Солнечная полоса

Колония на Одиссее

Каждое утро робот-уборщик сгребал ночных бабочек и опавшие листья. Осень по местным меркам. Осенью здесь красиво, как на Земле. Но листья опадают в зимнем саду, а бабочки расплодились в углу возле теплоцентрали, там много паутины и куколок. А за пределами оранжереи становится все холоднее. В бескрайних пустошах плывут густые туманы, подсвеченные низко стоящей в это время года звездой.

— Ты понимаешь, я ведь ему говорил, не воруй, а он ворует. Не знаю, что делать, –говорил Давыдов.

Давыдов Алекс, угрюмый, сутулый, брюзга и к тому же биофизик. Зато с ним можно поговорить и при этом отдохнуть. Он обернулся, потому что его собеседник замолчал.

Тот долго возился — менял поливной распрыскиватель, заменил, теперь сидел, обхватив руками колени, сцепив руки в замок, уставившись на опадающий сад. Чернышев вечно что-нибудь налаживал, чинил, его можно было обнаружить везде, где что-нибудь барахлило или отвалилось. В рабочем комбезе и с карманами, вечно набитыми отвертками, индикаторами. Невысокий, немногословный, он обычно хмуро молчал или вдруг непонятно и очень как-то открыто улыбался. Сейчас он слушал Алекса. Потом пожал плечами. Спросил:

— Ты уверен, что он ворует?

— Он и не отрицает.

— А что он говорит? Почему ворует?

Давыдов не слышал, забрался с граблями под каменное дерево с Кимры. Оно уже не растёт. Да и не дерево, обломок огромного ствола, застывшего давно во льдах. Когда Танака заказал его с Кимры для сада камней, оно прибыло в рефрижераторе. Все ходили посмотреть — в излучине, в льдышке, застыло что-то похожее на куколку. Из неё Танака и восстановил бабочек. На Кимре таких уже давно нет, а здесь, на станции, есть. Страшные, серо-голубые, похожие на мятый лист бумаги.

— Скучно, говорит. Что он ещё может сказать, это же Митч, — буркнул Давыдов из-под дерева.

Обычное дело — эти работы в зимнем саду и оранжереях. За столько лет втягиваешься. Больше некому делать, только самим жителям посёлка. Система, обслуживающая оранжереи, вышла из строя давно, а без оранжерей придётся жевать пластиковую еду. Нейросхемотехник Жиль обижался:

— Обещали, что заявки с Одиссея будут иметь статус первоочередных! И вообще, у меня есть своя работа.

Но настырно каждый раз вызывался помогать. А работы много. То не включились фонари по правой стороне улицы, то слишком сильно морозил холодильник в биохимической лаборатории, ломались роботы. Что-то удавалось запустить вновь, а что-то, как садовые манипуляторы, не поддавалось ни в какую. Но специалистов не хватало, никто не хотел работать на далёком Одиссее. Строители сюда так и не полетели.

— А что он ворует? — спросил Чернышев.

Просто вдруг дошло, что никогда не спрашивал об этом. Но ведь Митчу незачем воровать. У него всё есть. Митч состоятельный, чуть ли не самый обеспеченный, человек здесь.

— Пробы. Он ворует мои пробы. — Давыдов сел под деревом с Кимры.

Чернышев добрался до него, тоже сел и уставился в огромное окно, во всю стену.

Вечерело. Пустоши тянулись унылой чередой, но сейчас подсвечивались тусклым светом уходящей за горизонт звезды. Безымянной, так и числившейся красным карликом номер такой-то. Потому что некому назвать своё солнце, нет никого, кому это было бы важно.

— Да ведь он просто хочет убраться отсюда, — сказал Чернышев.

— Все хотят. Наверное, — ответил Давыдов.

— Ну когда-то мы мечтали построить здесь вторую Землю.

— И оказались обычным долгостроем. Политики, они способны угробить любую мечту.

— Прав ты, Давыдов, прав, я тебя когда-нибудь убью. И что Митч?

— А, ну его, — вяло махнул рукой Алекс, — я ему редко говорю, что заметил. Хочет, пусть уезжает. Только жалко, кто он будет там? Помнишь? Когда в леднике обнаружили их города. Как он орал, напившись из НЗ: «Сашка, они всё-таки были!» Слушай, как там у Танаки?

Неприкосновенный запас, НЗ, равнялся тридцати граммам коньяка. Выдавался колонистам системой жизнеобеспечения раз в неделю или по требованию бывшего командора звездолёта «Одиссей» Митча — в штатном расписании Михаила Ивановича Ткачёва, нынче главного лица администрации колонии.

— Ты же знаешь Танаку. Он будет возиться с образцами, как с бабочками. Не сомневаюсь, эти кракозябры обязательно взлетят над Одиссеем, дело времени, — сказал Чернышев и добавил: — Удержать бы биостанцию в рабочем состоянии.

Алекс промолчал. И Чернышев больше ничего не сказал. Красиво, чёрт возьми. Даже при такой атмосфере. Считалось, что атмосфера на Одиссее непригодна для жизни, слишком много углекислого газа и серы. Но оказалось, что всё в пределах нормы. Только какой нормы? Атмосферники выдержали полгода, сильно нервничали, когда с Земли перестали ходить грузовозы. Такой вот подвид клаустрофобии — космической, тогда и правда появилось ощущение пустоты — звенящее, пугающее. А потом улетели сразу же, с первым же рейсом вновь потянувшихся поставок с Земли. В ответ на возмущения колонистов тогда Митч невесело рассмеялся:

— Ну что заладили — атмосферники, атмосферники… Их вердикт очень оптимистичен. Как возле химкомбината какого-нибудь живем, только и всего. Но согласитесь, это ведь космос, курорт нам никто не обещал. — И добавил: — Сами знаете — на Земле опять война. Не до нас…

Они помолчали. Чернышев с головой ушел в странную поломку трудяги андроида-раскопщика — у него вывернуло отчего-то голову назад, будто откинуло. Но ничего в происходящем тогда на раскопках, если верить видеозаписям, не происходило. Он до того задумался, что вздрогнул, когда Давыдов спросил:

— Ты думаешь, они были разумны? Может, они как динозавры наши?

Прозвучало это мечтательно, редко так говорил реалист и скептик Давыдов. И Чернышев усмехнулся растерянно, не отмахнулся обычной шуткой, ответил искренне, то, что думалось иногда, глядя в это безжизненное небо когда-то живой планеты.

— Наших динозавров не находили в стекле и бетоне… хотя, если бы их накрыло сейчас, в морозильнике какого-нибудь музея… Да ну тебя. Мы-то с тобой знаем, что динозавр динозавра обнимать не будет, закрывая собой.

— Да ты склонен к поэтике, — проворчал Давыдов, вставая и отряхиваясь. — Может, их так завернуло волной, что не хочешь, да обнимешься.

Чернышев рассмеялся, но тут же замолчал. Эльза тоже вечно дразнила его этой самой поэтикой.

С Эльзой было хорошо и уютно. Почему двое оказываются вместе, рассказывать не надо, а вот почему они продолжают жить и терпеть друг друга — вопрос. Эльза об этом говорила смешно: «…мне нравится, как ты бормочешь свои глупости про любовь, и вообще у меня от тебя мурашки». У замечательной рациональной Эльзы был пунктик — выйти замуж, свить гнездо, повысить Чернышева в ранге, будто для того, чтобы свить гнездо, мало быть заместителем Митча.

Чернышев же пропадал целыми неделями в блоке атмосферников. Дело шло со скрипом, ледники таяли медленно и застывали тут же, когда накрывала ночь и минус восемьдесят градусов. Планировался ход конём, бурим скважины в леднике, закладываем в них тонны реагента. Как в кино, да, а получалось всё, как в жизни. Главное, успеть до наступления ночи. Но не успевали.

И тут вдруг пропадает связь с Землёй-1. Потом не пришёл первый грузовоз, появлявшийся раз в полгода. Потом второй. Потом начался голод — колония ещё не была готова сама себя кормить. А небольшая помощь от соседей не могла продолжаться долго. Давыдов тогда предложил кушать ископаемых червей, обнаруженных в мерзлоте. Обведя глазами их, видимо, не очень радостные лица, он сказал:

— Неприятно, да. Но это самое простое, что можно приготовить на Одиссее сейчас на скорую руку. И тогда… может быть, никому не придёт в голову друг друга попробовать. Только нам с Танакой нужны помощники, чтобы выйти на нужный для колонии объём.

Мороз по коже, так просто прозвучала эта фраза.

А потом им сказали, что в правительстве больше не поддерживают проект Земля-2, и работы сворачиваются.

Сворачиваются? Земле не нужны колонии? У нас наконец-то всё прекрасно с экологией? И нам не нужно отрепетировать какой-нибудь дурацкий ход конём здесь, на необитаемой планете? Мы научились летать без топлива, и к чему нам этот Одиссей с его гелием-3? Так этим займутся доломейцы или свиги, которые тоже сидят здесь, в своём поселении в аренду, и только и ждут, что объявят Одиссей в продажу. Только уйди отсюда. Но финансирование неожиданно продолжилось, и за это время удалось атмосферу сделать хотя бы пригодной для жизни.

Теперь на Одиссее можно было обходиться без скафандров. Посёлок всё лето и до середины осени стоял открытым на все люки и даже на автоматические ворота. Удобный блок серии «Плюс-минус сто» походил на огромный эллинг и разворачивался в течение нескольких недель. Двухэтажный жилой корпус, оранжерея, зимний сад, научно-исследовательский корпус, административный, блок жизнеобеспечения — всё это упаковано по обе стороны дороги с фонариками, лавочками.

Они подходили к жилому блоку, когда Давыдов сказал:

— Вот явятся сюда эти самые аборигены-одиссеевцы и скажут — а что это вы тут делаете, уходите из нашего дома… По-моему, у меня свет горит в коридоре, и это у моего балкона пришвартовался полицейский бот?! — Алекс повернулся к Чернышеву, его доброе лошадиное лицо выражало испуг.

Чернышев растерянно усмехнулся. К балкону гостиной Давыдова действительно пришвартовался полицейский бот.

Рванули наверх.

Вообще они здесь отвыкли бояться. Кого бояться? В поселении, где каждый знает каждого? Одна работа, одни ясли, одна школа — два кабинета в административной коробке, даже полиция обитала там же, только в другом кабинете. Учиться детям приходилось улетать на Землю.

«Ну можно побояться, — думал галопом Чернышев, поднимаясь по лестнице, — что нас завоюют свиги. Так их военные корабли не решатся даже перейти границу в сотнях парсеков отсюда. И не потому, что мы такие страшные, а потому, что их машины так далеко не летают. Они даже здесь оказались, купив билет на грузовой корабль Доломеи.

Остаётся испугаться доломейцев. Эти регулярно посылали своих шпионов во все концы Галактики, хоть и числились землянам союзниками и здесь на Одиссее тоже имели своё поселение. Почему нет, пусть будут с этим их поселением. Они здорово помогли в самом начале. Жилой блок никак не удавалось развернуть в срок до наступления холодов. Тогда они землян и расселили у себя…»

Но бот был полицейский.

Дверь к Давыдову открыта. Петер Кунц, начальник таможни и по совместительству — полиции, топтался на выходе. Ещё двое виднелись в комнате. Свет уже был включен везде.

— Господин Давыдов, у нас неприятность, и след привёл к вам, нам пришлось взломать балконную дверь, — сказал хмуро Кунц своим вечно недовольным голосом, его седые волосы стояли торчком, он рывком застегнул под горло молнию на форменном комбинезоне, скрыв домашнюю футболку ярко-красного цвета и приняв официальный вид.

— Ничего-ничего, ломайте, какие мелочи, — раздражённо пробормотал Давыдов, протискиваясь мимо Кунца в комнату.

Комната была словно коробка с вещами, которую перевернули вверх дном. Самое нужное, лежавшее, как водится, наверху, теперь ушло вниз. Алекс, ничего не понимая, потёр лоб, ухватился за нос.

— Что у вас там случилось? — повернулся он зло к Кунцу. — Где, чёрт побери, тот самый след, который мог привести ко мне?!

— На Земле опять переворот? — спросил Чернышев.

— Восстание на Доломее, — сухо ответил Кунц. — Подавлено. Экстренно сворачивается их дипмиссия на Одиссее. А след на балконе, вот он. Скажите, Алекс, у вас есть потайная комната?

Вот еще, рассказывать про потайную комнату, зачем же тогда она потайная. Чернышев с Алексом молча вышли на балкон. Красное, скорее красно-коричневое, тянулось по светло-песочному полу и пропадало у порога.

— Кровь? — спросил Чернышев.

— Кровь, — кивнул Кунц. — Ищем по запросу Доломеи их советника. Он прячется где-то в доме, его вездеход брошен в кармане жилого блока. Кровь обнаружена при облёте здания. Повторяю свой вопрос, господин Давыдов, есть ли у вас потайная комната?

Давыдов побледнел.

— Нет у меня потайной комнаты! Сид Оре?! Чушь, добрейший человек! Но почему… ко мне? Да говорите уже быстрее, нашли или нет?! Да если бы и нашли…

— Да в чём дело, Пит, расскажите, пожалуйста, — перебил Чернышев Алекса.

«Зачем сейчас всем говорить, что я не выдал бы им Сида Оре? — подумал Чернышев, равнодушно разглядывая издерганное лицо Кунца, тот явно нервничал. Но Сиду Оре от этого не легче. — Нельзя об этом сейчас, пока нельзя, Давыд».

Кунц кивнул. По дипломатической лестнице Чернышев и Митч стояли сразу после советников первого и второго ранга. Конечно, только на Одиссее, потому что здесь просто больше не было никого, кто мог бы стоять на этой лестнице. Давыдов принялся ходить раздражённо взад-вперёд, оглядываться на Кунца и Чернышева. Кунц недовольно следил глазами за Алексом и говорил:

— Сообщение по дипломатическому каналу пришло сегодня в семь сорок по-местному. Там было очень пространно о подавленном заговоре, о волнениях в их двух столицах, потом Сид Оре объявлялся опасным преступником, который якобы скрылся из дипмиссии, ориентировочно на нашей территории. Требуется его поймать и передать согласно нашему договору с Доломеей об обмене преступниками. Вот так. Мало того, что я не имею права игнорировать дипломатический канал, так ещё через пятнадцать минут пришло подтверждение с Земли.

— Но Сид… безобиднее человека не найти, — сказал Чернышев.

Давыдов прошёл в спальню, бесцельно побродил по комнате, промаршировал мимо них в коридор, потом в кабинет, в лабораторию.

Кунц кивнул двоим в форме. Офицеры удалились. Наряды военных менялись на Одиссее, отслужив смену в один месяц, Чернышев отметил, что никого из них не знал.

— Я и сам хорошо знаком с Сидом, вам это известно, — начал Пит.

«Конечно, известно, Пит, — подумал Чернышев, — в этом-то вся странность».

А Пит продолжал:

— …но я маленький человек. У меня семья. Хочу просить тебя, — сказал Кунц, настойчиво посмотрел Чернышеву в глаза и замолчал. Было ощущение, что он не сильно хотел сказать то, что сказал потом, перейдя вдруг опять на официальный тон: — Если услышите об Оре, сообщите мне, пожалуйста.

— Обязательно, — быстро ответил Чернышев.

Давыдов уже сидел в кресле, изображая спокойствие — вытянув ноги и уставившись в одну точку где-то на своём правом кроссовке.

Кунц ушёл. Алекс вскочил и бросился в спальню. Принялся шарить по стене в поисках нужной шероховатости. Нашёл и нажал, стена отъехала, оставив узкую щель.

Такие комнаты-ниши были у многих колонистов на случай опасности, мало ли — чужой мир, чужие нравы. Только делались они в разных местах квартиры, не знаешь — не найдёшь. Вот Кунц и искал её, эту потайную нишу, и не нашёл. А может, делал вид, что искал — для этих двоих. Давыдов же потом скажет, что не хотел обозначать её существование, имеет право, в целях безопасности.

Но это ему сойдёт с рук только в том случае, если никто не узнает, что сейчас перед ними в углу полутёмной ниши, куда могло войти два, от силы три человека, сидел Оре. Прямо на полу. Согнув ноги в коленях и положив голову на руки. Советник вскинулся, исподлобья посмотрел на них и вздохнул с облегчением. Звукоизоляция здесь стопроцентная, и он не знал, кто вошёл. Руки его дрожали.

Совсем недавно Алекс показал Сиду эту комнату, тогда впервые зашёл разговор, что на Доломее неспокойно.

Попроси любого землянина описать кораки-доломейца, и он, недолго думая, назвал бы эту расу людьми-слонами. Советник занимал почти всю комнату, ноги толстые и мощные возвышались как ступы в кожаных огромных ботах. Большой, с крупной шишковатой головой на короткой шее, с толстым же, длинным носом, нависавшим над массивным подбородком. Из-за особой посадки головы и налитых кровью глаз казалось, что советник бычится, но взгляд этих глаз был неожиданно мягким. Когда впервые корабль доломейцев сел на Одиссее, было не по себе. Столько спокойствия и величия в медлительных движениях прибывших огромных существ с добрыми глазами. Оказалось, что это кораки, всего лишь одна раса Доломеи, не самая многочисленная, и к тому же с самым коротким носом.

— Ушли? — хрипло спросил Оре на межгалактическом. — Это безумие, столько погибших.

— Ранен?!

Лицо, руки, вроде бы всё цело. А! Перетянута их длинным гольфом нога, у самой ступни, похоже, рана не серьёзная.

— Не сильно. Придётся потренироваться в беге с препятствиями, — усмехнулся криво Сид.

— Можно попробовать переправить тебя с семьёй в одну из колоний, — сказал Чернышев. — Думаю, Кунц закроет глаза на это, если всё сделать чисто, чтобы на него не падала тень.

Оре покачал головой. Глаза его, большие и грустные, в тяжёлых складках век, скользнули по нему.

— Я испугался. Глупо испугался. Всё шло к этому. Семьсот пятьдесят три кораки убито во время восстания. Два тохо уничтожены полностью. Разве это справедливо? Кораки всего лишь не хотят жить в тохо, в резервациях, так, кажется, по-вашему. У меня мать родилась в тохо. И если бы не отец, который спас от смерти сына истинного доломейца… — очень тихо сказал Сид, серое лицо его виделось в тени морщинистым и старым, хотя он был не стар по доломейским меркам. — Надо взять себя в руки и вернуться, а я не могу.

— Так ли необходимо возвращаться? — спросил Чернышев. — Разузнаем, что там и как. Может, удастся кому-то помочь. Это проще сделать отсюда, чем прилететь и угодить в ваши полярные катакомбы. К тому же, ты учёный. Ты хоть раз держал в руках ваш косой меч? А если тебе с семьёй попросить политическое убежище на Земле?

Мало хотеть помочь, лучше сначала понять, с какой стороны требуется помощь. Верёвку намыливать не хотелось. Да и Давыдов, видно было, думал о том же. Алекс вышел из ниши, осмотрелся, вернулся и опять стал слушать. Но Сид принялся вставать.

— Отсиживаться здесь — трусость, не прощу себе, — сказал он сверху.

— Тих-тих, ты нас раздавишь! — рассмеялся Чернышев. — Алекс, отходи, здесь целый танк…

Послышалось треньканье видеосвязи. Давыдов метнулся к компьютеру. Мелькал вызов от Митча.

— Что случилось, Митч? — сказал Давыдов, медля включать экран, сигналя Чернышеву и Оре не выходить.

«А что толку прятаться от Митча, без него не обойтись», — подумал Чернышев.

— Вы где? — голос у Митча был чересчур радостный и взбудораженный, и орал он, пожалуй, слишком громко. — Звонил в лабораторию, там никого нет. Чернышева не видел? Тут такое!

— Какое такое? — спросил Чернышев, подходя к Давыдову.

Давыдов с сомнением покачал головой и посмотрел на Оре. А Мишка сказал:

— А! Хорошо, что ты здесь! Включи камеру!

«Давно Мишку таким не слышал, — подумал Чернышев и включил экран. — Конечно, страшно подвести Сида, но и нас ведь можно просчитать на раз-два. Если не включаем экран, значит, скрываем что-то, а что можно скрывать сегодня, только Сида Оре».

На экране появилось лицо Митча с всклокоченной шевелюрой. Глаза командора быстро обежали все физиономии, мелькнула усмешка.

— У Танаки три экземпляра активны, представляешь?! А одного, самого старшего, придётся выпустить, норовит капсулу разобрать, это надо видеть! Приходите сюда! А, Сид! — крикнул Митч. — Приветствую, слышал, вы сегодня герой дня, приходите тоже, может, что посоветуете, всё-таки у вас в этих делах опыта больше.

— Так я же вроде как… в розыске, командор Митч, — грустно усмехнулся Оре.

— Потом разберёмся! Я смотрю, тут у вас заговор образовался, к себе возьмёте? На нашей территории вы пока в безопасности. Кто сказал, что я вас должен выдавать, нашли преступника! — усмехнулся Митч, сзади послышались вопли, и он крикнул, отворачиваясь:

— Жду!

Про объект и эсминец Доломеи

Существо, худое, с метр ростом на первый взгляд, крылатое, покрытое ровным слоем пуха, плавало в капсуле вниз головой, прилипало в стенке розовой спиной. Существу было тесно, к тому же кожистые крылья, неумело сложенные за плечами, занимали добрую треть пространства, раскрывались, топорщились и мешали, будто хозяин увлекся и забыл про них.

– Идите сюда, – тихо сказал Митч, махнув рукой.

В лаборатории было холодно, пришлось накинуть куртки. Сид от куртки отмахнулся, уставившись на объект, и, крадучись, как слон на цыпочках, прошёл за спину Митча.

Объект увлечённо разбирал собственный дыхательный аппарат. Длинные и тонкие четырнадцать пальцев обеих рук шевелились, ощупывали, просовывались, ковыряли коготками.

– Он так уже сорок минут висит. Начал с того, что обнаружил и отодрал мягкие заглушки, они ведь почти сливаются со стенкой, – сказал Митч в ухо Чернышеву. – Теперь колупает начинку. А выпускать страшно, там состав воздуха другой. Хотя теоретически должен справиться, судя по анализу найденных тканей.

– Ребёнок совсем, – сказал Сид и улыбнулся.

Существо посмотрело в их сторону. Всё-таки оно было нелепое. Розовые вислые уши светились тонкими прожилками. А глаза, круглые и спокойные, опять обратились к собственной дыхательной системе. Один из пальцев воткнулся в трубку и застрял.

– Чёрт! – пробормотал ассистент и обернулся на профессора.

Танака не слушал никого и не видел ничего, кроме своего объекта. Надо ждать – говорил весь его вид. Маленький серьёзный японец сейчас очень переживал, это у него происходило всегда одинаково – он замирал как журавль на одной ноге, другая обычно коленом упиралась в стул, стол, полку шкафа. Сейчас это был одноногий табурет. Танака не сводил чёрных угольных глаз с камеры с существом.

Существо подёргало палец, обвило его другими, опять подёргало. Открыло рот. Пальцы терпеливо шевелились. Вырвали трубку у основания, в самом низу камеры. Зашумела жидкость.

– Среда сливается, – констатировал ассистент, опять обернувшись на профессора.

– Да, включился слив, хорошо, что мы здесь. Потом надо всё проверить, он не должен был достать, а если и достал, то у него не должно хватить сил. Похоже, передержали мы его, объект перерос, – задумчиво кивнул тот. – Но подождём, Кевин.

Среда продолжала сливаться, существо опустилось мягко на пол вниз головой. Сползло, продолжая пытаться освободить палец. Перевернулось. Вот среда слилась окончательно.

Лицо существа исказилось. Рот открылся широко. Палец выскользнул из трубки, но существо уже забыло про него. Оно хватало ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Дыши! – с досадой рявкнул Сид. – Это может плохо кончиться, профессор. Такое бывало, объект так и не начинал дышать. Готовьте реанимацию.

– Готова. Сейчас включилась подача воздушной смеси, ему надо просто вдохнуть, – быстро ответил Танака. – Думаю, он боится.

– Смесь воздуха?

– Та же, что и в среде.

– Кричит… он же кричит там, – обернулся Давыдов.

– Да, – опять отрывисто ответил Танака.

Существо вдруг выгнулось грудью вверх. Живот подтянулся.

– Вдохнул! Он вдохнул, – закричал Митч. – Вы видите?! Дышит!

Танака тихо засмеялся, вокруг глаз собрались морщинки-лучики. Митч схватил его за плечи и тряхнул:

– Ты такой молодец, Танака-сан!

– Аригато, Митчи-сан, – склонил голову профессор, лицо его светилось радостью.

– Поздравляю, уважаемый Танака, – приложил руку к груди огромный Сид и склонился над учёным.

Толстое лицо доломейца было таким растроганным, что казалось, он сейчас вытворит что-нибудь чудное, в своём духе: или чмокнет в макушку, или примется качать. Но обошлось.

Все потрясли профессора за руку и опять столпились возле существа. Оно, мокрое и уставшее, сидело, привалившись к стене. Протянуло руку и подёргало систему подачи дыхательной смеси.

– Неймётся, – сказал Чернышев, улыбаясь, – посиди же пока в пелёнках, ползунки ещё не готовы.

– Готовы. Пятый бокс как раз ему будет впору, даже на вырост, – бубнил ему в ухо довольный Митч.

– Ты пробы почему воруешь, Мишка? – спросил Чернышев.

Они оказались одни, все были увлечены объектом.

Митч покосился.

– Скучно.

– А я подумал, что ты сбежать отсюда захотел, события форсируешь.

– Если и форсирую, тебе-то что, – язвительно протянул Митч.

– А Давыдов, значит, обойдётся?

– Давыдов молчит.

– Из-за тебя и молчит.

– Много вы понимаете, умники, – зло огрызнулся Митч, – вам-то что?! Вы же жить без Одиссея не можете. А я без Эльзы. Ты же её знаешь. Она сказала, что улетит на Землю. Мне деньги нужны, Чернышев. Ты мне дашь денег? Вот именно, не дашь. Столько не дашь, чтобы улететь на Землю. А с пробами Давыдова меня там примут с распростёртыми объятиями, уже ждут.

Эльза тогда ушла к Митчу. Поженились они сразу и жили в одном доме с Чернышевым. Здесь все жили в одном доме. Здоровались по утрам.

– Если ты ещё раз своруешь пробы... – сказал Чернышев.

– То что? – прищурился Мишка.

– Да пошёл ты… Не знаю… Я даже доказывать не буду! Просто ты будешь знать, что Алекс и я знаем. Мне достаточно.

– Ах ты, чертяка! – вдруг радостно завопил Митч, рванув к камере с существом.

Он всё делает так. Взахлёб. Даже пробы тащит.

А опальный советник невозмутимо вытаскивал объект из камеры. С объекта текла среда, тягучая и мутная, сам объект от страха висел руками, ногами и крыльями безвольно как тряпочка.

Митч растолкал всех, оказавшись в первом ряду среди галдящих: ассистента, Давыдова и Танаки. Дальше топтались Чернышев, шеф-повар Мишо и Вера Брониславовна с роботом-уборщиком.

Существо круглыми глазами смотрело на советника, повернувшись к нему всем туловищем, уставило в грудь свои семипалые руки. Крылья встали за его головой домиком.

– Ты смотри-ка, сидит на руках, умник-разумник какой, – сказала Вера Брониславовна.

Старенькая женщина, отработавшая на биостанции десять лет, а теперь ещё и по собственному желанию заведовавшая армией роботов-уборщиков. Они здесь все теперь наполовину хозяйственники.

– Да нет, оно не разумное, Вера Брониславовна. Оно, конечно, любопытное и суёт везде конечности. Оно как наши шимпанзе, только с крыльями, – сказал Танака и, подумав, добавил: – А может, и поумнее. Надо будет познакомиться поближе.

Оре держал существо на руках и не сводил с него улыбающегося взгляда. Казалось, они разглядывают друг друга.

– Да, узковат лоб, скошен затылок и пустоват взгляд, – сказал Алекс.

– Поставьте его на довольствие, одни кожа да кости, – Мишо покачал головой.

– Ребёнок ещё, – улыбнулась Вера Брониславовна, её лицо в ореоле седых кудряшек смешно сморщилось от нежности.

– Не сбрасывайте со счетов погрешности восстановления, – пробормотал Танака, – всё-таки двоих пришлось отключить, настоящие уродцы. Мы же можем только предполагать, какими они были на самом деле.

Заверещало по нарастающей внешнее оповещение. Этот сигнал давно не включался. Его частота была так неприятна, что все обернулись к стене с прибором. Когда кто-то сморщился, как от зубной боли, а кто и заткнул уши, сигнал оборвался, и тихий монотонный голос переводчика сказал:

– Доломея приветствует Землю. Сотрудник дипломатической миссии Доломеи Сид Оре должен быть отпущен на свободу в течение двадцати минут, в противном случае будет открыт огонь. Доломея приветствует Землю…

Сообщение повторили три раза. Присутствующие переглянулись. Повернулись к Сиду. Тот побледнел. Кажется, даже его нос стал мышиного цвета. Оре откинул голову, будто его уже вели к воротам посёлка. Стало противно от собственной беспомощности и Сида.

– Не дёргайся, – пробормотал Чернышев, почему-то подошёл к Оре и встал рядом, смешно, будто мог таким образом помочь.

Митч исподлобья посмотрел на Оре.

– Получается, мы тебя удерживаем силой. А они такие все из себя спасители. Хитро.

Дверь распахнулась, и появился Кунц. За ним пятеро военных в бело-серых комбезах с нашивками внутренних войск. Кунц сказал в сторону Чернышева, останавливаясь посреди лаборатории:

– Господин Чернышев, вам было предложено сообщить безотлагательно о том, что вы встретили господина Сида Оре. Вы этого не сделали, мало того, вы его привели сюда, перемещение советника было отслежено…

– Питер, брось, – удивлённо сказал Митч. – Правда у нас тут небольшой заговор, но очень хорошее дело – спасаем хорошего человека. Можешь присоединиться.

– Что вы себе позволяете?! – взревел Кунц. – Я вам что, подружка в ночном баре, как вы со мной разговариваете?!

Митч посмотрел на Чернышева. Тот кивнул. Получается, включена прослушка из административного корпуса. Иначе, как объяснить такую метаморфозу. Позавчера ещё все вчетвером ездили в пустоши на вездеходах геологической партии Доломеи. Кунц рассказывал анекдоты с бородой. Сид угощал сухим вином, как называли их фехо – забродившие на солнце в собственном соку и вяленые плоды. Все смеялись, как очумевшие. Эти их груши-не груши покрепче коньяка. А теперь…

– Прошу прощения, господин Кунц, – сказал Митч. – В лабораторию Сида Оре пригласил я, во-первых, я не знал о его розыске, это прошло мимо меня, что является вашим упущением, между прочим. Но мне не хотелось бы об этом докладывать. Во-вторых, ваша недоброжелательность к советнику мне не ясна. Насколько можно понять из сообщения Доломеи, его просят отпустить на свободу. Ни слова о преступнике Сиде Оре. Предлагаю исходить из этого пункта, господин Кунц.

Митч уже был Митчем, тем самым, с которым прилетели сюда. Умел он меняться, вот он Мишка Ткачёв, и вдруг раз и уже капитан звездолёта “Одиссей” Михаил Ткачёв с известным во всех колониях позывным Митч.

На что Кунц лишь отвёл взгляд и уставился на советника, торчавшего среди нас как Гуливер среди лилипутов. Он был спокоен, только, пожалуй, чересчур крепко держал перепуганный объект. Существо открыло рот и ещё больше округлило огромные глаза, похоже, советник точно придавил беднягу.

– Сид Оре, будьте добры последовать за мной согласно предписанию вашего правительства. И вам придётся объяснить причину вашего нахождения здесь во избежание идей, что мы вас тут удерживаем силой, – заложив руки за спину и качнувшись на носках взад-вперёд, стараясь не смотреть на Сида, отчеканил Кунц.

Совсем плохо дело. Так и до выдачи дойдёт.

– На территории колонии Сид Оре оказался по моему приглашению, – сказал Чернышев. – Он рассказал мне, что подвергается политическому преследованию. И показал заявление в нашу дипломатическую миссию с просьбой предоставить политическое убежище. Я, признаться, не поверил и убеждал его в обратном. Сид, где оно?

Десять пар глаз уставились на Сида. Ну, на то он и советник, чтобы уж от такого вопроса не теряться, да и у него было время прийти в себя, чёрт возьми. Чернышев, задрав голову, посмотрел на Оре. Так и есть. Доломеец прошагал к камере, посадил объект на место и прохладно ответил, сделав знак вежливости, приложив ладонь к груди:

– А ты ведь меня почти убедил, что все опасения беспочвенны. Заявление готово, советник Кунц… оно в вездеходе, впрочем, я могу принести. Решения я своего не изменил.

– Давайте же его, это ваше заявление! – Кунц раздражённо пожал плечами. – Почему всё не сделать, как положено?! Вовремя? А теперь… Время, отпущенное Доломеей для вашего выхода с территории колонии, подходит к концу. Две минуты, сэй! Джастин, отправляйся с советником.

Один из военных дёрнулся было за вышедшим тут же Сидом.

– Отставить отправляться с советником, сержант! – скомандовал Митч и продолжил, как ни в чём не бывало, когда военный остановился: – Не нужно сопровождения, господин советник – не преступник. Это нарушение Конвенции по правам разумных существ, господин Кунц, – сказал Митч, подойдя к панели связи.

Он продублировал сообщение на Землю и оборонительному эсминцу на орбите, курсировавшему как Цербер между колониями. При этом Митч говорил:

– Презумпцию невиновности ещё никто не отменял, а доломейцы Оре преступником в этом конкретном сообщении не объявляли, повторюсь. Советник сам дойдёт до вездехода. А вы объявите, Кунц, что вопрос решается. Ну! Ведь не простишь себе потом, Пит, если стрелять начнут. Наши, конечно, ответят, но нам-то хватит упреждающего. Защищаться нам нечем особо до прилёта корабля с орбиты. Ты всё это знаешь, чёрт возьми! Скажи им, что Сид не найден и разыскивается, что сообщение отправлено на Землю и орбиту, что ответ будет!

Митч нажал кнопку переговорного устройства.

Кунц секунду сверлил его взглядом. Но уже в следующее мгновение он подошёл и начал говорить хорошо поставленным голосом:

– Земля-2 приветствует Доломею. Советник Сид Оре не обнаружен на территории колонии, и в это время его местонахождение устанавливается. Ваше сообщение отправлено на Землю-1. Эсминец с орбиты прибудет через семь минут.

– Пока сэй Сид Оре не найден, предлагается…

– Пока сэй Сид Оре не найден…

– …подождать. Как говорится в земной пословице “Плохой мир лучше хорошей драки”.

Кунц бросил злой взгляд на Митча, просигналив в бешенстве губами “Издеваешься?!” А тот невозмутимо кивнул:

– Передавай, Пит, попробуем и по-дипломатически, и по-человечески.

Кунц ровным голосом передал. Это он умел, не отнять.

Посмотрел на часы. Отключил переговорное.

– Похоже, ждут всё-таки.

Ждут… Ждут? А где Сид? Сколько раз можно было за это время написать одно несчастное заявление?!

«Чёрт! Зачем я его отпустил одного? Он ведь…» – Чернышев выскочил за дверь.

Конечно, его не было нигде… Чернышев побежал по улице. Зачем бежал? Разве угнаться за вездеходом… Этот настырный кораки уже, наверное, переговорил со своими, сказал, что движется в направлении ворот… наверное, теперь мчится где-нибудь по центральной улице посёлка, прямиком к воротам…

Здесь недалеко, здесь всё недалеко. Единственная улица. Чернышев увидел брошенный вездеход. Потом – доломейца. И, переводя дух, остановился. Ноги дрожали.

«Чёрт, давно так не бегал, думал, сдохну. А зачем бежал, не понятно, что я мог сделать… только помахать».

Вот и ворота.

Да, открыты, они всегда открыты. Сид – ещё здесь, на этой стороне. Он оглянулся и хмуро махнул – убирайся, я всё решил.

Военный линкор Доломеи висел перед воротами. Похожий в профиль на старый замок. Башенки, турели, всё это на фоне вечернего неба казалось удивительно красивым. Можно рассматривать, изучать, занимательное сооружение. Если не знаешь, что на его борту двадцать тонн вооружения… Но ладно, будто наш эсминец уступит. Нисколько. Только как не хочется, чтобы эти двое решили поболтать. Вот и Сиду не хочется.

Доломеец стоял посреди дороги, лицом к своему кораблю, широко расставив ноги.

С линкора пролаяли на доломейском. Сид не двинулся с места.

Чернышев остановился рядом, сунув руки в карманы комбеза.

– Ты всё-таки лентяй, – сказал он просто, чтобы хоть что-нибудь сказать, – тебя просили всего лишь написать заявление.

– Я написал его, но понял, что не хочу. Выкручиваться и прятаться не хочу. А если наших это не остановит?

– А если остановит?

– А если нет? Цена этой болтовни чья-то жизнь. И моих тоже. Я привёз их сюда, к вам.

– Ты ведь видел, все за тебя. Где семья?! Почему сразу не сказал?! Мы тебя ещё в лабораторию потащили...

Линкор опять прогавкал что-то.

– В оранжерее с огурцами, – крикнул Сид, перекрикивая своих, первый раз улыбнулся, – там всё заросло этими вашими огурцами, не видно сразу. Помоги им. Маленькая испугалась и постоянно плачет.

– Сам поможешь, если сейчас пойдёшь со мной.

Оре мотнул упрямо головой, глаза его мучительно старались не выдать, что он совсем не хочет уходить. Сид криво усмехнулся:

– Просто, если я сейчас перейду, то всё останется по-прежнему, все-все будут живы.

– И всё будет повторяться вновь и вновь. На твоём месте окажется кто-нибудь ещё.

Сид промолчал.

Ровно семь минут. Показалось, что солнце зашло прямо над головой, – эсминец Земли завис чёрной махиной напротив линкора. Волосы зашевелились от марева двигателей. Казалось, можно рассмотреть на его брюхе каждый винтик, но винтиков не было, глыба. Тяжёлый запах. Гул двух машин. Тихий и мерный.

Сид посмотрел угрюмо, крикнул:

– Доболтались. Сейчас начнётся.

Чернышев ничего не расслышал, понял.

Оре быстро пошёл аршинными шагами вперёд. Побежал. Выскочил за ворота. Встал.

Выдвинулась огромная башня на линкоре справа. Затем – слева.

Сейчас начнётся… Начнётся ли… Что? Зачем? Доломеец сядет, чтобы забрать Сида? А наши? Есть ли приказ не отдавать советника? Как его не отдашь, если он сам вышел?! Чернышеву подумалось, что эсминец накрыл собой почти треть посёлка. И доломейский –не меньше. Голова вдруг стала пустая, ни одной мысли, только глаза видели солнечную полосу между ним с Сидом. Тень от двух кораблей разрезало этой солнечной полосой на пыльной дороге. В ней нет войны. Удивительное дело. Если не выстрелят, то и не будет. Выстрелят или не выстрелят.

Он продолжал стоять, напротив в двадцати шагах застыл Сид.

Над ними висели два боевых корабля.

Доломеец вдруг бесшумно поднялся вверх, в две минуты превратился в точку и исчез.

Через минуту ушёл и эсминец.

Сид растерянно оглянулся:

– Нет, а что происходит-то?! – крикнул он, нелепо взмахнув руками.

Они задрали головы и стали смотреть в небо. В небе тихом и спокойном с закатывающейся за горизонт звездой плыло дрожащее марево.

Про Акико и снегирей

– Сначала на Земле не хотели ввязываться, – сказал Митч, когда вечером того же дня все собрались у Давыдова на кухне.

Здесь были и Вера Брониславовна, и Эльза сидела, переплетя свои длинные ноги дважды, как это у неё получается. Потом Чернышев понял, что смотрит не на неё, а на соседку ассистента Кевина. Соня, фамилию ее пока он не знал, новенькая у зоологов.

– Прилетела на грузовозе с романтичным названием «Рашель» и пропитанием для колоний, иначе следующей оказии пришлось бы ждать долго, – рассказывала она смеясь.

Что-то было в том, как Соня поворачивала голову и делала вид, что смотрит на Сида Оре, но взгляды их странным образом каждый раз сталкивались. Чернышеву приятно было ловить её растерянный убегающий взгляд. Потом улыбку, которая доставалась уже не ему, а казалось, что ему.

Ели выращенную в оранжерее спаржу как великий деликатес, жевали надоевшее консервированное мясо и прикончили последнее НЗ.

Убились хохотать над Сидом, над этим его “нет, а что происходит-то”. Он теперь сидел в углу, был гвоздём программы и не очень весел, но судя по всему, не хотел всем портить веселье.

– …но когда услышали, что колонии угрожают, замолчали, – Митч потянулся к икре из улиток, улиток, толстых африканских, разводили Давыдов с Танаки, оставив местных ископаемых червей на чёрный день. – Потом спросили “…и что, прямо вышел и стоит?”. Стоит, говорю. “Почему же стоит?” Откуда же я знаю, говорю, может, с жизнью прощается, может, за семью переживает, семья у человека всё-таки здесь, на Одиссее. Потом уточнили, попросил ли советник политического убежища. Я сказал, что попросил. Там приказали проследить, чтобы было всё задокументировано, и отключились. Через некоторое время доломейцы улетели. Думаю, пообещали им, что ответ будет.

– Нет, думаю, наши предложили вспомнить Конвенцию прав разумных существ, – сказал Давыдов.

– Это слишком длинный ход, и ещё неизвестно, привёл ли бы он к желаемому результату, – усмехнулся Танака, – а времени не было.

– Нет, думаю, сказали ультимативно, – вставил Митч.

– Это слишком просто, и грубо, может включить обратную реакцию, – протянул Давыдов.

