадать их конец.

«Что же упустил Император? Где ошибся его отец? Ничего не приходило в голову. Слишком уж резко вспыхнули недовольства, причём произошло это, пожалуй, в самое спокойное время. Что спровоцировало народ? Или же… кто?

Нет, будь причиною этим бесчинствам человек, желающий прибрать власть к рукам, он бы не стал действовать столь опрометчиво. Подговорить горстку рабочих? Да ещё и таких, что за бутылку дом родной отдать готовы, ну не смешно ли? Не солдат, не крестьянские общины, не кого-нибудь из «верхушки», а кучку пьяниц, если верить рассказам подчиненных государя? Если за этими погромами и стоит человек, то он явно метит в самоубийцы – не пройдёт и недели, как служащие Императора выйдут на него, и бедняге ни сказано повезёт, если последующие годы своей жизни он проведёт за решёткой. А, может ли быть так, что это лишь попытка отвлечь всех? Дождаться момента, когда Император будет за пределами столица, а после – попытаться захватить власть? Но в таком случае, нужны сподвижники, поддержка среди аристократов да народа не помешает…»

– Боже мой! Ясно только то, что я ничего не понимаю и видно, начинаю сходить с ума! – устало и недовольно вскрикнул юноша.

Его голос эхом пронёсся по пустующим комнатам и, вероятно, дошёл до нижних этажей, бурлящих жизнью, но к нему так никто и не заглянул, что, впрочем, и не удивительно. На последние пять подобных возгласов собиралась целая толпа, пытавшаяся успокоить молодого господина. Несколько раз дворецкий вместе с кудрявым мальчишкой, что врезался в принца утром, оттаскивал цесаревича вниз, « в люди, в порядочное общество» так сказать, но, стоило им отвлечься, как тот вновь уползал наверх мучать себя размышлениями. После тщетных попыток уговорить его поужинать и перестать волноваться попусту, жители дворца сдались, и, намотав Павлу на лоб смоченную холодной водой тряпку да сунув ему сундучок с печеньем, вернулись к своим делам.

– У-у-у. – Цесаревич сполз вниз по стенке и плюхнулся на паркет. Он уткнулся лицом в колени, прижимая ноги руками к себе, и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Он часто так делал, когда временами впадал в «пучину отчаяния и недовольства собой» или когда ему просто хотелось погрустить, хотелось, чтобы его пожалели. Но сейчас некому было подойти и обнять за плечи, растормошить укладку, над которой он старался всё утро, пошутить и приободрить, поделившись своей энергией, направить дальше – к неизведанному, к мечтам, а потому и весь смысл подобных «передышек» пропадал. Качнувшись влево ещё раз (чересчур сильно качнувшись), Павел повалился на пол и, распластавшись по нему «звездочкой», уставился на противоположную стену. Он смотрел долго, почти не мигая, и тут, поддавшись какому-то внутреннему порыву, вскочил, направившись к рассматриваемому объекту.

Стоит заметить, что зал, в котором сейчас находился юноша, хоть и назывался залом, в сущности своей был небольшой галереей, созданной по указу Второго Императора в память о покойном отце. Галерея эта была узкой, но очень длинной, что позволило спокойно разместить на двух стенах вереницу громадных портретов в позолоченных рамах.

На стене, возле которой лежал цесаревич, в несколько рядов красовались Великие князья и княгини, среди которых то тут, то там мелькал орден члена Академии Искусств, офицерские эполеты и прочие знаки отличия, намекавшие на россыпь талантов, воспитанных в царской семье. На противоположной же стороне в обрамлении особо изящных рам, величаво смотря на мимо проходивших, находились портреты Императоров и Императриц.

Внимание цесаревича привлёк, пожалуй, самый знаменитый портрет из этой блестящей роскошью стайки. Павел смотрел на него всю свою жизнь, его приводили сюда всякий раз, стоило резвому дитя ненароком разбить вазу или порвать новую рубашку. С самого рождения и до сегодняшнего дня люди сравнивали их двоих, двух Павлов…. Первого – Великого Императора – и второго – всего-навсего юношу, которому однажды предстояло повторить путь своего предшественника…

Схожий взгляд, манера речи, походка, мысли и идеи – вот, что твердили люди, вот, как они убедили и себя, и маленького наследника престола в том, что тот непременно повторит судьбу своего великого предка. Но сейчас, глядя на портрет, Павел задался вопросом: «В чём же они похожи? Разве он и Великий не совершенные противоположности?»