– Что бы ни сказали, главное, не промолчать, – сказала очень тихо Вера Брониславовна. – Иногда, главное, что просто кто-то за тебя.

– Поддержу, – кивнул профессор Танака.

Чернышев молчал, ничего не хотелось говорить. Он видел, как Оре сидел, опёршись на вывернутую неловко в локте руку, уткнувшись подбородком в ладонь, иногда смотрел перед собой в стол и невпопад смеялся.

– Как устроились, сэй Оре? – спросил его сидевший между Эльзой и Соней улыбчивый Жиль.

– Хорошо! – посветлел лицом Сид. – Спасибо от всех нас, старший сын обежал комнаты, выбрал балкон и сказал, что будет жить там. У нас ведь нет балконов, да и вторых этажей тоже. Ему очень понравилось это сооружение.

Все рассмеялись. Комнатки в здешних квартирах, конечно, были совсем небольшие, а для доломейца особенно.

– Знаете, – продолжил Сид, – в наших тохо есть обычай, когда приходят к нам искать виновного, а виновного на Доломее всегда ищут среди кораки, выходят все. И тогда кажется, что ты не один. Сегодня я был не один, спасибо.

– Да вряд ли мы узнаем, что сказали! – невпопад сказал Давыдов. Он всегда так, когда не знает, что ответить. А потом оказывается, что сказал то, что надо. – Но ведь могло ничто и не остановить. А они остановились. Ну и хорошо.

Сид взволнованно кивнул и посмотрел на Алекса с благодарностью.

– Это да, закончилось благополучно, к чести Доломеи надо сказать, могли бы упереться. А мы через неделю улетаем, – без всякого перехода, на одном дыхании выпалил Митч и обвёл всех глазами, – мне пришло приглашение в большой проект на Земле.

Чернышев встретился глазами с Эльзой. Она улыбнулась, холодно и выверено. Почему-то было всё равно. Взгляд Чернышева нырнул в глаза Сони, глупо кувыркнулось сердце, верный признак, что потянет на поэтику.

Вошел Кунц. Хмуро поздоровался и стал проталкиваться к Сиду.

Зазвонил телефон у профессора. Слышно было, как Кунц, протянувший руку через голову Давыдова, сказал:

– Прости, старик. Рад. А я дурак. Я просто испугался, надеюсь, поймёшь.

Сид попытался встать, но подпертый столом рухнул назад, он лишь стукнул кулаком Кунца в плечо и рассмеялся:

– Садись, Питер. Надеюсь, когда-нибудь смогу угостить вас всех так, как принято у кораки. А сейчас у меня нет даже фехо.

– Фехо помню по полной амнезии, замечательные ваши фехо, – рассмеялся Пит.

И стал подвигать Чернышева с Давыдовым, чтобы сесть рядом. А Сид громко спросил Танаку:

– Звонок из лаборатории, профессор? Какие новости?

Танака расцвёл сдержанной улыбкой.

– Объект встал на крыло! – сказал он. – И улетел под потолок. Но разбил плафон и поранился об него, теперь мечется, поливает всё вокруг кровью. В общем, надо спасать.

– А поехали в пустоши, на сухую речку. Сейчас возьмём твоего объекта. Выпустишь его на роликовом поводке, есть такой? Конечно, если объект не сильно поранился! – воскликнул Давыдов.

– Кстати, как ты его назвал, а то всё объект да объект? – сказал Чернышев.

– Вера Брониславовна зовёт его детка, а я зову Акико, – громко сказал Танака, он уже стоял на выходе и растерянно смотрел, как все повставали со своих мест, засобирались.

– Точно. Поехали! – вскочил Митч. – Я поведу вездеход!

– Акико – красиво, – крикнул Чернышев, выглядывая из-за Митча на профессора, – что это означает?

– Нет уж, – прогудел Сид, вставая, – я сам, со всем удовольствием, поехали!

– Осенний ребёнок, – Чернышев понял скорее по движению губ Танаки, чем услышал, так все расшумелись.

Выехали уже далеко за полночь. В свете фар-прожекторов мелькала дорога, посёлок спал. Добрались до лаборатории. И профессор сказал, что не поедет, решил, что для Акико так будет лучше. Перевязанный объект спал, завернувшись в крылья. Все хором согласились. Зачем-то на цыпочках по одному сходили посмотреть на объект.

И решили вернуться домой. В вездеход, огромный и похожий на черепаху, загрузились в обратном порядке, только за руль теперь сел Митч. Соня говорила, что у Акико уши как у слонёнка. Алекс нудил, что это она просто не видела никогда слонёнка. Эльза смеялась – “нет-нет, у слонёнка уши серые, покрытые то ли пухом, то ли шерстью”. Жиль что-то шептал на ухо Соне. Чернышев делал вид, что спит. Сид улыбался и смотрел на них. Потом рассмеялся, наклонился и тихо сказал Чернышеву:

– Не спи, всё проспишь.

Чернышев почему-то разозлился. Потом рассмеялся и кивнул.

Ветер мёл по единственной улице листья из оранжереи. Осень на Одиссее, тепло, пока тепло. Потом Чернышев и Соня долго шагали по единственной улице, под фонарями. От ворот до ворот. Тени длинные ложились на дорогу. Вспоминалась солнечная полоса, перевязанный и спящий объект, думалось о всякой ерунде и не ерунде, и о том, что сегодня он не один.

Пассажир с грузовоза «Рашель»

Они подошли к жилому блоку, где разместилась Соня. Чернышев почему-то вот уже некоторое время молчал, слушал, а говорить ничего не хотелось. И уже собирался попрощаться и вернуться в административный корпус.

С тех пор, как ушла Эльза, он часто и надолго оставался там. Потому что там же и находился обычно, потому что было куда уйти, когда заканчивался день обычный, земной, что называется, рабочий. Прекращались звонки от всевозможных инспекций, инстанций, снабженцев, управленцев. Там, на Земле, конец года, отчеты, квартальные, годовые, зарплатные, списание и дотации. Здесь, на Одиссее, рабочий день не заканчивался никогда. А сейчас тем более осень, подготовка к зиме.

– Лаборатории работают, раскопки раскапываются, а стало быть, на обед все потопают ко мне. Заявка на следующий год готова. Отправляй, Администрация, на Землю, – говорил повар Мишо, подмигивая и смешно сдвигая козырьком назад свою поварскую белую бейсболку, порядком потертую. – Жизнь-то она катится колобком. Ну и что, что ты, может, уже по дороге на тот свет маршируешь, так она мимо тебя прокатится, и все на обед пойдут...

Любил дядя Мишо такие вот мысли задвигать, от которых потом пол дня ходишь сам не свой и глубокомысленно смотришь за горизонт, ругаешь Мишо за его несносный язык – какого черта, спрашивается, тянуть плохое, не надо плохое! Но со временем привыкаешь и посмеиваешься вместе с ним...

К зиме начинал расти как снежный ком ворох заявок в файле, их общем с Митчем, который назывался «Сдохло или сдыхает», сюда писали все колонисты, приходили заключения роботов.

Последний штатный ремонтник сбежал с Одиссея года три назад. Поэтому, возвращаясь с раскопок или с лабораторий, они вдвоем с Митчем наперегонки разбирали этот список. Иногда присоединялся Жиль, иногда кто-нибудь еще. Отмечали, что заявку забрали, чтобы не столкнуться лбами на самом интересном. Если ремонт затягивался, а хотелось сделать самому, приписывали «не смотреть, добью сам». Им и правда было интересно. Каждый потом наскоро проглядывал список и читал, что обнаружено... А теперь вот Митч собрался уезжать. Замена ему прибудет не скоро, и вообще прибудет ли.

В цокольной части здания были большие мастерские, работы выше крыши. Двадцать лет колонии, техника выходила из строя и надолго, менять ее никто не собирался. Попытки отремонтировать порой кончались ничем, а порой собирали из двух одно.

Чернышев включал передатчик и слушал все подряд, со всей Галактики. Музыка, новости, кто где прилунился, приземлился, отбыл... Музыка шла порой очень странная, и чаще всего со стороны Доломеи.

«Да! Сегодня хотел прийти Жиль и, наверное, уже там», – подумал Чернышев, слушая Соню и машинально улыбаясь.

Барахлил андроид с раскопок, поэтому без Жиля не обойтись. Чернышев был больше по микромеханике, железу, по оптике, а Жиль с его лабораторией – просто бог для этих думающих машинок андроидов. Иногда вроде бы и не знает, что делать, ходит неделями вокруг взявшегося заикаться и тормозить робота. И вдруг осенит его, один раз даже ночью прискакал в мастерскую...

Андроидов-археологов всего пять, и они ценились на вес золота, люди-то на Одиссей ехать не хотели. А андроиды эти справлялись самым удивительным образом. Жиль настроил их на местный глинистый грунт и они – три раскопщика с кучей ножичков, кистей, пинцетов, щеток, лопаток и буров и два анализатора с мощными окулярами – маршировали друг за другом по площадке за поселком Доломеи. Теперь добавился раскоп возле Сиреневой Гряды. Тридцать километров отсюда...

Чернышев повернулся к Соне. И понял, что не слушал ее. Соня что-то говорила, даже махала руками. Это, кажется, про то, как она летела в грузовозе, было тесно и холодно. Она первый раз летела на космическом корабле... Маленькая и худая, сейчас – в пухлом своем комбезе она казалась шустрым персонажем из какого-то древнего мультика. Чернышев улыбнулся. Понял, что смотрит на Соню, а в голове черт знает что и андроид раскопщик в придачу. «Смена манипуляторов не происходит... Еще и поэтому ушла от тебя Эльза...» – подумал он, разворачиваясь спиной к ветру и загораживая собой Соню от ветра.

Улица просматривалась насквозь – виднелся только вчера закрытый к зиме северный выезд из поселка, за ним смутные очертания гор.

«Ветер все сильнее. Температура падает», – подумал Чернышев под рассказ о том, что на Земле расплодились светящиеся полевки.

– Какие полевки? – переспросил он неуверенно.

Он был даже не уверен, что «полевки». «Причем здесь вообще какие-то полевки?» – подумал про себя.

– Светящиеся, – повторила Соня, улыбнувшись. – Однажды в эмбрионы мышек ввели ген океанической медузы, и мышата стали светиться зеленоватым флюоресцентным светом.

– Хм, – рассмеялся Чернышев, – а среди мышей стала ходить легенда о той самой первой светящейся мыши, что ушла из ученых в народ! Соня, вы, наверное, из-за наших снегирей прибыли на Одиссей? Я, честно говоря, не ученый, технарь. Мне очень интересны снегири, но все просят меня построить для них ловушки, потому что считается, что от них исходит опасность. Такая вот дилемма. Мне бы хотелось знать точно, что они опасны. А то ведь возьму и придумаю ловушку и буду всю жизнь потом жалеть. Может, вы разгадаете загадку наших снегирей?

– Слышала про них, конечно, но как же про них мало известно, – Соня вдруг стала серьезной и сказала: – А что будет с тем пассажиром? Со мной на грузовозе прибыл сюда еще один человек.

Чернышев удивленно уставился на нее, бросил взгляд вдоль полутемной улицы, по которой немного посвистывая на ходу, полз уборщик. Потом опять посмотрел на Соню, словно увидел впервые.

– Как прибыл еще один человек? – сказал он. – Где же этот человек?

Соня пожала плечами:

– Значит, он здесь все-таки не появлялся.

– Нет, во всяком случае мне ничего об этом неизвестно, – ответил Чернышев.

Он уже лихорадочно прикидывал, где может получить информацию по этому странному пассажиру. Ведь что угодно может случиться в пустошах. Заморозки на носу. И Митч ничего не сказал. Но он уже, наверное, мыслями не здесь, готовится к отъезду.

Соня пожала плечами.

– Ну я не знаю, – ответила она, почувствовав, что что-то не так с этим пассажиром. – Кажется, он был очень измученным, все время спал, на выходе отпихнул меня и выскочил первым. Но пошел он в сторону от поселка. Я подумала, что он знает, куда идти.

Чернышев зачем-то отметил, что погасли фонари у самых ворот. Это значит, стоят они уже тридцать минут. Кивнул сам себе, по-прежнему внимательно глядя на Соню. «Славная, но не Эльза, да...» – подумал он, а вслух сказал:

– В сторону, значит. Это уже и понятно, потому что в колонии похоже никто его не видел. В какую же сторону?

– Вдоль дороги, – ответила Соня, махнув на ворота. – По мне, так там, вдоль той дороги, только холодная серая пустыня. Но он уходил туда, будто за горизонтом его кто-то ждет. Спешил.

Чернышев взглянул на нее уже совсем серьезно, даже хмуро:

– Ладно. Вам надо отдохнуть. Хорошо, что вы мне сказали. Я его сейчас поищу, ведь и пропасть можно в этих местах. Совершенно небезопасная затея. Либо он опытный человек...

– Да, именно! Он выглядел опытным. И знаете, у него форма, как у вас, только очень старая. И он сам... – она посверлила взглядом Чернышева, будто прикидывая что-то на глаз, и выдала: – Тоже старый!

Развернулась и пошла! Ко входу в корпус. «Тоже старый... получай, так тебе и надо! Или тоже старый, как его комбез?!» Чернышев усмехнулся и крикнул в след:

– Форма как у меня?! Что вы имеете в виду? Цвет или...

– Всё! – ответила она, едва повернувшись в дверях. – И этот вот тёплый комбез, и тот – форменный, в котором вы были у вашего друга. Он вам очень идет...

Она замолчала. Стандартная дверь в стандартный двухэтажный двухподъездный жилой блок отъехала вправо. Соня скрылась. Чернышев понял, что улыбается.

«Ну вот как так можно, сказать самое важное и оборвать себя на полуслове. Устала, замерзла и ушла... или заскучала? «Он вам очень идет», и ты «очень старый», просто прелесть какая-то», – развел руками Чернышев.

И рассмеялся, постоял посреди пустынной улицы. Здесь очень хорошо чувствуешь это вот «пустынное». Отсюда хорошо видны были только звёзды над головой. Но впереди и сзади над закрытыми к ночи воротами в темноте и подсветке от поселка виднелись горы, уже покрытые снегом. Легкомысленное настроение от последних слов Сони сменилось тревогой. В голове всплыл этот странный прибывший, который не пожелал объявиться в поселке.

Чернышев быстро пошел к следующему корпусу. Типовой, одноэтажный в отличие от жилого блока, но, как и там – комнатки маленькие, потолки низкие, санузлы крошечные. Компактные, как называла их Вера Бронислововна. «Вся наша жизнь здесь компактная, без излишеств. Сошлись все в одной точке, а разойтись некуда», – говорила она с грустью. С поваром Мишо они полюбили друг друга на Одиссее, здесь же разлюбили, разругались насмерть, но жили вместе, в квартире под названием семейная, посмеиваясь над своим странным существованием и заключив перемирие на время под девизом «Кто старое помянет, тому глаз вон».

В административном корпусе угловую комнату в правом крыле занимала конура с громким названием «Администрация колонии Земли на Одиссее», остальные помещения были сплошь складские и подсобные. Из головы не выходил этот неизвестный мужик, еще марширующий, наверное, где-то в пустошах, все-таки километров тридцать, как ни крути... В мысли о мужике то и дело вклинивалась Соня.

«Отвык я, Соня, от реверансов, или ты слишком в зоологию рванула, в мышей этих светящихся. Или это оттого, что я так вдруг замолчал... А с Эльзой ты не молчал... с ней этот номер не прошел. Эльза в третье наше задумчивое свидание, встретившись глазами, не отвела их, и у меня тихо башню снесло. Как у нее это получалось?..»

Он дошел до кабинета с вышеупомянутой громкой табличкой и остановился перед дверью, в ожидании нетерпеливо уперся руками в косяки, так и замер перед видеокамерой, закрутившейся почти на уровне глаз. Видеокамера опознала, дверь открылась.

Странное помещение напоминало аккуратный шкаф с окнами. Да и окна те были под потолком. Ниже окон шли сплошь шкафы, конечно и здесь были потайные комнаты – две, на случай, если одна окажется рассекреченной. Связь местная и галактическая, мощные компьютеры, местный сервер. Чернышев прошел, расстегнул комбез, сел за один из столов, отправил вызов Митчу. Ввел пароль, вошел в сеть, запросил список пассажиров грузовоза под неожиданным названием «Рашель».

Открылся список. Чернышев первым делом почему-то выхватил, что пассажирке Софье Илюшиной тридцать один год и подумал, что пассажирка эта вряд ли надолго задержится на Одиссее. Потом скользнул взглядом по списку и обнаружил еще одного пассажира, некоего Долгова Марка Викторовича. Фото на космопаспорте было длинноносо и выпукло, как и обычно, когда тебя фиксирует фотокабинка. Но быстро, опознаваемо, и все довольны.

Наконец слева, на экране местной связи, появился Митч. Всклокоченный, смотревший в экран сбоку, на ходу. За его спиной мелькала Эльза.

– Да, Кир. Слушаю, – сказал Митч.

– Долгов Марк Викторович, – взглянув исподлобья на командора, сказал Чернышев, – прибыл, судя по всему, на Одиссей. Сегодня с грузовозом. Ты знал ведь.

Последние слова он сказал устало и с упреком. Конечно, Митч знал. А иначе и быть не могло – все, абсолютно все прибывающие на Одиссей, проходят через начальника поселка. Знал и не сказал.

Митч оживился, хохотнул и кивнул:

– Забыл сообщить! Единственный, кто откликнулся на вакансию руководителя раскопок, и, что самое главное, сразу выехал сюда. Прилетел – ну и отлично. Где он? Куда заселил?

«Ну конечно, – психанул Чернышев, выдохнул зло и даже закрыл глаза, слушая. – Ни тени смущения. А что такого... Просто сейчас этот вновь прибывший марширует где-то по темноте в пустошах, незнакомая местность, да даже воздух – не знакомый. А Митч такой с детской непосредственностью ­заявляет, что он забыл сообщить! «Куда заселил!» Прилетел ли человек, прибыл ли в поселок, обратился ли? Да хоть к кому-нибудь бы обратился... с документами о прибытии, и теперь хоть кто-нибудь знал бы, где он!»

Была конечно надежда, что с воздухом местным можно справиться. Они здесь все уже привыкли обходиться без шлемов. Вроде бы безопасно, некоторые нормы превышены, но со временем приходит понимание, что эти нормы давно надо бы пересмотреть. Но это не отменяет того, что лучше бы знать, где находится человек, мало ли что.

Чернышев встал. Застегнул комбез. Мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваливающийся сон. Устал как черт. И ведь было настроение поработать.

– Куда я его мог заселить, Миша, если о нем ничего не знаю и не видел в глаза, а сам он не появился в поселке? – сказал он, посмотрев на Митча. – Случайно услышал от Сони, что они летели вместе! Ты сам его хоть видел?

– Конечно, при рассмотрении резюме видел фото, а видео на собеседовании плохое было, пришлось отключить, а то не поговоришь. Ты ведь знаешь, как у нас связь работает, – невпопад благостно разулыбался Митч. За спиной опять мелькнула Эльза. Узкая ее ладонь легла на плечо командора. Митч положил свою ладонь на ее. Ладонь исчезла из кадра. Митч мыслями был явно не здесь, и уже чисто для проформы спросил: – Да что случилось-то?

– Он не пошел в поселок, направился в пустоши. К раскопкам? Куда еще! Не на базу Доломеи ведь! Тридцать километров, безлюдные места, и уже были сообщения, что видели снегирей.

Митч наклонился вперед, словно заслоняя собой экран, и явно занервничал. Но делал вид, что пилит что-то усиленно ножом в тарелке. Раздраженно сунул кусок яичницы в рот. Эльза часто готовила яичницу из местных запасов меланжа. Сыпала сухую зелень, опять же из запасов. Съедобно. До прилета следующего грузовоза доживали по-разному, иногда привезенные куры выживали и неслись, а иногда оказывались полуживыми, чахли и отказывались нести яйца, тогда они съедались радостными поселенцами в два счета.

– Снегири – это плохо. Я ему писал, что надо явиться в поселок, отметиться, чтобы с ним можно было связаться спасателям, если что, – пробубнил Митч с набитым ртом. – Но он отписался, что жил здесь. Я пошарил в сети. Он отмечен в самой первой партии на Одиссее. Получается, место под поселок, дорогу, план аренды для Доломеи и Свиги, связь и маяки, это все размечали они.

– Понял, прекрасно! Но все-таки связи с ним нет. До сих пор. На второй базе координаты наши оставлены. И если он такой опытный, то мог бы сориентироваться. Видимо, не считает нужным. Или не добрался еще? Сколько прошло со времени прилета грузовоза? Десять часов. Предположим, средняя скорость пешехода, как нам говорили в школе, пять километров в час. Может, он тормоз, устал, ноги с перелета затекли. Не знаю... плохое предполагать не будем, – буркнул Чернышев. – Я поеду. Про спасателей ты конечно круто загнул. Но из них теперь один я, похоже.

Он пошел к выходу, обернувшись еще раз, проверив взглядом – не отключил ли машинально связь. Нет, маячок наличия местной сети мирно подмигивал зеленым. Мало ли что – вдруг придется запрашивать поселок о дополнительной помощи, а доступ только у него и у Митча, а на Митча теперь надежды мало. Придется кого-нибудь искать, а ночью это затея так себе, но Жиль обычно откликается всегда...

Чернышев продолжал топтаться у выхода. Ждал, что ответит Митч. Командор есть командор, и он пока не улетел. Пусть решает, что делать. Вдруг не надо будет никуда идти... Не очень хотелось, по честности.

Слышался голос Эльзы за кадром, ее шаги в каблучках. Он прямо представил, как она ходит, переставляет с места на место ненужное, задирает свой славный подбородочек, встряхивает своими чудесными мягкими светлыми волосами, смотрит беспомощно чуть раскосыми глазами стального оттенка серого и чеканит слова бархатистым голосом: «У каждого человека есть личная жизнь, ну как можно... люди отдыхают, может, мы сейчас с тобой... не знаю... детей делаем... а он звонит».

Эльза всегда мечтала завести детей и долго откладывала, и всегда верила, что у нее они обязательно будут. Эльза росла в детдоме, и она все сделает, чтобы у ее детей все было. «Все, – говорила она, вдруг делаясь смешной в своей нелепой уверенности, и злилась оттого, что смешна, и Чернышев вечно улыбался и целовал ее в эти минуты, а ей казалось, что он целует ее из жалости. Она уворачивалась, самоуверенно и очень славно смеялась, или это только казалось ему, он так любил ее. А она говорила: – Поэтому ты, Кир, должен стать командором, а Митч... Митч... пусть летит на Землю! Да хоть куда... пусть летит», – говорила она когда-то, когда они были вместе.

На небольшом мониторе видеосвязи было видно, как Митч сидел там, у себя, перед экраном в пол оборота. И молчал. Не отпуская Чернышева, не прерывая Эльзу.

Голос Эльзы стих.

Лохматая голова Митча крутанулась в ее сторону, потом глаза злые и цепкие обернулись к Чернышеву. Как бы говоря: «Сам видишь. Пойду, только если что-то экстренное». А вслух командор сказал отчетливо, как если бы хотел, чтобы услышали оба:

– Буду на связи, жду результата...

Необъяснимы и неуловимы

Снегири появлялись очень редко и обычно к зиме, когда день становился совсем коротким, а ночь, казалось, длилась бесконечно. Никто об этих странных существах ничего не знал. То ли они живые твари, то ли природное явление, то ли призраки, а может, вообще шпионы Доломеи или Свиги. И это пришлось признать к концу вот уже двадцать второго года существования поселка на Одиссее. Но всего восемь случаев за двадцать лет! И одна странная смерть. Белые расплывчатые комочки-тени начинали появляться вдоль дорог. Иногда они лежали на местной серой неплодородной земле, иногда плыли по-над дорогой. Снегирями их прозвали за красноватую муть в середине этих белесых полупрозрачных пятен.

На фотографиях они выглядели так же – невнятным белесым пятном, как на старых фото с похорон или с могилок. Фото те сохраняли и потом указывали друг другу на странные пятна, рассуждая – что это? Дефект пленки или оно самое? Что «оно» даже и пояснять не надо было, потому что, ясное дело, что это ужас и мороз по коже, невероятное, мистика, одним словом.

Но народ поселковый мурашками покрываться не собирался. Сюда понаехали сплошь реалисты, научники, казавшиеся неудачниками на Земле и оказавшиеся вполне себе умницами и трудягами на Одиссее, и пофигисты, но от них в космосе никуда не деться...

А вообще по честности как-то было не до снегирей.

Первый раз их заметили, когда только развернули поселок. Тогда же появились доломейцы, с ними прилетели и свиги. Тогда же погиб при странных обстоятельствах Ян Витковский, числился в обслуживающем персонале архивистом, фотографом, художником и волонтером. Обычное дело, хотелось человеку побывать в космосе, мечтал об этом, но не имел возможности и поэтому отправился практически автостопом, нанявшись в первую попавшуюся партию.

Тело Яна обнаружили в пустоши в темное время суток по скоплению возле него снегирей. Случилось это еще до преобразования атмосферы, народа в поселке было много. Атмосферники, терраформирователи... все, кто мог, искали. Прочесывали пустоши, спешили пройти как можно больше территории в светлое время местных суток. А нашли Витковского именно в сумерках. Над ним кружили эти самые снегири. Тогда их увидели впервые. Они плыли в воздухе и казались облачками пара от дыхания присутствующих. Рассматривать их никому не пришло в голову. Потом, еще дойдут руки и до них... Новая планета, неизведанная, мало ли какая живность или явления могут здесь удивить. Все были ошарашены первой в колонии потерей.

Дело расследовали имеющимися силами, с Земли забрасывали вопросами и инструкциями. Конечно, к ним никто не полетел. Да и что было бы толку – лететь от Земли полгода, люди спали в анабиозе до самого прилета... Это посчитали нерациональным.

Поэтому Чернышев с Митчем мотались между злосчастным оврагом, где погиб Ян, и административным корпусом, как сумасшедшие, выполняя тучу инструкций, уточняя, дополняя и заполняя всевозможные формы, и между всем этим делая то, что на самом деле было необходимым и горьким – вскрытие, создание несозданной еще холодильной камеры для первого умершего в поселке, поиск ответов на трудные вопросы – где хоронить, на Земле – будет ли кто-то ждать и принимать груз на Земле. Или на Одиссее? Родственников так и не нашли. Ну это и понятно, люди с бухты-барахты не отправляются автостопом в космос. Одиноким человеком оказался и Ян.

Вскрытие пришлось проводить Давыдову с Танакой, и оба не были к этому готовы. Потому что поселковый врач Федор Платонович Шпет слег с тяжелым бронхитом, сипел и хрипел как древний паровоз, или не как паровоз, но именно так его назвал тогда Митч. Митч так и не выпустил Федора Платоновича из жилого блока, протестующе уставив ладони ему навстречу. У того после прилета открылась жуткая астма, и Митч испугался потерять и его. Не то чтобы он боялся летального исхода, он боялся, что Шпет улетит с первым же звездолетом. Было на Одиссее серо, холодно, пустынно. Ветер свистел в пустошах. И после первых недель радости и лихорадочного обустройства, на поселок напала депрессия. Будто все сняли розовые очки, или до них только дошло, что «тут вам не там», как любил говорить ассистент Кевин. Кевин тогда перешел работать в дипмиссию Доломеи.

Связь работала плохо – в поселке еще не до конца была установлена вышка с маяком.

Ян показался просто заблудившимся, налицо было переохлаждение. Никто даже не связал тогда его смерть с появлением снегирей. Вслух. Лишь потом, когда заключение было отправлено, тело Яна приготовлено к отправке на Землю – на доследование, и помещено в морозильник биолаборатории, когда шум в поселке утих, словом, когда прошло месяца полтора и однажды Чернышев с Митчем возились в мастерской и пытались починить робота уборщика, Митч буркнул будто между делом:

– Что за серые твари крутились тогда вокруг Яна? Может, он за ними в пустоши эти и двинул.

Чернышев тогда кивнул. Он тоже уже думал об этом.

– Интересное... да. Даже не знаю, как их назвать...

– Черт, проржавело все! – выругался Митч. – Туманы эти.

Ржавчина... Тогда они впервые столкнулись и с этой бедой. Часть техники оказалась старой и была вывезена с Земли как в последний путь. Недальновидно, зато рационально. Давыдов твердил, что это не самое страшное, с этим ничего не поделаешь, всего лишь в воздухе много серы, и тут же съезжал на свое любимое – что нельзя разрабатывать тот раскоп, где обнаружили предка Акико, там много ртути, что ртуть это вам не сера.

Все соглашались, но раскоп потихоньку разрабатывали, отправляя туда роботов. Потому что ни у кого уже не поднималась рука остановить работы – то, что записывали и передавали роботы, было удивительно. Место это обнаружили на снимках из космоса. Что-то огромное, геометрически правильное, рукотворное угадывалось в нем.

Чернышев и Митч опять уткнулись каждый в свою работу. Чернышев очищал разобранные манипуляторы, распухшие от ржавчины, а Митч собирал. Было их шестьдесят четыре, ни больше, ни меньше, самых разных щеток, дисков, лопаток и пил. Чертыхался и опять разбирал, и тоже принимался чистить. Но чистке эта ржавчина подавалась с трудом, поэтому приходилось надолго замачивать в реагентах.

Думалось о снегирях, о поселке, о еще одной предстоящей зиме, о том, что Земле до них нет дела, что на земле опять война и даже по ошибке сбит корабль на подлете к орбите. Корабли на Одиссей опять не ходят. И мысли возвращались к снегирям. Непонятное – оно такое. Это тебе не ржавчина и манипуляторы, которые просто и тупо надо очистить, иначе их клинит. Снегири были необъяснимы и неуловимы, и этим пугали и притягивали к себе. И главное, редки.

– Ни в систему ни уложить, ни выводы сделать, – ворчал Давыдов.

Все эти годы в научных кругах поселка тянулись вялотекущие споры о происхождении этих штук. Половина колонистов снегирей глубокомысленно считали шпионами. Доломея и Свига официально отвергли эти подозрения и официально же подключились к изучению. Через некоторое время Доломея выдвинула версию, что это такие сгустки энергетики умерших крупных животных, поскольку те не обладают ментальным полем разумного. Земля встретила эту версию гробовым молчанием и взяла паузу в обсуждении на очередной видеоконференции. Свига молчала, ответив пару раз, что исследования ведутся.

Кто-то считал неизвестным природным явлением, свойственным только Одиссею из-за особенностей состава воздуха, почвы, чего-нибудь еще.

Штуками их звал повар Мишо, а Вера Брониславовна, кажется, первой назвала призраками исчезнувшей на Одиссее цивилизации. На этом споре и закончился их брак. Мишо не верил ни во что расплывчатое и потустороннее, Вера Брониславовна верила и лишь тихо твердила: «Не надо, не надо бы так говорить, Мишенька, эх...»

Над этой версией попытались пошутить, но Вера Брониславовна ответила как-то очень серьезно и грустно:

– Рада за вас, что у вас жизнь сложилась так, что есть возможность не верить.

Все дружно промолчали, всех было трое – Мишо Рудольфович за стойкой их маленького импровизированного бара в закутке обычного блока столовой, Вера Брониславовна – готовившая шарлотку из сушеных яблок и ее персонального таинственного запаса меланжа и корицы к вечернему наплыву колонистов любителей кофе, и Чернышев с Митчем – перекрикивавшиеся с ними из-за одного из трех столиков.

Митч сидел с большой оранжевой пластиковой чашкой чая и коммуникатором. Чернышев грыз ржаные хлебцы с кофе. Кофе был горячий, и Чернышев грел руки, обхватив пальцами свою синюю кружку и сейчас принялся будто бы разглядывать на кружке малюсенькие какие-то желтые буковки. Стало неловко, уж больно Вера Брониславовна грустно это сказала. Будто было за этим что-то очень непростое. И Мишо Рудольфович похоже понимал, о чем речь. Потому что глаза отвел и в сотый раз протер миниатюрную стойку перед собой.

Помолчали, да... И оставили эту тему с привидениями.

Принялись опять придумывать новые ловушки для снегирей. Ловушки-то раз за разом оставались пустыми. И были они всякие – птичьи, мышиные, электромагнитные, ультразвуковые, фото ловушки, с газовыми анализаторами и без.

– Не знаем их природу, вот и мастерим – без понимания, – ворчал Давыдов, – и вообще, очень может быть, что все-таки снегири – это шпионы. Электронные! Или не знаю, какие.

Последнее Алекс добавлял каждый раз уныло.

И сейчас Чернышев подумал опять то же самое. Он вышел на улицу. Поселок стоял темный, лишь маленькие фонари вдоль короткой их улицы и одно окно в жилом блоке напротив светились. В квартире новых жильцов. Но это и понятно. Как доломейцы будут осваивать земное жилье? Оно слишком простое для них. У себя на Доломее они жили в домах больше похожих на лабиринты, в самом центре лабиринта спала семья и где-нибудь обязательно был второй выход, а то и третий. Безопасность, конечно, это из-за нее.

Чернышев свернул к гаражам, думая об Оре. Что он бы в этой ситуации на месте Сида Оре точно не сумел бы радоваться тому, что произошло, этому нечаянному спасению. Да, семья рядом, да, казалось бы, все в безопасности, хотя бы пока. Но что будет дальше? Продолжить прятать семью? А может, у Сида на Доломее остался кто-то? Никогда не говорили об этом, не было случая, да и не хотелось особенно. Рассказал человек сам, и хорошо, не рассказал – тоже неплохо, значит, нет необходимости.

Сам Чернышев не умел о себе рассказывать. Казалось всегда, что никому и не интересно. Эльзе вот только и мог по-дурацки все выложить. Когда она вдруг становилась той Эльзой, которую когда-то вместе с братьями звали «дикие лебеди». Было их пятеро вместе с Эльзой, росли они в разных группах приюта. Независимые, упрямые. И лучшие. Каждый в чем-то своем. Эльза о братьях рассказывала с такой любовью...

Спустившись в гараж, Чернышев сел в вездеход, вырулил на улицу. Включил музыку. Погнал машину по пустынной улице. Выехал за ворота. Хотелось быстрее добраться до этого странного пассажира. Спит сейчас наверно спокойно, а ему около часа пилить по пустошам. Вот что стоило человеку сообщить, что прилетел?..

Про Акико, лицо и лапы

Эльза стояла у окна. Окна в домах поселка были узкие, едва на ширину ее плеч.

— В оборонительных целях, наверное, чтобы враг не прошел, — смеялась над ними Эльза.

Сейчас она куталась в жилет. Такие здесь были у всех: рыжие, плотные, на овечьем пуху. Имелись и штаны-комбез, толстые и жаркие. Эльза ненавидела их, но в другие — легкие, тонкие, современные — не верила. Носила и жилет, и комбез все зимние и не зимние дни, студеные, промозглые, других здесь не бывало. И лишь в самую серединку местного лета, она успевала спрятать их на хранение — до холодов. Месяца на полтора устанавливалось мягкое теплое время, больше похожее на раннюю осень.

— Я в них как бочонок! — смеялась она, опять доставая овечьи жилет и комбез.

Форменную одежду, запасы на зиму, инструменты и запчасти, собранные согласно заверенному тринадцатью комиссиями списку, доставляли регулярно на стареньком звездолете Фотон. Коммерсантов с их крутыми Ярмарками не было видно давно. Эльза улыбнулась. Она ждала их, это был праздник. Коммерсанты привозили все подряд. От хорошего белья и невесомых пуховиков, рассчитанных на морозы покрепче одиссеевских, до плетеных ковриков из шелковистых лиан с Литеры и удивительных картин на минеральных красках с Боро.

Она видела, как проехал на вездеходе Чернышев. В который раз подумала, что, кажется, все-таки его любила, а может, и любит. И в который раз отругала себя. Потому что знала еще с детского дома простую истину — если что-то разрушила сама, то не лезь, не кайся, не стучись. Люди в редких случаях умеют возвращаться, ни в чем не упрекая. Чернышев, конечно, редкий случай, но… «Вот именно», — кивнула она сама себе. И стала думать об отъезде.

— Ты кому там киваешь? — подошел сзади Митч, обнял за плечи. И как всегда, не дожидаясь от нее ответа, лихорадочно прошептал: — Элька, неужели мы скоро будем на Земле?

Но отстранился и сказал уже не так оптимистично:

— Все готово. Но транспортник задерживается в пути. Неизвестно, дойдет ли до нас. Связь с Землей случается все реже. Н-да…

Затренькал тихий колокольчик внутренней поселковой связи. Телефон в стиле ретро, который Эльза приобрела в один из прилетов Ярмарки, стоял с ее стороны кровати.

— Да, — ответила Эльза, увидев, что звонит Вера Брониславовна.

Вера Брониславовна звонила ей редко. В последний раз просила сушеных яблок для кафе.

— Знаю, Эля, что у тебя есть, — сказала она, как всегда смущаясь и от этого тараторя слишком быстро, слишком многословно и из-за этого не очень понятно: — А то мои запасы кончились, ребята не привезли, а Ярмарка не скоро.

Ребятами она называла всех, кто был моложе ее. Вот и теперь обозначила так команду транспортника…

Сейчас ее голос был таким тревожным, что Эльза, только что усевшись на кровать и приготовившись к длинному разговору, тут же встала.

— Эля, — сказала Вера Брониславовна и сделала большую непривычную для нее паузу, — только, пожалуйста, не говори мужу то, что я сейчас скажу! А лучше приходи сюда, ко мне…

— Где вы? — перебила ее Эльза, глядя сквозь уставившегося на нее Митча.

Но все-таки махнула ему рукой с пренебрежительным видом, проговорив одними губами, что «ерунда какая-то».

Через секунду она уже положила трубку, пошла в кухонный закуток. Ее лицо было как обычно сонным и скучающим.

Митч смотрел, как она потянулась в шкаф, достала мешочек, кажется, с ее обожаемой корицей. Развернулась и отправилась в спальню, оттуда в прихожую.

— Все нормально? — на всякий случай спросил он.

— Да-а, — сонный голос Эльзы донесся из прихожей.

«Ну-ну, — подумал Митч, — эта ее сонливость… А попробуй сейчас ее спросить о чем-то, и окажется, что она как натянутая струна».

А вслух сказал:

— Вездеход мой возьми!

— Хорошо…

Эльза натянула свитер, накинула все тот же рыжий жилет, подумала секунду и обулась в высокие теплые ботинки. Пошла вниз по лестнице, перешагивая через островки обуви перед дверями. Квартирки здесь были маленькие, а люди давно друг к другу привыкли и оставляли обувь перед дверями. Спустилась в гараж на цокольном этаже. Здесь стояло три машины: квадроцикл и два вездехода. Квадроцикл и один вездеход принадлежали всем.

— У нас ведь коммуна. Не люблю почему-то коммуну, но на таком удалении от Земли иначе нельзя, — говорил всегда Кевин, ассистент профессора Танаки.

Кевин был худым длинным и когда-то загорелым жителем Австралии и мечтал накопить на домик у моря. Говорил, что не любит спорить, но вечно норовил задеть за живое и знал ведь чем. Ну если ты не любишь спорить, то не надо упоминать про коммуну, скажи просто про Землю.

— Почему же не любишь коммуну? Плохо тебе, что у тебя есть все? — каждый раз вскидывался на него израильтянин Иосиф. На Земле он жил в кибуце. Смуглый, крючконосый, заросший бородой, он в беседе всегда впивался своим цепким взглядом в лицо собеседника и надвигался, надвигался, будто грозовая туча. — Машины в поселке всего четыре, но ты всегда можешь ее взять, дождавшись своей очереди. Детский сад, бассейн, художественная студия, студия моделирования и все бесплатно! А медицина!..

— И все микроскопическое, — не удержался, съязвил Кевин. И хмыкнул: — Машина! Ты соберешься в свои пустоши, и я останусь без машины. Мало того, отмывать ее, когда ты вернешься, буду тоже я, потому что ты скажешь, что спешишь и помоешь потом, а мне надо срочно — ехать в дипмиссию Доломеи, туда неохота ехать грязным!

— Да ты злопамятен, а это грех! — откидывался на спинку Иосиф и принимался хохотать.

— Помоешь столько раз вездеход, сколько я, и тоже станешь злопамятным! — краснел возмущенно Кевин. — Да я мечтаю вернуться на Землю, сесть в автомобиль, заехать в автосервис и пойти пить кофе!

— Вы все перепутали, вы спорите не про коммуну, — перебивал их насмешливо Митч, — был у нас профессор по философии Касатин, так он, отмечая, как мы расселись по одиночке по аудитории, называл нас дикобразами. Дикобразами Шопенгауэра. Если зверюгам холодно, то они укладываются в лежку поближе друг к другу. Но иглы соседей их колют и не дают покоя, а их иглы колют соседей, и дикобразы разбегаются вновь… Мы все слишком близко, и разбежаться особо нам некуда.

Эльза считала коммуну лишь способом выжить. Так было в детском доме, там все было общим, даже то, что ты считал только своим, но у тебя отобрали. И когда она выпустилась из старого детского дома в старом яблоневом саду, она мечтала о своем доме, о своей машине, о своих детях, о своем счете в банке, она не хотела ничего ни с кем делить.

Но Эльза ничего не сказала, она знала, что выжить можно только всем вместе. А вообще она любила эти разговоры. Колонисты чаще собирались у Мишо Рудольфовича, в его малюсеньком кафе, или у Чернышева. Когда собирались у Чернышева, Эльза пропускала посиделки и ужасно скучала.

Она вырулила из подземного гаража. На улице было темно. Фонари едва светили, вспыхивая, как только к ним приближался вездеход. Эльза сосредоточенно всматривалась в привычные силуэты домов, в прямую, будто стрела, дорогу. И никак не могла придумать, что могло произойти с Верой Брониславовной да еще в лаборатории… Голос странно дрожал, будто у говорившей не было сил.

Биолаборатория профессора Танаки находилась в третьем, отдельно стоявшем корпусе поселка. Здание было напичкано всякой аппаратурой. Здесь имелась всевозможная защита от биопоражения, от бионападения, проникновения посторонних… но сейчас все это было отключено, а двери — приоткрыты, полоса света лежала на маленьком прямоугольнике крыльца.

Эльза вбежала в небольшой холл. Холодный свет и чистота. Робот уборщик полз по коридору, уходившему вглубь здания. Ведро с синими перчатками на краю стояло у стены. Тихо. Если не считать привычный, ровный гул генератора из подвала и шелест шин уборщика. Пахло моющими растворами и химией.

Видно было, что открыты все двери. Вот кто-то запричитал и умолк. Вера Брониславовна.

Эльза пошла на голос. Побежала.

Третья дверь от нее была распахнута настежь. Капли красные на полу. Эльза сглотнула, пытаясь не задергаться и не поддаться нарастающей панике. Вошла и ахнула.

Большой вольер, отгороженный мелкой металлической сетью, тянулся вдоль правой стены. Вера Брониславовна стояла наизготовку со шваброй, уставив ее вверх. С ее руки капала кровь.

Под прицелом швабры на сетке распластался как летучая мышь объект. Существо из пробирки. Немощное, смешное, трогательное. Акико — осенний ребенок… Сейчас его лапы — или руки? — с тощими семью пальцами на каждой были в крови.

— Элечка, ты не пугайся, — дрожащим голосом сказала Вера Брониславовна. — Я и ему говорю — не пугайся. Он спал, когда я вошла. Свет включила, а он вниз головой висит. Я ему говорю, что ж ты вниз головой-то, спускайся давай… Подошла к нему, потянула его вниз за лапу… за ногу… а он переполошился. Ударился о меня, глаза закрыты. Я с перепугу — его шваброй. А на ней щетка железная… скребок, ну сама знаешь, клетки чистить. Как уж он ее задел, не знаю… Лапами меня обхватил и дрожит.

Эльза слушала, не перебивая. Она не спускала своих сонных глаз с Веры Брониславовны.

— Но вы тоже в крови, — тихо сказала она, подошла к Вере Брониславовне и мягко опустила ее руки со шваброй. — Что случилось еще?

Пожилая женщина метнулась глазами к Акико. Тот невозмутимо висел вниз головой. Тощий, длинный, белый-белый, крылья свисли безвольно до пола.

— Он поднял меня и бросил, — тихо прошептала Вера Брониславовна. — Когда был с закрытыми глазами, бросил. Господи, какая силища. А потом глаза открыл и заверещал, заметался. Ничего я не пойму в этих инопланетянах…

Помотала головой она, вытерла слезы воротником комбеза. Худенькие ее плечи затряслись. Вера Брониславовна плакала. Видно было, что напряжение отпускает ее.

— Я перевяжу, — сказала Эльза.

Она принесла бикс с перевязочным материалом. Смыла кровь на лице и руках. Нашла антидот. Налила в пластиковый стаканчик воды, дала пилюлю антидота.

— Выпейте, — сказала Эльза, дождалась, пока Вера Брониславовна проглотила пилюлю. — Вроде бы не вижу ни царапин, ни ран, но на всякий случай надо принять. Столько крови.

Вера Брониславовна кивнула. Эльза ее обняла. Погладила по плечу.

— Он испугался, я, глупая, его напугала, — сказала Вера Брониславовна. И еще тише на ухо прошептала: — Эля, ты не говори, пожалуйста, профессору. Он ведь его… ликвидирует, как неудачный экземпляр.

Эльза краем глаза видела висящую неподвижно фигуру.

«Скорее всего он слышит, — подумала она. — Может, и мысли читает? Почему-то он кажется похожим на существо с отличным слухом, обонянием… Есть в нем что-то… несчастное и крутое. Странная смесь».

— Нельзя бы, — сказала она негромко. — Танака должен знать. Но да, он в этих случаях очень категоричен. А если… Осенний ребенок еще ребенок? И он еще растет? И не знает о добре и зле? К тому же о наших добре и зле?

Она говорила и понимала, что все меньше хочет рассказывать Танаке о произошедшем. Называла Акико Осенним ребенком, надеясь, что тот еще не привык ко всем своим именам, и не поймет, что речь о нем… если способен уже понять больше, чем ожидаешь от него…

— Подождем, — сказала Эльза и отошла, глаза ее опять стали сонными.

— Подождем, — эхом откликнулась Вера Брониславовна. Она махнула рукой и от радости зачастила, затараторила: — А костюм я отстираю, с этой ткани все смывается. Химия, ничего теперь нет настоящего.

— Жилет вот настоящий, овечий, — рассмеялась Эльза, — поэтому и толстый.

Вера Брониславовна кивнула сквозь слезы. На душе стало легче. Она то и дело возвращалась взглядом к странной висевшей на сетке фигуре. Акико не подавал признаков жизни. Но висел ведь. И не мог он уснуть так сразу, после такого переполоха. Нет, не мог. Вера Брониславовна вздохнула. Она чувствовала себя виноватой, ей бы поговорить по душам, выговориться, попросить прощения и услышать, что ее простили. И стало бы легче.

Она пыталась что-то сказать существу, пока не пришла Эльза. Но теперь понимала, что говорила-то она, машинально, в испуге, выставив перед собой швабру. Наверное, это услышалось им неправильно, как если бы она ругала его. Потому что Акико, не обращая на нее внимания, буцкнулся в окно.

Окно, забранное все той же сеткой, выдержало натиск. Тогда тощее белое тело метнулось к сетке, перегораживающей комнату. Зацепилось своими многочисленными тонкими пальчиками и повисло, как немой укор ее, Веры Брониславовны, глупости.

«Ну зачем я принялась его будить?! — без конца возвращалась и возвращалась она к одной и той же мысли. — Только бы Танака ничего не узнал!»

Она повернулась опять к Эльзе. Эльза стояла перед сеткой и смотрела на Акико. Вера Брониславовна попыталась ее отвлечь, потому что поняла, что та смотрит на руки-лапы Акико, перепачканные в крови.

— Это ничего, что у него руки в крови. Скажу, что Акико испугался, заметался. Швабра стояла в углу, он ее схватил и поранился о щетку. Так ведь и было! — тут обычно улыбчивое лицо Веры Брониславовны стало усталым.

Потому что сейчас до нее дошло, что тогда она позвала бы не Эльзу, а профессора. Тогда ей бы не надо было хитрить и придумывать, как скрыть нападение Акико на нее. К тому же она чувствовала, что болят ушибленные ребра. На вдохе. Наверное, она сильно ушиблась, когда Акико бросил ее. А в первый момент показалось, что ничего страшного не случилось.

Эльза грустно кивнула, закутавшись зябко в жилет:

— Все так, но тогда надо звать Танаку. Акико нужна помощь. Я не уверена, что у меня получится обработать его рану. Вернее, обработать-то я бы обработала, но он ведь может опять переполошиться… Не знаю. Ведь рану не скрыть. Профессор увидит и начнет интересоваться тем, что случилось, и выяснится, что его не позвали.

Она подошла очень близко к сетке, подняла голову к висевшему неподвижно существу. Белое, тонкокостное, с крыльями летучей мыши, и в памперсе. Эльза рассматривала лицо и думала, что рана, кажется, находится на правой лапе. Почему-то опять посмотрела на лицо с закрытыми глазами. Оно выглядело страдальческим. Может, из-за того, что на лбу, там, где могли бы сходиться брови, где у существа не было никаких бровей, там залегла вертикальная кожная складка.

«Может, она у него и была? — одернула себя Эльза. Но продолжала смотреть на это белое, будто гипсовое, лицо. — Я называю лицо — лицом, а руки — лапами! Бред… Но ему точно сейчас больно. Он висит, держась раненой… лапой».

— Надо звать профессора, а про меня скажите, что я зашла случайно, была в тренажерке и зашла к вам. Вот, это я схватила для отвода глаз, чтобы Миша не привязался с расспросами, — Эльза вытащила из потайного кармана жилета полотняный мешочек с корицей. Палочки корицы сухо стукнули в тишине. — Вызывайте профессора, Вера Брониславовна, не сомневайтесь. То, как было все на самом деле, просто обойдите стороной, расскажите, как он поранился.

Вера Брониславовна стояла, вцепившись в швабру, и склоняла голову все ниже, будто подсудимая. Она вздохнула.

— Да, ты права, Элечка, — прошептала она. — И чем скорее, тем проще будет объяснить.

— Да! Я побуду с вами.

Она слушала, как Вера Брониславовна просила прийти профессора Танаку, как попыталась объяснить… видела, что разговор окончился быстро и внезапно, оборвался, потому что Вера Брониславовна застыла с открытым ртом. Она с расстроенным видом сказала Эльзе:

— Идет.

— Хорошо.

Вера Брониславовна бросилась со шваброй подтирать пол, спохватилась и метнулась к раковине затирать костюм. Зашумела вода. Лаборатория наполнилась звуками и суетой. А лицо Веры Брониславовны просветлело, так было всегда — в делах она забывалась.

— Не надо, — сказала Эльза, попытавшись ее остановить, — вы ведь пытались ему помочь, были рядом, а он поливал все кровью.

— Да-да…

Профессор Танака прибежал очень быстро. Да и где ему было задерживаться, он жил этажом выше. Танака вошел, уже переобувшись в старые кожаные туфли, в которых он всегда находился в лаборатории. Спецобувь не привозили давно, да и не любил ее никто, однако чистоту в лабораториях, оранжереях, мастерских поддерживали и приносили сюда удобную домашнюю обувь. Танака на ходу натянул голубую куртку от костюма.

— Прошу прощения, — отрывисто сказал он, стремительно проходя к Акико. — Хотел зайти вечером, но засмотрелся на фильм.

Эльза улыбнулась. Танака иногда поражал правильностью речи, а иногда будто специально выражался странно. Вот и сейчас. Словно постарался приглушить свой восторг от фильма.

Цепкий взгляд профессора обежал всю фигуру Акико, задержался на конечностях.

— Расскажите, пожалуйста, что произошло? — мягко и отрывисто сказал Танака.

Вера Брониславовна все это время шла за ним и теперь стояла за спиной, тоже не сводя глаз с лица Акико. И вздрогнула, хоть и ждала вопроса.

— Поранился! — быстро ответила она. — Он спал, когда я вошла со своей шваброй. Включила свет и пошла по проходу.

— По проходу в клетке? — спросил Танака.

— Да, пошла чистить. Ну, а он переполошился и стал метаться, как уж он задел скребок, не знаю. Скребок-то металлический, щетка такая.

— Скребок я знаю, — остановил ее объяснения Танака, — продолжайте.

— Кровь пошла из лапы… из руки у него. Тут и зашла Эльза, и решила, что это моя кровь, но здесь все обрызгано, вы ведь видите. И я была вся в крови. Она и пилюлю мне дала, и обработала, но рану не нашла. Нет никаких ран.

— Это важно, — кивал головой Танака, выходило у него это монотонно и уныло, будто он знал, что так оно и должно было случиться.

— Потом я позвонила вам.

— Хорошо, — сказал Танака и вдруг обратился к Эльзе: — Эльза-сан, при вас Акико тоже… метался?

Эльза посмотрела на него сонными глазами. Она почувствовала подвох в вопросе.

— Пару раз переместился по сетке, — честно соврала она, не моргнув.

— Понятно.

— Может, я его случайно шваброй задела, — нерешительно предположила Вера Брониславовна.

— Так задели или нет? — требовательно уставился на нее Танака. — Но не это главное. На вас он не налетел?

— Нет-нет, что вы, бился как сумасшедший, не замечая меня! — покачала головой Вера Брониславовна.

— Он наверное нас слышит, — сказала Эльза.

Танака внимательно на нее посмотрел. И кивнул:

— Конечно.

Эльза вздрогнула, потому что Акико открыл глаза…

О братьях, переселенцах и доломейских червяках

Пустоши мелькали по бокам дороги в свете фар. Дорога прямая и унылая была спроектирована и уложена роботами-укладчиками между поселком, раскопками и миссиями Доломеи и Свиги. Она сейчас ползла почти прямой линией, слишком прямолинейно рассекала холмы, слишком редко сворачивала. До Сиреневой Гряды еще далеко.

Пролетел указатель на миссию Доломеи. Вспомнился вчерашний сумасшедший день. Не верилось, что все это благополучно завершилось. Или, может, где-то еще как-то что-то утрясалось, и утряслось? Не известно. Как говорится время покажет, нам не сообщат…

Но только сейчас с благодарностью дошло, что Земля включилась в ситуацию быстро, будто все время была рядом. А ведь в последнее время уже казалось, что вот-вот грянет то самое безмолвие в эфире, наступившее пятнадцать лет назад. Когда не на кого надеяться совсем, и ты кажешься себе песчинкой в этом чертовом космосе, даже не муравьем. Муравей хотя бы может свой муравьиный город сложить, с ним сотни, или сколько их там в муравьиной куче, тех, кто просто рядом, хоть и несутся каждый по своим делам.

А они тогда были именно песчинки, не успевшие пустить корни в этой холодной пустоши Одиссея. Когда стало понятно, что прошло-то уже восемь месяцев, а грузовоза нет, связи нет, в поселке постепенно наступила тишина. Люди перемещались как тени, молчком. Чтобы не переругаться насмерть, не задавить другого тем отчаянием, которое росло в тебе как снежный ком.

Они тогда с Митчем переругались страшно. Долго кричали в мастерской друг на друга. Митч орал, что Земля не подведет, звездолет задерживается, ну, может, просто связь полетела… Чернышев понимал, что тот просто отмахивается от него, и гнул свое: «Да какая связь, сразу на трех планетах?!» «Вся полетела к чертям! — Митч цедил сквозь зубы. — Или еще что-нибудь такое же глупое, ты ведь знаешь, порой здесь и не предполагаешь, что может случиться там!» «Пора решать, что делать с продуктами, с картошкой, надо как-то дотянуть до тепла», — нудил Чернышев. Наконец, Митч замолчал, а потом рявкнул:

— Пошли!

— Куда на ночь глядя? — попытался пошутить по честности уже выдохшийся от спора Чернышев.

— Опечатывать кухню и склад, — бросил коротко от двери Митч.

Он сразу заспешил, будто боялся передумать. Нашел и натянул куртку, пошел побежал к выходу. Это было непростое решение. Только дурак не понял бы, увидев, как они опечатывают склады, что известий по-прежнему нет, ни с Земли, ни с других колоний. А это — отчаяние, потеря якоря. Кто как его переживет здесь, так далеко от Земли, неизвестно.

Тишина же в эфире стояла космическая, звенящая — она пугала. А когда за тобой люди, и ты за них отвечаешь, особенно. И миссии Доломеи и Свиги не передавали ничего, отвечали:

— По каналу консульской связи сообщений с Земли нет.

Про них будто забыли.

Опечатывали склад под завывание местной осенней вьюги с пылью, мелкими камешками — легкими и колючими, такая вот одиссеевская вьюга, с очень редкими снежинками. Было холодно, не спасали зимние комбезы, в которые многие жители поселка перебирались уже осенью. Стояла серая мгла, унылая пора, когда Одиссей погружался в зимние долгие сумерки.

Возле склада, несмотря на непогоду, тогда собрались почти все колонисты. Мишо Рудольфович стоял в домашних тапках и кутался в овечий жилет. Все молчали и смотрели на Чернышева и Митча. Ждали. Но те хмуро отмалчивались. Сфотографировали, закрыли, опечатали склад с продуктами. Перешли в соседнюю дверь. Сфотографировали, закрыли, опечатали склад с горючим, склад с аварийным запасом, склад с теплыми вещами, обувью. Наконец не выдержал Давыдов, крикнул сквозь завывания вьюги:

— С Земли команда пришла?

— Шла, шла, да не дошла, — огрызнулся беззлобно Митч и обернулся наконец, щурясь на снег пополам с крупнокалиберной пылью. Оглядел всех, кивнул, вздернул лихо голову и сказал громко, чтобы слышали все, а всех собралось уже около двадцати человек, в тот год это была треть населения поселка: — Ничего нет с Земли. Давно. Будем экономить. Проекты, идеи, мысли по выращиванию и созданию еды приветствуются!..

Тогда Давыдов и Танака со своими червями всех спасли. Кое-как пережили ту зиму. За зиму перестроили административный корпус полностью под оранжереи, расселив администраторов в их с Митчем лице по подвалам и первым этажам других корпусов. Чего только не росло на послойных гидропонных плантациях той оранжереи, чахлого и бледного, но такого долгожданного и вселяющего надежду. Даже просто неудавшиеся всходы шли на кухню Мишо Рудольфовичу. Больше всего сажали конечно бобовых.

Уже позже, когда пришел второй или третий грузовоз, приехали три климатплатформы. Теперь картошка растет на поле. Огороженная тепловыми щитами от ветров, укрытая климатплатформами с поливом. Солнечные батареи заряжаются всю зиму, и то набирают полный заряд лишь к середине следующего лета. На Одиссее слишком много сумеречных дней.

Чернышев гнал машину, уставившись вперед. Безлюдно, безлесно, беззвучно. Здесь привыкаешь не бояться выскочивших под траки кошек, собак, оленей. По дороге к соседнему городу, там, на Земле, встречали даже лосей. Здесь нет никого. Монотонный пустынный вид пустошей всегда усыплял.

Но спать сегодня не хотелось. Вспомнилась другая дорога. Далекая и трудная. Тогда умерла мама, и они ехали на кладбище. Было тяжело и муторно на душе, висело камнем не сказанное, не сделанное, оставленное на потом. Мама, самый светлый и добрый человек на земле, всегда ждала его из всех его недоразумений, катастроф, походов, перелетов, космосов, прощала все глупости и завихрения, и любила, ни за что, просто так. Тогда она лежала перед ним в гробу, они тряслись с сестрой и отцом в катафалке, и невозможно было думать, что все происходившее в тот день, правда происходит. Даже не так — не думалось ни о чем, было больно. И в какой-то момент он увидел ее. Маму.

Что это было? Его фантазия? Увидел то, что хотел? Он увидел маму в чем-то солнечном, ему показалось, что одеяние на ней было оранжевым. Она мелькнула перед ним, маленькая, солнечная, как если бы видел он ее уже издалека-издалека. Она улетала, улыбалась и будто хотела что-то сказать. Светлая и радостная, она словно просила его не грустить, как всегда пыталась уменьшить его тревоги. Длилось это какие-то секунды.

Когда видение, такое странное и нездешнее для того тяжелого жаркого дня, исчезло, Чернышев тяжело вдохнул, сипло втянул воздух. Машинально огляделся — видел ли маму кто еще. Да кто мог видеть?! Он сам себе-то не верил, что не пытается выдать желаемое за действительное. И закрыл глаза. То ли надеясь увидеть маму вновь, то ли надеясь глупо спрятаться от всех. И затих. Но на душе стало будто светлее. И совсем не хотелось рассуждать — не придумал ли он все.

Теперь, спустя время, он вспоминал свое видение, с одной стороны, с растерянностью, не в силах сказать себе, что видения не было, ведь казалось, что он не мог выдумать его. А с другой стороны — с улыбкой, ответной улыбкой, ведь мама улыбалась, и может быть, ей тогда стало легче после долгих дней болезни.

Чернышев заехал в ворота купола обычного рудничного типа, который использовали и для шахтовых выходов на поверхность, и для колодцев, и для раскопок в опасных средах. Сейчас купол стоял открытым, и вентиляционные установки работали только в шахте. Шахта углублялась медленно, потому что, то расползалась вширь, и роботы ползали по уровню, тщательно пылесося каждый сантиметр, а то уходила вглубь.

Было не очень понятно, к чему все это ведет, потому что ответвления раскопа появились уже в трех горизонтах. Лабиринт открывался медленно, и уходил все ниже. С Земли интереса не было, но роботы настырно сообщали и сообщали, что перед ними появились коридоры. Коридоры!.. Пустые и пыльные. Однако, пыль содержала ртуть. Фильтры пока не справлялись и выдавали запрет на посещение раскопа.

«Надо бы спуститься, защитный комбез есть, а времени нет, вечно куда-то бегу… Но вроде бы сами по себе коридоры ничего не представляют. Пыльные, пустые, идущие по кругу. Какая-то Вавилонская башня, хотя конечно идея этого всего сооружения не понятна. Вернее, не так. Слишком много вариантов. Но архитектурных украшательств — ноль, признаков прошлой и исчезнувшей жизни — тоже ноль. Коридоры и ниши. В нишах — пусто. Следов органики нет… пока нет… Усыпальница? Колумбарий? Информационное хранилище? Может, торговля у них тут кипела, да все вывезли, ожидая катаклизм… Да что угодно! Посмотреть бы пристальнее, пошуршать бы со знанием дела… Но археологи сюда не едут!» — в который раз зло подумал Чернышев, машинально прошел к раскопу.

Постоял у входа, у стойки с видеосвязью. Полистал на планшете пальцем сообщения от робота, работавшего под землей.

Вик методично сбрасывал в общий доступ температуру, влажность, состав воздуха, общий ход событий. Это был старый робот, такой старый, что по приезде пяти роботов археологов у него, у одного, оказалось собственное имя, на которое он откликался. Вик был до отказа набит улучшениями, расширениями, его сообщения всегда были точны, схватывали самое важное, а иногда удивляли. Три дня назад Вик выдал:

«Температура плюс восемь градусов по Цельсию, влажность семьдесят семь процентов. Три метра двадцать пять сантиметров коридора третьего яруса на глубине семнадцать метров. Включилась вентиляция. Влажность снижена до семидесяти процентов…»

Чернышев тогда на мгновение завис — какая вентиляция включилась? Вентиляция могла включиться наверху, в куполе, а внизу решили ничего не включать, чтобы не нарушить какие-нибудь слои… и тут вдруг вентиляция какая-то на глубине семнадцати метров? Откуда она включилась? И точно ли это вентиляция? Но влажность-то снизилась!

Вот и сегодня.

«Температура плюс семь градусов по Цельсию, влажность шестьдесят пять процентов. Пять метров коридора третьего яруса на глубине семнадцать метров. В стене — ниши». Приложен снимок. В холодном свете, сквозь взвесь пыли, на серой, может быть, когда-то белой, стене видны ячейки. На рисунке появляется размерная сетка, и становится ясно, что эти ниши невелики — пятнадцать сантиметров на пятнадцать на пятнадцать. Но Чернышев на снимок уже посмотрел мельком, потому что в конце всего отчета была добавлена фраза — «При попытке вскрытия стенки ниши — начинается гул».

— Какой еще гул? — буркнул озадаченно Чернышев и пролистал, прочитал сообщение снова.

«А может, это опять вентиляция включилась, только уже… где-нибудь вдалеке?» — подумал он.

Стал просматривать более ранние сообщения Вика. Открыл рапорты других роботов. Нет, гул не упоминался больше нигде.

Чернышев озадаченно уставился вдаль. За куполом в черноте ночи, во мраке, лишь на пару километров разгоняемом освещением раскопа, виднелись пустоши и серая дорога. По дороге полз доломейский дорожный робот-червяк. Обычное дело, они вечно по сумеркам ползают, дороги чистят, контролируют.

Что уж они там контролируют на самом деле, кто его знает, но Земля, однажды, еще в самом начале, промониторив весь цикл этого червяка, разрешила Доломее запускать дорожного робота и смотрела на его деятельность с тех пор сквозь пальцы.

Скоро здесь же должны поехать свиги. Удивительный народ. Платят огромную аренду за миссию, поют свои заунывные песни за огромным забором и катаются время от времени на самую высокую сопку. Сидят там и смотрят на горизонт. Ну так кажется издалека. Как рассказал Сид Орэ, они считают, что по каждой планете, которая пригодна для живых, ступала нога бога. И они стараются там оказаться и закрепиться.

— Хотя бы в аренду, — рассмеялся тогда Чернышев.

— Они не видят в этом разницы, если надо чем-то пожертвовать, чтобы приблизиться к богу, то это хорошо, это полезно. Так говорят они.

— Ох ты ж, и любимой пожертвуют? — усмехнулся Чернышев.

— Ты не видишь дальше своей тени, сказали бы они, любимая же от бога! Бог накажет тебя, если ты пожертвуешь ею! — хлопнул его по плечу Сид Орэ и раскатисто кашлянул. — В общем, выкручивайся сам, как говорите вы!

Лицо его с большим носом было серьезно, а глаза улыбались из-под тяжелых век. Сид всегда любил словечки и выражения и с удовольствием их вставлял к месту и не к месту…

Робот полз, окутанный облаком пыли. А Чернышев уже в который раз подумал, что не хочется встречаться с приезжим.

«Ушел сюда человек, человек — живший здесь когда-то, значит, опытный. Зря я задергался, надо было ждать, пока сам объявится. Вечно хочешь как лучше, а получается как всегда. Вот уже и свет горит… да не где-нибудь, а в диспетчерской», — поморщился он.

Чернышев уже давно заметил, что светится окно на втором этаже в технологическом блоке. Гаражи, небольшая мастерская, хранилище для находок из раскопа, но их не было, и поэтому в хранилище складировали всякое барахло, туда же закатили три сломанных робота-археолога.

На втором этаже раньше была диспетчерская — строилась дорога, тогда же обнаружили этот объект под землей, — здесь толклось много людей. Приезжали на разнарядку, уезжали, везде копошились роботы, техника. Теперь — скорее, перевалочный пункт.

Чернышев уже собрался идти наверх, но остановился.

— Кто еще там? — сказал он вслух, уставившись на дорогу.

Доломейский робот полз с тяжелым тихим механическим шелестом, глуша все другие звуки. Широкая его морда осветилась встречными фарами.

Вездеход вылетел из темноты. Он шел со стороны поселка на большой скорости. Но здесь все ходили на большой скорости. Редко, когда в этих пустошах вот так встретишь кого-нибудь на пути. Доломейские роботы поэтому и перемещались ночью — дорога была пуста. Сейчас же прямо навстречу доломейцу летел вездеход.

«Черт! Пора бы уже и притормозить!» — дернулся к дороге Чернышев.

Выбежал на обочину. Обе машины шли, не сбавляя скорости. Для робота требуется меньшее расстояние, чтобы остановиться, вот он и прет до последнего, программа… А вот в вездеходе кто за рулем?

Вездеход Чернышев, конечно, узнал. Машина была Митча. Но в машине мог оказаться и кто-то другой. А если Митч? Зачем пригнал сюда, непонятно.

Наконец вездеход резко ушел на обочину, его занесло, и он принялся юзом скользить по откосу. Но, слава всем богам, откос был правильный, сконструированный теми, кто не знает, что такое неправильный откос. И вездеход не навернулся кверху траками. Так и встал, сползши носом вниз.

Из кабины выбралась Эльза.

— Эльза?! — ошалело выкрикнул Чернышев.

Его голос утонул в равномерном механическом шелесте длинного доломейского червяка. Наконец он прошествовал мимо.

Чернышев уже добежал до Эльзы. Она стояла в полосе света. Лицо ее было бледным, решительным и радостным. И улыбка нелепая, детская.

— Там Маркуша, Марик приехал! — выпалила она, обогнула Чернышева и пошла к техблоку.

— Марк? Твой брат? — сказал ей в спину Чернышев. — Так вроде фамилия другая… Долгов, если ничего не путаю…

Конечно, она рассказывала про свое житье в детском доме, но как же редко. Она начинала всегда с одной и той же фразы: «Когда нас с мальчишками разделили, наступила зима». И не понятно было, то ли она о том, что их привезли в детский дом в начале декабря, то ли о том, что ее часто теряли и находили возле окна. Она ждала, что за ней придут. «…И за окном было белым-бело», — говорила, уткнувшись в сжатые в замок руки.

— У нас отцы разные, — быстро на ходу обернулась Эльза.

«Марк, значит. Кажется, он у них старший…» — подумал Чернышев, он уже догнал Эльзу, поравнялся и опять удивился ее лицу.

Он так любил это в ней — наивность. Она пряталась в ней где-то глубоко и появлялась вдруг. В этой насмешливой, холодной на первый взгляд, Эльзе, ее не ждешь.

Он торопливо взбежал вслед за ней по лестнице на второй этаж, понимая, что лишний, если там действительно брат. А если это не брат…

Они ввалились в жарко натопленную диспетчерскую друг за другом.

Чернышев ревниво пробежал по комнате взглядом. Но все было в прежнем привычном глазам порядке. Даже бардак на столах — паяльники, отсосы, электронные платы, отвертки, кусачки, щетки, щеточки, лопатки, упаковка от шоколадного орехового батончика, от печенья, коробка от винных конфеток, пивных сухариков… все как брошено, так и лежало.

На экране по правой стене светилась карта экваториальной зоны Одиссея, самой теплой, где они все и собрались, вместе с Доломеей и Свигой, с правой — помигивала разноцветными огоньками сеть. На третьем экране — схема раскопа. Отопительные батареи были включены на полную катушку. Шумел чайник. Его, Чернышева, кружка с отколотой ручкой и ложкой стояла приготовленная рядом с чайником.

Спиной к ним, навалившись на стол у окна, закрытого жалюзи, сидел грузный высокий человек.

— Маркуша! — крикнула Эльза от порога, каким-то невероятным образом прыгнула и повисла на сидевшем, подогнув ноги.

— Господи, Элька! Неужели ты?! — сидевший стал осторожно подниматься, прихватив руки Эльзы.

Высокий, сутуловатый, с копной жестких волос. Глаза насмешливы, но не очень веселы. На плечи накинут старый халат из склада. И, получается, все-таки брат.

Долгов закружил ее. А Эльза зажмурилась и смеялась, смеялась. Чернышев понял, что стоит и улыбается как идиот.

Долгов поставил ее на пол.

— Ты почему от всех скрылась? — спросил он, погладив Эльзу по голове, как маленькую. — Даже не верится, что Элька — вот она, передо мной!

У Эльзы дернулись губы, она усмехнулась:

— Я испугалась, что никогда не найду вас всех.

— Так для этого надо было поискать хотя бы! Сумасшедшая! — вскинул руки Долгов, опустил их на плечи Эльзе, обнял.

Она пробубнила ему в плечо:

— А вдруг не найду! А так вы для меня всегда рядом, Марик спит на втором этаже койки, Степка — на первом, близнецы — с мамой, они мелкие…

— Ох ты ж, Элька, Элька. Придумала… Подождите, а вы, наверное, с поселка? — воскликнул Долгов, протянув руку мимо головы Эльзы.

Чернышев кивнул, тоже протянул руку. Пожатие Долгова было крепким, быстрым. «Как точку поставил», — подумалось.

— С поселка, Чернышев Кирилл, — сказал Чернышев. Развел руками, будто извиняясь за свое присутствие, которое, конечно, можно было бы сейчас назвать недоверием или любопытством, или еще черт знает, чем. Но ведь не было ни того, ни другого. — Поздно узнал, что вы прилетели, тревога какая-то навалилась, где вы, не случилось ли что. Приехал, вижу, свет уже горит, ну и немного успокоился. Решил почитать сообщения. А тут Эльза… Я ведь не знал, что вы ее брат. Ну я пойду, не буду мешать, — рассмеялся он, чувствуя себя неловко. — По правде сказать, здесь и чай попить толком не с чем. О! У меня в том шкафчике галеты припрятаны…

— Марк Долгов, — кивнул в ответ Долгов, — Не беспокойтесь, у меня паек с Немезиды еще не тронутый.

Щелкнул и отключился чайник. Эльза сидела в кресле, обхватив руками спинку кресла и счастливо улыбалась. Следила глазами за братом. А тот прошелся по комнатушке, выудил откуда-то из-за стола рюкзак в шильдиках с трех космопортов и стал вынимать продукты.

— Триноги с Океании, курица земная, котлетки острые марсианские и целая упаковка макарон. Сейчас заварим и можно пировать. На десерт для детей среднего возраста вяленые фехо, — говорил он, с усмешкой взглядывая на Чернышева и Эльзу. И вдруг добавил, взглянув на Чернышева в упор: — Вообще я подумал, что вы Митч.

Эльза грустно вздохнула и скандально прищурилась. «Все-таки Маркуша наводил обо мне справки и знает, что в супругах — Митч». Но Долгов продолжал, открывая банки, махая Чернышеву придвигаться со стулом:

— Подумал, что вы приехали посмотреть на нового работника воочию, так сказать. Оказывается, нет. А я рванул сразу сюда, хотелось посмотреть, как далеко все зашло, что новенького раскопали. Тогда столько разговоров было про этот объект, но смотрю, к нему особого интереса нет. А жаль.

— Жаль, — кивнул Чернышев.

Он оседлал остов старого робота копателя, подкатился к столу и теперь задумчиво слушал.

— А почему вы уехали с Одиссея? Если не секрет, конечно, — спросил он.

— Не секрет. Меня позвали друзья на Немезиду. Конечно, хотелось к ним. Но там очень быстро все закончилось. Теперь ждут полного закрытия колонии. Глухов и еще несколько человек остались до полной консервации. Вообще интересное солнце оказалось в этой системе. Три планеты из восьми в его системе были пригодны для жизни, две погибают от последствий войн. А химеры Немезиды удивительны.

— Да, — усмехнулся Чернышев, — как-то грустно все это, если не сказать хуже. Наши местные спорщики уже вывели целую теорию, что прежние жители сами умудрялись приспосабливать планеты для переселения. Жесть конечно, повоевали, планету угробили, переехали. Может, и теперь где-нибудь живут, ну могли же они и переехать опять.

— Как вариант, — кивнул Долгов.

Он уже сидел тоже на воздушной подушке, устало уставившись в кружку. Чернышев налил кипяток, бросил пакетики.

— Эти химеры… Хотелось бы их увидеть. Есть тут у нас Акико, — сказал он, взглянув быстро на Эльзу. Та почему-то при упоминании Акико выпрямилась и нахмурилась. — Существо у нас тут живет местное. Вдруг родственником окажется?

— Химер не увидишь так просто, мы их никто так и не видели, только Биргиссон да Ильин говорят, что они есть. Биргиссон погиб, ну да вы знаете, оповещение всем приходило. Светлая память, хороший мужик был, — ответил Долгов, он сидел, упершись локтем в колено, и мешал сахар в кружке. Сыпнул еще одну ложку. — Люблю сладкий — беда! Но если предположить, что химеры все-таки существуют, то кто они — пострадавшие или вредители, вот что самое интересное!

— Светлая память. Лично не пересекались, но однажды переправлял ему его посылку, пришла на Одиссей вместо Немезиды. Да… Эти вредители, как вы сказали, не они ли строители нашей Вавилонской башни, — сказал Чернышев и вдруг обвел всех глазами: — Надо ехать назад, устали все.

Он потянулся плечами, спиной. И Долгов время от времени зевал во весь рот и тер ладонями лицо. Эльза притихла и молчала.

— Посидите еще, — бросил Долгов, рассмеявшись, вскинулся и встряхнул головой. — Поедим, кофейку еще заварим, сон уйдет. Просто Биргиссон вспомнился, грустно все это. Был человек, и нет человека. А спать не люблю, так всю жизнь можно проспать!

— Узнаю брата Маркушу, — тихо сказала Эльза, зевнув, но счастливо улыбаясь. — Никому не давал спать. То анекдоты травил, то страшилки рассказывал.

Да, сиделось как-то хорошо. Так бывает, вроде и усталость валит с ног, а разговор тянется, слово за слово.

Банки все были уже открыты, макароны заварены в большой керамической миске с приправами, маслом и теперь стремительно разбухали.

Все смотрели на них. Эльза молчала, но она всегда молчала, когда у нее было спокойно на душе, а сейчас ей было так хорошо, как не было давно. Она вдруг подумала, что рядом два человека, с которыми она всегда чувствовала себя так, что можно было молчать и молчать. Но понимаешь это только потом, когда устаешь от необходимости говорить, объяснять, уговаривать, вечно молотить языком.

— Да! — вдруг воскликнул Долгов. — А как тут со снегирями? Слышал, вы их так назвали? Эти мутные пятна.

Чернышев усмехнулся — сейчас брат неуловимо походил на сестру. Значит, Эльза похожа на маму. Его сестра как-то выдала в запале, что девочка должна походить на отца, тогда она будет счастливой. А сын — на маму… Тоже встряхнув головой, прогоняя сон, Чернышев ответил:

— Снегири появляются время от времени, да. А что?

— Один из них был здесь совсем недавно!..

Про Немезиду и ее первый континент

Немезида была четвертой по счету планетой, вращавшейся вокруг безымянного светила, вокруг которого плыл третьим и Одиссей. Но поселок на Немезиде закрыли первым, объяснив это удаленностью от звезды и токсичностью.

Когда грузили личный вездеход начальника поселка, начальник с трапа неловко взмахнул рукой провожавшим. Окинул растерянным взглядом собственную замороженную и нерентабельную, в общем какую-то непутевую колонию на далёкой и такой вроде бы многообещающей Немезиде. Оставался необходимый персонал, обычное дело. Первыми улетали те, кому нужно было край уехать. Странным образом убывала и вся администрация со своим скарбом. «Скарб» не вмещался, многое оставалось в контейнерах. Следующий рейс ожидался только через два года, до Немезиды с Земли быстрее не обернёшься, к тому же если и не торопишься.

Немезида славилась безжизненными постапокалиптическими просторами, не очень приветливым климатом в короткое лето и суровой шестидесятиградусной стужей в длинную зиму. Отсюда давно убыла, подтвердив отсутствие интересных месторождений, геологоразведка. Отчалили космобиологи, оставив после себя три неперспективных экземпляра местной то ли фауны, то ли разумной жизни. Даже надежды космоархеологов не оправдались, по их мнению, прежняя жизнь на этой земле погибла давно и лежала на дне морских пещер, типовой постъядер, ничего нового, уконтропупили сами себя. Правда, между космоархеологами ходили байки о каких-то то ли призраках, то ли химерах. Вот и Ильин с базы со второго континента тоже докладывал о химерах и даже просил присылать лекарства и игрушки. Игрушки!

Но все это не подтверждалось, химеры по-прежнему оставались химерой, да и ехать на второй континент никто не спешил — там находился эпицентр, мертвая зона, в которой будто бы, вроде как начиналась новая жизнь.

«Грустно, но ничего не поделаешь, теперь здесь зарождается новая жизнь. Говорят, есть химеры. Но подтвердить это нет возможности. Потом местные археологи примутся искать тех, кто вел здесь раскопки… то есть нас. Но, может, к тому времени уже не будет и нас», — говорил главный археолог четыре года назад на прощальном банкете у себя на маленькой кухне…

«А зима совсем скоро», — подумал Глухов, остававшийся в поселке за главного. Дома, на Земле, его никто не ждал, даже старый лохматый Джим давно помер. Маринка не захотела лететь «опять к черту на кулички, неизвестно на сколько» и через год вышла замуж. Детей не было.

Да все они тут такие, никто так просто в космосе, на дальней окраине, не оказывается. Но вот у одного бизнес на Земле наклёвывается, у другого внучка родилась, говорит, поднимать надо, потому что сын балбес. У третьего диссертация горит, и тоже там, на Земле… А где еще может гореть диссертация… Хорошо вчера посидели, даже на слезу сурового Воронова пробило.

«Да, зима скоро», — опять подумал Глухов.

Всё чаще туман окутывал горы, отголоски трёхдневной бури ещё свистели по единственной улице, мели мусор. Робот уборщик полз неуверенно, его раз за разом разворачивало поперёк очередным порывом.

Когда глыба звездолёта распустилась ослепительным цветком в небе и исчезла, провожавшие ещё некоторое время смотрели вверх, но уже думали каждый о своём.

— Козлятам требуется увеличить отопление, — прострекотал Боха, андроид старый и списанный с Земли.

Прибыл он на пятом году жизни колонии, ездил на своих съёмных стареньких резиновых траках и со всеми знакомился. Был приписан к отопительной станции, а пропадал потом всё время в козлятнике. Козлята за ним ходили повсюду.

— В библиотеке бы тоже побольше включить, — неуверенно сказала Рохля и поправила аккуратно очки. — Скучно будет. Ещё два года.

Рохлина Настя, двадцать пять лет, семьи нет, росла с бабушкой, которой уж нет, дома никто не ждёт, потому и осталась. Отвечала за оранжерею и библиотеку, потом к ней прибились андроиды. Они подключались к сети и скачивали всё подряд, простаивая в библиотеке в непогоду.

— Боха добирался три года. Попадание в магнитную ловушку времён второй космической, ремонт на Лире, итого — три года два месяца, — сказал андроид, всё также тоскливо уставившись в небо.

Остальные молчали. Воронов и Ташев, по десятку лет в космодесанте за плечами каждого, оба числились в охране и без особых возражений остались помогать сворачивать станцию.

«Через две зимы и начнём, раньше нет смысла», — думал Глухов.

— Ну ты, Боха, будто пешком шёл, три года два месяца, — сказал он, окинув взглядом свой маленький отряд.

Сказал просто, чтобы что-то сказать. До последнего момента никому не верилось в происходящее. Остающимся — что их и правда оставят, уезжающим — что никто так и не пришлёт: «Отбой, финансы утрясли, всё остаётся без изменений».

«Ну нет, так нет, не раскисай, — сказал себе Глухов, — жить надо дальше».

— Милош, давай берись за переезд, — сказал он. — Я пойду на подстанцию, отопление прибавлю. Настя, библиотеку отапливать будем, туда все и переберёмся. В конференц-зале разместим вольеры. Остальные корпуса законсервируем.

Рохля возмущённо уставилась на него. А Глухов рассмеялся.

— Спокойствие! Козлятник и оранжерея в приоритете, — сказал он.

Козлятник остался от чьей-то мифической идеи автономной жизни колонии, но от снабжения уйти так и не удалось.

Все они были в одинаковых оранжевых комбинезонах и сейчас толклись на посадочном поле как толстые апельсиновые гусеницы. Даже Боха был в таком же. Андроид считал себя человеком и обижался, когда об этом забывали.