Действительно, внешне они были совершенно не похожи, Первый Император выглядел грозно, царственно. У него были тёмные прямые волосы чуть выше плеч и такие же тёмные глаза, в глубине которых словно горело кострище, яростно пылал огонь, когда-то и приведший простого «мальчишку» к власти. Павел же, как казалось ему самому, не напоминал собою величественного царя из легенд. Ему не раз говорили о нежности его матери, скользящей во всем его облике: светлые волосы, волнами спадающие почти до самых плеч, бледно-зелёные глаза и этот вечный румянец – совершенно не императорская красота, слишком мягкая для будущего Государя. Отец же твердил ему, что внешность – лишь одна из многих причин, по которой люди тянутся к нему. Для них он и его мягкость – олицетворение покоя и мира, коих так желает любой человек. Правда ли это? – Сложно сказать…

– Хах, Вашу голову, Государь, венчает императорская корона, а мою…белая, почти высохшая тряпка, – с иронией заметил цесаревич, продолжая разглядывать портрет.

– Хотя, если так подумать, то мы с Вами действительно похожи. В детстве в меня тоже мало кто верил, слишком все были убеждены, что мое слабое здоровье и постоянные болезни унесут мою душу раньше, чем я перешагну двенадцатый год, смогу делать что-то стоящее, смогу кем-то да стать…

– Все говорят, что мне суждено быть таким, как Вы, но я так не думаю. Я уверен, что стану ещё лучше. И…и однажды сделаю что-нибудь великое, что-то, что поможет моей семье, моему народу. Я хочу принести пользу, а не остаться в истории обузой… – на последних словах голос сорвался. Павел всегда боялся, что не достоин носить свою фамилию, принимать наследие своей великой семьи и себя самого. Он боялся, что всё, что строилось веками, он разрушит за единый день. Он боялся этого, пусть и причин для подобных страхов не было и в помине…

Пожалуй, этот страх преследовал в своё время всех его предшественников. Знал ли об этом Павел? Знал, но не верил.

Где-то вдалеке послышался гром, юноша вздрогнул и повернулся к окну. Дождь, снова дождь…

«Что же такое творится в мире, что небо вновь льет на него свои слезы?» – так всегда говорила его матушка, а теперь и он сам.

Последний раз взглянув на портрет, цесаревич направился к выходу из галереи. Мимо остальных Императоров и Императриц Павел прошёл быстро и остановился лишь в самом конце. Так уж вышло, что галерея не бесконечная и рано или поздно место в ней должно было закончиться. Произошло это как раз «перед ним». Его отец был последним в этой «веренице величественности».

Взгляд невольно обратился к самому началу зала, где «висел» его тёзка.

«Смешно, вместо короны – тряпка, вместо скипетра и державы – сундучок из-под печенья…. Мы оба Павлы, но Вы – здесь, среди своей семьи, навсегда с ними, навсегда Император, а я… Я в этой галерее уже никогда не появлюсь. В этой колыбели Империи не нашлось место для второго Павла, для меня».

Вновь ударил гром, и, покидая зал, сквозь стук дождевых капель в окна, сквозь мрачный свист ветра и доносившийся с улицы собачий вой, Павел, как ему показалось, услышал из глубин галереи тихое и печальное: «Павел, бедный, бедный Павел!». Вздрогнув внутри, он лишь скорее вышел вон, хлопнув дверьми так, что портреты покачнулись, и лишь самый первый в их рядах остался неподвижен…

* * *

«Всё шло не так, совсем не так, как было задумано!» – эта фраза крутилась в голове цесаревича последние сутки.

От волнения он расчесал кисти рук до красноты, хотя давно отучил себя от этой глупой и вредной привычки. Взгляд его бледно-зеленых глаз лихорадочно метался с одного предмета на другой, с первого лица на последующее…

Представьте, что вечером Вы легли спать в своей тёплой, мягкой постели, а проснувшись следующим утром, оказались не понятно где, с кем, да и зачем вообще…. Представили? Странные и не самые приятные ощущения, верно? Примерно, так же себя чувствовал Павел в этот самый момент.