— Я вам не робот какой-нибудь, — принимался бубнить он, — серия 500S уникальна.

Глухов повернул в поселок, и все потянулись за ним. Ворота за спиной сомкнулись. Еле слышное шипение возвестило, что система перешла в режим «Крепость».

Люди молчали. Единственная улица была пустынна, пятеро шли по ней. Но вот Ташев буркнул:

— Боха, заводи свой драндулет, начнём с вольеров. Немезиды привычны к холоду, пока их устраиваем, корпус прогреется.

Воронов молчал. Он вообще обычно молчал, только что бы ни делалось в посёлке, он всегда оказывался там.

— Тогда я с вами, — сказал Глухов.

Рохля кивнула…

Немезиды были медлительны и походили на ежей. «Двуноги, двуруки, или четырёхлапы?» — гадал Глухов всегда, глядя на них. Но те, кто мог бы прояснить этот вопрос, улетели, а пока были здесь, отмахивались и отшучивались:

— Вопрос остаётся открытым.

Высокий колючий гребень на спине немезиды поднимался и опускался как плавник у древней рыбины. Или ежа? Обычно они лежали, свернувшись. Но если существо разворачивалось и смотрело вдруг круглыми глазами на тебя, становилось неуютно.

Их побоялись грузить на корабль, решили, что зверюги не перенесут перегрузки. Увековечили во множестве диссертаций и в архивах онлайн-конференций и вручили на попечение Рохле. Она уверяла, что немезиды не звери, и читала им книжки.

Рохля, узнав, что немезиды теперь её подопечные, страшно запереживала. Стала ходить выбивать им дополнительное пропитание.

Вообще она умела быть противной, и завсклад ей уступал.

Глухов, однажды заглянув в кладовку при библиотеке в поисках робота-уборщика, хмуро присвистнул:

— Ну ты молодец, Рохля. Немезиды развернутся три раза. А потом не согнутся. Хороший тактический приём.

Немезиды разворачивались внушительно, как в замедленной съёмке, в полный, два с половиной метра, рост, шипастый частокол ощетинивался, как только входил Глухов.

— Какого чёрта?! Мне что, сюда в доспехах входить? Кто додумался их назвать немезидами?! Как корабль назови, так и… — возмущался он, когда двухметровое чудище смотрело в упор, перебирало передними конечностями, шипы торчали во все стороны. И задумчиво добавлял: — Ты им, Рохля, «Войну и мир» и про старушку-процентщицу не читай, «Алые паруса» читай, самое то. Воронов вон, рассказывал, что плакал, когда ему кто-то рассказал про паруса…

Доспехами все называли боевые комбезы Воронова с Ташевым. Их они надевали в годовщину образования посёлка, брали праздничную норму коньяка и уходили за территорию. Никто их не останавливал. Понимали, что тихая жизнь посёлка для них большое испытание. А Ташев с Вороновым исходили окрестности, уплыли на вездеходе-амфибии до самого страшного второго моря. И привезли подробную карту.

Они же нашли и останки немезид в пещере у моря. Мир этот только-только оживал. Или это все-таки теплилась жизнь старого мира? Однако, самые гиблые места Немезиды были на другом континенте, за вторым морем… Там без защитного костюма не обойтись, и амфибию после похода деактивировали как положено. Ташев тогда переживал, что химеры его, кажется, видели.

— Двунога их на берегу стояла. То ли пустая, то ли с водилой, так и не поняли. Ничего не видно сквозь их стекла. Да и есть ли эти самые химеры?! Только Биргиссон и Ильин в них и верят.

К концу пятого года пребывания на Немезиде уже никто не сомневался — химеры реальны, и водятся они здесь в самых жутких для землян местностях, куда лишний раз никто не хотел соваться…

Вольеры перетащили на маленьком автопогрузчике Бохи. Андроид деловито сновал вокруг переезжающей немезиды, ворковал про поворот налево, про кочку прямо по курсу. И к вечеру у Рохли в самой светлой комнате, в конференц-зале, поселились новые жильцы. Все пришли на них посмотреть, а Воронов с Ташевым так и вообще видели немезид впервые.

Те были сегодня на загляденье тихи.

Глухов рассеянно смотрел на них, а думал совсем о другом — как запустить вездеход. Автопогрузчик не справлялся, вездеход не заводился, переезд остальных жителей пришлось приостановить. Глухов второй день крутился в мастерской. А холода набирали силу, за бортом минус сорок три. Он не заметил, как Рохля оказалась у него за спиной.

— Саша, надо попробовать Зевса впрячь. Упряжь у нас найдётся?

— Немезиду впрячь?! — растерялся Глухов.

— Может, они себя нужными почувствуют… — Рохля замялась и выпалила: — Жить захотят! Почему они умирают? Я тут в файле у главного археолога фото одно нашла. С экспедиции на второе море. Там есть кольца на воротах, на одном — наши немезиды повозку тянут… по воде, а на другом кольце — по суше.

Глухов озадаченно уставился на Рохлю, потом на Зевса. Тот неожиданно ощетинился и вымахнул, развернулся в полный рост.

Все шарахнулись в разные стороны, Боха укатился в дальний угол, Рохля испуганно заругалась.

Глухов с уважением вдруг подумал: «Так это он на дыбы. С характером, выходит… Но он нас будто… понял». Вслух Глухов невразумительно сказал:

— Ну-у… по воде и по суше, говоришь? Козлятам разве пусть корм возят, потом когда-нибудь, если… Какие-то они… мифические. Ты мне кольцо это потом покажи.

И подумал: «Красота-то какая, по воде и по суше, увидеть бы…»

На втором континенте Немезиды

Вызов пришёл уже под утро. Замелькал тревожно, запикал. Сквозь помехи Ильин едва разобрал хриплый голос:

— Ты должен приехать сюда. Далеко мне его не увезти. В общем, в деревне есть ребёнок… Не химера.

— Твой?

Голос требовательно перебил:

— Я его поместил в саркофаг, если кто остановит, то быстро не откроют. Приезжай. На границе передам, если ещё не сдохну. Змея сонная меня укусила, ночью добирался с побережья…

Связь оборвалась. А вот это беда. Если ночью, то прошло уже немало времени. Очень быстрая и очень спокойная смерть. Человек просто отключался, и противоядия пока не нашли. Биргиссон сам и искал, и наверное, возвращался с новой партией тварей, и, как всегда, без защиты. От сони она точно спасала.

Ильин собрался быстро. До границы с мёртвой зоной сто пятьдесят километров. Пять точек с деактивацией. Дальше только молельни, в них тоже есть деактиваторы.

Вышел, постоял на крыльце. В радиационной защите на фоне багрового рассвета в этих одуряющих ядовитых пустошах он казался себе невиданным великаном. Потому что видеть некому, а тень его протянулась до самых ворот через весь хлипкий палисадник, оставшийся от хозяина ночного голоса — Леона Биргиссона. Кажется, ирландец, космобиолог, генетик, ещё чёрт знает кто, в космосе у них, у всех, по нескольку профессий. Прилетел лет шесть назад с командой биологов искать живое в мёртвом, но здесь никто не выдерживал долго. Теперь пустой посёлок с отличными домами смотрел выбитыми окнами на отличное дорожное полотно.

Мир этот казался безжизненным. Никто кроме учёных сюда и носа не совал, да и те прибывали и тут же улетали. Огромные древние реакторы полуразвалившихся военных заводов так и продолжали чадить. Но ядерная зима кончилась. И теперь вдруг оказалось, что второй на Немезиде континент кишит жизнью. Биргиссон их и открыл. Огромные гады, похожие на змей, лягушки монстры. Биргиссон называл их и себя резистентными к радиации и обходился без защиты. Жил тут, посёлок поставил, а потом увидел химер, какое-то время носился с ними по всем видеоконференциям, доказывал, что они существуют. И в конце концов ушёл на болота за ними, перетащив туда же и свою лабораторию.

Теперь вот только иногда выходит на связь и ругается, ругается. На всех: на новаторов, консерваторов, терраформирователей, биологов. Боится. Что если начать консервацию реакторов, то химеры погибнут. Ему никто не верит, смеются и крутят у виска. Ну что за бред, избавиться от радиации — всегда верное решение.

«Это их среда. Изменилась среда — исчезли люди, но появились химеры. Изменится опять среда — исчезнут химеры», — отбивал он сообщение за сообщением со своего старого ноута на солнечных батареях, сидя, наверное, в какой-нибудь из молелен.

Его можно понять. Он боится. Там та, за которой он ушёл. Ильин видел в кабинете Биргиссона карандашный набросок её. Необычная. Их можно увидеть или через специальный фильтр, или ночью, но очень призрачно. Долго химер и считали призраками.

Ильин выехал на вездеходе, едва солнце встало. Пустоши кругом, далеко видно. Часа через три навстречу протопал местный транспорт — двунога. Трёхметровый робот-тяжеловоз на двух ходулях шёл и тащил за собой розвальни — будто истрёпанный кузов от древнего грузовика поставили на колёсную пару. На розвальнях валялась толстенная саба — похожая на удава тварь с двумя плоскими головами, и сидел мужик из химер. Мужик проводил взглядом вездеход. Ильин ехал в защите, поэтому и видел его — сквозь встроенные фильтры. Химеры очень походили на обычных людей, но было в них что-то русалочье, или это из-за их серебристо-голубого цвета кожи и волос?

Дорога, спроектированная и проложенная роботами, заунывно-прямая, ровная, здесь сворачивала. Ильин взглянул в боковое зеркало — точно, розвальни остановились. Мужик ждал, повернёт или не повернёт вездеход.

«Сообщит своим, что еду к границе. Демонстрацию устроят. Успеть бы», — Ильин чертыхнулся и повернул.

Химеры не любили, когда чужие оказывались на их территории, и обычно выпускали навстречу один за другим отряды из старой военной техники. Гремели эти отряды страшно, но вызывали почему-то жалость, как перепившиеся и подравшиеся накануне парада циклопы. Но такая вот двунога раскроит вездеход пополам, оглянуться не успеешь. Страшная машинка, чего уж там, безжалостная в своей простоте, как всё древнее.

По сообщениям Биргиссона получалось, что химеры живут в деревнях, быт налажен с помощью оставшегося от прошлой цивилизации. Вот только вера другая, прежних богов они сжигают, если находят их следы.

«Старых богов они ненавидят с такой силой, — писал в одном из сообщений Биргиссон, — будто не могут простить. Простить что? Свою оставленность? Их неучастие? И всё-таки они верят, пытаются верить. Пытаются жить. Вера нынешняя их жестока. Они уничтожают всех, кого посчитают мутантами. Да! Химеры отправили своих посланников к нам, хотели просить, чтобы их оставили в покое, а посланников просто не заметили. Тогда они выхлестали окна в посёлке. Однако химеры не дикари, достаточно увидеть их подводные города. Ясно ведь, они выжили в той катастрофе. Просто их никто не видел. Наше вечное — не видел, значит, не существует. А они есть!»

Показался последний деактиватор. Ильин въехал в арку, раствор скрыл его сухой пеной. Долго, как же это всё долго. Но иначе как потом грузить саркофаг с ребёнком. На саркофаге и так будет зашкаливать радиация, химеры живут в самом эпицентре. Как они вообще там выживают…

Вездеход летел по пустынной дороге. Из кювета выползла огромная, размером с танк, местная жаба — слим. За слимом тащился целый выводок. Ильин затормозил изо всех сил и съехал с дороги, погнал по пустоши. Слим, за ним детвора помельче, потом выползли головастики ростом с хорошую овцу и численностью под сотню — все они медленно переползали через дорогу. Не то чтобы слимы эти походили на земных жаб, но они также напоминали глыбу холодной глины, также уходили в спячку, зарываясь брюхом и пятью лапами в этот ядовитый грунт. Пятая лапа, огромная и корявая, напоминала ковш экскаватора.

Вырулил обратно на дорогу и скривился как от зубной боли — на горизонте опять маячила двунога и не одна. Роботы двигались быстро, расстояние сокращалось.

«Три! — мрачно констатировал Ильин. — В мою честь? Зажмут и порежут вездеход на галстуки, обычная их тактика. Химер самих не видно. Но за этими мутными оплавленными стёклами никогда никого не видно…»

Не доехав до первого робота чуть, прямо перед его носом, Ильин резко ушёл вниз с дороги. Вездеход опять запрыгал по бугристой пересохшей земле, как по тёрке. Двуноги принялись спускаться.

«Точно за мной. Окружат, не уйдёшь», — Ильин понял, что всё прибавляет скорость. Но он давно уже шёл на полной. Машину трясло так, что клацали зубы. Дышать нечем. Единственный способ справиться с преследующей двуногой — взорвать её, но тогда общение с химерами надолго заходит в тупик, и Биргиссон перестаёт выходить на связь.

На все возражения он тогда твердит: «Вы на чужой территории, только договариваться. А двунога — она дура железная, заградительный отряд. Увидел двуногу, уйди с дороги».

Одна уже перерезала путь, и будто пьяный ходульщик, самоуверенно покачивалась метрах в пятнадцати прямо по курсу. Вторая мельтешила где-то слева. Сзади тоже путь перекрыт.

Ильин лихорадочно отмечал движение двуног, расстояние ещё пока безопасное до них, багровое рассветное небо над головой, ползущий в клубах пыли от машин выводок слимов. Головастики большие и нелепые, похожие на тюленей. В них была жизнь. Жизнь страшная и непонятно как державшаяся в этих существах под этим жутким небом. И главное, чему все удивлялись, — зачем. Зачем эта нелепая жизнь? Но она есть. Они все тут такие. Другие здесь не выживают.

«Но я-то тоже живой, и я здесь… и я вас не трогаю. Мне бы ребёнка забрать, черти, и всё…»

Ильин некоторое время всматривался в искорёженное стекло кабины двуноги, пуста ли, крутанул башню на крыше вездехода и шарахнул боевым. От машины остались только два дымящихся обрубка.

Вывернул на дорогу. И зло выдохнул. Впереди маячила ещё одна двунога с розвальнями. Робот замер на обочине.

Ильин шёл на полной скорости. Уже почти проскочил мимо… и вдруг резко дал по тормозам. Съехал на обочину, ругая себя, что чуть не пропустил. Отметил, что преследовавшие его машины замерли почему-то, остановились. Но Ильин уже и не замечал их, впился глазами в розвальни, потому что в них стоял саркофаг. Обычный лабораторный, такой увёз с собой Биргиссон. Ничего особенного, что тут такого…, но нет самого Биргиссона.

Из кабины двуноги спрыгнула химера. Ильин поднял ладонь, приветствуя, растерянно улыбаясь, пытаясь отогнать плохое предчувствие.

«Та самая, с рисунка. Если русалки существуют на самом деле, то это она», — думал Ильин, глядя на девушку, машинально открывая люк на крыше, выпуская захваты и забирая саркофаг на борт. Химера не шелохнулась, лишь никак не отпускала взглядом саркофаг.

Ильин спрыгнул с подножки, тяжело прошагал в своей защите, свистя, как перегревшийся двигатель.

Химера была в обычной их кроке — одежде из кожи водных зверюг, таких же невидимых. Поэтому, едва отключаешь очки на защите, сразу исчезает из поля зрения и объект. Высокая, худая, голубые волосы прямые и тонкие падали тощими паклями, светлые глаза без ресниц, будто голые, смотрели изучающе сквозь них. На голубоватой коже следы от порезов и тонкие веточки сосудов, похожие на татуировку, на шее жабры и, наверное, амулет — что-то похожее на засушенного морского конька. Ильин пытался вспомнить, как её зовут и не мог.

Химера стала говорить, глядя в сторону, на машины, на вездеход, в котором скрылся саркофаг. Голос был тихим, звуки сыпались, кажется, не собираясь в слова, их заглушил бы шорох ветра, но шуршать в пустошах нечем, ни травы, ни деревьев. Холод и пыль. Ветер здесь завывал тоскливо.

Переводчик подбирал слова, заменял чужие и непонятные, трещал слишком высоко, равнодушно и монотонно:

— Леон умер, Ильин. Он очень боялся за Мака. Я уговорила деревню отдать Мака тебе, — химера повернулась, теперь она разглядывала в упор видневшегося за толстым стеклом толстого защитного комбинезона незнакомого человека и его лицо, казавшееся странным. Этот человек улыбался. Видно было, что расстроен, но улыбался. Биргиссон смеялся редко. Химеры — никогда. Она повторила: — Мне казалось, что уговорила, но они отправили машины. Леон надеялся на тебя, Ильин… Уезжай.

Ильин слушал, подавшись вперёд. Мотнул устало головой. Так бывает, знаешь, что надежды нет, и надеешься. «Всё-таки умер… носился мужик со своими химерами, что-то доказывал, и всё… нет человека», — растерянно подумал он. А вслух сказал:

— Отдай мне его тело, надо похоронить.

Химера не шелохнулась. Сказала всё так же, будто рассыпав горсть сухих горошинок по деревянному столу:

— Он просил похоронить здесь. Назвал себя ненужным никому куском радиации и попросил похоронить у моря. Леон называл побережье «красивым местом». Он войдёт в последний край в красивом месте, Ильин. Я буду ухаживать за дверью.

Ильин вздохнул. Дверь… вот так. Могила у химер считалась входом в иной мир. А там они все-все встретятся, независимо от почитаемых богов, далёких миров и воюющих сторон. Все-все. А могила лишь дверь, вход. Красиво. И что теперь сражаться с этой девчонкой? Нет уж, они любили друг друга, Биргиссон — точно, пусть всё будет, как он решил. Или это она решила. А какая разница, он бежал к ней хоть днём, хоть ночью, лишь она выходила на связь, и в потрескивающем эфире слышался вот этот тихий голос.

— Покажи мне хоть его, — сказал Ильин, грустно улыбнувшись.

Лицо химеры было спокойно, лишь взгляд все время возвращался к саркофагу. Она некоторое время молчала, и Ильин понял, что ни вести к Биргиссону, ни отдавать его тело она не собирается. А химера наконец сказала:

— Леон передал тебе вот это, — и протянула руку.

На узкой ладони её лежал контейнер. Обычный, пластиковый, голубой, засаленный от времени. Такие часто таскаешь с собой в рюкзаке. Вот и Биргиссон…

— Забирай и уходи, ты теряешь время. Машины будут следовать за тобой, пока не удалишься от границы. Не знаю, получится ли их развернуть.

В контейнере лежал большой голубоватый кусок оплавленного стекла, а в нём смятая, скрученная местная муха-химера. Может, и бабочка, поймать её пока не удавалось. Серо-голубая, с ладонь, а крыльев у неё пять. Живёт она, похоже, пока цветёт похожий на вереск зеленовато-жёлтый улий. Ильин дважды видел её через фильтры и с тех пор искал. Муха, влипшая в ту страшную катастрофу в остывающее стекло, тоже была с пятью крыльями. Перехватило горло какой-то дурацкой тоской. Остро почуялся край. Край света, мира…

Ильин кивнул.

— Спасибо.

Забрал контейнер и заторопился. Пора уходить, разговор и так затянулся.

Значит, мальчика звать Мак. Или Макс? Не ясно было, то ли она неправильно произносит, то ли он неправильно понимает, но переспрашивать нет времени.

Ильин нелепо взмахнул руками. Кивнул, пошёл, устало волоча на себе комбез, тяжеленые боты. Ещё раз оглянулся. Химера отцепила розвальни и забралась в двуногу. Робот дёрнулся, качнулся и зашагал в сторону собратьев. Дошёл. И ничего не произошло. Все три машины замерли друг возле друга.

Ильин покачал головой. Совещание устроили.

Завёл вездеход. Уже набирал скорость по направлению к посёлку и оглянулся опять. Раздражённо рассмеялся. Все двуноги уходили к горизонту, оставив дымиться в поле обломки разбитой машины. Двигались друг за другом, как те слимы, марширующие через дорогу. Гуськом, на фоне багрового неба, чёрно-зелёных пустошей. Поговорили, плюнули, слава всем богам, на него и отправились восвояси. Они тут все свои, местные, дышат этим воздухом, идут по этой земле, которая убивает его, Ильина. Вот и Биргиссон умер.

«Как же так, Леон… Чёрт тебя дёрнул заняться этими змеями, нет, чтобы, как я, мух всяких собирать, — думал он, пока гнал по дороге, уставившись в мелькающее полотно перед собой. — Ни ты, ни она так ничего толком и не сказали. Что мне-то делать? Что ты хотел? Отправить Мака на Землю? Не дадут ему житья, а то и вовсе запрут в бокс, будут изучать, если решат, что химера мать. Но ты вроде бы сказал, что он не химера. Никогда не слышал о нём. Но я и прилетел сюда гораздо позже, в посёлке уже были одни пустые дома. Ладно, всё это неважно. Знаешь, лучше мы с ним так и будем жить здесь… хотя бы пока мой контракт не кончится. А дальше… дальше видно будет».

В посёлок Ильин приехал через пару часов. Утро по здешним меркам только начиналось. Вездеход выгрузил саркофаг, домашний робот отвёз огромный ящик в деактиватор, потом в подвал. Там было оборудовано человеческое жильё.

— Ну, с прибытием, — сказал Ильин, улыбнувшись.

Мальчик лет пяти открыл глаза. Очень похож на Биргиссона — черноволосый, синеглазый, с тонкими чертами лица, с отцовским упрямым подбородком. Он спал на спине, вольно раскинувшись на жёстком пластиковом покрытии.

Сначала Мак расплакался, потом долго, на английском языке, звал папу, иногда переходил на бессвязное бормотание на химерийском, водил руками перед собой, будто хотел обнять кого-то. Потом замолчал, а Ильин подумал — а видел ли он мать вообще. Мать ли она…

На сообщение о смерти Биргиссона в сети откликнулись четверо — бот сгенерировал соболезнование от научного центра, где работал Биргиссон, один из знакомых прислал пару добрых строк, где посетовал, что так и не съездили с Лео на рыбалку, на дальние скалы, первая жена написала короткое «люблю, помню» и Глухов с первого континента. Ильин подумал, что наверное это и хорошо, длинные вереницы соболезнований всегда вызывали ощущение боязливого заглядывания живых в отходящий последний вагон. Тягостное чувство, что короткие, обычные в этом случае слова тяжелы для близких как камни своей обыденностью, но и отсутствие их на страничке дорогого человека тоже обидно, чего уж там. И написал «помню, пусть тебе там будет светло».

Про Мака Ильин так никому и не доложил, не сообщил, да никто и не интересовался, что осталось после Биргиссона.

Дни потянулись за днями. Работы хватало. Мак больше молчал, но дети — есть дети, и он иногда играл. Игра была странной. Мальчишка садился на стул, стоявший напротив окна. Садился задом наперёд, обхватив ногами спинку, смотрел вдаль… и принимался раскачиваться. Ильин не сразу понял, а потом рассмеялся, — мальчишка представлял, что едет на двуноге.

Безопасный бункер находился на треть под землёй, верхние две трети состояли из смотровой башни со стенами двухметровой толщины на входе и тусклым стеклянным колпаком. В башне на полу стояли рядком пластиковые блюдечки с остатками яблок, булочек, контейнеры из-под йогурта, везде были рассыпаны кедровые орехи. Мак очень полюбил их. Он пропадал в башне целыми днями. Смотрел в окна, ехал на двуноге, таскал еду из холодильника в цокольном этаже или спал здесь же на диванчике.

«Мать ждёт», — думал Ильин, вспоминая, как Мак ощупывал вокруг себя пространство.

Возвращаясь с работы, находя мальчишку в башне, он принимался штудировать сайты магазинов детской еды и одежды. Потом спохватился и отправился на сайты игрушек. Потому что из игрушек у Мака только шахматные фигурки и этот старый разбитый стул.

— Что вы мне прислали?! — ругался Ильин на рассылку с Земли, сброшенную с последнего звездолёта. — Йогурты просрочены, а в игре нет половины игрового поля! Теперь два месяца ждать!

Посылки шли с базы почтового альянса на соседней безжизненной Медее. С Земли бы их пришлось ждать три года. Они с Биргиссоном и раньше требовали, чтобы присылали молоко, фрукты, овощи, детские пюре и йогурты, соки, птицу и рыбу, всё только самое свежее, игрушки и книжки — поинтереснее и необычнее. Оставляли еду и игрушки на границе с химерами и радовались, когда видели, что коробки исчезали. А потом Ильин заметил и розвальни вдалеке — подарков ждали.

Ильин по-прежнему возился со своими измерениями и статистикой, пытался адаптировать на клочке земли в оранжерее дички груши и яблони, уезжал надолго в отдалённые районы, сообщал, что этот мир оживал всё больше и больше, что появились птицы. Они не летали, ползали в грязи болот, у них отсутствовали лапы, но имелись крылья.

Контракт у Ильина был на пять лет. «И хорошо его бы продлить, — мечтал он, — через пару лет закажем бота учителя. А потом можно отправить Мака учиться на Землю».

Мак часто сидел на огромной террасе, забранной толстым стеклом. Однажды он повернулся к Ильину и спросил, почему слимам можно гулять без комбеза, а ему нельзя.

— Ну вот смотри, — сказал Ильин, беря иглу и яблоко, поискав глазами, он выудил со дна посылочного ящика ещё и кокосовый орех. — Пусть игла — это плохой воздух этой планеты. А яблоко — это мы с тобой. Игла легко проникает сквозь кожуру яблока. А вот кожа слима — броня! Слим — крутой. Игла не может причинить вред.

Мальчишка слушал.

— Человек по сравнению со слимом точно дохляк, — улыбался, глядя на него, Ильин, подумав, что Мак слишком мал и вряд ли понял, но тот смешно морщил нос и очень серьёзно смотрел неулыбчивыми синющими глазами. И Ильин говорил: — Просто на Земле климат мягкий, воздух чистый, можно немного побыть дохляком, барахтаться в море тёплом, а потом зарываться в песок, белый и горячий. Когда-нибудь мы улетим с тобой туда.

— Мы с папой ездили на море, — вдруг сказал Мак по-английски.

«Да, в той стороне есть море, но это земли химер. И похоже, в море тоже полно неведомых живых существ», — подумал Ильин, а вслух сказал:

— А ещё в море здорово нырять и видеть на дне звёзды. Эти звёзды живые, они присасываются щупальцами к камням и лежат, красивые.

— Мы ловили найю. Сеть большая, и вошло три найи.

— А на удочку вы ловили?

Ильин на планшете изобразил удочку с рыбой на крючке. Не мог заядлый рыбак Биргиссон не попробовать половить рыбу даже в этом ядовитом море. А что если это море уже не так ядовито, никто ведь ещё не добирался туда с тех пор, как почти сто двадцать лет назад открыли эту планету. И тут же закрыли под грифом «Токсичная».

— На удочку мы ловили плюков, — сказал Мак.

Ильин рассмеялся, стал расспрашивать, кто такие плюки, но так и не понял, а потом подумал, что, может быть, Мак их не видел, ловил, держал в руках, ел, но не видел. Потому что он сказал про них лишь «скользкие» и «большие», и развёл руки, растопырив пальцы.

Птицы здесь такие, каких не ожидаешь увидеть. Голые, без лап, но с крыльями. Они довольно быстро ползали, ловили местных червей, похожих на пиявок, и насекомых, напоминавших блох. С удовольствием барахтались в пыли, а попав в воду, ловко плыли и даже строили гнёзда. Гнездо местная птица устраивала обычно под каким-нибудь из камней, в сырой глиняной впадине. Камень она долго и настырно подкапывала, выталкивала. Сырой он обычно быстро поддавался. Если ничего не выходило, птаха принималась толкать другой. Так бывало и толчётся меж двух-трёх булыганов, пока какой-нибудь не стронется. Отложит яйца величиной с боб и потом на них спит, сунув голову под крыло.

Ильин мотался на своём вездеходе и всегда спешил назад, боясь, что Мак вдруг выберется из дома без защиты. Сегодня как обычно возвращался от границы, оставив там в трёх точках посылки с игрушками. Минут через двадцать увидел, как одна из камер-наблюдателей, оставленных им, барражировала над берегом небольшого болотца. Камера дёргалась и циркулировала по странной траектории, похоже, пытаясь ухватить всех действующих лиц в кадр. И точно. Когда Ильин подъехал ближе, стало ясно, что их трое. Птица, саба и гнездо с двумя птенцами.

Все действующие лица очень медленно двигались. Как в замедленной съёмке. Птица привычно ползла на крыльях. Саба висела над ней, разинув обе пасти на обеих головах. Птенцы слепо покачивали головами на тощих шеях. Птица, ничего не замечая, собирала пиявок из лужи, уносила в гнездо, возвращалась к луже. Очень медленно. Наконец саба только что за спиной птицы бросила тушу вперёд, и два голых молчаливых птенца исчезли в одной из глоток. Тварь повернулась. Птица как раз двинулась домой с охапкой пиявок в клюве, а дома уже никого не было. Птица дёрнулась нелепо назад, ткнулась клювом и ненужными теперь пиявками в жирную тушу сабы. Та не могла быстро развернуться, и птица тыкалась и тыкалась. Потом замерла, проглотила, давясь, пиявок и поползла прочь. Саба тянулась за ней.

— Сожрёт ведь, — сказал Ильин.

И забрал птицу прямо из-под носа у сабы.

«Из-под двух носов. Получи, тварь», — подумал он и увернулся от медленного захода сабы на раздражённый бросок. Промазала. И опять тяжело метнула две свои башки в него, и опять промазала.

Птица даже не барахталась в руках. Лежала и смотрела мимо Ильина в небо.

Вернувшись в бункер, переодевшись, он поднялся в башню, прошагал тяжело, будто забыл снять защиту, и сел на диванчике в ногах спавшего Мака. На полу стоял рюкзак и открытый контейнер с птицей. Птица теперь спала, завернув голову под серое кожаное крыло. Пульс медленно, очень медленно бился на её тощей, лысой шее. В среднем ударов двадцать в минуту.

Ильин открыл нотбук и написал:

«Когда видишь этот мир, становится не по себе. Будто есть в нём какая-то память. Словно птица прожила уже не одну жизнь…»

Проснулся Мак. Потянулся, сел и вдруг сказал:

— Она умерла?

Пульс на шее птицы не бился. Ильин вскочил, схватил контейнер. Рванул к выходу, задраил дверь, на ходу натягивая комбинезон, пропрыгал на одной ноге, по очереди натягивая защитные бахилы, с грохотом пересёк тамбур, открыл тяжёлую входную дверь, выставил вперёд руки с контейнером. Шагнул и так и застыл с вытянутыми руками. Уставился вдаль.

Глаза отмечали привычное. Сломанный декоративный заборчик, огромную пустынь за ним. Зелёные клочки на чёрной поверхности. Думали, что это трава, а оказалось, окаменевший, умерший давно лишайник. Сегодня ветер принёс зелёные облака, и рассеянный свет сочился сквозь них зелёными полосами на землю.

Ильин перевёл взгляд на птицу в контейнере. Жила на шее её дёрнулась. И ещё раз. И ещё.

Ильин потащился устало в бункер. Отнёс птицу в лабораторию. Поместил в бокс. Некоторое время смотрел на неё. Птица спала. Почему бы и нет? Пережила смерть своих птенцов, собственную смерть. Её стошнило, но глаза так и не открылись, даже когда лабораторный робот чистил клетку, поднимал, вернул на место. Но жилка билась, и бокс подтверждал, что объект жив.

«Зачем я её забрал? Может, сгинет она, а может, сотая или двухсотая, или тысячная такая птица доберётся до воды и станет летучей рыбой. Может, это будет местный дельфин или тюлень! Ладно, пора спать, завтра к Южным датчикам надо съездить, давно там не был. Второй раз отчёт запрашивают. Но кажется, их больше граница с химерами интересует, что им датчики, зачем им мои нелетающие птицы и химеры Биргиссона… Но записывается-то всё подряд».

Возвращаться пришлось кружным путём, хотелось проверить замолчавший дрон в паре километров от моря. Небольшой залив сильно вдавался на территорию, не охраняемую двуногами. Дрон нашёлся, валялся сбитым на берегу. Последнее, что зарегистрировано в сумерках, вечером накануне, — морда неизвестной твари. Вымахнула из тяжёлой серо-зелёной волны, поднявшейся метра на три. Ильин вновь и вновь просматривал запись, сидя уже в вездеходе. Такое существо он здесь ещё не видел. Размеры животного дрон выдавал приблизительно, как у земного кита.

Ильин, продолжая мысленно прокручивать увиденное, торопливо вывернул на дорогу, поехал к дому. Или к тому, что привык называть домом. Пусть временное жильё, но куда возвращаешься раз за разом, где ты всё перевернул по-своему, принял как своё, придёшь ночью, в темноте наощупь найдёшь койку, упадёшь спать, соскочишь, прошлёпаешь босо до Мака, проведёшь по вихрастой голове. Пиканье биокамеры, остывший чай в стеклянном бокале, на столе, в свете мигающего таймера, в боксе во сне ворохнулась птица. Всё как обычно, и можно спать…

Подъезжая уже к своей башне, Ильин помрачнел. Понял, что видит головы двуног в аккурат возле своего дома. Три? Или четыре? Шесть! Роботы кружили в каком-то странном танце, как заведённые.

Ильин выбрался из вездехода, и, дёрнувшись вперёд, остановился. Невероятно, слим, огромный и неповоротливый слим сидел в палисаднике. Хлипкий заборчик разнесён в щепки. На слиме, держась за скользкие отростки-уши твари, сидел Мак. Без защиты, в джинсах, толстовке и носках. Пацан точно был счастлив. Он улыбался, оглядывался сверху на двуноги, всматривался жадно в стёкла машин.

«Думает, что там мать? Совсем как Биргиссон: бесстрашен и неуязвим. Да и почему он должен бояться? Двуноги, слимы… он вырос среди них. И привык быть без защиты, это точно».

Мальчишка пришпоривал, неповоротливая зверюга медленно двигалась, её толстое бугристое туловище распрямлялось и опять складывалось. Двуноги перемещались, круг сужался.

— Что вам всем надо? Уходите! — крикнул Ильин, обращаясь к двуноге, той, что была ближе всех к Маку.

Двуноге-то плевать на него. Может, услышат те, кто отправил, связь у них была. А может, всё-таки кто-то есть в кабинах? Ничего не видно за этими проклятыми оплавленными стёклами.

Ильин стоял между машиной и слимом.

Время будто остановилось.

Мак там, наверху, кажется, понял, что что-то идёт не так, пытался слезть, но слим опять шагнул, тело его колыхнулось. Мак соскользнул, но успел обхватить руками тушу твари.

— Стоять, мой хороший, стоя-ять, — сказал Ильин, он, задрав голову, стал медленно обходить слима.

Если Мак свалится, то хотя бы оказаться там вовремя, поймать, ухватить.

«Как взобрался, взлетел что ли?! Хотя… Сколько мне тогда было? Семь лет? Восемь? Взлетел на тополь, не знаю как, играли в догоняшки. Оказался на таких тонких ветках… до сих пор помню хруст. Хорошо, ещё в развилку скатился, пробороздил с треском. Мама рассказывала, когда зашивали скулу, даже не пикнул, твердил, что не больно ни капельки, ни капельки, ни капельки, прямо застрял, — улыбалась грустно всегда она».

Двунога придвинулась, тормознув в полушаге от Ильина. Тяжёлый дух машины, спёртый и масляный. Железяка, изъеденная ржавчиной, натужно гудела.

Ильин дёрнулся опять в вездеход, мысленно готовясь, что называется, в последний бой. Чертыхнулся. «По ногам бить, только по ногам, — твердил он. Навёл башню на крыше вездехода, включил переводчик с русского на химерийский на полную громкость.

— Отошли от мальчишки! — заорал во всю глотку и пальнул в воздух.

Тут одна из двуног развернулась и пошла, побежала на него, грохоча и ухая ногами-ступами.

А в кабине кто-то был. Сквозь оплавленное стекло точно кто-то виднелся.

Из машины на ходу спрыгнула химера. Высокая и худая, в рыбьей своей кроке. Облако голубых волос. Как же её звал Биргиссон?

Химера подняла руки, узкие тонкопалые ладони развернув к Ильину, пошла на вездеход, заговорила очень тихо. Зато переводчик этим её прерывающимся шёпотом заорал на всю громкость:

— Не стреляй. Мы уйдём. Я испугалась за него. Он как Леон… ты ведь видишь… отчаянный…

Ильин сполз устало на сидение, понял, что улыбается как идиот. Идиот в комбезе, ботах и с пушкой. Ноги как ватные. Он видел, как за спиной химеры Мак уже скатился на землю, в носках проскакал по земле. Он хватал руками пространство и шептал «мама». Услышал голос. Вот химера подхватила мальчика и закружила вокруг себя. Гладила и гладила Мака по голове.

«Ведь сейчас всё взлетело бы на воздух. Как я мог её не увидеть?! Проклятая война. Оплавленные стёкла, железные истуканы, обожжённые люди. Испугалась за него. Получается, она постоянно тут поблизости. Красивая… какая-то светящаяся. Ни разу не видел, чтобы она улыбалась». А вслух сказал:

— Ты приходи, а Мак у вас замечательный.

Переводчик изобразил щёлкающие звуки, обозначающие перевод на язык химер. Ильин поморщился и выключил громкость.

Они уходили вереницей. Машины шли друг за другом, покачивающиеся колымаги на фоне чернеющего неба, по чёрному, с клочками зелёного, полю. Начиналась гроза. Молнии били непрерывно в землю по всему горизонту. Слим, огромный, бугристый, холодная глыба, так и уснул в палисаднике.

А утром пришло сообщение с почты Леона. Обычное, обработанное переводчиком, но будто горошины рассыпались вдруг, покатились тихо и задумчиво.

«Ильин, ты сказал, что Мак у нас замечательный. Мак не мой сын. Он родился в посёлке, мать его улетела на Землю. Я очень скучаю по нему и буду писать иногда. А ты мне будешь рассказывать про Мака. Про звёзды и планеты. Нам очень нужны лекарства, Леон помогал нам с ними. Прошу тебя, помоги».

Ильин сонно улыбнулся, быстро написал:

«Пиши список…»

Сосны из тумана

Снегирь был здесь? Чернышев переглянулся с Эльзой. Чернышев удивленно — он вообще был ошарашен всей этой встречей с ней, с ее братом, а тут еще разговор про снегиря зашел. Эльза же лишь чиркнула взглядом сонных глаз и, схватив галету, уставилась на брата.

— Рассказывай! — требовательно сказала она. И тут же усмехнувшись добавила: — Если не придумал на ходу, конечно.

Долгов невозмутимо навернул макароны на деревянную вилочку из упаковки с лапшой, повозил их в красном тягучем соусе и сунул в рот. Вскинул глаза, заметив установившуюся тишину, развел руками с вилкой. Мол, я тут ни при чем — лишь рассказываю, как было дело.

— Снегирь — здесь?! — хрипло спросил Чернышев. — Они вроде как в помещениях еще не были замечены.

— Возле купола случалось, тогда еще, когда я был здесь, — покивал Долгов, прожевав и глотнув чай.

— Странно, — Чернышев тоже не утерпел и намотнул макароны на вилку, запихнул торопливо в рот и с набитым ртом промычал: — Расскажите! Пожалуйста!

— Ну тут и рассказывать особо нечего. Он здесь просто был, когда я вошел. Вот напротив этой карты.

Долгов оказался возле карты с экваториальной зоной Одиссея. Ладонями сложил конструкцию, как если бы держал в руках мяч. И, не разводя их, выдвинул напротив середины карты.

— Вот в этом месте он висел. Полупрозрачный с красным маячком внутри. Что уж он тут делал, не знаю. Ушел, испарился, исчез, одним словом, едва я появился.

— Маячком… Понятно, — сказал задумчиво Чернышев и усмехнулся: — Хоть и ничего не понятно. Иногда они ведут себя как живые существа, или призрачные, а иногда похожи на какие-то механизмы… с неведомыми нам целями. Тогда их хочется немедленно прибить, ну или поймать, а может, все-таки правильней было бы прибить… Тут столько уже ловушек для них придумали…

Долгов опять сел, стал возить вилкой в остывших макаронах.

— Есть такая легенда у свигов, — он сказал и вскинул глаза на Чернышева, как если бы не был уверен, что Чернышеву интересно, или он плевать хотел на легенды и считает их сказками. Тот сидел взъерошенный, уставший, но глаза его впились в Долгова с таким вниманием, что Долгов откашлялся и продолжил: — Они ведь большие почитатели живых планет…

И Эльза, и Чернышев кивнули одновременно. Долгов усмехнулся, покачал головой. Но почти все разговоры в поселке, кофейные застолья у Мишо, посиделки на кухне у Давыдова кончались спорами о снегирях. Так что ничего странного и не было в этом одновременном кивании Эльзы и Чернышева, а может, и было.

— Здесь я со свигами не общался, но вот потом… — сказал Долгов. — Мне пришлось лететь на Немезиду с Земли, лететь долго, попутчиком оказался свиг. Выглядел он как старик, но пытаться определить возраст свигов, занятие так себе. Живут они по двести-триста лет, ну да это вы и так знаете.

Чернышев опять кивнул. Со свигами здесь, на Одиссее, общались, знакомое дело, хоть и чаще в их праздник — тогда им нужны игроки в их круг. Приезжали на своих вездеходах и земляне, и доломейцы, собирались на самой высокой сопке в самое теплое время лета, все вставали в круг, получали от посла свига пластиковые лопаточки, похожие на ракетки, и гоняли небольшой шарик, легкий и будто из пробкового дерева.

Шарик нельзя было уронить, а поселковые все были фанатами настольного тенниса, поэтому праздник этот с его смешной несерьезной игрой ждали и любили. А посол Свиги всегда рассказывал историю игры. О том, что она возникла давным-давно, что живым в неживом мире непросто живется, опасности на тропе жизни подстерегали тут и там, мертвые силы испокон веков мешали живым. И сейчас, в игре, они не захотят, чтобы у живых получилось, они конечно будут мешать… Жрецы в древности так узнавали, с племенем ли живые силы и удача.

Если шарик падал и падал, то жрецы принимались удалять одного за другим участников круга, отыскивая слабое звено в племени. В древние времена удаленному, после вылета которого игра вдруг начинала идти другим ходом, грозила отправка на дальние острова. На Свиге нет материков, лишь огромные россыпи островов.

— Теперь никто не верит жрецам, — воздевал руки к хмурому одиссеевскому небу посол, топтался вокруг себя, обращаясь ко всем сторонам света.

Руки и ноги свигов походили скорее на лапы, такие они были неуклюжие, полусогнутые и короткие. Посла трудно было воспринимать всерьез, никто и не воспринимал, но посол — есть посол, у него миссия, пусть говорит.

Посол же все нудил, что жрецы теперь стали странниками, они отправляются в паломничество и редко появляются на Свиге. Что обряд кажется молодежи игрой и прижился. Но что-то ведь держит шарик от падения иногда так долго, что не верится, а иногда он валится и валится из рук. Или лап. Или щупалец… Тут посол делал многозначительную паузу. И звал встать в круг.

Но все и так уже стояли. Огромные доломейцы торчали между землянами и свигами как Гуливеры среди лилипутов. Это зрелище было удивительным и само по себе, наверное, значительным. Но об этом никто не думал, или делал вид, что ему важен только этот вертлявый шарик и проиграет ли его планета…

Морды перед первой подачей у всех были серьезные, хоть и не было никакой серьезности еще пару секунд назад. Ведь все со всеми были знакомы давно, уже встретились, отприветствовали друг друга, многие даже угостились фехо и запасом НЗ, конечно же. Мишо Рудольфович из-под полы раздавал чудесную бродилку, настоянную на каких-нибудь сухофруктах. А Митч хмурился и делал вид, что ничего не понимал — у его поселенцев градус веселья повышался и повышался как-то не пропорционально выданному НЗ.

А посол Свиги Кан говорил и говорил, что поэтому здесь, на Одиссее, в день Тепла и света, в самый теплый день в году, Свига старается всегда провести эту игру в знак дружеских намерений, мирных устремлений.

Может, конечно, и для проверки наличия в природе этих самых живых сил и удачи, но об этом не говорилось. Посол-то был математиком с известным на Свиге именем и интерес к обряду-игре у него был свой, вполне материалистичный…

Все это неслось сейчас в голове Чернышева взбудоражено и лихо, он продолжал сверлить взглядом Долгова и не забывал нырять вилкой в макароны и возить их в кисло-сладком соусе. А Долгов рассказывал тоже устало и в то же время лихорадочно.

Бывает такая степень усталости, когда тебя уже потряхивает, а ни уснуть, ни отвлечься от будоражащих тебя мыслей ты не можешь. Тогда ныряешь с головой в какой-нибудь разговор или книгу, и читаешь или слушаешь всю ночь, а сна нет и нет, взвинчиваешься все больше, пока не вырубит тебя уже просто сам организм.

Долгов потер ладонью щетину на подбородке, кивнул Чернышеву молча и с улыбкой на Эльзу — та спала, повиснув на спинке стула, обхватив его руками и прижавшись щекой к пластиковой обшивке. И принялся рассказывать тише.

— Так вот! — воскликнул он шепотом. — Та легенда рассказывает, что жили на одной прекрасной планете чилингимы. Предтечи или первые, или назовите их, как сами бы назвали самых первых людей. Строили большие дома до неба, летали к звездам, превращали мертвые миры в живые. Надо сказать, что свиги не знают, что такое хорошо и плохо, просто делят мир на живой и мертвый. То, что не ведет к жизни, приведет к смерти. Тот, кто совершает непотребное, тот умирает, оставаясь живым, и относится к мертвому миру, ну и все в таком духе, считая, что этот взгляд на мир у них от предтеч. Конечно, ну а как иначе! Так вот легенда говорит, что чилингимы принялись строить дома в землю, а живое стали заменять мертвым. Свиги их осуждают, считают теми, у кого была миссия, и они ее всю не унесли, сломались… Что такое эта легенда, я не знаю. Сказка ли, правда ли. Старик мне не смог объяснить, с каждым моим вопросом его уносило в горнии выси, в осуждение и трепет. Ну да и ладно. Но что случилось с этими чилингимами, что произошло на самом деле? То ли они не смогли пережить очередной катаклизм и построили убежище под землей? Но тогда что такое «заменили живое мертвым»? Ушли в биомехов? В искинов?

— Оцифровались, ага, — усмехнулся Чернышев, опершись локтем на стол и запустив пятерню в волосы. — Вы думаете, что у нас здесь эти самые чилингимы?

— Не знаю, — сказал Долгов, усмехнувшись.

— Но легенда интересная… спасибо, не слышал. Однако, надо нам двигать назад. И вы с дороги устали, и сам я уже засыпаю, да и вызов от Митча уже минут тридцать как висит. Надо ехать. Здесь только одному и можно переночевать в дежурке. Или поедемте с нами, жилье вам приготовлено.

Долгов сморщился, помотал головой.

— Да нет, сегодня я останусь здесь, хочется побыть там, где начинал. Я иногда дежурил здесь. Давайте, помогу вам Эльзу перенести в вездеход…

Дверь в дежурку с треском распахнулась.

На пороге возник Митч. В своем сине-красном командорском комбезе, в шапке набекрень. Скандально набычившись, обежал глазами комнату, задержал взгляд на Чернышеве, на Эльзе, которая проснулась и выпрямилась. Лицо ее не предвещало ничего хорошего.

Да и лицо Митча в первые минуты предвещало простую тупую драку, но вот оно обмякло. Ведь Эльза здесь, она спала, ей скучно, она примчалась, встретилась с этим внезапно обнаружившимся братом, и заскучала, в компании Чернышева заскучала…

Митч усмехнулся, широко развел руки и провозгласил: «Доброй ночи!» приподнятым голосом, будто не была середина промозглой ветреной ночи на Одиссее и он не гнал по пустошам часа три, придумывая себе одну за другой сцены с Чернышевым и Эльзой, не расковыривал застарелую ревность, не психовал, что ему пришлось-таки отправиться навстречу этому Долгову, а почему он, спрашивается, должен ехать ему навстречу. Пусть сам едет!..

— Приветствую, Марк! Михаил Ткачев, — представился, протянув руку, Митч.

Теперь он был доброжелателен, спокоен, тот Митч, с которым всегда было приятно иметь дело.

Немая сцена, тишина, грозившая обрушиться шумом и потасовкой, лопнула и заскрипела отодвигаемыми стульями, шорохом упавшей упаковки от макарон, пластиковой вилки.

Долгов встал, придерживая тарелку с макаронами, протянул руку:

— Рад познакомиться, к тому же — я ведь брат Эльзы, или вы уже знаете? Поэтому рад вдвойне, ну а ее видеть счастлив! Прошу прощения, не доехал до поселка, хотел нарисоваться завтра, — он рассмеялся…

Эльза встала на беговую дорожку, потыкала пальцами в сенсорную панельку, побежала, уставившись в картину на стене. Сосны проступали из тумана. Кривые сосны из плотного тумана. Распечатанную на обычном листе для принтера репродукцию повесил профессор Танака. Он тоже сюда приходил, включал режим самого неспешного пешехода. Закрывал глаза и шел.

— Это «Сосновый лес» Хасэгавы Тохаку, — сказал он, вытирая полотенцем лицо и продолжая идти. Эльза как-то спросила его, кто автор. — Мне больше нравятся его «Белые цапли», но не нашел хорошую копию, чтобы распечатать. Вернее, нашел, но в плохом качестве.

Эльза тогда слушала невнимательно и еще с улыбкой подумала, что Джоконду никакое качество не испортит. Улыбается и улыбается себе. Но когда сама нашла Цапель, поняла, что имел в виду Танака. Цапель можно было просто не разглядеть. Такие уж картины у этого Тохаку, ускользающие.

Вот и теперь она бежала и смотрела на сосны, выплывающие из тумана. И казалось, что она на Земле, у бабушки на даче. Уже конец августа, и скоро уезжать в город. В том сосняке было много маслят. Их скользкие оранжевые шляпки виднелись из толстого слоя хвои. В то последнее лето, когда они были еще все вместе…

Сегодня в тренажерке не было никого. И Эльза ушла, не добежав свои привычные пять километров. Здесь как всегда было сумрачно и холодно. Небольшой закуток под лестницей второго корпуса, переоборудованный под тренажеры, почти не обогревался. Сюда спортзал переехал, когда в бывшем административном корпусе разместили теплицы. Собравшись у Мишо Рудольфовича на внеочередной кофе, с криками, анекдотами и попытками голосовать выбрали для переезда две беговые дорожки — за них просили Эльза и профессор Танака, одну штангу из положения лежа по заказу Кевина и Жиля, и жим от груди — о нем попросил Давыдов с ворчанием «Все молчат… Что больше никому не надо?»

Возились в короткие перерывы между теплицами, лабораториями и раскопками. Освещение здесь, как и в большинстве помещений поселка, было сумеречным. Из экономии. Этот вечный призрачный флер надоедал, давил. И каждый боролся с ним по-разному. Вера Брониславовна, например, вязала носки и варежки для всех, кому надо и кому не надо, и этим оправдывала радостно горящую всеми светильниками свою квартиру. Пряжу закупала коробками на редких, как солнечные дни, Ярмарках.

Мишо Рудольфович тоже иногда включал освещение кафе на полную. Включал демонстративно, в присутствии сонно тянувшей кофе за столиком у правой стены администрации в лице Митча.

— Всем выйти из сумрака! — провозглашал Мишо Рудольфович это мероприятие одной и той же фразой из какой-то его любимой древней книжки и хитро на всех поглядывал.

Так же воскликнул он и сегодня, за завтраком. Вошло в привычку у поселковых жителей собираться утром в теплом закутке у Веры Брониславовны и повара Мишо.

— Надо, надо света побольше, а то депрессняк задавит, — проворчал Мишо Рудольфович, оглядев хмурые сонные лица, отмечая, как сонные и вялые они становятся удивленными и обрадованными, как открылись глаза, вытянулись шеи, все смотрели на него. Засмеялись, задвигали стульями. — И кофе всем не по чашечке этой лилипутской, а по кружке. Ишь, сощурились, сгорбились! В пятницу все на теннисный турнир отправитесь, так после турнира к нам… Победителю сюрприз… А то ведь в болельщиках просидите. А, Вер?

Мишо Рудольфович осторожно оглянулся на спину Веры Брониславовны. Они были то ли в ссоре, то ли в разводе, в общем в контрах. Но странным образом кафе держалось на них.

Вера Брониславовна повернулась. Улыбнулась краешком губ, лицо ее сделалось молодым то ли от ямочки на щеке, то ли от пряди волос, падавшей на глаза, которую она сдула лихо и привычно.

— Все к нам! — ответила она, не глядя на Мишо Рудольфовича, и тот успокоился и блаженно замер на своем барном стуле, заказанном давным-давно ярмарочным торговцам, они его везли год.

— А с чем будет кофе сегодня? — хмуро выкрикнул Давыдов, доедая свой суп, он всегда ел только суп, даже утром, пил только кофе и чай.

Никаких компотов, морсов он не признавал. И считал, что кофе им, на их Одиссей, привозят просроченный, дрянь, а не кофе. Но кофе у Веры Брониславовны иногда пил. Она его объявляла то с корицей, то с имбирем, то с корицей и яблочными слайсами, то с вишней вяленой, то еще с чем-нибудь…

— С фехо, — невозмутимо ответила она сегодня.

— Приду, — выдохнул еле слышно Давыдов, покачал головой удивленно и ушел…

Эльза встряхнула головой, прогоняя остатки сна, и села за руль вездехода. Митч еще пытался ее отговорить, убеждал пересесть к нему в машину.

— Пересаживайся. А вездеход завтра перегоню сам, — говорил он, заглядывая в кабину, отворачиваясь от ветра.

Чернышев уже махнул рукой и ушел. Он знал, что Эльзу не переубедить. Потом, может, в дороге пересядет, если начнет засыпать.

Вскоре ушел и Митч, раздраженно захлопнув дверь.

Эльза завела вездеход, вырулила с обочины. Машина набирала ход. Эльза обернулась. Диспетчерская светилась одним окном. И там был ее брат. Невероятная ночь. На сердце стало тепло. И опять вспомнился сон.

«Странный сон. Сосны эти, тренажерка, вчерашнее утро и Давыдов… Хоть бы все было хорошо», — подумала она.

Ветер завывал в пустошах. Машину иногда потряхивало от его порывов на открытой всем ветрам дороге к поселку.

Поселок теперь почти опустел. Это раньше в каждом его уголке, в лабораториях, на раскопе, в оранжереях, в мастерских, везде кипела жизнь. С последними рейсами звездолета, курсирующего между колониями и Землей, улетели многие. Даже Иосиф Глезер вынужден был уехать — совсем сдал отец, а рядом с ним лишь престарелая его сестра, которой тоже требовался уход как инвалиду с детства. Община поддерживала их, и Иосиф часто рассказывал, что отец просит прислать в подарок что-нибудь этакое. Необычные камешки, игрушки с Ярмарки, колокольчики, он дарил тем, кто помогал ему…

Хлимадуша

Давыдов, скрестив руки, стоял над зарослями бледных стеблей фасоли. Сегодня была его очередь прийти в оранжереи и что-нибудь натворить полезное. А как еще назовешь то, что пытается сделать человек, далекий от садов и огородов, имеющий представление обо всем этом понаслышке. Давыдов весь день откладывал этот поход. Потому что день сегодня был какой-то сумасшедший, с этим доломейским эсминцем, полицией в его квартире. Сида Оре было очень жаль. Сам и не представляешь, что делал бы. Здесь семья, там — родители. Главное, и толку там от тебя в этой заварухе не будет, но тут дело такое — охота быть рядом. Давыдов хмуро кивнул, уставившись в зеленый длинный стручок спаржевой фасоли.

Сида Оре поселили с Давыдовым на одной площадке. Сегодня они весь вечер всем подъездом долго ходили туда-сюда, из квартиры в квартиру, перенося к Сиду то, что показалось нужным и пришло в голову.

Высокая тощая госпожа Оре, замотанная в полосатые непонятные одежды, пекла уже что-то на своей микроскопической для нее кухонке. При этом успевала бродила вслед за соседями, несущимися с вещами, посудой, стульями, и шептала:

— Тримасибо.

Это было доломейское «спасибо». Госпожа Хлимадуша Оре умудрялась проглотить один слог, прошепелявить, и все это звучало как три спасибо. Народ был в восторге.

— И вам три спасибо! — норовил ответить каждый.

Потом все устали и притихли. Уже за полночь уселись вокруг столика, который отдала Соня, и принялись поедать полоски мяса, завернутые в полоски теста, обжаренные, запеченные, невероятно вкусные, а может, просто народ был голоден и мог слопать сейчас хоть что. Кушанье по честности было очень острым.

Часа в два ночи по одиссеевскому времени все стали расходиться.

Женщины удивленно спрашивали госпожу Хлимадушу:

— А где дети? Мы, наверное, мешали им спать.

Хлимадуша посмотрела на Сида Оре. Ее глаза, большие темные и немигающие, были хороши. Голова была закутана то ли в шарф, то ли в платок из тонких веревочек в бусинках.

— Я им сказал «не путаться в ногах у взрослых», — ответил Сид Оре и развел огромные шестипалые руки в стороны. Отыскал глазами в толпе Веру Брониславовну: — Правильно я говорю, Вера Бронослава?

— Правильно, уважаемый Сид, — нерешительно рассмеялась Вера Брониславовна, выглядывая из-за спины Танаки.

— Только, это мы путались бы в ногах ваших детей, Сид, — выкрикнул Жиль уже от двери. — С их ростом-то, и это я видел только вашу малышку Вилимали. Она мне по плечо!

Он обвел всех смеющимися глазами.

— И сын мне по плечо! — невозмутимо ответил Сид Оре.

Танака, стоявший возле него, закашлялся. Он был очень невысокого роста. А Мишо Рудольфович сказал с усталой улыбкой:

— Госпожа Хлимадуша, добрых снов вашим детям. Они всегда для нас дети, хоть и вырастают выше нас.

Все опять загалдели. И стали выходить на площадку…

Давыдов зашел к себе, задумчиво щелкнул чайником — Сид Оре поил каким-то приторным питьем — насыпал заварку в чашку. Он пытался представить себе своего сына взрослым.

«Кажется, я жалею, Сима, что оказался на Одиссее, а был так рад… космос, невероятное, все такое, в детстве мечтал открывать и писать историю космоса, но не осилил историю Земную… троечник я, Сима… А Ванька меня точно перерастет».

И очень тихо сказал:

— Увижу ли я его?

Он смотрел на фото Симы с малышом, распечатанное на искусственной бумаге…

Щелкнул вскипевший чайник. Давыдов решительно заварил чай. Пытался читать записки Танаки. Получалось плохо, и он иногда подходил к окну. Поселок темными окнами смотрел на темную дорогу. Вот зажглись фонари, и проехал Чернышев. Потом выехал из гаража вездеход Митча, но села в него Эльза. Она буквально запрыгнула в машину и понеслась, едва вырулив на повороте.

Когда через пару часов Давыдов мельком взглянул на осветившуюся вдруг опять улицу — посреди ночи! — и увидел, как другой вездеход вылетел из гаража, в него сел уже сам Митч и, запрыгав на все том же повороте, полетел по главной улице вон из поселка, Давыдов воскликнул:

— С ума они все посходили, что ли?!

Надернул куртку и пошел в оранжереи. По улице ветром мело пыль.

«Куда меня понесло посреди ночи?!» — думал тоскливо Давыдов, оглядываясь на видневшиеся вдалеке ворота на выезде из поселка, щурясь на пыль. И тут же возразил сам себе: — Я-то что, некоторых вообще в пустоши понесло, что за фестиваль у них там? Непостижимо. Ну утром у Чернышева узнаю».

Уснуть он точно не смог бы…

В административном корпусе не светилось ни одно окно. Обычно до глубокой ночи горел свет у входа — Митч или Чернышев, или Жиль вечно засиживались в мастерских на цокольном этаже. Сегодня и на входе темнота. Лишь с главной дороги светила пара фонарей, проснувшихся от его, Давыдова, движения.

Вначале к оранжереям относился и первый этаж, но потом наступили хорошие времена, пришло лето, до них опять добрался грузовоз, и оранжереи нижнего этажа переехали в поле. Однако отказаться полностью от них боялись и поддерживали на этих смешных грядках изо всех сил аэрацию, вентиляцию, утилизацию… что еще… да, освещение и полив. Все по списку под названием «Самое необходимое».

Давно улетела на Землю хозяйка этого царства сырости и травы Шмидт Ольга Павловна. Все ее записи, планы работ, составы питательных смесей по сезонам, графики поливов, посевов, чего-то еще… сохраняли на компах как зеницу ока. И вот сейчас Давыдов уставился хмуро в экран, он листал пальцем список, набросанный самой Ольгой Павловной для одного из тогдашних дежурных. Им теперь и пользовались, когда не знали, что сделать бы такого полезного в этих дебрях. Обширное описание работ в лаборатории под номером восемь.

Из всего списка Давыдов быстро выбрал пункт «Собрать опавшие листья и другой мусор». Долго мел по всем углам, собирал листья, опавшие цветки. Поднимал упавшие плети гороха, грыз его прямо со стручком. Ходил по грядкам, пощипывал, жевал. То мелкий крючковатый огурчик, то длинную мягкую створку боба. Грядками они называли полки с гидропонным грунтом.

Потом, если не было какого-нибудь послания с восклицательным знаком от предыдущего пришедшего, он еще выбирал пункт «Проверить вентиляцию», «Загрузить мусор в утилизатор», «Дождаться обязательно окончания утилизации!»… придумывал что-то еще. Ему нравилось здесь бывать. Но недолго. Здесь пахло Землей. Нет, не почвогрунтом, а зарослями этими дикими, в которые сплелись огурцы, кущами из пожелтевших стеблей фасоли и горошка, листьями салата, петрушки, кажется, он не знал всех названий. Здесь все сажали все подряд. Каждый приходил и возмущался безответственностью предыдущего. Кто здесь только не наследил. Почти у всех поселковых здесь была своя грядка. Попросту — ящики.

Три ящика Давыдов проверял обязательно.

Большие напольные — они их с трудом подключили к системе.

Давыдов поковырял пальцем рассохшийся ящик. Бочина ящика разошлась сверху.

«Полив еще выдерживает, но уже опасен, да», — подумал Давыдов и запустил подачу питательной смеси. Попросту — воды. Правда, они с Танакой экспроприировали у Митча цистерну из бойлерной, когда численность поселка снизилась и один из бойлеров законсервировали. Главное ее достоинство было в том, что она герметично закрывалась.

Отходы производства червей, кухни и прочей жизнедеятельности — это не розы с хризантемами, пахнут так себе. Но это удобрение, и, когда оно заработало, когда в тот голодный год блеклые стебли фасоли наконец покрылись цветами, а потом и тощими стручками, все перестали глумиться над их затеей.

А когда к нему обратилась Сима Веретенникова, чтобы он подключил ее ящик к системе питания, Давыдов был счастлив. Они шагали через весь поселок, он размахивал руками и сыпал трехэтажными названиями химических элементов, которые дает их замечательная смесь. Сима посадила тогда три яблони из семечек. Из семечек! Никто не верил в эту затею.

— Это будут ранетки, дичка! — поучали все. — Чем будете прививать?

— Будем варить компот, — задумчиво и привычно превращала в еду все их сомнения Вера Брониславовна.

— Это ведь новые сорта, может, в космос отправляют другие яблоки, ну чтобы их можно было использовать и для посадки, — фантазировала Сима и добавляла: — Зато, как они цветут!

Давыдов глубокомысленно кивал и ничего не говорил, внутренне сомневаясь, но оправдываясь тем, что он ничего не смыслит в ботанике, что, кажется, все-таки вырастет дичка, что тем не менее его дело — питательная смесь, кроме того, он тоже человек, в конце концов! Что означало это последнее странное замечание, он бы никому не сказал, только самой Симе.

И они как заговорщики ходили в оранжереи, а потом уходили к нему. По поселку ходили разговоры, что Сима давно неровно дышала к Давыдову и конечно пыталась разговорить этого известного молчуна.

— И если бы не яблони, то ничего у нее не вышло бы, — заверяла впоследствии Ольга Павловна Веру Брониславовну, угощая чаем с листиками мяты.

Вера Брониславовна недоверчиво охала и качала головой. Она-то слышала другую версию.

В других компетентных кругах во главе с Мишо Рудольфовичем ходили слухи о давнишней любви Давыдова к Симе Веретенниковой, еще с первых дней этой одиссеи.

— И если бы не яблони, то она так бы ничего и не узнала, Саня наш молчун! — тут Мишо Рудольфович поджимал губы скобочкой.

Любил он так — подожмет губы скорбно, а в глазах черти прыгают.

А яблони растут, уже под потолок, хоть и была затея их сделать карликовыми. Их хозяйка давно улетела с Одиссея. На Земле у нее родился сын. На присланном фото сидел вылитый Давыдов насупленный и в чепчике, весь в каше. Сима обещала прилететь с первым звездолетом, как только сыну исполнится год и ему будет легче перенести перегрузки. Давыдов тогда ушел в загул — так выразился он сам. Неделю не появлялся в лаборатории, но регулярно ходил к Мишо Рудольфовичу за небольшой мензуркой бродилки. Был у того с Митчем уговор, что порция бродилки будет не сильно отличаться от НЗ.

— Иначе разнесу тут у тебя все к чертям! — делал страшное лицо Митч.

Когда наконец Давыдов вышел на работу, то первым делом позвонил Ольге Павловне Шмидт в оранжереи и записал на себя три яблони.

— Тот ящик с тремя отростками, что в дальней лаборатории, запишите за мной.

Яблони тогда напоминали три тощих прутика.

— В смысле? Яблони Серафимы Веретенниковой? Это вам не шуточки, Александр Кириллович. Питательные среды за вами, аэрация, вентиляция в лаборатории отвратительная. Беретесь?

— Берусь, — хмуро ответил Давыдов.

Сейчас он стоял возле одного из ящиков, в которые давным-давно рассадил три вытянувшихся саженца. Один из ящиков треснул. Давыдов кисло сморщился. «Начинается… Огородник, твою мать…, а теперь еще и плотник… нет, ящик-то нужен железный или пластиковый… иначе к питающей среде не подключишь. Надо спросить у Митча или Мишо».

Он подошел к узкому окну. Там росли три кактуса, три круглые колючие кочки. «Посадила бы кактус, так нет же… Сима, Сима, как же я соскучился…»

Вздохнул и, уставившись в окно, стал думать, где найти подходящий ящик. И ошарашенно вытянул шею:

— Это что еще такое?

Перед ним по единственной улице поселка проползал доломейский дорожный робот. Механический червяк занимал всю ширину улицы. Три желтых мигающих маячка впереди, три — сзади. Повернет в обратную сторону, и не будет никакой разницы. Такой уж он червяк. Но он давно по поселку не ходил! Робот сворачивал на объездную ветку и пылил дальше по кольцу

Давыдов растерянно посмотрел на часы. Три часа ночи по их, по одиссевским. Администрация вся, в полном составе, буквально улетела на всех парусах в пустоши. Остается Кунц со своими ребятами. Ввяжется ли он в конфликт с Доломеей снова? Или только все испортит, да и нужен ли он? Может, какая-то ошибка в программе робота? Да какая ошибка?!

В оранжерее телефон давно не работал, работал он лишь на первом этаже, в комнате связи.

В это время в доме напротив, его доме, доме почти всех жителей поселка, открылась дверь. Наклоняя голову, вышел Сид Оре.

Доломейский робот-вездеход остановился.

— Что же это происходит? — сказал Давыдов.

И все-таки пошел к двери. Сбежал по лестнице, не зная, правильно ли он делает. Но больше некому было выйти и спросить, что происходит. Чернышев, Митч — они уехали. Ни одного окна не светится, глубокая ночь. Посреди поселка остановилась чужая машина. И почему-то вышел Сид Оре, которого только недавно с таким трудом отвоевали!

Давыдов выскочил на улицу.

— Да что происходит, Сид?! — крикнул он.

Потому что надо было нарушить эту ночную тишину, потому что из вездехода- робота выходили вооруженные огромного роста доломейцы, но доломейцы все огромного роста и в этом-то не было ничего особенного. Только не должно было быть военных в дорожном роботе… Их было четверо.

Выбежала Хлимадуша, бросилась к Сиду. Военные окружили Сида. Он что-то крикнул жене.

Было очень холодно. Мело снежной крупой.

— Я сообщил на Землю! — крикнул Давыдов, подбежав к одному из военных. — Сид Оре находится под защитой Земли!

Он понимал, что кричит слишком тихо, что все это звучит нелепо, недостаточно веско, но нельзя было молчать.

Доломеец был на две головы выше Давыдова. Он смотрел не мигая. И не пустил его, когда тот попытался обойти.

— Ах ты чертов пропускной пункт! — пробормотал Давыдов.

Он ужасно замерз. Видел, как дрожала Хлимадуша. Тонкая высокая она была в чем-то похожем на сари. Из подъезда выбежал высоченный парень доломеец. А может, еще мальчик, так нелепо он двигался… Он побежал к Сиду. Его отбросил удар кулака одного из вояк в лицо. Парень упал навзничь в полный рост.

Сид в жутком волнении шагнул к военному и ударил его кулаком по голове. Военный выхватил какой-то инструментик, который, видимо, означал их оружие.

Давыдов рванул вперед, пользуясь тем, что его контрольно-пропускной пункт тоже рванул туда же. Сид наконец увидел Давыдова и крикнул ему:

— Давыд, оставь, я должен! Я должен лететь на Доломею! У них мой отец и младшие братья. Первым казнят самого старшего в семье — отца… Помнишь, я тебе рассказывал — дети и родители ответственны за поступки детей и родителей! Оставь!

Он стал говорить что-то военным. Хлимадуша склонилась над сыном. Вот она нанесла пару пощечин. Довольно сильных — голова лежавшего сильно мотнулась. Но парень зашевелился. Стал вставать.

Хлимадуша стояла, опустив свои длинные шестипалые руки. А потом опустилась на колени. Она что-то заговорила. Сид ее обрывал. Его стали запихивать в вездеход. Получалось не очень, Сид рвался к сыну, пытаясь что-то договорить.

Два доломейца, огромные как шкафы, схватили и парня. Справиться с ним им было проще. Он был тонок и нескладен и походил на большого кузнечика.

«Да он совсем мальчик. А что им мешает увезти их всех, так проще управлять Сидом, так вообще проще управлять, всех в каталажку», — с болью думал Давыдов, лихорадочно трясясь от холода, тут же перескакивая на мысль о Хлимадуше: «Как же она стоит на коленях?! Такой холод. Боится… боится и за сына, и за мужа, и за дочь, которую не видно, но она рядом, и эти про нее знают конечно… Надеется, что ее покорность, покорность такой сильной, высокой растопит их сердца… вряд ли… на такие дела чувствительных не посылают, их сердца в броне, Хлимадуша».

Давыдов топтался тут же, на него никто больше не обращал внимания. Он все присматривался к их оружию, странному и небольшому.

Просунул руку между двумя военными, выхватил игрушечный инструмент, которым тыкал в парня один из вояк и сейчас выпустил от неожиданности, от того, может, что захват этот произошел со стороны своих.

Давыдов ткнул в самого военного так же, как только что тыкал он, нажав на инструментике на все, на что только можно было нажать. Вояка дернулся как ошпаренный. А Давыдов с сожалением пробормотал: «Черт, слабовато нажал», и ухватил мальчишку за край рыжего одеяния, дернул к себе. Крикнул Сиду:

— Глупости! Ты ведь отвечаешь не только за тех, но и за этих!

Утащил мальчика за себя, а тот не очень и сопротивлялся, и кажется, даже отпихнул бросившегося к нему второго военного.

— Молодец! А вы находитесь на чужой территории! — крикнул Давыдов, чуть ли не стуча зубами от холода. Ветер набирал силу и мел уже со снежной крошкой и пылью в лучших традициях местной вьюги. Давыдов махнул рукой Хлимадуше, ее скорбное лицо казалось маской: — Встаньте, вы ведь простудитесь!

«Не встанет, ведь там, на этой проклятой Доломее, ее родственники тоже есть…» — подумал Давыдов и отпихнул мальчишку от себя:

— Беги в тот дом, там дверь открыта, — рявкнул он, махнув на дверь в административный корпус, откуда сам только что выбежал.

Хлимадуша, конечно, не встала, она лишь уперлась ладонями в покрытие дороги, наклонила голову.

Один из военных, увидев убегающего мальчишку, полосанул белым пламенем в него из своего такого шуточного пистолетика.

«Ничего себе… Но не попал, гад! В безоружного пацана ведь стреляешь… Беги, мальчик, беги», — подумал Давыдов.

Сид бросился на военного. Опять этот странный удар по голове кулаком, какой-то беспомощный и беспощадный, как если бы человек в отчаянии стукнул кулаком по столу…

Военный упал навзничь, забарахтался, но сгруппировался, вскинул руки и выстрелил и в Сида.

Сид стоял всего в нескольких шагах, невозможно было не попасть в него, он даже дернулся назад, приготовившись к неизбежному.

Но удар пришелся по Хлимадуше.

Когда она успела подняться, никто, наверное, не заметил, прыгнула как кошка. Она закрыла собой Сида. Ее смяло выстрелом, она упала.

Мальчишка метнулся к ней.

Все происходило как в дурном сне. Давыдов бросился к мальчику.

Вояка, по-прежнему держа инструментик перед собой из позиции лежа, выстрелил. Давыдов шагнул, отпихивая пацана. Медленно думая, что просто надо успеть отступить, отступить…

Давыдов свалился рядом с Хлимадушей…

Про Вилимали, яблоки и книги

Странное оцепенение охватило Давыдова. Глухота и немота. Не двигались ни руки, ни ноги. Он что-то пытался крикнуть, но не получалось. Видел, как свалился и Сид. Грузно осел рядом с Хлимадушей.

«Что я… уже на том свете? Или еще нет? Ранен? Вот черт, — скривился бы сейчас насмешливо Давыдов, но ни один мускул не дернулся на его лице. — А сегодня у Веры Брониславовны кофе с фехо… Что за оружие странное… раны не чувствую. Парализатор? У доломейцев, рассказывали, парализатор в ходу… А где девочка, дочка Сида? Я ее пропустил, не увидел? Конечно, я не представляю, как она выглядит, но наверное похожа на Хлимадушу… что-то такое же… Невероятная эта Хлимадуша…»

Время будто остановилось, мысли ползли вязко, цеплялись за всякую ерунду, с трудом выделяя важное.

Улица по-прежнему была полутемной, не осветилось ни одно окно в доме напротив. Давыдов с тоской подумал о том, что почти все квартиры их дома, выходившие окнами на эту сторону, давно стоят пустые. Лишь окна Чернышева и самого Давыдова могли бы осветиться сейчас, но не осветятся.

А доломейцы ходили между телами своих соплеменников. За ноги, за руки прихватывали совсем легко, как если бы не весили ничего ни огромного роста Сид, ни высокая Хлимадуша, ни мальчик их, рослый, длинноногий. Затащили их по очереди в машину. Когда тащили мальчика, военных вдруг что-то насторожило, какой-то сигнал раздался с дорожного робота-червяка, потому что они все как по команде обернулись к нему, и заторопились. Погрузились и сами, ловко ныряя в люк, на невидимой для Давыдова стороне.

Давыдов пытался сдвинуться с места, пошевелиться, понимая, что валяется прямо под траками. Но вскоре понял, почему его никто не убрал с дороги, оставив при этом в живых и, казалось, обрекая на страшное. Просто червяк стал пятиться. Машина принялась удаляться, широкая, длинная она беззвучно выползала из поселка. И выползла. Зажглись все фонари.

Наконец Давыдов опять уловил какое-то движение возле дома. Повернуть голову он не мог, но косым взглядом поймал мелькнувшее что-то.

И вот в поле зрения выскочил Кунц, за ним бежали рысью пятеро парней из его команды. На ходу одевались, ежились. Ветер трепал их одежду. Все происходило как в замедленной съемке.

Сонные тревожные лица уставились на Давыдова. Теперь и его прихватили за руки, за ноги и понесли в дом.

«А где дочка… дочка Сида где?» — лихорадочно мельтешил вопрос в голове Давыдова.

Кунц шел справа и что-то говорил, прикладывал руку к груди. Давыдов не слышал, что тот говорил, только видел озабоченное хмурое лицо.

Его принесли домой. Уложили в постель. Прибежала почему-то девушка, которая прилетела с последним звездолетом. Как-то очень опытно выхватила шприц и воткнула в него, в Давыдова. «И даже внутривенно… Оказывается, она медичка, хотя, может, и биологиня, все мы тут такие… не пойми кто… Кажется, ее звать Соня», — подумалось сквозь туман и наваливающийся сон. Потом ему показалось, что он сказал вслух настойчиво, требуя немедленных действий от этого растяпы Кунца:

— Где дочка Сида? Ты нашел ее, Питер?!

Но на самом деле он ничего не сказал. Лишь шевельнулись губы. Глаза были закрыты.

«Почему ты не появился раньше?!» — и опять Давыдов подумал, что он выкрикнул возмущенно в лицо растерянному, застывшему возле кровати Кунцу, и опять не вымолвил ни слова и провалился в сон…

Он уже не слышал, как Кунц, выглянув в окно, с явным облегчением в голосе, провозгласил:

— Администрация прибывает.

В ворота поселка влетела кавалькада из трех вездеходов. Машины лихо остановились в полуметре друг от друга. Митч выскочил, размахивая коммуникатором, дал несколько бесцельных кругов возле подъезда и вбежал в подъезд.

Чернышев хмуро оглядывался и шел за ним. «Черт… да что толку топтаться здесь, — думал он. — Надо к Давыдову, и видеокамеры просмотреть».

Эльза постояла на улице, кутаясь зябко в рыжий толстый пуховик. Прижала ладони к щекам и так замерла. Не верилось в то, что выпалил в коротком своем докладе Кунц Митчу, пока ехали к поселку. Увезли добряка Сида, его фантастическую Хлимадушу, мальчика их… почему-то ничего не было сказано про дочь.

Митч неохотно, слово за слово рассказал ей все еще по пути к поселку. Связь была плохая, когда метель, всегда плохая связь. К тому же Эльза боялась отстать, машины Митча и Чернышева неслись как сумасшедшие, и она, уставившись вперед, стараясь не думать ни о чем, что бы отвлекло ее от дороги, неслась за ними.

Но мысли возвращались и возвращались назад, на раскоп, туда, в дежурку, и сбивались на радостное. Марк нашелся! Она опять не одна и за спиной ее семья. Правда, Марк сказал, что ничего не знает о Степе, о близнецах Мише и Алисе не слышно с тех пор, как они уехали в детский дом для мальков. Их забрали в семью, семья просила не разглашать тайну усыновления.

Но он-то нашелся, теперь у нее есть брат, ее старший братик… «Маркуша, Марик, Марк», — повторяла она и сейчас. Сердце радостно прыгнуло и тут же больно сжалось. Она вспомнила, что увидела на столе в дежурке маленький прозрачный пакетик из-под скрулы. В космосе многие привыкают к ней. Каменная соль аборигенов-охотников с Литы, розовая, сладковатая. Позволяющая не спать долгими сутками напролет, усиливающая все реакции до автоматизма, скрула незаметно старила. Сначала незаметно, а через полгода постоянного приема в отсутствии скрулы руки тряслись, спина горбилась, в глазах все двоилось и троилось. И вот уже человек постоянно таскал с собой упаковку, чтобы быть в форме. Зависимость от снадобья пока излечить не удавалось никому.

И вот теперь Эльза без конца возвращалась к этой малюсенькой упаковочке. Мысль упрямо пыталась вильнуть в спасительное — а может, кто-то другой употребляет скрулу, и бросил упаковку на столе…

Эльза спохватилась и побежала к дому.

Когда она поднималась уже на второй этаж, в приоткрытую дверь на первом этаже высунулся Мишо Рудольфович. Заспанный, но одетый в свою парадную домашнюю одежду — джинсы и толстый белый вязанный свитер, Мишо Рудольфович коротким кивком поманил Эльзу к себе. Он видел ее нетерпение, но все же выкинул руку и задержал.

— Эльза, я знаю, что ты спешишь, но скажи Митчу, что Вилимали у нас. Пусть не ищут. Сверху уже кричали, звали ее. Не надо, она пугается, — сказал он тихо. И грустно добавил: — Похоже, Хлимадуша втолкнула ее во вторую, когда побежала на улицу. Мы все проспали, сейчас вот только узнали, что произошло. Та квартира пустая стоит, вчера диван оттуда забирали, открыли, а закрыть забыли. Ну и я услышал, как открывается и закрывается дверь на площадке, открывается и закрывается. Думаю, что за ерунда… А она там. Все выглядывала, думала, наверное, что родители придут за ней.

Эльза слушала невнимательно и хмурилась, ничего не понимая. Какая Вилимали? Ей хотелось пройти наверх, к Давыдову. Было за него тревожно и страшно. Митч сказал, что Доломея редко применяет свои разрывные пули, она использует парализаторы. Но беда в том, что для землянина доза, способная уложить доломейца, велика. Поэтому… Тут Митч замолчал и отключил переговорное между вездеходами. То ли не захотел ее пугать подробностями парализации по-доломейски, то ли посчитал, что все сказал, то ли просто спешил и не хотел разговаривать. Сообщение это, которое пришло от Кунца на пол пути от раскопок, свалилось как снег на голову. В пустошах поднялась метель, впереди идущую машину было плохо видно, она старалась не упустить из виду Митча и Чернышева. Гнала тревога, страх не успеть. Не успели…

Эльза стояла перед Мишо Рудольфовичем, слушала его, а думала... о чем только она не думала...

И тут Эльза, опять ушедшая в свои мысли, ахнула — над головой Мишо Рудольфовича показалось лицо круглое, смуглое с глазами огромными и темными. Нос доломейский был еще совсем небольшой, но уже — крупной картофелиной.

— Это ты Вилимали! Я совсем забыла твое имя! Маленькая моя! — радостно воскликнула Эльза и прижала ладони к губам. — Хоть ты… хоть кто-нибудь… Вилимали с нами!

Завопила она, обратив лицо кверху. Ее голос повторило обычное отсыревшее холодное подъездное эхо. Эльза вошла, потеснив Мишо Рудольфовича. Радостно обняла, затормошила Вилимали. Та не понимала, что происходит, почему ее трясут, и оглядывалась куда-то в комнату. Оттуда раздался слабый голос Веры Брониславовны:

— Элечка, иди сюда. Я сегодня не смогу поработать в кафе. Сходи за меня, помоги Мишо.

В небольшой квартире-студии Мишо Рудольфовича и Веры Брониславовны было тесно. Ее перегораживал шкаф, набитый самой необычной кухонной утварью, собранной со всей Галактики — на каждой Ярмарке они обязательно что-нибудь приобретали. Кроме того, все было завалено пряжей и вязанными куклами, они виднелись повсюду. После ссоры хозяев один диван переехал за шкаф. Там, у окна, как говорила Вера Брониславовна, у нее кабинет.

— В кабинет Мишо Рудольфовича пройдите налево, — смеялась она.

Тут было царство вязанных носков, кукол и сушеных трав из оранжереи. И кактусов. Кактусы торчали колючками на всех полочках и даже на полу.

Эльза от порога вытянула шею и заглянула за шкаф.