– Боже мой, что твориться? Что, что мне делать?! – отчаяние всё больше овладевало юношей, сдавливало грудь, не давало нормально дышать. Он совершенно не представлял, чего ожидать в следующий час, минуту, секунду….

В попытках понять, что же именно произошло, он мысленно возвращался в этот вечер раз за разом. Вспоминая, как…

За день до происходящих событий и спустя неделю после отъезда княжны, 10 июля, столица Империи Игнис, Главная императорская резиденция

Вот уже всё и готово к отъезду. Через считанные дни Павел воссоединится со своими родными и покинет столицу, направившись на песочный берег южных земель. Все оставшиеся на его попечение дела были выполнены, документы собраны. Идеально, должно быть…. Отец наверняка будет гордиться тем, что всё сделано столь «безупречно», как заметил старый дворецкий, аккуратно и в срок. Да и сам Павел тоже немало горд собой, как не как, он выполнял поручения Императора и, несмотря на все свои переживания, не оплошал.

«Дин-дон» – часы пробили полночь, а Георгия всё нет. Он должен был подъехать чуть раньше назначенного времени, но никак не опоздать.

«Как можно столь легкомысленно относиться к своим обязанностям? Ну, Гера, только явишься на порог комнаты – прибью!» – думал Павел, злясь на друга.

– Эх… – От нетерпения юноша начал бродить по комнате, придумывая, что же такого сказать опоздавшему «назначенному за цесаревичем».

В камине тихо потрескивали недавно закинутые поленья, за окном барабанил дождь, от туда же слышался лай бродячих собак, тикали часы, шуршал ковер под ногами и…. И всё?

Несмотря на обилие звуков в комнате, в самом дворце было тихо, мертвенно тихо, слишком тихо даже для столь позднего часа…

Цесаревич остановился посреди комнаты и повернулся в сторону дверей, осознавая свою последнюю мысль.

Тихо, тихо, тихо, а вот теперь…Кажется? Нет, точно не кажется. Он определённо слышит людские голоса, некоторые из них вроде ему знакомы... Теперь и шаги приближаются и становятся всё громче и громче.

– Ну, наконец-то, – на лице юноши заиграла улыбка, он облегченно выдохнул. – Георгий здесь…

Двери распахнулись, и в комнату вошла целая толпа во главе с опоздавшим Ге…. Так, стоп, а где Георгий?

– Ваше Императорское Высочество, согласно указу выше стоящих лиц, в связи с беспорядками, ныне вспыхнувшими на территории нашей великой державы, дабы обеспечить безопасность Вашу, а так же убедиться в выполнении Императором предъявленных ему требований, на неопределённый срок Вы будете взяты под арест, – без единой запинки зачитал текст с бумажки мужчина, который, скорее всего, был главным среди незваных гостей, по крайней мере стоял он ближе всех к цесаревичу.

– Постойте. Я прошу Вас представиться. Кто Вы? И где Георгий? Вы слы…. – договорить Павлу не дали. Толпа обступила его со всех сторон. Изредка среди собравшихся он замечал знакомые лица – дворцовая стража – и уже не мог понять, боятся ему или радоваться им…

Следующие несколько часов пролетели подобно секунде. Павла почти что выволокли из дворца, отвезли в ближайшую гостиницу, перед этим дав возможность собрать нужные вещи из тех, что притащили в ящиках, вероятно, из его собственных покоев. Спустя два-три часа сна в комнату, где его разместили, принесли скудный завтрак и теплую одежду. Цесаревичу предстояло ехать около суток в небольшой карете почти без всякого сопровождения…

11 июля, столица Империи Игнис

– Ай-тц… – карета подпрыгнула на кочке. От неожиданности Павел не успел схватиться за небольшие поручни, расположенные по бокам от сиденья, и свалился прямо на пол экипажа.

Спереди послышался смех кучера, что правил экипажем, неприятный и скрипучий, довольный, видимо паденьем цесаревича. Что за чудак?