Вера Брониславовна восседала на раскинутом диване в высоких подушках. Вилимали прошагала к ней в закуток напрямую. Размашистой тяжеловатой походкой, неловко уклоняясь от шкафа, стола, стульев. Но довольно уверено. Как если бы уже давно знала, что хозяйка живет в той половине, что у окна. И села прямо на пол, на вязаный коврик.

— Что ты, Вили, такой холод, поднимайся скорее ко мне на диван! — воскликнула как-то сдавленно Вера Брониславовна.

Голос ее был так слаб, что Эльза нахмурилась, скинула ботинки и тоже прошла дальше.

— Что случилось? Вы заболели? — спросила она с тревогой.

— Что-то прихватило, простыла, наверное, — шепотом сказала Вера Брониславовна, глядя на Эльзу снизу вверх. И добавила еще тише: — Вздохнуть не могу. Может, ребро? Я однажды, еще на Земле, упала на коньках. И главное, ведь болит, будто прострелило!

Эльза слушала ее, закусив губу. Мысли запрыгали еще тревожнее. Выходит, переполох с Акико не прошел даром. Наконец, Эльза улыбнулась, покачала головой и сказала:

— Вы катались на коньках? Надо же, я всегда мечтала научиться. — И тут же без всякого перехода, с ужасной тревогой, обычно не свойственной ей, выпалила: — Придется рассказать все профессору, Верочка Брониславовна! Иначе он придумает сам, что с вами случилось, и будет еще хуже.

— Что ты, моя хорошая, — залепетала сдавленным полушепотом Вера Брониславовна, — я отлежусь, это невралгия, у меня вечная невралгия.

Эльза гладила ее по плечу, улыбалась растерянно, глядя на Вилимали. «Осталась совсем одна, что там будет с родителями на Доломее, неизвестно».

Тут они обе вздрогнули и переглянулись.

От порога раздался голос профессора Танаки:

— Мишо, я тут по пути… командор просил передать, что Вилимали надо поставить на довольствие. Всех приветствую…

Профессор пунктуально и очень вежливо, и одновременно будто извиняясь, что он ворвался так рано, обвел всех взглядом, как всегда стараясь никого не упустить.

— Да-да, я уже того… поставил, вот — доломейскую кухню изучаю, пытаюсь что-то похожее изобразить, — крикнул с кухни Мишо Рудольфович.

В дверной проем было видно, как он выудил из миски замоченный кусок сушеного яблока, обмакнул в меланж, потом повозил в сухарях панировочных ванильных, как гласила надпись на пачке, и выложил на сковородку. Зашкворчало. Готовые кусочки Мишо Рудольфович вынул шумовкой и выложил на полотенце, придирчиво на них посмотрел, покрутив головой. И обернувшись в комнату, сказал:

— Вили! Иди сюда, малышка!

Вилимали по-прежнему сидела на полу. Она была в смешном пушистом балахончике-анораке серого цвета, полосатых гетрах и кожаных ботинках-мокасинах, аккуратных, мягких, обтягивающих ногу как чулок. Вилимали сидела на полу, но была видна отовсюду — и с кухни, и от самого порога. Ее большие глаза, казалось, даже не мигали, она медленно поворачивала голову, была очень серьезна, или выражение ее доломейского лица казалось очень серьезным, и походила на земного зверя коалу.

На зов Мишо Рудольфович она неторопливо поднялась, зависла на мгновение, стоя на одной ноге, и двинулась на кухню.

Танака увидел ее сразу, еще сидевшей на полу. Обычно замкнутое и спокойное лицо профессора вытянулось радостно. И он, кажется, хотел что-то сказать приветственное и Вилимали, и ответить Мишо Рудольфовичу, но вдруг перевел задумчивый взгляд на Веру Брониславовну. На Эльзу. И опять на Веру Брониславовну. Ее было не очень хорошо видно от порога. Мешали шкаф и кухонная дверь.

— Что с вами, Вера Брониславовна? Вы больны? — спросил он, разглядывая ее и кипу подушек и одеял за ее спиной.

— Невралгия! Кажется, продуло! — изо всех сил стараясь говорить обычным образом, ответила Вера Брониславовна.

И замерла, вскинув тревожные глаза на Эльзу. Потому что профессор принялся разуваться. Прошел.

— У вас странный голос, — сказал он, наклонив голову, то ли приготовившись слушать, то ли всматриваясь в лицо Веры Брониславовны.

Та забеспокоилась не на шутку, стала откашливаться. И сморщилась, согнулась от боли.

Профессор нахмурился. Посмотрел почему-то укоризненно на Эльзу.

— Скажите, пожалуйста, Акико уронил вас? — спросил он наконец, пристально посмотрев на Веру Брониславовну.

Вера Брониславовна замерла. Она устала юлить и уходить от ответа. Вскинула глаза на профессора.

— Я сама виновата, — сказала, наконец, она с усталой улыбкой. — Напугала его, он спал, а я с щёткой шла мимо.

Профессор молчал. И Вера Брониславовна продолжила:

— Он переполошился, схватился за щётку, поранился, еще больше переполошился, я стала пытаться вырвать щетку из его рук… лап… Он подумал, что я его хочу щеткой ударить, схватил меня и бросил.

— Это он вам сам сказал?

— Что?

— Что он подумал?

— Нет, конечно, он же не говорит!

— Вот именно.

Повисла тишина.

— Но он, действительно, мог подумать, что его хотят ударить, — сказала Эльза.

Профессор резко повернулся к Эльзе.

— Если вы думаете, что вас могут ударить, то вы хватаете и бросаете? — спросил он.

Эльза посмотрела на профессора исподлобья. Вера Брониславовна возмущенно свела брови. «Как только можно такое придумать!» — говорило всем своим видом ее доброе лицо.

Из кухни высунулся Мишо Рудольфович, он не слышал разговор, но, видя серьезные лица этих троих, уже весь извелся от любопытства возле своих яблок. И Танака слишком серьезен, это неспроста!

Танака ждал ответ, уставившись на Эльзу очень строго.

А Эльза молчала. Вспомнилось, как в детском доме, на лестнице второго этажа, по пути из столовой, вечно стояли старшие девчонки. Так и стояли — на ступеньках, одна за другой, и били, в плечо, по щеке, по затылку, пинали, пока булка или хлеб, или блин не вываливались из рук мелких. Когда однажды одна из них в раздевалке оказалась рядом и взмахнула рукой, надевая куртку, Эльза повисла на ее руке, вцепившись зубами в запястье.

— Это сложный вопрос, профессор, — глухо ответила Эльза. Прищурилась и, тоскливо усмехнувшись, вспоминая себя ту, прежнюю, похожую, наверное, на затравленного зверька, спросила: — Откуда вы знаете, из какого мира он к нам пришел?

— Но жить ему надо в нашем мире, — непривычно жестко сказал Танака. Он почувствовал в словах Эльзы совсем другой ответ, но не мог принять его. Смотрел цепко и прохладно, и сказал: — Я не хотел бы причинить зло кому-нибудь в поселке. Акико — реликт, и про его мир мы почти ничего не знаем. Конечно, очень интересно привести к жизни диплодока, но ведь, если не знать тот мир, можно привести и тираннозавра.

Он кивнул, прощаясь, Эльзе и Вере Брониславовне, замершей с прижатыми руками к груди, и уже надевал свои унты, когда Вера Брониславовна отмерла и громко прошептала в наступившей шкворчащей тишине:

— Что будет с Акико?

Профессор ничего не ответил. Он молча натянул второй унт.

— Предлагаю включать Акико книги! — неожиданно сказала Эльза. — Или могу читать я. В чате колонистов я видела сообщение от Рохлиной Насти, она читала их немезидам книжки!

Танака выпрямился. И опять ничего не сказал. Но стоял и задумчиво застегивал пуховик. А Эльза вскинула голову и, не желая, сдаваться, спросила:

— А какой замечательный фильм вы смотрели вчера? Вы говорили про него в соснах.

Она решила непременно разговорить Танаку, попытаться хоть как-то что-то изменить в так неудачно сложившемся разговоре, лишь бы он не ударил ненужной решимостью по Акико. И разозлилась на себя окончательно — «Соснами» тренажерку она называла давно, но только про себя.

Однако, Танака понял ее, какие сосны она имела в виду, и улыбнулся наконец.

— «Дерсу Узала», — сказал он, добавил коротко: — Приходите с книгой.

И вышел…

Реликвия

Чернышев стоял возле Давыдова, смотрел на его бледное до синевы лицо. В голове застряла только одна фраза: «Не обошлось». Они все думали, что вчерашнее событие обойдется, как-то поутихнет и забудется. «Инцидент», — отстраненно назвал его Митч. «Великое стояние двух эсминцев», — хохотнул, кашлянул, нахмурился и замолчал, уйдя в себя, Мишо Рудольфович вчера утром. Утром обычного длинного-предлинного дня на Одиссее — Одиссей вокруг своей звезды оборачивался за тридцать пять земных часов. Поначалу такой длинный день казался им, землянам, бесконечным. Потом привыкли.

Слышалось сквозь шум и суету, как кто-то кричал с лестницы, что нашлась дочь Сида и Хлимадуши.

«Сида-то нет, и Хлимадуши, и сына их… как его звать, не помню, — подумал Чернышев, скривившись от наваливающейся безнадеги как от зубной боли. Ответил что-то Соне, возившейся с упаковками шприцев, ампул, и опять застыл возле Давыдова. — Что будет с девочкой, вдруг затребуют и ее? Конечно, первая реакция — не отдавать, как можно, а начинаешь думать и не знаешь, что делать — там ее родители, родня… Да это бред, все равно нельзя отдавать. Но какая же у них вывернутая наизнанку, злая логика. И ведь Сид отстаивал ее. Этак они и девчонку привлекут отвечать за что-то надуманное ими! Тогда, видишь ли, будет неповадно кому-то впредь… Нет, не отдадим, да и все… И Митч не отдаст… Нет, он не отдаст. Ну ворует… В голове, конечно, не укладывается это его воровство. Но они здесь все привыкли, что все общее. Один дом на всех, один подъезд, одно отчаяние и радость тоже одна на всех. Как сейчас — весь поселок мечется по подъезду, кто бежит спросить о состоянии Давыда, кто несется увидеть Вилимали, так, кажется, ее зовут. Пусть живет в поселке, прокормим… Земля затребует объяснение, значит, будем писать объяснение».

В командоре Чернышев был уверен, как в себе. Дочку Сида они не отдадут… ну только, если Сид или Хлимадуша сами придут за ней.

— Сколько он пролежит? — хмуро спросил Митч Соню.

Та растерянно пожала плечами.

— У него уже нет чувствительности в пальцах рук, ноги еще реагируют. Не знаю. Отправлю запрос на Землю.

Митч кивнул. Он был взъерошен, сосредоточен. Обрывал Кунца, начинавшего уже не первый раз свой бесконечный доклад. Подходил к Давыдову и всматривался в его безжизненное лицо, спрашивал, идет ли Танака. Вот он опять перевел взгляд на Кунца и сказал:

— Эсминец вызывали?

— Да, — вяло, но явно ожидая этого вопроса, ответил Кунц.

— Во сколько? — выпалил Митч, явно злясь на короткий ответ.

— Сразу по прибытии в поселок.

Митч уставился на Кунца, как питон на мартышку.

— Почему не сразу, как только получил сообщение? Ты далеко, оценить ситуацию не можешь, почему было не вызвать! — сказал он, поморщившись.

— Да потому что дружественные отношения не предполагают воинственных ответов навскидку! — вскипел Кунц.

Конечно, он ожидал этого упрека, и конечно всю дорогу мучился — вызвать или не вызвать звездолет. И всю дорогу откладывал вызов.

— А если это случайное? Нелепица? — Кунц наконец сник под усталым взглядом Митча.

Митч выдохнул. И сказал уже почти мирно, понимая и принимая все доводы, высказанные и невысказанные Кунцем, он бы тоже сомневался, чего уж там. Здесь, на Одиссее, вечно чувствуешь себя на краю и отвечающим за все, оказаться причиной бед для Земли никому не хотелось. И Митч задумчиво сказал:

— Только накануне они налетели на поселок своим звездолетом, что-то не сильно раздумывая о дружественных отношениях.

— Поэтому и не хотелось делать из мухи слона! Ну чтобы не ворошить достигнутое согласие, что ли, — тихо и с облегчением воскликнул Кунц. И тут же мрачно добавил: — А оно вон как обернулось. Вызвал сразу, как только заехали в поселок и обнаружили, что пропал Сид.

— Почему же не появился наш эсминец?

Ответа ни у кого не было. Пока не было.

«Зло берет, да… То, что про нас на Земле забудут в первую очередь, если передряга какая, это понятно, это ладно… Но, когда свои, те, которые под боком, забывают, обидно», — думал Чернышев, а мысли опять перескакивали на Митча.

Тот явно, прямо на глазах, выходил из своего замороженного состояния, в котором находился все последнее время — дни, месяцы — время перед отъездом.

«Ну хоть так, хоть дергается, хоть психует… Это по честности радует, — Чернышев смотрел на командора, а сам прикидывал, какие из привычных обязанностей Давыдова надо перехватить в первую очередь. — Да, хоть и мечтает Мишка улететь с Одиссея, а душой — здесь, в поселке, еще переживает за нас, всегда было в нем это, было… Или просто злится из-за возможных неприятностей? Что опять будет отложен отлет?»

— Я в главный корпус, — сказал Митч, вскинув глаза на Чернышева. — Пищевые лаборатории и медблок на вас с Танакой… Да! Кевин возвращается, смс от него пришла, едет. Что-то расскажет! Ко мне отправляй, как появится, и сам приходи…

И рванул бежать, послышался топот его шагов по лестнице. Чернышев кивнул уже ему в спину. В переговорное бежит, пытаться вызвать Землю — понятное дело, что тут непонятного. Доломея опять все ставит с ног на голову. А ведь Сид с Хлимадушей еще могут быть на Одиссее. Или поспешили увезти, опасаясь вмешательства Земли? Но на территорию поселка вломились, не опасаясь этого самого вмешательства. Были уверены, что помощи эсминца не будет? Почему? Была ли внешняя связь в это время?

Мысли прыгали лихорадочно с одного на другое. Он в который раз отметил потерянное лицо Кунца. Потом до него дошло, что Кунц сбивчиво принимался объяснять, как только встречался с ним взглядом:

— Меня Кан вызвал! У них кто-то в поселении реликвию украл.

Наконец с третьей или четвертой попытки Кунца, Давыдов спросил:

— Ну и что?

— Что «что»? — опешил Кунц.

— Что из того, что вызвал? — как можно спокойнее спросил Чернышев.

— Поэтому меня не было здесь! — выпалил Кунц.

Чернышев пожал плечами. Кивнул сочувственно. Видно было, что всклокоченный, с красными глазами Кунц места себе не находил. А что он сделал бы, если был бы здесь?! Почему открылись ворота, вот в чем вопрос. Слишком успокоились они все, перестали бояться, ворота стояли открытыми весь день, и доломейские червяки проходили напрямую по поселку почти десять дет, пока не проложили объездную. Не было для нее ни рук, ни средств. Сработала какая-то память в программе, и они открылись по старым паролям и допускам? Ерунда, конечно…

А Кунц злился и чувствовал себя виноватым одновременно. Ему хотелось, чтобы его выслушали, поняли, и он очень хотел спать, но был в том состоянии, когда и хочешь, но не уснешь. Однако, Митч лишь скучающе скривился, лишь только понял, что прибыл Кунц в поселок чуть раньше его самого и ничего пояснить не сможет. Рявкнул:

— Ну опоздал и опоздал, а приехал бы вовремя, что бы ты сделал? На дороге со своими встал? Почему наш эсминец тебе не ответил, вот в чем вопрос, даже пусть и с запозданием ты его вызвал?!

Кунц крутился вслед за Митчем, который в бешенстве в который раз выглянул на улицу.

И убежал в конце концов, так и не сказав ему ничего вразумительного. Сейчас напишет кляузу, его снимут с должности, и придется на Одиссее уборщиком околачиваться. Но что он мог сделать в этой чертовой ситуации?!

У него осталась одна надежда на Чернышева, тот всегда умел выслушать. И Кунц вот уже в который раз пытался рассказать все Кириллу. Тот отвлеченно кивал и не сводил глаз с Давыдова, белого, вытянувшегося и неподвижного как мумия в своем спальнике. Но вот вроде бы взгляд Чернышева опять остановился на нем. И Кунц опять начал обстоятельно с самого начала.

— Нет, ты послушай! Сначала вышел на меня посол Кан. Вчера, — хрипло и отрывисто сказал он. — Мы были знакомы едва, обменивались регулярно любезностями во время игры в их пинг-понг. Да ты и сам знаешь. На плохом всегалактическом, с переходом на свои родные языки обменивались, но это как раз очень обычное дело. К тому же послы они на то и послы, — махнул рукой Кунц, — чтобы уметь говорить любым способом! Но это ерунда! Я одного не понимаю, почему меня позвал Кан засвидетельствовать?! Почему не Доломею — они сидят со своим поселком ближе. Нет, он позвал меня! Что с Доломеей не так? Ну и вот, показывает посол Кан мне свои литографии километровые с описаниями реликвии, и тут из поселка поступает сообщение-допуск, что почему-то открыты ворота для проезда доломейского дорожного червяка. Почему?! Я понимаю, что они до этого восемь лет ездили напрямую, но я сам вносил червяка на запрет!

Чернышев кивнул:

— Десять лет. Непонятно, да, надо смотреть, что тут еще скажешь.

Кунц озадаченно потер щетину ладонью. В толстом пуховике он уже взмок, но было ощущение, что надо бежать, что-то делать, а что — никто не знал. К тому же он только пару часов назад приехал…

Эта странная поездка в поселок Свиги, долгое топтание на одном месте, рассматривание свиговского архива со снимками и рисунками реликвии на их металлизированных свитках, скатанных в неподъемные рулоны. Для вечности, как пояснил Кан. Сама реликвия оказалась чем-то похожим на вазу — греческую амфору с узким горлом. По описанию Кана была она около метра от земли и около полуметра в обхвате. Материал неизвестен, но не живое! Опять же, по словам посла. Металл или пластик? Но однозначно что-то очень древнее. При этом обычно очень малоподвижный посол утвердительно дернул вытянутой остроносой головой. Выяснение всех обстоятельств затягивалось… и тут обрушилось как снег на голову сообщение робота, что на территорию поселка Земля-2 вторгся дорожный робот Доломеи. Потом эта безумная гонка напрямик, по бездорожью.

Осмотр площадки перед домом ничего не дал. Тяжелые вмятины траков доломейского робота на развороте. Множественные следы множественных участников, затоптанные и затертые — на обочине, на узкой полосе наметенного то ли снега, то ли крупы. Ни-че-го.

Кунц исподлобья взглянул на Чернышева. Тот молчал, но, кажется, все-таки выслушал. Наконец кивнул:

— Понятно. Хотя, думаю, что вы ничего бы не сделали. Или легли бы рядом с Давыдовым. Просто мы все оказались не готовы.

Кунц отошел к окну. С плеч будто свалилась гора, и сразу стало легче, невыносимая мысль, что из-за него увезли семью Сида, которого он и вчера чуть не подвел, давило.

— Кажется, девочка осталась, — добавил Чернышев, оборачиваясь в сторону входной двери. — Слышал? Эльза крикнула минут десять назад. Как же они ее упустили из виду.

— Да, — хрипло ответил Кунц. — А может, из-за Алекса и упустили, заторопились. Хорошо, хоть он вышел, как он вообще оказался там! Поселок весь спал.

— Он часто не спит ночью, — кивнул Чернышев. — Говорит, ночью мысли других меньше слышно, хорошо работается.

— Мысли других? — растерянно повторил Кунц и усмехнулся, отчего его сухое бледное лицо и выцветшие серые глаза оживились, будто внутри Кунца включилась невидимая лампочка. — Чудак-человек!

Чернышев наклонился к Давыдову, застегнул повыше молнию спальника. Лицо Давыдова было спокойное и сосредоточенное, как если бы он слышал их и слышал еще кого-то, того, кого не могли слышать они с Кунцем, и ему, Давыдову, надо было разобраться во всем этом.

— Алекс всегда был фантазером, — сказал Чернышев, грустно улыбнувшись. — Ладно, мне надо идти в лаборатории — Давыдов сегодня прогульщик. К тому же Митч сказал, должен приехать Кевин. За Алексом должен прийти Танака с роботом.

Кунц кивнул. Понятно, что тут непонятного. Робот санитар перевезет Давыдова в корпус к Танаке, там будет проще приглядывать за Алексом. Всех сейчас тревожило одно и то же — когда придет в себя Давыдов.

Чернышев пошел к двери. Кунц потянулся за ним. Потом опять вернулся к Давыдову.

— Если не нужен пока, я побуду здесь до прихода Танаки.

Чернышев обрадованно воскликнул:

— Отлично! Хотел забегать сюда время от времени, пока с роботом не подойдут…

Кунц скинул пуховик, подтащил пластиковую табуретку поближе к Давыдову, сел, закинул ногу на ногу, согнулся, уставив локоть в колено, уткнулся подбородком в кулак и закрыл глаза.

Чернышев рванул вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, отталкиваясь от стены на повороте. Вымотанное лицо Кунца стояло в глазах. На душе было тихо и мрачно. Что будет с Давыдовым, никто не знал. А о том, что будет с ними всеми, уже давно никто и не спрашивал, наверное, даже там, где-то глубоко в себе. Этот вопрос был будто поставлен на паузу.

На улице мело пылью, крошкой. Светало. Четыре корпуса — белесые коробочки симпатичных домиков под оливковыми когда-то крышами, обнесенные оливкового же тона забором в рост человеческий — глухой, с двумя воротами, и пустоши вокруг — необъятные, серые, с полосой сопок, виднеющихся в мутной дали. Сейчас ворота закрыты, поселок переведен в режим «Крепость». Это было сделано еще вчера, сразу после ухода эсминцев. Почему ворота открылись для доломейского червяка?

Чернышев вышел на улицу, выхватил переговорное, набрал номер диспетчерской на раскопе. Трубка его была старой, порой скрипела и хрипела, была ремонтирована не раз, и не два, а сейчас на удивление голос раздался чисто, будто Долгов стоял рядом.

Ответил не сразу, понятное дело, спал, но в голосе прозвучала такая готовность вот прямо встать и бежать куда-нибудь к черту на кулички на помощь, что на душе потеплело — кажется, хорошего человека подвезли, как сообщал в таких случаях Мишо Рудольфович, заговорщицки подмигивая.

— Как у вас дела, Марк? — спросил Чернышев.

Слышно было, как Долгов прошел, видимо, к столу. Смотрит, наверное, последние записи.

— Нормально. По приборам все нормально. Что-то случилось? — последние слова Долгов выдал уже насмешливо.

Подумал, конечно, что обычная проверка новенького. Чернышев, отвернувшись от колючего ветра, крикнул в затрещавшую трубку:

— У нас тут небольшое вторжение и даже похищение, хотелось бы услышать, как вы там?

И в двух словах обрисовал случившееся.

Трубка помолчала, потом сказала:

— Подумал, что решили проверить меня, извините. Все в норме. У меня здесь никого, даже снегирей больше ни одного не видел. Они ведь вроде как всегда появляются, когда что-то случается.

— Вам лучше перебраться в поселок! И лучше в часы, не совпадающие с червяком, — опять крикнул Чернышев. — Там, в ангаре, есть дежурный вездеход. Он на ходу.

Трубка как раз перестала шуршать. Чернышев понял, что кричит на всю их единственную улицу. Он добавил, выдохнув:

— Чертова трубка, трещит зараза.

Долгов рассмеялся. Сказал:

— Вас понял, пожалуй, так и сделаю. Поищу расписание червяка на сайте поселка.

— Да, оно там есть.

— Кирилл, — вдруг спросил Долгов нерешительно, — как Эльза доехала? Переживал. Ведь спала! Ну и ехала бы себе на заднем сидении. Вот заяц упрямый.

«Заяц, ишь ты как назвал, — подумал, усмехнувшись, Чернышев, — любит, значит, сестрицу». А вслух опять крикнул, потому что трубка зашуршала самым диким образом:

— Хорошо доехала! Она у вас молодец. Спорить с ней трудновато, лучше просто быть рядом, ну мы так и шли — рядом. Решила, что подведет всех, ведь она на раскоп пригнала вездеход. Ну и должна его привести обратно. Сказано — сделано! А водить у нас здесь умеют все, тут все всё умеют.

Долгов тоже рассмеялся.

— Спасибо, рад, что у Зайца все получилось! Выдвинусь в поселок, как только найду вездеход в ангаре… Да! Ночью связь с Немезидой прервалась. Разговаривал с Глуховым, у них там Ильин потерялся, и вдруг пошел жуткий гул. Знаете, как бывает, когда под высоковольтными линиями стоишь. На подстанциях не бывали? Вот такое же. Я к тому, что на случайные помехи не похоже!

Чернышев даже забыл про ветер и развернулся лицом к административному корпусу, будто призывая послушать и Митча, будто сейчас протянет и ему трубку. И зажмурился от пыли пополам со снежным крошевом. Трубку едва не вырвало из рук новым порывом.

— Черт! А вот за эту новость спасибо, Марк! Но все остальное при встрече. Новость ваша, кажется, обязывает помнить, что в этой чертовой связи даже на Одиссее могут оказаться чьи-то уши! Ждем…

Посол Кан стоял посреди узкого пространства коридора. Тупик. Опять свернул не туда. Насколько светлы и просторны дома Свиги, настолько запутаны и сумрачны доломейские жилища. Но ничего не поделаешь, постройки Свиги ветра Одиссея снесли бы в первый же предзимник. Но и освоение мира останавливать нельзя. Свига старалась присутствовать на всех вновь открытых планетах. Пришлось договариваться с Доломеей.

Коренастая фигура посла в теплом зимнем плаще, похожая на земного суслика в теплом зимнем плаще, вставшего на задние лапы и замершего с философским видом неподвижно в степи, застыла посреди узкого перехода, уставившись в каменную синюю стену. У Доломеи все синее. Этой краской они завалили все порты, куда только долетели их торговые суда.

Посол попятился из тупика, вышел на развилку и двинулся по правой стороне лабиринта. Шагал он неслышно, подошвы его сапог напоминали сабо из пробкового дерева. Наконец посол Кан вышел наружу в маленький внутренний дворик. И остановился возле каменной лавочки с пробковой же подушкой-нашлепкой. Пустое место перед лавочкой раньше занимала реликвия. Без нее сейчас было пусто, не думалось о необъятном мире, о неведомом и непривычном. В голове не рождались вопросы.

Посол Кан забрался на лавочку с ногами, сложил короткие толстые руки на груди, поправил капюшон и опять сложил руки. И замер, уставившись на пустующее теперь место. Он не был религиозен, но любил загадочное. Когда он начинал разговаривать с реликвией, из нее принимались выплывать белесые облачка с красным размытым чем-то внутри. Они выплывали, поднимались вверх. Иногда кружили вокруг посла. Тогда слышался будто шорох. Или шепот. А иногда поднимались выше и улетали.

Земляне их называют снегирями и желают изучать. Посол Кан тоже хотел изучить их, но сделать это хотел он сам. И лишь кивал в ответ на рассказы о снегирях главных его знакомцев из землян Митча и Чернышева, и Кунца, и даже Сид принимался иногда удивляться им. Посол Кан тоже удивлялся и наблюдал за ними. Наблюдения заносил в длинные рулоны памяти. Их записывал его верный помощник Слам.

Посол любил слушать эти записи, речь Слама певуча и приятна, и успокаивала перед сном. Особенно под музыку. Слам читал записи и крутил рукоять старинной жалюсы. В жалюсе крутились валики, работали маленькие кулачки. Мелодия тихая, волшебная, похожая на звук колокольчиков, усыпляла. Посол Кан любил механические игрушки. И реликвия казалась ему одной из них. Но он не знал, прав ли. Почему-то казалось, что снегири иногда рассказывали что-то, а он не понимал что, но надеялся, что вот-вот поймет. И запишет свидетельство об удивительном явлении, обнаруженном им, послом Каном, на Одиссее.

А теперь реликвии нет.

Кану было все равно, к кому обратиться, но Земля на Одиссее хозяйка, ей и следует искать пропажу. В том, что хозяйке можно было бы рассказать и о находке, обнаруженной еще при строительстве здания, посол не усматривал противоречия. Реликвия принадлежала Свиге, так распорядилось само мироздание.

Посол Кан застыл на своей лавочке и закрыл небольшие глаза в редкой поросли длинных свисающих ресниц.

На Немезиде

Ильин очнулся оттого, что затекла нога. Он открыл глаза, поморщился. Темнота. Вдруг подумал, что воздух сырой, прохладный, пахнет сыростью и привычной уже жуткой химией. Будто оказался после дождя возле развалин старого химзавода. Мальчишками они гоняли к этим руинам на велосипедах. Натягивали на головы старые противогазы, найденные там же, в корпусе развалившегося здания, и пугали друг друга, гоняя по пустым этажам и заброшенным подвалам. Никаких таинственных лабораторий и подземелий там не было. Обычная заброшка, каких много в маленьких провинциальных городах.

Нога была подвернута нехорошо, как свалился, так и отключился, похоже. Принявшись вытягивать ногу, он тут же сел. И быстро ощупал шлем на своем защитном стареньком комбезе… А почему, собственно, он учуял вдруг жуткую химию?.. Точно. Пластик разбит. Пластик он и есть пластик — не осыпался, вогнулся немного и дал трещину посредине. Сквозь нее и шел воздух. Но фонарик на шлеме работал. Сноп белого холодного света ударил в серую стену. Молельня… Как он здесь оказался?

Ильин поморщился, снял шлем. Ощупал голову.

Кажется, был удар хвоста — серого морщинистого. Гигантский­ кит мелькнул спиной и ушел на глубину. Но киты водятся только в землях химер. Ильин вспомнил, как однажды выбирался лихорадочно часа два из этого их моря — моря Химер или Второго моря, как его обозначали на картах колонистов Немезиды. Едва унес ноги. А забрался туда лишь потому, что Земля настойчиво требовала сужать границы неисследованного. Раньше эту брешь прикрывал Биргиссон, время от времени передавая новости про какую-нибудь новую тварь, теперь же забрасывали предписаниями Ильина.

А он все тянул-тянул. Пока наконец не срывался и не ехал к границе. Граница была неписанной, не обозначенной ни заборами, ни шлагбаумами. Она была обозначена двуногами. Они стояли то тут, то там, каждая в зоне видимости у другой, и никуда не трогались с места. Считалось, что именно эти машины передают что-то химерам, как только граница нарушена. Потому что тут же появлялись другие двуноги, те, другие, могли и обстрелять, и пойти на таран. И вот случилась такая странность — после гибели Биргиссона и разговора Ильина с химерой на его поползновения перебраться через невидимую черту реагировать перестали. Перестали видеть в нем врага? Или приняли как вынужденное? Или знали, что помощь землян им все равно нужна, раньше им помогал Биргиссон и допуск был у него, а теперь выдали допуск ему, Ильину?

Ответа не было. Ильин не привык долго размышлять над вопросами без ответов, а просто шел дальше, постигал ответы, надо понимать, эмпирическим путем.

Вот и теперь он отправился к той видео точке, где несколько дней назад отметился большой морской зверь. А там было совсем недалеко до поселка химер. Поселок когда-то был обозначен Биргиссоном. Однако, он тут же сам и бросил мимоходом, что это неточно, что у химер много стоянок и они часто меняют их…

«Плохо, конечно, но ничего не поделаешь, черт побери», — думал Ильин, хмуро прикидывая, в какой из молелен он оказался, забрался сам или его сюда приволокли, если «приволокли», тогда кто? И это становилось важнее всего.

Потому что здесь, в мире химер, некому было особенно его спасать. Почему он решил, что оказался на землях химер?.. Потому что в молельне должен быть деактиватор! А чем ближе к границе с химерами, тем их меньше. И сейчас, озираясь, Ильин понял, что плохое предчувствие его не обмануло — деактиватора здесь не было. Хотя и толку от него теперь никакого — его комбез не герметичен, только выйдет из молельни и можно возвращаться.

И Ильин включил малюсенькую лампочку на шлеме, еще раз осмотрелся. Голые глиняные стены, высокий свод, серый, будто бетонированный пол.

Молельнями почти сразу стало принято называть небольшие местные постройки из глины с острыми точеными крышами, устремленными вверх. Толстостенные обожженные они были надежным укрытием от двуноги, дождя и ветра. А раньше, как однажды сказал Биргиссон, были спасением в том аду, который случился на Немезиде.

Земляне, посчитав Немезиду безжизненной, по-хозяйски разместили в молельнях деактиваторы. А химеры их уничтожали. Но не всегда. И лишь позже Ильин узнал, что химеры иногда ночевали в этих жилищах, когда уходили на охоту далеко от своих поселений. Деактиватор занимал много места. Походил он на титановую душевую кабинку, куда можно войти в комбезе химзащиты. А ночевать под открытым небом на Немезиде опасно. Слишком много тварей ползучих. Одна только змея сонная чего стоила.

Ильин застегнул комбез, подумав, а не снять ли его. Остался бы в обычной форменной двойке, рабочей и удобной. И теплой, что немаловажно при температурах ниже десяти градусов по Цельсию. На Немезиде везде было холодно, и даже дома. Только комнату для Мака Ильин прогревал обогревателями, выставив терморегулятор до двадцати трех. Проводка была старая, и рисковать не хотелось. И менять не очень хотелось — сам не специалист, и поэтому пришлось бы довольствоваться видеокурсом. Пока был один, ему хватало и восемнадцати градусов в самые холода.

— Я как жаба, когда холодно, ухожу в спячку… — говорил он, хмуро улыбаясь, своей знакомой, единственной, кому он звонил иногда на Землю. — Только в спячку эмоциональную. В настоящую — не могу, работа.

— Это как? Не подходить — убьешь? — быстро спрашивала она, перед этим бросив палец на сенсорную панель, отключая канал, чтобы ее никто не слышал.

Не поворачивалась, все также глядя во второй монитор, все так же держа ладонь на сенсорной панели, охватывая пальцами и играя будто на клавишах.

Мониторинг чего-то там в глобальной сети какой-то супер корпорации — дело ответственное, в ее наушниках говорил и он, и еще кто-нибудь. Сеть эту слушали еще и пара ботов, отвечая за разное. У человека была задача не пропустить человеческое — злость, истерику, ненависть, любые всплески агрессии. Девушка по имени Изольда была специалистом, работала давно, выгорала на работе, меняла ее, потом возвращалась — платили там баснословные суммы. Менялись лишь названия корпораций, офисы и люди, работа оставалась неизменной — услышать человеческую агрессию, самые ее зачатки, уловить вовремя, чтобы предотвратить, обезопасить чей-то перелет, взлет или посадку. Такая уж работа. До выгорания.

Сейчас Ильин почему-то вспомнил ее профиль. Точеный носик, закрытые глаза за легкими очками, запрокинутое чуть лицо — слушает и в общем-то ясно, что не его.

И понял, что старательно думает, о чем угодно, только не о том, что его пугало так, что холодело за душой и заставляло спешить.

«Мак… только было бы все хорошо. Сколько я здесь валяюсь? Как я мог оказаться здесь… Где?!» — подумал он, собирая себя в кулак, надо идти.

А комбез все-таки не снял. От все тех же тварей ползучих, от двуног ходячих, от всего. К тому же в шлеме очки и переводчик, а без них в землях химер плохо придется.

Подошел к выходу, прислушался, совершенно не представляя, что там снаружи, в молельнях не было окон.

«Что за черт… ни окон, ни дверей нормальных», — дернулась в голове беспомощная мысль.

Дверей в молельнях не было. В этом воздухе все гнило и ржавело. Деревьев здесь не было давно. Поэтому стены молельни будто заворачивались сами в себя. Проход между ними оставался узкий, едва пройти, стены сходились почти на нет. Считалось, что раньше эти строения на выходе закрывались тяжелой большой шкурой или несколькими сшитыми.

Хотя, если представить, что такие зверюги, как та, которая чуть не прибила Ильина днем раньше, бороздили когда-то или бороздят и теперь море в землях химер, то понятно, что на эту дверь хватило бы и одной.

Сзади послышался какой-то звук. Сзади! Ведь там никого не было… Ильин оглянулся.

В полу, каменном сером, откинулась крышка люка. В люке, высунувшись по пояс, стояла его знакомая химера. Она махнула рукой, показывая, что надо спуститься за ней.

— Откуда здесь люк? — пробормотал Ильин.

Он медлил. Откуда она взялась? Ему нельзя было терять ни секунды, надо бежать к Маку. Зачем идти с ней…

Химера тихо что-то сказала. Ильин не понял сказанное, лишь услышал «Мак» с характерным сухим придыханием у нее получалось «Макх».

— Что «Мак»? — переспросил он, шагнув к ней.

Она опять что-то сказала, глядя из лаза, оттуда тянуло сыростью и холодом. Снизу шел слабый свет. И опять в ее словах было это «Макх». Она показала тонкими почти прозрачными пальцами баранку. Она показала ее смешно, соединив первый и последний пальцы, которые у химер не были большим пальцем и мизинцем, пальцы были все одинаковыми и их было четыре. Наверное, это в ее понимании было «все ок», так часто делал Биргиссон.

Ильин исподлобья взглянул на химеру, схватился и надел шлем, болтавшийся за плечами. Химера глазами проследила за его торопливым маскарадом. А он сел на корточки и не спросил, а буквально выдохнул торопливое:

— Что с Маком?

— Он в деревне. С ним все хорошо, — ответила химера, видимо, поняв, что ему требуется перевод и поэтому он поспешно нарядился в шлем.

Она спустилась на пару ступеней вниз, явно настаивая, чтобы он последовал за ней. И опять было совершенно ясно, что больше она ничего не скажет.

Теперь была видна только ее макушка. Вот она опять вскинула на него глаза.

Ильин ничего не понимал, но машинально шагнул. А что он мог сделать? Она говорит, что Мак в деревне, и он не может ей не верить.

Химера быстро скользнула в темноту, в которой где-то вдалеке брезжило пятно света. Ильин принялся спускаться. Наощупь чувствовал, что ступени похожи на их обычные железные, только эти были широкие, потом понял, что и разбег ступеней слишком велик… Или они уже выломаны наполовину? Он не мог нащупать следующую. Наконец, ухватился за ту, что была под ним, провис на руках, потянулся. Вот ступенька попалась под ноги. Краем глаза в свете фонарика он видел, что химера двигалась так же, ловко провисая на руках. Вот она мелькнула и скрылась за поворотом. Оттуда шел тусклый свет.

«Да почему Мак у них?! Чертов комбез, ползу еле-еле, но не бросить — переводчик только в нем. Если очки еще можно снять, то переводчика не вытащить никак… А не похоже, что сломаны ступени-то! Слишком уж четко, я бы сказал навскидку, что каждая вторая, — пыхтел раздраженно Ильин, ругая себя, что не бросил комбез наверху, и пытаясь оглядеться одновременно. Стены лаза казались бетонированными. — Что за народ здесь жил, ступеньки такого размера только доломейцу впору. Химеры мелковаты».

Доломейцев Ильин видел не раз в портах, перемещаясь на очередную вахту.

Тревога за Мака давила. Но сейчас он старался переключиться, потому что в данный момент выход был только один — ждать, куда приведет эта гонка за химерой. И все-таки не верить он ей не мог, тут была и память о Биргиссоне — он-то бежал как безумный по первому ее зову, значит, верил. Да и его, Ильина, химера тогда не подвела — Мака она передала ему, а не деревне.

«Но вот почему теперь он оказался там, не понятно! Тем важнее должна быть причина, черт возьми!» — думал Ильин, понимая, что уже выдохся перемещаться таким непривычным образом, как гимнаст на брусьях болтаться он не очень любил. Был ленив и не прилежен, чего уж там. Мог дернуть пару раз наскоро свою единственную пятикилограммовую гирю, и решить, что «нет времени», если взгляд упал на небольшую перекладину в углу. Единственное, спасали перчатки комбеза, иначе руки уже сбил бы до крови.

Наконец ноги его коснулись пола, он побежал в ту же сторону, куда скрылась химера. Бежал тяжело, но набирал ход. Бегать он раньше, на Земле, любил…

Проход для него в громоздком комбезе был подходящим. Широкий с арочным сводом он тянулся впереди насколько хватало взгляда. Химера ждала. И рванула, едва он показался из-за поворота. Так они и бежали какое-то время: она — легкой скользящей тенью, и он за ней — тяжелый как танк в буро-желтом громоздком комбезе.

Потом они опять спускались, опять бежали. Он иногда хрипел ей вслед:

— Стой! Объясни!

Она останавливалась, смотрела, как он приближается и опять срывалась на бег.

По расчетам Ильина они так перемещались уже около часа. Уходили вниз и под море.

Глубину спусков он прикидывал по своему росту. А что еще было делать, пока тебя тащат неизвестно куда, и ты не можешь бросить этот бег?! Предаваться отчаянию Ильин не собирался, он привычно старался переключиться с нерешаемой пока задачи — мысль, что с Маком что-то случилось, изводила безвыходностью… И он принялся считать. Почти все спуски были на семь-восемь его бросков. Самым коротким оказался первый — Ильин перехватился шесть раз. Или семь? Он тогда еще не начал считать. Кто же думал, что этих спусков будет несколько?!

Самым бесконечным показался последний, который прошли только что — одиннадцать. Одиннадцать раз по сто восемьдесят шесть! Не считая вытянутые руки… Он насчитал около шестидесяти метров, подумал, что это слишком приблизительно и бросил. Сил уже по честности не было, и он пару раз едва не сорвался. Ему казались слишком широкими ступени, слишком длинными пролеты. К тому же по мере спуска температура в проходе повышалась. Появилась сырость. А теперь присоединился гул. Как если бы они приближались к машинному залу.

На их счету было уже четыре спуска и четыре пробежки, когда он увидел, что химера остановилась. Села, привалившись к стене. Ждет.

Ильин добрался, опасаясь, что она сейчас опять сорвется бежать… Тоже сел. И, затаив дыхание, ошарашенно уставился на другую стену. Потрясающая дверь.

Высокая арочная двустворчатая дверь сливалась со стеной. Она явно по возрасту превосходила все местные двуноги и развалины заводов, на ней не было ржавчины. Лишь благородная патина.

Было не по себе. Немезида всегда считалась загадкой, к которой не предвиделось разгадки, потому что не сохранилось следов. Сгорело, развеялось пеплом, съелось ржавчиной. Лишь то, что на поверхности. Горькое, болезненное, уродливое или с трудом выживающее. А эта дверь сейчас говорила о тех, кто жил до всех них вместе взятых.

И вот он здесь, а в голове только один вопрос:

— Где Мак?

По-прежнему была надежда, что химера поймет его, ведь с Биргиссоном они общались, она знала немного язык. А Ильин ее понимал только с переводчиком.

Химера молчала. Она встала. Встала легко, будто не бежала по пересеченной местности около часа как заядлый спринтер. Встал и Ильин. Повернулся.

Они оказались нос к носу. Химера уставила свои круглые глаза. Он сейчас видел все ее шрамы, жабры, ходившие ходуном… А, значит, все-таки устала, ну хоть не он один чувствует себя как загнанная лошадь!

Сеточка вен на лице, на руках, на шее после их безумного бега казалась еще ярче.

И все-таки притащила его зачем-то сюда…

Ильин злился и не знал, что делать, руки так и тянулись тряхнуть хорошо эту тощую самонадеянную химеру, чтобы она наконец заговорила! О том, что может произойти с Маком, он боялся даже думать.

— Ты зачем притащила меня сюда? Зачем сказала, что Мак здесь?! — прохрипел он. — Где здесь?!

— Мак в деревне, — сказала, как отрезала, химера.

— Зачем?!

Химера вытянулась вся в струнку. Она оказалась совсем близко. Ее зрачки, казалось, впились в зрачки Ильина, а рука вытянулась, указывая, в сторону двери.

— Ты пришел сюда.

— Куда сюда?! — взревел Ильин. — Зачем? Мак? В деревне? — зло сказал, отделяя каждое слово, Ильин.

Эхо пропрыгало под каменными сводами.

— Ты не пошел бы сам сюда, — сильно корежа слова, сказала химера и опять ткнула рукой в дверь: — С Маком все хорошо.

Ильин закрыл глаза, выдохнул. Смиряясь. Заставляя себя поверить ей, он хотел верить. Надо выслушать. Она не заговорит про Мака, пока он не выслушает ее… Другая логика. Он открыл глаза и спросил, пытаясь говорить спокойнее:

— Что здесь?

— Древние.

Он развернулся к двери. Шагнул. Провел ладонью по воздуху между собой и дверью. Тепло и гул.

«Увела Мака в деревню! Он только с ней бы пошел… Раньше она так не поступала, почему теперь?.. Серьезная опасность? Не знаю… Или такая опасность, что заденет и их, и нас? Но я-то не волшебник».

— Ну-у, древние... Они, похоже, здесь давно. Что с ними не так? Зачем мне приходить сюда? — проговорил Ильин...

Перевернутая башня

В ворота они так и не вошли. Да и открывались ли они когда-нибудь в последнее время? Ильин не мог этого сказать, и химера отвечала не на все вопросы. Они снова двинулись по длинному ходу, опять спустились.

Ильин шел, даже не шел, а брел вслед за химерой, и в который раз думал, что уже выдохся окончательно, однако, все-таки заставлял себя перемещаться вглубь этого подземного мира. По всему выходило, что он тянулся под морем химер. А это могло оказаться спасением для тех, кто пережил катастрофу, разразившуюся на поверхности. Но какая же невероятная работа была проделана… и воздух… воздух был пригоден для дыхания, вот что удивляло больше всего, хотя и был тяжел и сложен. Пахло и машинным маслом, и старым ржавым железом, и какой-то тухлятиной тянуло издалека и смердело от отхожих мест — они тоже встречались.

Маленькие поселения обнаружились на еще большей глубине. Эти обжитые ниши когда-то выгрызались под морем потрясающе трудолюбивыми — или в край отчаявшимися? — древними в плотном песчанике, и до сих пор освещались мерцающими «вечными» лампами.

Только самих древних нигде не было видно. Встречались механические существа, выполнявшие работу, наверное, заданную когда-то.

Спустились еще пару раз. И даже поели. Выглядело это очень современно, отчего было сильно не по себе, потому что при этом на всем лежал налет дикой вечности.

В осыпающейся нише ожил, казалось, застывший век назад, ржавый робот. Он походил на паука, вставшего на задние лапы.

«А есть у паука задние лапы? — задумался на мгновение Ильин и рассмеялся: — Да у этой железяки крылья!»

На спине робота угадывались нарисованные крылья. В тусклом подрагивающем свете он казался вросшим в этот невероятный мир.

Робот с хорошо улавливаемым скрипом в сочленениях повернулся на сто восемьдесят градусов, выбросил один манипулятор к ржавой стойке, что-то нажал. Тишина. Выдулась пузырем мягкая масса из невидимого обычному глазу отверстия. Масса выгибалась, принимая округлую форму пиалы. Надулась, повисела так, может быть, остывая. Вот форма упала на глиняную, как показалось Ильину, подложку.

«Обычная такая пиала», — про себя усмехнулся Ильин.

Разных механизмов по всей Галактике он повидал много и всяких. Но оказался не готов к этому в подземном мире внутри погибшей, казалось бы, Немезиды.

Химера прихватила «пиалу», протянула роботу.

— Рокабус, — пробормотала она.

Ильину «рокабус» переводчик не перевел, и подумалось, что прозвучало название того блюда, что попросила химера.

Химера повернулась и сказала Ильину:

— Древние умирают, но некоторые еще могут заменить тех, что ушли.

Ильин с удивлением ее выслушал. «Древние» и есть роботы? А может, химеры и не знают, кто они.

Робот тем временем поплелся в следующую нишу. Нажал на стойке уже там. Зафырчало. Ильин уже устал удивляться. Принял из рук химеры пиалу. Подумал, что похоже, эту посудину сделали из прессованных морских водорослей, и саму еду тоже. Серо-зеленая масса пузырилась и лопалась.

Химера запрокинула голову и выпила содержимое пиалы.

Ильин давно хотел есть, а пить хотелось еще больше, и он не стал ерепениться и просто проглотил в три глотка свою пайку. И замер — еда оказалась совсем безвкусной, вязкой, теплой. Довольно противно. Но с ним ничего не происходило, и на том спасибо.

Перемещаясь в космосе, приходилось привыкать к тому, что съедобным может оказаться самое неприглядное на вид и противное на вкус, но ты его глотаешь, потому что надо что-то перехватить…

А может, эту массу ел Биргиссон. И химера предложила эту еду и Ильину… Логично. Думать, что химера пыталась его отравить, как-то не получалось, Ильин ей верил. Да и зачем было его тащить на такую глубину, если уж так захотелось прибить! Проще придавить двуногами на поверхности. Хотя конечно таинственности напустить получилось бы. Но зачем? Разве что попугать любопытных землян, чтобы не лезли в земли химер… Как вариант, возможно.

Но почему-то быстро отбросил эту мысль. Видел химеру, сидевшую прямо на каменном полу, привалившись к стене. С пиалой в руках. Она смотрела в одну точку на собственной ноге, обутой в старый-престарый сапог из грубой кожи, и щипала пиалу тонкими пальцами. Совала кусочки в рот и жевала.

Ильин сидел напротив, откинув наконец шлем с переводчиком. Было душно, от тяжелого спертого воздуха болела голова, или не от него. Но болела. Ильин тоже отщипнул от пиалы, тоже пожевал. И покачал головой. Несъедобно, напоминает кусок непросохшей глины. Но проглотил — с трудом, пытаясь не скривиться ненароком и не обидеть. Обижаются ли химеры? Даже попытался похрустеть с удовольствием, получилось не очень.

Закрыл глаза и откинул голову на стену. Он старался не задумываться глубоко, как там Мак, в конце концов, Мак долго жил в деревне и знал местных получше его. Но где-то внутри, там, наверное, где запрятана его, Ильина, душа, что-то больно дергалось, когда он думал о мальчике, вспоминал его, представлял, как тот ищет все время глазами этого молчуна Ильина, когда же он придет за ним, а его все нет… Почему-то мелькнула противная мысль, что он может и не вернуться из этой Перевернутой башни… Почему?..

Ответа не было.

И Ильин вздохнул. Надо думать о чем-нибудь другом. Ведь он пойдет и дальше за химерой, это точно. Что-то ведь хочет она ему сказать, или показать, что-то тревожное и важное. Такое, что важно для них для всех, оказавшихся на этой невезучей планете.

Подумал устало, что еда, которую робот залил ему от всей своей железной души в пиалу, не так уж плоха. Она не горькая, не пересоленая, не супер острая, не стоит колом в горле. Нормальная. Голод утолил, усталость заметно отступила. А что еще надо? Подумалось, что где-то какой-то другой робот из века в век готовит эту массу из какого-нибудь бесконечного морского планктона или другого чего-нибудь, захватываемого с водой.

А из чего еще? На Немезиде только море химер вызывало вопрос будто восстанавливающимися фауной и флорой. Или не до конца разрушившимися?

Эта морская вода могла оказаться здесь, под землей, источником и воздуха, и питательных смесей… на чей-то взгляд. Тех, кто создавал этот подземный мир...

Ильин открыл глаза и встретился взглядом с химерой. Она изучала его и отвела взгляд, едва поняла, что он заметил.

— Ты устал. Люди быстро устают, — сказала она.

Она подумала, что этот человек отличается от Биргиссона, что нет у него той уверенной усмешки и коротких точных слов. Взгляд Ильина был цепкий и иногда злой, иногда он что-то говорил невпопад, смотрел отсутствующе, а иногда говорил слишком много, но она еще ни разу не пожалела, что повела его в Перевернутую башню. Он шел и шел за ней, хотя, казалось, что из последних сил, а никто другой не пошел. Леон все говорил, что потом… И Маку с Ильиным хорошо, и Биргиссон его уважал, и все химеры, кого она знала, его уважали. Медлительный и надежный. Как двунога. Его так и прозвали — Двунога. Было привычным услышать:

— Кто-то у дальней топи был. Ловушки проверить бы.

— Там Двунога был, он не тронет…

Ему верили, он был свой.

Ильин, прищурившись на подрагивающий тусклый свет, смотрел в спину возвращавшегося в свою нишу робота. Каменные своды уходили вдаль, сумрачные и пустынные. Железная голова освещалась скупо и, кажется, тоже была ржавой, как и все здесь. Шорох шагов робота повторялся эхом и вскоре стих, потерялся в общем гуле.

Из коротких реплик химеры Ильин уже знал, что гудели ветродувки, как она их назвала. Ветродувки когда-то запустили боги. Они пытались спасти древних химер. А может, пытались спастись сами. Они появились во время Самой последней войны. В летописях есть упоминание о кораблях, прибывших из Пустоты.

Химера произнесла слово «Пустота» очень уважительно и посмотрела на Ильина и вверх, будто поискала небо. Ильин перевел «пустоту» как космос. А что еще это может быть?..

И они опять пошли. Опять спускались. Опять бежали. Ильин потерял счет уровням, но точно было одно — уровни строились не за один год, и может, не за одну людскую жизнь.

Еще раз поели, опять отдыхали. Химера роняла короткие фразы. Из ее фраз складывалось то что-то похожее на притчу, то на хроники, а то не походило ни на что. Сумбур, обрывки чьих-то воспоминаний, ощущений — зыбкое, было или не было, не понятно.

Химера несколько раз повторила название «Перевернутая башня». По рассказу выходило, что боги и теперь оставались в башне, как живые, так и мертвые. Богов надо было кормить, тогда башня помогала живущим на поверхности. И химеры несли сюда все, что давала им их суровая земля. Каждый искавший помощи в башне во время войны, непогоды или другого бедствия, ее получал. Может, и не ту, которую ждал, но кров и еда здесь были всегда. Из века в век.

«Понятное дело, крутятся шестеренки-роботы, море им в помощь. Только, что за вечный двигатель стоит за ними? Тоже море? Или хватает солнца? Или все-таки древние попаданцы атом приспособили? Нет, они появились, когда Немезида была в Последней войне… Атом здесь уже был. Но те-то могли притащить с собой гораздо более усовершенствованную технологию… Господи, наворотили здесь дел… Кто кого спасет, читай — сгубит окончательно, еще вопрос…»

Ильин устало слушал тихий голос химеры, иногда думал, что так и не знает, как ее зовут, все происходящее как-то не располагало к обычному ходу вещей… От стен вокруг, древних, монументальных мороз по коже. Хотя на этом уровне отделочный камень пошел белее, отделка тоньше, освещение не мигало. Эти последние пройденные уровни были современнее верхних.

Ильин постоянно возвращался к мысли о Маке и ненавидел себя, что пошел за химерой. Однако, не пойти не мог… и к тому же его тащило за ней как на поводке — ему было интересно. Невероятное открывалось взгляду. Биргиссон никогда не рассказывал о Перевернутой башне. Говорил лишь о городах химер. Может, есть и города. Ильин лишь однажды попадал в обычное поселение — химеры оставили его, перейдя на другие места охоты. В оставленном поселении было грязно и уныло, кучи мусора возле домов, все кишело сползшимися сюда гадами. А дома — всего лишь землянки, ямы с временным перекрытием. В следующий раз вернутся сюда, яму очистят, накроют хламом, которого на Немезиде полно, вот и заимка охотничья готова.

Он прикидывал, что уровень уже примерно пятнадцатый. Сбился, когда решил, что дальше хода нет после обрушенного одного из спусков. Но химера постояла, покрутилась на месте и опять рванула по проходу. Ильин тогда себя устало отругал — при такой монументальности постройки надо было предполагать, что будут обходные пути. Он разозлился на себя и на эту нескончаемую перевернутую башню. Пару уровней ошеломленно убеждался, что действительно меняется окружающее — стены стали светлее, шлифовка их — тоньше, а роботы кормильцы — не скрипели! Впрочем, жидкая тюря была той же.

— Куда ты меня тащишь, сам не знаю, я ведь тебе верю, — сказал в последние посиделки на очередной «кухне» Ильин. — Я даже имя твое не знаю.

Он вскинул глаза на химеру — в упор. А она и смотрела на него, изучала будто, он теперь постоянно встречал ее взгляд. Она сидела напротив в одной из ниш, вытянув ноги, откинув голову. Ответила тихо, по-своему чарующе, будто рассыпав горошины по деревянному столу. Ильина это каждый раз завораживало. А сейчас, здесь, под сводами этой, наверное, и впрямь будто перевернутой вверх тормашками башни просто выбивало из колеи.

На душе тревожно и мрачно, тебя потряхивает от злой тревоги и непонятного, а она тебе — тихо и спокойно отвечает, будто на улице дождь, в доме тепло, потрескивают дрова в печи. И к черту, что нет никакого дома и печи этой нет, а дождь скорее всего наверху идет и он ядовитый…

— Зачем тебе знать мое имя? Старики выбрали тебя, они верят тебе.

— Выбрали? Для чего? — задохнулся от неожиданности Ильин, наклоняясь вперед, впиваясь в химеру глазами.

Это было что-то новенькое — выбрали! Стало противно, его-то никто не спросил.

— Нам не выжить, — коротко ответила химера.

— Дальше, — требовательно бросил Ильин.

Они не отпускали друг друга взглядом. Она подумала — не ошиблась ли она и старики. Он медленно, гася злость, подкатившую к горлу, подумал, что ненавидит спокойствие, все что угодно, только не это спокойствие.

— Если башня рухнет, море уйдет. Воронки все чаще.

Ильин ошарашенно молчал. Сидел на бетонном полу бетонированного мешка в уходившем под землю лабиринте, смотрел на непроницаемые глаза химеры, шрамы, пряди серых в полусумраке волос… Сверлил взглядом призрачное лицо сквозь надвинутые наспех очки-фильтры и молчал.

Пытался представить земли химер и море на карте, на съемках со спутника, болтавшегося на орбите Немезиды. Возле каждой планеты и каждой уважающей себя колонии запускали спутник — для связи, для геолокации и поиска пропавших, для метеорологов, для геофизиков, для всего на всякий случай. Их всегда запускали возле новой колонии. На Немезиде колонисты разъехались очень быстро, а спутник остался.

И теперь Ильин пытался, но не мог вспомнить, чтобы в недавнем времени было какое-либо сообщение, предупреждение о приближающихся катаклизмах… Какая может быть воронка?! Тут он вспомнил только что пройденный обрушившийся переход. При этом на поверхности моря может быть воронка, хотя такая глубина…, но вентиляция здесь есть, это не отнять.

— Почему же башня рухнет? Чем дальше вниз, тем она крепче выглядит, — осторожно предположил Ильин, он не хотел, чтобы химера замолчала. — И я-то что могу сделать?

— Ты и я.

«Ох ты ж. Прямо миссия какая-то. Час от часу не легче», — чуть зло не заржал Ильин, но сдержался, у химер он вообще не встречал смех, даже улыбку не встречал. Не поймет.

— Это последний пустой этаж. Дальше соберись, — продолжала вещать, изучая его, химера.

«Ну все, все сдохнут, да и ладно», — подумал Ильин, почувствовав, как от этих слов наваливается странное равнодушие.

— Мака сбереги, если сдохну, — сказал он.

Химера ничего не ответила…

До очередного спуска они шли молча. Пустой коридор тянулся стенами, высокими потолками, с теряющимися там, вверху, светильниками. Никого. Даже кухонь и железяк-кормильцев здесь не было. Спуск оказался темным. Внизу слышался плеск воды.

Химера сняла свои тяжеленые сапоги, запнула их в угол. Опять окинула Ильина взглядом.

— Надень, — ткнула она своим длинным пальцем в шлем, едва надвинутый на лоб.

И они опять спускались. Но в этот раз ушли под воду. Химера спустилась как всегда первой и висела в мутной воде, едва перебирая ногами. Ждала. Как только Ильин добрался до нее, она рванула по переходу. Все те же переходы, но эти заполнены водой… Датчики комбеза определяли ее как обычную морскую воду, аналогом называли воду из моря химер, он часто брал оттуда пробы.

На душе теперь было тихо и ясно. Ясно, что хода назад нет, даже была мысль, что его не выпустят. Кроме того, было что-то в словах химеры… такое, отчего стыла кровь в жилах — она шла с ним будто в последний путь. И он не мог ее уже оставить… Ну и ладно…

Ильин думал, что за странное затопление случилось. Ведь оно должно бы пойти сверху — море наверху, но если представить, что в башне все сделано правильно, как и делают все роботы, то по вентиляции мог произойти аварийный забор воды, или водозаборные шлюзы вышли из строя на самых нижних этажах… В такой конструкции с таким возрастом могло оказаться много дыр. Да и не верил Ильин ни во что идеальное. Само слово вызывало в нем протест. Хотя и проектировали башню тоже скорее всего роботы. Но роботов проектировали люди. Правда, и здесь цепочка могла не нарушиться — роботы прекрасно спроектируют и сами себя. Но самых первых роботов все равно сделал живой!

— Сделано живым существом, значит, по определению не может быть идеально. Бред, — всегда спорил, смеясь, он. — Живое не может без косяков…

Ильин плыл рывками, устал до чертиков. Он видел химеру и шел за ней. Когда навстречу им метнулась тень крупного животного, он перемещался почти сонно, привыкнув к необходимости перемещаться, просто надо идти… И тут весь проход заслонила морда гигантского существа.

Существо просто двигалось тем же переходом, что и люди. Откуда-то сочился подрагивающий свет. Видно было, что вода плещется наверху о стены, бликует на мокрых бетонных плитах.

— Ищи нишу, — прошептал Ильин.

Но химера не могла его слышать. Она-то плыла впереди, тонкая и светлая, прямо навстречу серой громадине, почему-то принялась быстро забирать вверх. Тут Ильин понял, что она задумала, и тоже принялся подниматься.

Существо прошло понизу, а люди — поверху. Скользя по склизкой спине морского зверя ногами и отталкиваясь от нее. Зверя, попавшего в переходы и теперь обреченного кружить в них…

"Ну теперь мы хотя бы все вместе"

Маленькое кафе в поселке на Одиссее состояло из двух комнат, которые назывались солидно — кухня и обеденный зал. Была и большая ресторанная зона, там и обедали, и праздновали поначалу шумно и весело, можно было и самому приготовить в отдельном блоке, и разогреть. Были и повара. Все это — в прошлом. Законсервировано и забыто до лучших времен вместе с лабораториями в первом корпусе. Оттуда были взяты большая плита, основное оборудование и две мойки. Четыре стола и шестнадцать стульев едва поместились в новом небольшом, но уютном зале. Вытяжную трубу вывели прямо в окно. Но в морозы вытяжку отключали совсем.

Сейчас кафе было темным и будто застывшим.

Эльза бросила переговорное на стол, включила свет и огляделась. Из переговорного доносилась торопливая скороговорка Веры Брониславовны:

— Достань рыбного филе две упаковки, брось в раковину или сразу в микроволновку, пусть оттаивает. Сделай макароны, немного риса. Филе с овощами. Компот… Солянка в холодильнике. Вчера сварила… Но народу мало, сама знаешь, Элечка.

Эльза включила чайник. Высыпала в контейнер пару горстей морковных и луковых хлопьев. Загремела противнем. Уронила. Поморщилась.

— Противни тяжеленные! — крикнула в переговорное Вера Брониславовна.

— Да, — ответила Эльза, не задумываясь, слышат ее или нет.

Она постояла возле чайника, надеясь, что согреется. Обогрев кухни включался лишь после появления здесь кого-нибудь — как и во всех других помещениях поселка. Экономия… Брр… Ледник настоящий. К этому невозможно привыкнуть, закалиться… Только перетерпеть, пережить.

Эльза решительно повязала фартук поверх пуховика, надела нарукавники, которыми никто здесь не пользовался. Ведь на кухне всегда было тепло к тому времени, когда приходила Вера Брониславовна. Мишо приходил, включал все горелки, свет, запускал отопительное, как он его называл. Уходил покурить, а когда возвращался, кухня становилась вполне себе жилым помещением. Вера Брониславовна приходила позже. Они по-прежнему разговаривали мало, но кажется, любили друг друга еще больше.

В маленькой кастрюльке закипала вода. В переговорное вещала Вера Брониславовна. Она очень переживала. В поселке все отвыкли готовить в маленьких холодных собственных кухнях. Да и остался народ, не привыкший готовить сам себе. Перекусить на ходу, запить водой, порадовать душу крепким кофе — старым выдохшимся, иногда сладким — самая простая и доступная радость, небольшая, но почему-то так согревающая.

Поэтому, когда Вера Брониславовна взялась за готовку в маленьком пищеблоке Мишо Рудольфовича, все навострили уши. И вот уже стало привычкой здесь завтракать, обедать и ужинать, и забегать попить кофе, и даже поесть каши, самой простой овсяной, запасов полезного, иногда прогорклого, «Геркулеса» было как всегда вдоволь. Его не любили, и поэтому его хватало дольше всего.

И если раньше могли поворчать «ну сколько можно, одна овсянка», то сейчас лопали ее, приготовленную на воде, и нахваливали. Закончилось давно молоко, Вера Брониславовна спасала невкусную кашу то курагой, выуженной из сухофруктов, то изюмом, то яблоками, то жимолостью.

Два куста жимолости были давно выписаны с Земли и посажены в углу оранжереи. Почему именно их и только их — загадка. Но ягоды эти ценились на вес золота. Кусты разрослись, перепутались ветками, осыпались мелким листом осенью в самом дальнем углу оранжереи. И не каждую одиссеевскую весну покрывались листвой, вымерзая. Но понемногу отходили, и на следующе лето опять приносили небольшой урожай. Прошлая зима была очень холодной, и жимолость зацвела лишь парой веток…

Эльза открыла, закрыла и опять открыла кран с холодной водой над круглой глубокой мойкой. Поняла, что делает это уже не в первый раз. Воды не было. Ни капельки, ни тонкой ниточкой… А это уже серьезно.

Отправила сообщения сразу всем — Чернышеву, Митчу, Мишо Рудольфовичу. Может, кто занимался ремонтом и оставил перекрытыми контрольные краны? Эльза нырнула в подсобку, покачала головой — краны открыты. Значит, точно перемерзли трубы, ударили первые заморозки. Забыли включить подогрев труб?

Запас воды в кухне был, но осталось совсем немного. Закипела вода на плите. Эльза развела сухое молоко, задумчиво забралась наверх, в шкаф с крупами. Крикнула:

— Манка кончилась, Вера Брониславовна?

— Давно! Только геркулес, и еще есть сухое молоко, я с ним варю раз в неделю! — донеслось из переговорного тоненько и надрывно.

— Нашла молоко!

Овсяные хлопья Эльза не любила, но добавила в воду соль, сахар и стала сыпать геркулес. Влила разведенное сухое молоко. Дотянулась и включила кофемашину. Загорелась лампа — мало воды. Эльза чертыхнулась, но воды долила — кофе утром просили почти все. Это будто позволяло оказаться хоть на немного на Земле. Утро, еще темно, и ты торопливо пьешь кофе.

Чайник отключился, щелкнув.

Каша забухтела, густея. Эльза положила в нее топленого масла, отдернула кастрюльку на край плиты, сунув обожженный палец в рот. Прикинула, что в этой кастрюльке порций восемь каши. Остальным — яичницу с помидорами. Размороженными конечно, а какими еще!

— Нормально, летом будем есть настоящие, — усмехнулась Эльза.

И нахмурилась, вспомнив про воду. Неизвестно, что с водой. Может, ее и тратить нельзя, ведь Танака со своим медблоком скорее всего заберет себе, оставив лишь питьевой минимум.

Слышно стало, как с шипением открылась и закрылась входная дверь. И через минуту в дверь влетел Чернышев. Он впился глазами в Эльзу. Она в пуховике и в фартуке стояла у кофемашины, и видела сейчас его отражение в никелированной поверхности бойлера, стоявшего рядом.

— Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Что с водой? — выпалил он. — Буду. Черт, каша эта.

— Будешь и кашу?

— Б-буду, — не очень уверенно ответил Чернышев. Взлетел на высокий стул Мишо Рудольфовича.

Эльза сдернула шапку-ушанку, волосы рассыпались по рыжему пуховику. Она их тщательно заправила под пуховик.

— Чертов холод. Но уже немного теплее, — сказала она.

Положила в пиалу кашу. Она не любила, когда каша расползалась по тарелке.

Отвернулась опять к кофемашине. Запахло горячим кофе. Может, не очень вкусным, но самым вкусным для них, здешних обитателей затерянного на краю мира поселка. Может быть, и не на краю мира, где он этот край мира на самом деле, никто точно и не знал, но для них он был здесь, в поселке на Одиссее.

— Корица еще осталась в баночке на верхней полке! Ваниль рядом! — крикнула в переговорное Вера Брониславовна.

Чернышев вскинул глаза на Эльзу, встретился с ее растерянным взглядом и рассмеялся. Он не ожидал, что сейчас откуда-нибудь кто-нибудь заговорит. Будто они с Эльзой вдруг оказались одни, и вокруг никого на много километров этих чертовых пустошей. Откашлялся в кулак.

— Я тороплюсь, Вера Брониславовна, мне сойдет и без корицы! Да и не люблю я, знаете ведь, — хрипло сказал он, потянувшись к переговорному.

Покачал головой, подумав, что торопится он, конечно, странным образом, сидит и ковыряет ненавистную овсяную кашу. Но Эльза варила ведь. Вообще Эльза на кухне — это явление необычное, хоть она и говорила, что ей приходилось готовить на целую ораву…

Он вспомнил про воду. Надо идти.

Чернышев прихватил пиалу. Когда еще сегодня придется поесть. Обошел стойку, прошел к раковине. На ходу доел кашу. Открывая кран, зачем-то спросил:

— Вода не появилась?

— Нет, — ответила Эльза, сбрасывая наконец пуховик.

Кухня начинала прогреваться. От плит, от обогревателя шло тепло.

Чернышев кивнул. Пошел из кухни. Что тут спрашивать — искать надо, где перемерзло. Морозы ударили. Вроде бы готовились, но как говорил всегда в этих случаях Давыдов:

— Нам же подавай непригодные для жизни планеты, пригодные долго искать. Минус шестьдесят восемь — в прошлую зиму! Ну за безумных! — хитро глядя поверх очков, завершал он свой ежегодный новогодний спич.

Эльза посмотрела вслед Чернышеву. Лицо ее бледное, с посиневшими от холода губами, не выражало сейчас ничего. Но это была всего лишь привычка. Появившаяся давно, еще в детском доме, привычка не выдавать то, что на душе, никому ни за что, ни за какие конфеты. Она позволяла держаться на плаву после бессонной ночи, тревожного утра, тяжелого давящего недовольства ею Митча за то, что ему пришлось «тащиться на раскоп посреди ночи за ней», как он сухо чертыхнулся в переговорное в ответ на то, что воды нет…

Эльза тряхнула головой, отгоняя усталость. Опять повязала фартук, уже поверх толстовки. Сбросила замоченные морковные и луковые хлопья в сито. Отжала. Выложила их в разогретое масло. Улыбнулась, глядя как распускаются в масле овощные цветы. Как хворост. Самое простое чудесное лакомство в детстве. Яйцо, вода, мука и масло. Как они все собирались возле бабушки, когда она пригоршней собирала вроде бы простые комочки теста, бросала в разогретое масло, и они раскрывались, росли на глазах. Посыпать сахаром и лопать, лопать, ничего вкуснее нет — казалось отсюда с этой ледяной кухни на Одиссее.

Она не очень внимательно слушала, как в переговорном, валявшемся на столе, вещала Вера Брониславовна:

— А это Кирилл был? Не узнала его голос, надо же… Он не любит корицу, конечно… Филе рыбное осталось только сборное, там не пойми что, рыбная мелочь. И красная, и белая. И кто закупал — не найдешь концов! Сбагрили на дальние окраины! Скорее всего просили одно, прислали другое. Но все-таки нам здесь рыбу взять негде…

При словах «кто закупал» Эльза хмуро взглянула на переговорное, пожала плечами. Помешала хлопья на сковороде. Вздохнула и взялась за ледяное филе. Скоро потянутся первые посетители. Время уже к обеду. Рис и макароны, картошка теперь шла только на первое, а на первое, как сказала Вера Брониславовна, в холодильнике есть солянка. Ну и отлично, меньше готовить. Она помнила, как мама им всегда говорила:

— В холодильнике суп с клецками, масло и хлеб, а вечером приду, сделаю что-нибудь вкусненькое.

Суп в холодильнике тогда казался надоевшим и скучным. При маме. А потом, когда ее не стало, маленькая Эльза вечно канючила «хочу мамин суп». И так и не встретила никого, кто варил бы такой же. Супы-то были, может, и вкуснее, да только вот клецки… Потом, много позже она узнала, что у них в семье их делали с сыром. Так от прабабушки повелось. С сыром и зеленью… Тетка по отцу рассказала. Мама в последнее время сильно болела и часто подолгу лежала в больнице…

Эльза слышала, как хлопнула дверь за Чернышевым. Почему-то разозлилась и отключила Веру Брониславовну. Наступила тишина. Кухонная тишина. Когда закипает вода, шкворчит сковорода. Ей приходилось часто дежурить по кухне. Эльза увидела, как перезвонила Вера Брониславовна, не дождалась ответа и теперь уже сама отключилась.

Опять запиликало переговорное. Звонок от Митча. «Ну что еще?» — раздраженно подумала Эльза и увидела на экране Митча. Отметила на ходу знакомый, правда, теперь уже немного виноватый, но привычно нахальный, взгляд цепких серых глаз. Митч усмехнулся. И принялся напористо, уставившись прямо в глаза и улыбаясь, набрасывать вопросы, не давая ей ответить, он это умел:

— Устала? Прости. Ты ведь тоже не спала. Покормишь народ? Сейчас воды нигде нет. Запас только у тебя. Справишься? На помощь прислать кого-нибудь? А что с Верой?

— Вера лежит, человек не двужильный, — хмуро ответила Эльза, поставила переговорное, чтобы видеть Митча, а сама опять принялась нарезать филе, время от времени сжимая покрасневшие пальцы, дыша на них, согревая.

Говорить не хотелось. Ведь одним словом не объяснишь, что случилось, а все рассказывать — долго, не любила она такие разговоры. К тому же вся их с Верой Брониславовной история наверняка потянет за собой расспросы. Митч зацепится не на шутку. Еще и Акико достанется, и Танаке. Эльза отвернулась и стала выкладывать филе на противень. От духовки шло тепло. Пахло гречневой кашей и размороженным хлебом. Благо, хлеб в заморозке еще был.

— Ладно, сам спрошу! Если что, я к компрессору ушел.

— Хорошо.

— Так присылать народ на помощь? — спросил Митч, глазами следя за Эльзой, перемещавшейся между духовкой и столом.

Тощая, сонная, с волосами, убранными в толстовку, в одноразовых нарукавниках. Фартук на три размера больше заворачивал ее всю в когда-то синюю ткань. Ходила Эльза почти беззвучно в своих лохматых ботинках, похожих на унты.

— Не надо, — сказала Эльза, — мало людей ведь. Да и тебе люди нужнее, воду ищите.

— Понял, — бросил Митч, глядя на нее

«Переобуваться не стала, всегда переобувалась. Черт, как же холодно здесь, да, угол промерз, иней на полу. Сегодня на рассвете термометры упали до тридцати семи. Рано в этом году, очень рано. Снега еще нет, крупа…» — подумал Митч. Он вышел.

По дороге мело пыльной поземкой, поселок, казалось, утонул в этой пыльной пелене, будто в тумане. Видно было, как расползлись ворота в разные стороны — въехал вездеход. Митч взглянул на переговорное. Да, сообщение от автосторожа пропустил — ворота открылись для машины Кевина. Охранная система «Крепость» хорошая штука, но почему она пропустила робота Доломеи? В голове крутился недавний разговор с Чернышевым. Кир сказал, что была плохая связь, что об этом сообщил Долгов и что он скоро прибудет в поселок.

Кевин выбрался из машины усталый и растерянный. Всегда очень собранный, придирчивый к мелочам и от этого занудный, Кевин сейчас был явно растерян. В своей смешной шапке ушанке с завязанными назад и очень низко ушами, в шарфе по самый нос, он побежал навстречу Митчу.

— Хорошо, что я застал вас. А меня ведь выгнали! — крикнул он сквозь новый порыв ветра, развел руками и схватился застегивать расстегнутый на груди комбез.

Они стояли на обочине, мимо ехал робот уборщик, поднимая клубы пыли пополам со снежной крупой.

— Давайте — самое главное, — крикнул Митч, щурясь на пыль. — Во всем поселке воды нет, только на кухне. Зайдите, поешьте, Эльза накормит.

— Нет, я с вами, — сказал Кевин, мотнув головой. — Дорога пустая, я на автопилоте ехал, выспался.

Услышав предложение Митча с дороги передохнуть, он сомневался лишь мгновение, заметавшись между острым желанием оказаться в тишине и тепле и лихорадочным непониманием происходящего «нет, а что происходит-то, откуда такая злоба, ведь общались, контактировали, так сказать, улыбались! И все! Будто отрезало… каменные лица».

Недоумение, злость вскипали при воспоминании о демонстративном молчаливом выселении его. С Сидом они наметили большую работу по архивам исследований на Немезиде и Одиссее, вырисовывались интересные параллели даже с Доломеей. Правда, они виделись лишь Сиду, но все равно было интересно.

И в последнее время они работали именно с архивом Доломеи, собираясь просить доступ и к архиву в поселке Свиги. И теперь это восстание на Доломее оборвало все. В дороге он услышал новость, что ночью увезли Сида с семьей.

Тогда накрыло совершеннейшим отчаянием. Отчего так можно поступать с людьми?! Оттого, что они за тридевять земель от своих планет?! Или на их планетах с людьми поступают так же? Потом он подумал, что был бы рядом Давыдов, или Митч, или Чернышев, то они сказали бы, что и на Земле, бывало, поступали также и даже во всех странах, и даже без исключения. А если бы не уехал Иосиф, то он бы дошел до истории Рима…

После известия о Сиде стало понятно и почему выселили — разве могло быть иначе, если Сида нет. И то, что работы возобновятся не скоро и вообще неизвестно возобновятся ли когда-нибудь. Хоть бы было все хорошо с Сидом. А он, Кевин, уехал бы и сам! Так нет ведь, его удалили с территории поселка Доломеи, выпуская к воротам через строй молчаливых громил-вояк. Он шел, пытаясь вспомнить, не забыл ли что-нибудь, когда рассыпались эти доломейские трубки с демонстрациями местности, так они их называли, а по сути это были записи местности с дорожного робота.

Их конечно не было бы никакой возможности просмотреть без доломейской аппаратуры, и они с Сидом почти придумали, как адаптировать эти записи к просмотру на компьютере с Земли…

И вот эти трубки в самый ненужный момент выскользнули и раскатились перед воротами. Он их собирает, вояки тоже… Конечно, их тут же отобрали — вояки помогли собрать и не отдали, и еще и отобрали те, что держал в руках Кевин! Он начал было убеждать их, объяснять, что это очень важно для исследования, но ему просто ничего не отвечали!..

Безнадега и отчаяние навалились на Кевина, и он, включив автопилот, всю дорогу ехал, уставившись в темноту. То ли спал, то ли злился, то ли мысленно пытался представить, чем будет заниматься теперь. Однако, Кевин не был бы занудой Кевином, если бы у него уже не возник план. У него всегда был план. Он решил просить Митча расконсервировать лабораторию палеонтологов и попробовать подключить к их компьютеру доломейскую трубку — одна у него сохранилась. Потому что на компе палеонтологов имелся нужный ему искин-палеонтолог и большой архив по живности на Немезиде и Одиссее.

Там можно было бы сравнить и химер, и немезид, и еще пару-тройку тварей с Немезиды, и одисеевцев в лице единственного экземпляра Акико. Только надо было бы внести химер, так как их в архиве Земли не было, их существование попросту считали недоказанным, а значит, и химер — несуществующими, мифом. Однако, Митч сопротивлялся, считая, что в лабораториях Доломеи все есть. «Вот там и изучайте, зачем дублировать?» Кроме того, раскрывать все карты для Доломеи не хотел и профессор Танака, о чем и сказал Митчу. А Митч решил никого не сталкивать лбами и отговорился экономией.

Лабораторию палеонтологов давно отключили от отопления и электричества в целях экономии, к тому же ее руководитель, сбегая с Одиссея заверил всех, что «ничего интересного больше на этих двух планетах не найти, хоть убейся, но есть риск самим стать ископаемым материалом».

— Сдохнуть в интересах науки у меня желания нет, — добавил он уже неофициальным языком, произнося тост на прощальном банкете у себя на кухне, — у меня есть интерес заниматься наукой! А для этого надо бы сохраниться живым, чего и всем желаю!

Сейчас Кевин топтался возле Митча. Он пустился в подробный рассказ, как его молчаливо выпроваживали с территории поселка Доломеи. Но прервал сам себя и выпалил:

— Про Сида что-нибудь известно?

Митч отрицательно мотнул головой.

— Нет, думал, что вы что-нибудь расскажете. Чем объяснили ваше выдворение?

— Нецелесообразностью, — вздохнул Кевин. — Сказали, что Доломея не заинтересована в совместных исследованиях в этой области. Дальнейшие работы не целесообразны. Общие слова.

— Почему же, — задумчиво ответил Митч. — Если знать, что они уже тогда забирали Сида Оре, то вполне.

— Согласен, — хмуро кивнул Кевин. И скрестил руки на груди. Видно было, что ему трудно их так держать, ведь он был в толстом плотном комбезе, но он сцепил их и так стоял, ссутулясь и раскачиваясь. И походил сейчас на креветку. Он опять кивнул. — Да, когда я где-то на середине пути узнал, что из поселка выкрали Сида с семьей, то все стало понятно. Но там-то я не знал! И как идиот пытался их переубедить.

— Кого их? — спросил Митч.

— Там было десятка полтора военных, — сказал Кевин.

— Понятно… — Митч вскинул руку с переговорным. Опять пришло сообщение от автосторожа.

Он повернулся в пол оборота к воротам. Въезжал вездеход с раскопа.

— Ну теперь мы хотя бы все вместе, — сказал Митч…

Сон или не сон

Когда все ушли, Вера Брониславовна некоторое время молчала. Слышно было, как жарятся фрукты в кляре — так их назвал Мишо. Вилимали сказала, что это скис-скис… Смешное название. И Вера Брониславовна вспомнила про своего кота Марка. С характером был кот. Она рассказывала Вилимали, что кот всегда ходил за ней как хвост, устраивался рядом. Спал в ногах часами, но не задерживался надолго на коленях. Такой вот независимый кот. Его можно было звать бесконечно «кис-кис», а приходил он только на «Маркуша, Марик-кошмарик, ты где?»

Вилимали слушала невозмутимо, уставившись на Веру Брониславовну своими темными неподвижными глазами. И непонятно было, слышит ли она вообще или блуждает где-то в своих инопланетных мыслях.

Сейчас Вилимали спала, вытянувшись рядом с Верой Брониславовной, прижав крупные свои ладони к лицу и отвернувшись к стене. Она так лежала уже с полчаса.

«Сказалась тревожная ночь. Бедная девочка. И бедный Акико, теперь его… что? Ликвидируют?» — растерянно думала Вера Брониславовна.

Она видела, как Мишо с удивлением смотрел на них из кухни во время разговора с профессором Танакой. Что Мишо придумает, пытаясь дать всему этому объяснение?! Вера Брониславовна вздохнула, вспомнив опять весь разговор, и представила его в лицах — их с Танакой и Эльзой лицах.