Вернувшись на сиденье, Павел приоткрыл темную тяжелую штору и стал наблюдать за городским пейзажем, мелькавшим за оконцем. Небольшие двухэтажные дома, украшенные колоннами, лепниной, чудно блестели под лучами утреннего солнца. По ажурным перилам балкончиков струилась лоза, непонятно как выживавшая с местной то погодой. Время от времени меж домов мелькали небольшие лавочки с фруктами, овощами и мясом, магазинчики, наполненные сувенирами, посудой, салоны, набитые людьми, рестораны, в которых ярко горели свечи и играли музыканты. Удивительно, что сами улицы были совершенно пусты.

«Печально….». Сейчас больше всего на свете Павлу хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться своими переживаниями и опасениями, услышать в ответ что-то приободряющее и рассмеяться, поняв, что все это глупая шутка…

Стоило подумать о подобном счастье, как на глаза навернулись слёзы. Когда он сможет снова вернуться домой? Увидеть родителей, сестёр…Лизу, которую он заверил, что приедет точно в срок, что он будет в порядке….

Размышления Павла были прерваны шумом, доносившимся откуда-то спереди. Люди, ну точно! Там впереди собралась целая толпа, все махали руками приближающейся карете, что-то выкрикивали.

«Возможно ли, что увидев такое, люди, взявшие меня под арест, испугаются? Не думаю, что им нужны проблемы. Интересно, а не можем ли мы остановиться ненадолго? Было бы не плохо хоть послушать, что же они так кричат…» – размышлял цесаревич, разглядывая толпу из-за шторки.

И вот, экипаж поравнялся с толпой. Павел собирался было попробовать приоткрыть окно, как в раму, это самое оконце и обрамляющую, прилетела бутылка из-под шампанского и разбилась вдребезги.

– Ч-что происходит?! – испуганно вскрикнул юноша, обратившись к кучеру. Тот не ответил, но карета начала двигаться всё медленней и медленней. Хорошо, что и вовсе не остановилась на месте…

Люди стали кидаться на экипаж, точно дикие звери, колотить по дверце и стенкам руками, палками, стараясь всячески проникнуть внутрь. Павел судорожно метнулся в самый дальний угол экипажа и осел на пол, закрыв голову руками. Послышался звон стекла – кто-то разбил окно. И тут полетели прогнившие овощи, камни, деревянные ошметки, даже шапки с обувью несколько раз пролетели мимо. Если бы карета не поехала быстрее (то ли кучер сжалился, то ли боялся куда-то опоздать), то внутрь залетело бы что-нибудь пострашнее берёзовых веточек.

Но не от всего можно спрятаться за стенами экипажа. Например, от бранных слов и оскорблений – нельзя. За все свои шестнадцать лет цесаревич никогда не слышал подобного, адресованного ему лично; обычно люди желали долгой жизни и счастья, а не длинного пути в могилку…

– Ну-с, как Вам проводы? Понравились, Ваше Императорское Высочество? – послышался язвительный голос кучера. Последние три слова он буквально «выплюнул», показывая всё своё отвращение к пассажиру.

Павел ничего не ответил, он сжался в этом несчастном углу в комок и проспал там до самого конца поездки. Даже рой беспорядочных мыслей не смог отогнать сладостные грёзы. Он устал, очень сильно устал…, и всё, чего ему сейчас хотелось – объятий, тёплых и ласковых, пахнущих хризантемами. На секунду ему даже показалось, что его действительно обнимают, мягкие руки поглаживают напряжённое лицо, а вокруг витает сладкий цветочный аромат…

«Но такого точно быть не может, это всего лишь сон – хризантемы ещё не расцвели, день рождения mama ещё совсем не скоро, да и она сейчас очень-очень далеко…» – полусонно шептал голос в голове.

В полудрёме или же ещё в сознании, сложно сказать, в какой момент именно, но Павел точно осознал, что «единичные недовольства» остались позади, впереди, все ярче и четче с каждой секундой, точно капля крови на свежем порезе, набухало слово, что прежде в Империи Игнис знали лишь по страницам старых книг. «Революция» зарождалась где-то в глубине городских улиц, в их полумраке, в мутных и стеклянных глазах толпы, бросившейся под колеса царского экипажа, в кошмарах юного принца…