Тут она с тревогой оглянулась на Вилимали. Та лежала неподвижно.

Вера Брониславовна бросила взгляд в сторону Мишо. Тощая, сутулая его фигура в белом свитере маячила в двери кухни, он больше не смотрел в ее сторону. Жесткие седые волосы торчали упрямым всклокоченным коком надо лбом. Широкоплечий, коренастый, длинноносый он был похож на старого взъерошенного ворона. Шурудил лопаткой в своей сковороде и делал вид, что ему больше ни до чего нет дела.

«Придумал уже, бог знает, что! — Вера Брониславовна откинулась на подушки.

Но все-таки она боялась разбудить Вилимали и тоже молчала. Впрочем, они в последнее время больше молчали. Сегодня Мишо молча нагрел воды, молча помог добраться до их миниатюрной ванной. Придерживал, пока она, вернувшись, гнездилась в своих подушках и тихонько ойкала от накатывающей при малейшем движении боли. Уже усевшись, она задержала его руку, пожала, благодаря. Он молча принес завтрак и маленькую чашечку ее любимого кофе с молоком и сахаром. Небольшой запас молока, умыкнутый Мишо Рудольфовичем из запасов кафе, хранился замороженным в контейнере за окном. Морозы спасали хоть в этом. Можно было не включать еще один холодильник.

Вера Брониславовна наклонилась в сторону Вилимали. Та все так же лежала, неподвижная, вытянувшаяся в струнку, будто превратившись в одночасье в мумию.

«Несчастливая девочка… Осталась одна, вот так — вдруг, посреди чужого народа, на чужой планете, без семьи, — подумала Вера Брониславовна, прислушалась к дыханию Вилимали. — А может, они дышат как-то по-другому, доломейцы эти?»

Было похоже, что Вилимали и не спала. Просто лежала…

«Закрыв лицо руками?! Ну это совсем какое-то ужасное состояние…»

Вера Брониславовна опять прислушалась к дыханию Вилимали. Потом решила, что так девчушка совсем впадет в отчаяние, надо что-то говорить, обязательно надо говорить, чтобы человек не уходил в себя. Конечно, Вилимали — доломейка, может, у них все устроено по-другому, но она не знает, как у них устроено, а делать что-то надо…

«Надо говорить! Пусть слушает. Конечно, она ничего не поймет, и это даже и хорошо, но отвлечется… А вообще, можно попробовать ее отвести к Акико… Да!»

Последняя мысль так обрадовала Веру Брониславовну, что она даже не подумала о том, как на это посмотрит профессор Танака. И воскликнула:

— Хуже нет, когда не знаешь, что произошло на самом деле, и придумываешь, придумываешь объяснение сам!

— Ты о чем? — спросил Мишо Рудольфович, выглянув из кухни.

Они встретились глазами и быстро отвели взгляды. Мишо опять жарил, Вилимали по-прежнему лежала, вытянувшись вдоль стены, закрыв руками лицо. Вера кивнула, будто решаясь.

— Вчера я как обычно пришла убраться в лаборатории… — наконец решительно начала рассказывать она.

Мишо удивился, что Вера вдруг заговорила. Казалось, что никогда уже не закончится эта их ссора. На первый взгляд тогда виделось все пустяком, а получилось как-то очень больно. Вера отмалчивалась, Мишо не хотел говорить на ту тему. Сейчас стало даже интересно, что могло заставить Веру заговорить. Он опять выглянул из кухни.

По всему видно, что Вера затеяла рассказать что-то для себя важное. Она вцепилась в край спальника, в котором сидела как в гнезде, говорить ей явно было трудно, но она почему-то никак не умолкала, как это делала иногда — махнет рукой и вдруг замолчит. Потом выяснялось, что она посчитала незначительным то, что хотела рассказать, потеряла интерес к разговору… Вообще она была молчуньей, а когда тревога разбирала ее, становилась ужасной болтуньей.

Мишо Рудольфович слушал. Было странно, что обычная штатная уборка в лаборатории могла привести к будто бы очень серьезному разговору. Что там могла натворить Вера? А судя по выражению лиц Веры, профессора и Эльзы, разговор состоялся внезапно для них всех, он оказался серьезным, просто архиважным, даже, может быть, и скандальным. Но Мишо считал, что Вера его очень впечатлительна и иногда все преувеличивает. Она обижалась на него. И он добавлял:

— Конечно, впечатлительная. Иначе ты никогда бы не полюбила меня, ведь нет во мне совершенно ничего интересного.

— Ну… у тебя совершенно изумительный профиль! — невозмутимо отвечала она…

А иногда это были удивительные усы или невероятная походка.

«Н-да… Давно она тебе этого не говорила…» — хмуро подумал Мишо Рудольфович.

Он иногда оборачивался, чтобы не потерять нить рассказа. Отворачивался, опять вынимал шумовкой из кипящего масла золотистые ломтики кураги, груш и яблок, складывал их на бумажное полотенце. Думал между делом, что осталась последняя упаковка полотенец, последний контейнер с сухофруктами, а когда грузовоз прилетит с их заказом на следующий год, никто не знал. «Рашель» шла на Немезиду, туда везла пропитание, оттуда повезет оборудование, места нет. Вот так.

Еще полгода ждать своей очереди. Про колонию на Одиссее считалось, что она действующая колония, действующая давно, и выйти на частичное самообслуживание должна тоже давно.

— Все очень просто, — вчера проворчал Давыдов, узнав, что придется опять уходить в жесткую экономию. Они в тот момент таскали вещи к Сиду Оре. Давыдов тащил искусственный цветок, цветок загораживал Давыдова густой зеленой охапкой длинных полосатых листьев. Давыдов вещал из-за цветка: — Какой-нибудь кризис-менеджер решил, что если не создать кризис-условия, то колония и не выйдет на самообслуживание, а какой-нибудь бюрократ поддержал. И вуаля! Колония самообслуживается, экономия ощутимая, отделы кризис-менеджмента и компания получили бонусы, все довольны…

Тогда поржали от души, зло поржали, досталось всем: и бюрократам, и кризис-менеджерам, и им, восторженным дуракам, улетевшим к черту на кулички. Кто вам виноват, спрашивается!..

Мишо Рудольфович раздраженно прикрыл газ, подумав, что готовит это блюдо в первый и последний раз и только ради этой чудесной невезучей девчушки — слишком долго приходится жарить, так нельзя. Ужасный перерасход масла и газа, будь он неладен!

Он вздохнул, опять прислушался к рассказу Веры, время от времени привычно уходя в свои мысли. Он думал о том, что надо идти в кафе, о том, как там справляется Эльза, о том, что в запасах кафе уже многое давно кончалось. Надеялись ведь на обычное прибытие заказа, заказа на полгода, а чаще получалось, что и на год… дорога длинная, разное приключалось. Как-то раз через три месяца пути старая развалюха «Рашель» встала на ремонт в доках на необитаемой Кимре. В итоге к ним долетела только через восемь месяцев. Когда-то она придет теперь.

Мишо Рудольфович почесал указательным пальцем кончик носа — это был признак, что ему стыдно. В кафе полотенца и сухофрукты кончились уже давно, а у него были. Много чего было, о запасах красного сухого и марочного семизвездочного знали только завсегдатаи кухонных посиделок… А сегодня и все могли заметить, что запасы у него имеются. Конечно, заметили. Столько народа зашло, идут и идут! А он с этими скис-скис возится… Но Танака никогда не скажет, что заметил, нет, не скажет. Хоть и подумает черт знает, что!

В глубине души Мишо Рудольфович надеялся, что всем наплевать на сухофрукты, никто и не заметит, что он их жарил.

«Конечно, наплевать, да что Танака — дите малое, что ли, что ему эти сухофрукты, или полотенца… или молоко, было бы мясо и рыба! А когда надо, я их принесу. Вот выиграют в теннис биологи у администрации, а я им — оп-па! И на столе кофе с молоком, и капучино, и латте… А так они вытаскают все за месяц!» — он улыбнулся в усы.

Вера говорила и говорила. Мишо Рудольфович слушал не очень внимательно, но и старался не упускать главное, чтобы потом не переругаться из-за ерунды, из-за того, что он не слушал. А главное в рассказе у Веры легко было угадать по интонации…

Поэтому, когда она рассказала, как Акико ее поднял и бросил, Мишо уставился прямо перед собой. Повернулся, застыв с шумовкой в руке.

— Что сделал? — спросил он.

— Бросил! Но он просто испугался щетки! Он подумал, что я его ударю, — сказала сдавленным голосом Вера Брониславовна.

— Понятно, и что дальше? — буркнул Мишо Рудольфович, отворачиваясь.

— И что бы ты сделал? — спросила Вера Брониславовна.

— Вера, — с расстановкой сказал Мишо, — при чем тут я?

Вера Брониславовна затихла. Ей расхотелось говорить. И к тому же Вилимали так и не шелохнулась.

— Мишо, — сказала она. — Вилимали лежит, не шелохнувшись, вот уже долгое время.

— Ну и что? — покосился в их сторону Мишо Рудольфович. — Может, спит?

— Как… они спят? Посмотри, как она закрыла лицо.

Мишо Рудольфович наконец выключил плиту. Убрал сковороду на подставку. Нехорошее предчувствие закопошилось в груди. С этими инопланетянами… вечно не знаешь, как быть.

Он подошел к дивану, вытянул шею, вздохнул.

«Бедняга, — подумал он, — была бы обычная девчонка, было бы наверное все проще… Растормошить, расшевелить… Хотя… Вот именно — наверное! Тоже не факт, что помогло бы…»

— Давно она так? — буркнул опять он.

— Я и рассказывать начала из-за нее, — прошептала Вера Брониславовна. — Подумала. что она начнет слушать, как-то заинтересуется, все-таки Акико — необычный такой…

«Зверь… я ведь хотела сказать „зверь“», — ей стало неловко, она почему-то вспомнила морщинку на лбу Акико, такая уж она была горестная.

— Нехорошо она лежит, попробуй ее потормоши, Вера, — сказал Мишо, перебив.

Он сказал очень строго, и от этого стало еще тревожнее. Повисла тишина.

— Я боюсь, после Акико я уже их боюсь, этих инопланетян, — прошептала Вера Брониславовна.

Но все-таки потянулась к Вилимали, обняла ее за плечи. Легонько погладила:

— Вилимали, девочка моя, проснись, пойдем кушать, — сказала она очень тихо. Повторила громче: — Вилимали!

Ничего не произошло. Вилимали лежала, отвернувшись, зажав лицо руками.

— Отними у нее руки от лица! — вдруг рявкнул Мишо Рудольфович.

Губы у него побелели, он испугался, что они, два взрослых человека, упустили ребенка, оставшегося без родителей, не доглядели. И этот нескладный доломейский ребенок теперь… что с ней?!

— Может, она там задохнулась в чем-то! Что у нее там, в руках? — попытался объяснить свою тревогу Мишо Рудольфович.

При этих словах Вера Брониславовна испугалась страшно, но стала действовать наоборот очень быстро. Действие всегда помогало ей отбросить сомнения, успокоиться.

Она замолчала, нагнулась к Вилимали, оторвала с усилием ее руки от лица… Потянула к себе, уложив на спину. Откуда только взялись силы… Сама сморщилась от боли, но медленно вытянула руки из-под Вилимали.

Та лежала, будто спала. Тяжелые руки с шестью тонкими пальчиками сейчас были беспомощно раскинуты. Но дыхания не было. Вера Брониславовна сказала ровно, как если бы ничего не произошло:

— Зови Танаку, Мишо, — и добавила: — Неужели мы упустили время! Не помню, есть ли у нас нашатырь? Воды!

Каким-то невероятным усилием заставила себя развернуться, сесть на колени, и со всего размаха хлестанула Вилимали по щеке, по другой…

Мишо Рудольфович коротко взглянул поверх Вериного переговорного, которое сейчас схватил и пытался найти там Танаку. Кивнул одобрительно и тут же, спохватившись, сказал в трубку:

— Профессор, приходите, очень прошу. С Вилимали что-то непонятное, не дышит.

Последние слова он говорил уже в пустоту. На другом конце абонент отбился.

Мишо бросился в кухню, налил воды из двадцатилитровой бутыли, стоявшей на полу. Перебои с водой бывали часто и очень затяжные. Нацедив немного воды в кружку, Мишо вернулся, и, считая, что нельзя терять ни минуты, набрал воды в рот и прыснул на Вилимали. Облил и Веру Брониславовну. Та лишь поморщилась, ее и так бил озноб, и от волнения, и от холода. А Вилимали не шелохнулась.

— Искусственное дыхание, Мишо, делай… срочно… я не смогу, — шепотом сказала Вера Брониславовна.

Мишо Рудольфович схватил в охапку Веру Брониславовну. Пересадил ее на другой край дивана, подоткнув подушки под спину. Та замерла притихшая, боясь помешать.

А Мишо изловчился и вытянул Вилимали из уютной вмятины возле стены, уложил ее на край дивана и резко надавил на грудь.

В этот момент в дверь ворвался Танака. Внешне он был спокоен, страшное волнение выдавали непривычно резкие движения и глаза, от этого круглое лицо профессора казалось маской. Он воскликнул:

— Искусственное дыхание доломейцу надо делать, уложив его на правый бок! Не пришла в себя? — крикнул он, едва появился на пороге. И покачал головой, увидев скорбно вытянувшиеся лица Мишо Рудольфовича и Веры Брониславовны. — Плохо. У них, у доломейцев, есть такая странность, их дети могут уйти нечаянно. Плакать им очень опасно. Я мало об этом знаю, лишь то, что прочитал однажды.

Он говорил, а сам быстро скинул унты и куртку, сбросил шапку-ушанку, прошел и остановился перед диваном.

— Дай ложку, Мишо, надо ей открыть рот, — попросил он и ловко подвел руки под Вилимали, перекатил ее на правый бок. — У наших детей какое-то время остается не заросшим родничок на голове, а у доломейских дополнительная сердечная хорда долго еще остается после предыдущего этапа развития и недоразвитые клапаны в ноздрях от земноводного. Из-за этих клапанов, когда плачут, они очень легко могут уйти — или в летаргический сон, или попросту умереть. Поэтому доломейцы воспитывают детей очень трепетно, детский плач для них равносилен приговору…

Он прихватил ладонью подбородок Вилимали, разжал челюсти ложкой. Из груди девочки раздался звук, похожий на тихий выдох. Танака обхватил ладонями плечо и рывком надавил несколько раз. Роста он был небольшого, и едва не подпрыгнул, чтобы усилие получилось достаточным.

— Будь Вилимали постарше, и что бы мы делали, — сказал Мишо Рудольфович, потоптавшись рядом, чувствуя себя ненужным, он отошел в сторону. Покачал головой: — Да просто сил не хватило бы сделать даже искусственное дыхание. Чего только не бывает. За детей и так вечно боишься… А тут еще клапан какой-то… С другой стороны, будь она старше, с ней не приключилась бы эта беда.

— Я только раз видел, как они делали искусственное дыхание, — сказал Танака. — Сейчас по идее надо, чтобы она хорошо выдохнула. Углекислый газ — от него они сначала просто засыпают, а потом не могут проснуться… Выдохнет, и ей потребуется вздохнуть… Ну, давай, моя хорошая…

Он опять с усилием надавил.

Вилимали судорожно вздохнула.

О метели, роботах-псах и немного о чаепитии

К тому времени, когда тусклое одиссеевское светило добралось до зенита, метель превратилась в настоящую бурю. Из пустошей неслись тучи пыли, снег летел стеной. Завывал ветер, обрушиваясь на поселок, и заметно холодало.

Поселок же походил на разворошенный муравейник, отрезанный от всего мира стеной снега и пыли. Возле маленькой компрессорной стояли два вездехода, из открытых дверей пар валил как из бани. Там Чернышев, Жиль и Мишо Георгиевич, совсем недавно прибежавший на помощь, возились с тепловой пушкой, топили лед в застывшем озерце вокруг компрессорной.

Профессор Танака проехал по улице на медицинском роботе. Ехал он медленно и чинно, восседая в изголовье, будто не бушевала вокруг вьюга. Робот походил на пса огромных размеров. Массивный робот-пес шагал пружинисто, мягко, припадая к земле на шести полусогнутых лапах-манипуляторах. У этой механической твари были отличные рессоры, а как иначе, раненного порой нельзя было и транспортировать, но надо. И вот теперь Танака вез Давыдова. Ехал, надвинув башлык, застегнув молнию пуховика до самого носа. Иногда расстроенно качал головой, вспоминая Вилимали и радуясь, что все обошлось, и бедная девочка даже сказала смешное тримасибо, обхватив его ладонь своими крупными ладошами и попытавшись коснуться лбом. И за Давыдова профессор был относительно спокоен. Тот сейчас ехал упакованным в люльку на спине робота-пса, подогрев включен на полную.

«Это все, что пока нужно Алексу — покой, тепло и контроль, — думал Танака. — А Вилимали побудет с Верой. Вера… Да, силища у Акико невероятная. Но почему нельзя было позвать меня, нет, она позвала Эльзу. Чем могла помочь Эльза?!»

Мысли привычно переключились на Акико. В последнее время это существо занимало Танаку все больше. Внимательные (или медлительные?) огромные глаза, большие уши, руки, которые уже совсем не получалось назвать лапами. Очень любопытен и точен. Научился открывать почти все запоры, какие есть в его боксе.

Акико не любил кашу, как обычный земной ребенок, и таскал из аквариума ископаемых червяков. Но и их ел мало, больше ими играл… или что он делал? Раскладывал червяков на полу. Когда поначалу Танака отчитал его строгим голосом, испугавшись, что это конечно же жест агрессии, Акико смотрел на него широко открытыми глазами. Но было непонятно, то ли он испугался, то ли пытался понять, в чем его вина. И профессор больше его не ругал за червяков, не найдя объяснение своим страхам даже для себя…

Проезжая мимо корпуса администрации, Танака кивнул, приветствуя совершенно незнакомого человека.

«Наверное, тот самый приезжий, о котором говорил Кир. Кажется, Долгов», — подумал Танака и невозмутимо проехал мимо двух вездеходов, перегородивших дорогу. И в который раз подумал, что этот робот-пес нравится ему все больше, потому что робот виртуозно вильнул между вездеходами и потрусил дальше по дороге.

Митч и Долгов посмотрели вслед Танаке. Митч хмуро слушал. Сначала, встретив Долгова, хотел тут же развернуть его к компрессорной. Но Долгов, выбравшись из вездехода, сразу крикнул:

— Доброго! Слышал, что в поселке случилось ЧП.

Проводив Танаку взглядом, Долгов продолжил:

— Ночью не было связи. И похоже, робот этот — Вик, накопил информацию. Когда уходил, глянул в их чат, на всякий случай, — пояснил Долгов, пожав плечами. — Так вот там шел какой-то непрерывный поток информации. Вик что-то писал и писал на неизвестном мне языке. Попробовал подключить переводчика, не получилось. А может, система подзависла.

— Черт… Сегодня валится одно за другим, и вроде бы не пятница, тринадцатое… Тогда сделаем так! — рубанул рукой воздух Митч. — Отправляйтесь на помощь в компрессорную, как раз там и познакомитесь с частью жителей поселка, а я попробую перезапустить систему на раскопе. Хотя, может оказаться, что Вик сам и перезапустился во время сбоя, и принялся вываливать всю информацию за последнее время…

Он уже пошел через дорогу, как вдруг развернулся и крикнул сквозь новый порыв ветра:

— Вечером теннис! Скажите всем, кто будет в компрессорной. Пусть собираются, откладывать не будем. Вопреки!

— Хорошо! — крикнул Долгов, удерживая башлык над головой.

Они разошлись в разные стороны, Митч рванул в административный корпус, Долгов — в свой вездеход…

Танака с псом-роботом скрылись в приемнике медицинского блока. За ними съехались двери. Танака привычно скомандовал псу отстегнуть боты-бахилы и следовать в лечебное отделение, а сам зашел в свою конуру, так он называл небольшую комнатушку, уставленную стеллажами и аппаратурой. В углу стояла кожаная кушетка, на ней валялись смятые подушка и плед. Перед узеньким окном поместился стол, обычный медицинский ­­– металлический, со стеклянным верхом и на колесах. Одно колесо было сломано и заменено Мишо Рудольфовичем на детский пластмассовый красный кубик, который остался от уехавшего на Землю маленького Отто. Отто все звали Отиком и очень любили, как и его родителей, Курта и Ханну Лаут. Курт был стоматологом, а Ханна — археологом, познакомились здесь, на Одиссее. Стоматологический кабинет теперь открывался редко, в тех нечастых случаях, когда запускали робота-уборщика или приходила Вера Брониславовна навести порядок на стеллажах и рабочих столах. Все-таки иногда приходилось за ними работать, хоть и входил сюда Танака поначалу с большой неохотой.

— У меня какая-то патологическая боязнь перед стоматологическими кабинетами, — улыбался он, пропуская впереди себя «пациента». — Мы только посмотрим, чем можно помочь.

Брался серьезно и со вздохом он только за самые сложные случаи, за удаление. Приглашал Давыдова или Эльзу в ассистенты — они знали названия инструментов, различали их и в ходе операции не охали и не ахали, и не пытались упасть в обморок от вида крови.

Остальное лечил будто на ходу — успокоительными и хирургическими мягкими повязками. Попшикает, зальет антибактерином, очистит поверхность, положит на кончике шпателя антибиотик, нанесет стерильную жидкую повязку, сделает отметку о повязке у себя в чате и довольный отъедет на своем летучем стуле-подушке.

Повязка густела, боль утихала от обезболивающего. И пациент пропадал надолго, счастливый тем, что боль не напоминала о себе, тогда Танака заглядывал в чат и ставил вопросительный знак возле своей записи о повязке…

Однако, время шло, ничто не предвещало, что какой-нибудь стоматолог забредет на Одиссей и обрадуется возможности полечить свору одичавших колонистов. И Танака взялся и за это дело со свойственной ему обстоятельностью…

Сейчас подушка-сиденье лежала на кушетке. На ней валялись электронная книга и маска для сна. Свет в комнате был приглушен и включился ярче, едва Танака появился в дверях.

«Опять забыл выключить свет», — подумал Танака. Взглянул машинально на книгу и торопливо переоделся в куртку медицинскую светло-голубого цвета.

Свет у него горел почти все время, особенно если в лечебном отделении находился хотя бы один пациент. Потому что в комнате, где он обычно отдыхал, читал, всегда стоял ужасный холод. И узенькое окно, как было закрыто рольставнями в первое зимовье, так и не открывалось больше. Был у Танаки пунктик — он боялся сквозняков и простуды.

Но и пропустить, проспать что-нибудь экстренное, он тоже не хотел. Вскрик, какой-нибудь стук из бокса Акико, звонок, сигнал на переговорной трубке или в дверь… Танака категорически не хотел тратить драгоценные минуты даже на поиски выключателя, хотя достаточно было коснуться стены ладонью, и лампы под потолком включатся.

— Я тут один, — очень серьезно говорил он, если кто-то удивлялся включенному порой весь день свету, — и отвечать мне одному, если что-то случится, потому что я искал выключатель. Но это ерунда, мне ведь еще и жить с этим потом.

Танака переобулся, взял кружку с водой, стоявшую на столе. Отпил и поставил. Круглая, очень простая на вид кружка казалась будто немного кособокой, неровной. Облитая темной зеленой глазурью с шероховатыми проплешинами обычной серо-коричневой керамики она была очень легкой. Кружку Танака забрал с собой, когда улетал с Земли. Она принадлежала дочери. Взрослой дочери, у которой уже была своя семья. Малышке Рэй теперь уже должно быть двадцать пять лет. Внучка тогда только родилась. А дочь не разговаривала с ним после того, как он ушел из дома, и так и не приехала в его новую квартиру, когда он сообщил, что уезжает надолго. Ей было обидно за мать, а он просто не хотел, чтобы жена ждала его. Лететь с ним она отказалась, Аями не любила космос. Разве с этим можно что-то поделать? Разве можно кого-то обязать прожить с тобой твою жизнь? Он же не мог не полететь, это его путь, раз путь его привел в космос, то так почему-то нужно. К тому же дочь уже взрослая, и с женой они порой целыми днями не разговаривали, что-то будто испарилось…

Танака задумчиво нажал на дозатор, обработал руки. И вздрогнул. На всю маленькую лечебницу взревела тревожная пожарная сирена.

Профессор рысью бросился в лечебную часть. Здесь все было очень небольшим — коридор, пара комнат с койками, еще пару помещений занимали холодные склады и большая комната с аппаратурой — ее постарались сохранить всю, какая была.

Робот-пес застыл возле кровати. Вдруг он вздрогнул. Нет, пес не мог вздрогнуть. Но вздрогнул опять.

Танака вытянул шею и подошел. Раздался глухой удар изнутри. Сквозь толстую пластиковую крышку профессор заметил, как мелькнул кулак, и раздался еще один удар.

— Алекс, не может быть! Слава небесам! — проговорил Танака, закружив вокруг робота.

Стукнул ладонью по корпусу там, где была тревожная кнопка. Отключилась сирена. Стукнул по другому боку — капсула с мягким шипением раскрылась, перестроившись в обычный стол-каталку. Давыдов лежал на каталке, сложив руки на груди. Верхняя была сжата в кулак. Костяшки пальцев сбиты. Взгляд Давыдова был какой-то невидящий и нездешний.

«Лежал и бил в крышку как в грушу боксерскую», — Танака вздохнул и невозмутимо сказал:

— Сейчас будем пить чай.

Он внимательно следил за Давыдовым. Тот закрыл и открыл глаза, поднял большой палец.

Танака кивнул и скомандовал псу:

— Перенеси на кровать. Без подложки.

Робот-пес двумя боковыми манипуляторами подхватил, одним — под плечи, другим — под ноги, Давыдова как младенца и перенес на кровать.

Тот лишь немного шевельнулся, но так и застыл, скрючившись нелепо. Прошептал:

— Вот влип я. Давай свой чай.

Танака строго на него смотрел, отмечая, что лицевые мышцы еще немного сводит по правой стороне. Но то, что Давыд так хорошо работал кулаком и заговорил… Тут Танака оборвал свои радостные мысли и осторожно подумал: «Динамика есть».

— Сейчас поставлю чайник, — сказал он. Вышел в коридор, и уже оттуда донесся его удаляющийся голос: — Сегодня у нас авария, воды нигде нет. Но здесь-то аварийный запас.

Раздался какой-то непонятный то ли шелест, то ли шорох. И в комнату влетел Акико. Давыдов по-прежнему лежал со скрещенными на груди руками, уставившись на дверь, туда, где исчез Танака. Он смотрел, как вместо профессора появилась белая фигура с крыльями. Акико летел, как летели бы, наверное, все дети, если бы у них были крылья, и они попали бы в такое узкое пространство, каким был коридор лечебницы на Одиссее. Летел, иногда вставая на одно крыло, будто самолет на вираже. И терял при этом высоту. А как иначе? Поэтому время от времени отталкивался ногой от пола, подпрыгивал и опять немного летел. И в комнату, откуда слышался шум, он влетел, встав на левое крыло. Вырвался на свободное пространство и сделал радостный круг под потолком. Давыдов улыбнулся. До него не сразу дошло, что он улыбается, и это, оказывается, так приятно. А когда дошло, он сказал по-прежнему шепотом:

— Ангел…

Акико был в обычных детских шерстяных трико и обрезанной понизу послеоперационной распашонке с завязками на спине. Крылья существа распахивались вольно, большие вислые мягкие уши походили на шевелящиеся локаторы. Ноги босые костистые, какие-то нечеловеческие своей белизной, жилистостью и тонкостью, дрыгались, наверное, от восторга полета. Он летал, как плавал. На лице его застыло напряженное удивление.

«Или удивленное напряжение… — подумал Давыдов, следя за существом. — Эта складочка на лбу, мучительное какое-то у него выражение лица… Нет, это не зверь… Или все-таки зверь? А в боксе своем казался меньше ростом».

В окно проходил тусклый свет, на улице по-прежнему бушевал буран. Брякало что-то на крыше.

Вот Акико спустился, мягко, пружинисто встал на все четыре конечности. Не очень уверенно выпрямился, словно балансируя. Был он около метра ростом. Подошел к кровати Давыдова. Опустился на колени. И вытащил из-под кровати круглый контейнер. Давыдов растерянно смотрел на лысый совершенно затылок, склонившийся совсем рядом. Контейнер был обычный, прямоугольный, из твердого пластика. Такие стали выпускать в эпоху страха перед пластиком. Так и назвали его керамическим пластиком. А в эпоху нескончаемых нефтяных войн и невиданных эпидемий все забыли про вред пластика…

«При тех-то ужасах вред какого-то пластика в долгосрочной перспективе уже никого не пугал, — подумал Давыдов, отметив про себя, что уже почти повернулся на бок, так ему хотелось видеть Акико. — А пальцами он цепляет интересно. Птичья хватка, самым средним пальцем из семи возможных».

Существо тем временем поколупало крышку, поскользило по серому пластику своими ручками-паучками. Крылышки повисли, как если бы голова существа просто была занята другим. Крышка подалась. Акико отбросил ее и забрался руками внутрь. Что-то глухо ударилось.

— Пластилин? — невольно вырвалось у Давыдова.

Смешанный из разных цветов, а может, и из нескольких наборов, большой комок пластилина оказался в руках Акико. Существо стало быстро собирать что-то внутри контейнера. В его горсти блеснули цветные обломки, пуговицы, все мелкое и разное. Рассыпались по полу.

Рот у Акико приоткрылся. Пальцы быстро забегали по россыпи мелочи. Он стал брать цветные кусочки и втыкать в пластилин.

— А! Ты пришел к Алексу. Молодец, — сказал Танака, входя в комнату с маленьким подносом. — Это его игрушка. Пациентов у нас немного. К счастью. И Акико везде бродит.

Профессор поставил поднос с чашками и сухариками на подоконник. Раскинул маленькую раскладушку-стол, развернул по-хозяйски Давыдова. Посмотрел на него пристально:

— Ты как?

Взял его за левую руку, нащупывая пульс тремя пальцами. Кивнул сам себе и опять спросил:

— Встать хочешь?

Давыдов помотал головой отрицательно. И завозился, поворачиваясь.

— Смотри, что он делает, — сказал.

Акико, казалось, не обращал никакого внимания на смотревших на него людей.

Танака наклонился, взял кусок пестрого красно-сине-зелено-коричнево-желтого пластилина из контейнера, слепил круглую чашку, поднял и вдавил в боковину чашки синюю и белую пуговицы, подумал и прилепил фиолетовую. И протянул Акико, сказав:

— Чашка.

Тот схватил быстрым движением, смял чашку и влепил в большой кусок, оставив три последние пуговицы на поверхности.

— Красиво? — спросил Танака.

Акико поднял глаза, взгляд казался цепким. Танака ему кивнул. Достал переговорную трубку и написал сообщение: «Алекс очнулся. Сюда пока приходить не надо». Отправил Митчу и Крапивину.

Потом подумал и опять написал: «Пусть каждый день восходит звезда на Одиссее для всех живущих под нею. Прошу помощи для друга Давыдова Алекса. Парализация после выстрела из парализатора Доломеи». Отправил старому знакомцу Лиду Мабо, лекарю в миссии Доломеи.

И спросил, без всякого перехода и не поворачивая головы. Со стороны казалось, что он просто буркнул себе под нос:

— Ты почему вставать не хочешь?

— Кажется, я ног не чувствую.

Повисла тишина. Слышно было, как Акико перебирает пуговицы и всякую мелочь.

Танака встал, опять развернул Давыдова, уложив на спину. Ухватил изголовье кровати и поднял почти вертикально. Поставил раскладной столик перед Давыдовым. Стал поить из кружки с носиком. Давыдов облился. И подумал, что кажется, забыл, как нормально глотать. Но следующий глоток дался проще.

— Ага, — кивнул Танака, строго следивший за ним. Вытер подбородок салфеткой. — Уже не должно быть горячо. Сухарики я подсушиваю из булочек, что печет Вера. То, что ты начал двигаться, говоришь, глотаешь — хороший признак. Надо ждать. И кое-что предпримем.

Давыдов неловко ткнулся рукой в кружку в руках Танаки, потом решил, что одной такой неуклюжей его конечности мало, и поднял вторую. Обхватил ладонями кружку и забрал ее у Танаки. Поставил себе на живот и так замер. Он слушал голос Танаки. Тот сидел, устало сгорбившись, навалившись на ноги Давыдова, и говорил, говорил…

О белых существах и немного о кормушках

Коридор, заполненный водой, колыхался впереди на сколько хватало глаз. Иногда Ильин плыл поверху, и тогда слышался шум. Казалось, что это шум падающей воды. А может, всего лишь вентиляции? Свод оброс тиной. Иногда вода и плескалась под самый свод туннеля, и тогда приходилось уходить на глубину.

Время от времени они отдыхали, но роботы с едой уже не встречались. Вероятно ниши-кормушки, как их прозвал про себя Ильин, были затоплены. С другой стороны, он все чаще встречал рыб. Это казалось удивительным. А один раз он и совсем застыл в нерешительности. На него двигалось непонятное существо. Похожее на человека, но за спиной развевались крылья. От движения существа в воде на его совсем лысой голове шевелились большие уши. А когда существо проплыло рядом, показалось, что оно безглазо. Проплыло дальше, скрылось в мутной дали.

Рыбы встречались все чаще. Кое-где по стенам ползали то ли крабы, то ли раки. Плыли неподвижные медузы.

Вдруг сквозь толщу воды, Ильин увидел, как химера подтянулась куда-то вверх и исчезла. Значит, привал. Он медленно вытолкнул себя из воды, опасаясь ткнуться головой в потолок. Но потолка не было видно. По стене слева шел карниз, на карниз, выложенный все той же плиткой, набегала волна. Но Ильин знал, что уровень воды остался прежним, получается, свод стал выше. Это было что-то новенькое в так надоевших бесконечных коридорах. Прямо берег у водоема.

Ильин выбрался на карниз. Огляделся. Высокий свод терялся в глубокой тени. Но карниз тускло освещался все теми же светильниками. Понадеявшись на отдых, Ильин расслабленно потоптался вокруг себя, рассматривая стены и свод. Но химера уже скользнула дальше.

Ильин чертыхнулся и потопал тяжело за ней, в темноту. Перед ним появился сырой узкий проход со сводчатым потолком, дальше виднелся просвет. В просвете мелькала тощая фигурка химеры.

Пришлось прибавить ход, чтобы совсем не потерять ее из виду.

Вот химера исчезла из поля зрения. Свернула? В три больших шага Ильин почти миновал проход, уже готов был выскочить на освещенное пространство, как откуда-то справа протянулась рука. Из темноты выступило лицо химеры, она приложила ладонь к губам, другой рукой продолжая удерживать Ильина. Но он уже и так застыл на месте. Огромная пещера распахивалась темными сводом, где-то рядом вниз с шумом падала вода. Мелкая взвесь искрилась в свете множества светильников, ими утыканы были все стены.

— Река, — услышал голос переводчика в шлеме Ильин.

Ошарашенно кивнул. Река. Просто река! Понятное дело, что тут непонятного. И объяснять ведь никто не собирался. Мозг, привыкший к нехватке понятного, глубокомысленно подсказывал: «Человек скучает по оставленному, вот и создали под землей реку. А что тут такого, водоснабжение какое-никакое здесь есть, сток тоже. Придали потоку вид реки, заселили рыб… Только вот зачем такие нежности для роботов…»

И здесь в голове Ильина возник образ плывущего ему навстречу существа. Но он тут же забыл про то существо. Потому что на противоположной стороне от падающего куда-то в глубину потока, на пологом карнизе, очень похожем на тот, на который только что чуть не выскочил Ильин, появились фигуры. В сырой полумгле по краю пропасти прошагали цепочкой фигурки. Одна из них выскочила вперед. За ее спиной взметнулись крылья. Распахнулись. Белая распластанная фигура зависла над пропастью.

Ильин, оцепенев, смотрел, как на той стороне что-то происходило. Как если бы одни удерживали, другие радовались и прыгали. Фигура парила над пропастью. Фигурки все были в белом, но в двух угловатых и высоких мерещились роботы, вырядившиеся почему-то тоже в белые одежды. Остальные, а их было восемь, двигались тоже странно — осторожно, мелкими шажками, вытянув шеи вперед — будто прислушивались.

Тут Ильин понял, что химера тянет его в сторону. Он нетерпеливо оглянулся. Лицо химеры едва выступало из сумрака. Губы были сжаты в узкую злую полоску, взгляд не видящий, а требующий. И Ильин торопливо отступил, прижался к стене, постаравшись слиться с темнотой, потому что он вдруг тоже услышал — шаги. С той стороны, откуда пришли и они с химерой, со стороны этой странной подземной реки, раздались быстрые шаги и то ли цоканье, то ли чмоканье. Капала вода, самым обычным образом шлепали мокрые ноги. Опять возникло в голове существо, плывшее под водой. Но что это еще за звук? Будто прицокивание языком.

В слабом свете, попадавшем из пещеры в переход, наконец появился идущий. Ильин вжался в сырую, облицованную плиткой, стену. Существо прошло совсем рядом. Его можно было бы назвать человеком, если бы не эти волочившиеся по земле совсем голые крылья, вислые огромные уши… Лицо это белое и сосредоточенное, безглазое и устремленное наверное в слух. И цоканье. Быстрое и отчетливое оно раздавалось время от времени. Кроме того, существо, кажется, не спешило выходить из укрытия.

Ильин чувствовал, как химера еще крепче ухватила его и зажала рот рукой. Ильин отвел ее руку, лишь пожав в знак согласия. Ему бы и самому не хотелось, чтобы их обнаружили. Он-то совсем ничего не знал обо всех этих фигурах в белом, он только-только начал привыкать к тому, что на этой искореженной войной Немезиде существует еще один мир со следами былого величия, похожий на древний музыкальный инструмент шарманку, где вместо кулачков и барабана крутятся вечные роботы, кормушки и шумят воздуховоды. Все остальное умерло, и казалось, что рассыплется и то малое, что осталось. Ильин устало покачал головой.

Он уже устал удивляться. Он вообще страшно устал, казалось, что и он стал частью этого мира и теперь сдохнет и когда-нибудь рассыплется в прах в каком-нибудь из бесконечных переходов.

Шарманка пришла в голову как-то случайно. Все эти кулачки, валики, меха. Но древняя и на первый вид удивительная своим механизмом она все-таки приводилась в движение рукой шарманщика. До сих пор казалось, что так и здесь, погибший мир продолжает вращаться по инерции, от когда-то приведшей его в движение чьей-то руки. И вот появились эти существа.

Кто они? Да, может, роботы их выращивают, как стаи рыб в своих водоемах…

Ильин смотрел на существо. Оно стояло, вытянувшись в сторону мельтешащих на противоположном берегу фигурок, цокало. И цокало как-то задумчиво, как если бы цокало, чтобы видеть, но знало, что увидит, и не очень хотело цокать, но снова и снова цокало. Одни фигурки бегали по берегу, словно дети на прогулке. Другие их оттирали незаметно от края пропасти. И лишь одна фигура по-прежнему парила над пропастью.

«Прямо отщепенец какой-то. Покинул это общество строя и порядка, и теперь тоскует. Нет, тоскует не по порядку, а по тем, кого там оставил, — думал Ильин и тут же восхитился сам собой: — Напридумывал!»

Вдруг существо отпрянуло в сторону. В их, с химерой, сторону. И вдавилось в стену совсем рядом с ними. Раскинуло руки, пытаясь не оттолкнуться от стены и не оказаться в проходе. Коснулось рукой руки Ильина. Рука отдернулась, голова повернулась к Ильину. И тишина… Никто из троих не подал и звука, шороха, знака, что они все тут есть.

Послышались шаги в проходе со стороны пропасти. Промаршировал робот. Такой же, какие встречались в кормушках, только обрядившийся в белые одежды.

Прошел к реке. И опять все стихло.

Раздалось короткое: «Цок». «Цок-цок».

Эти щелчки, они что-то напоминали.

А существо отскочило от стены, зацокало и бросилось бежать. Но похоже оно не знало, куда бежать, и закружило беспомощно.

Химера выбежала за ним и упала в ноги. Существо испугалось еще больше.

Ильин шагнул вслед за химерой, помедлил мгновение, но сомневался не долго. Обхватил руками существо. Оно затрепыхалось как-то слабо. Будто ребенок. И стихло.

Они опять все затихли. Химера сидела на коленях, подняв лицо к ним. Ильин держал существо, обхватив его вместе с мягкими кожистыми крыльями. Вода с существа текла ручьями, оно мелко дрожало. По честности Ильин и не знал, что делать. Хотелось уберечь. Ведь существо явно боялось идти вперед, и что оно испугалось робота, тоже было слишком заметно. Куда бы оно бросилось в следующее мгновение? Почему бродит в одиночестве и не идет к своим? Ильин попросил химеру:

— Скажи ему что-нибудь.

— Это она.

— Успокой ее.

— Я не знаю как. Я их видела лишь в книге, там они… — ответила химера и заметно растерялась, потом добавила: — Там они с глазами.

«Видела в книге! Там они с глазами. Одни вопросы, и ни одного ответа… Значит, это она… Перепугана? Возмущена? Затаилась и ждет, когда я ослаблю хватку? Надо бы как-то поговорить с ней, и химеру прямо переклинило. Кто они для них? Богов химеры не признают, и кажется, ничего не изменилось в этом. Сверхлюди? Попробуем просто говорить. Не зрячие остро чувствуют интонации, настрой… Ну а что делать? Выхода нет. Придется хоть так», — Ильин осторожно разжал объятия.

— Ты не бойся, — сказал тихо он, — иди, куда хочешь. Только не спеши.

И он посмотрел на химеру. Та поднялась с колен и теперь тревожно выглядывала из-за его плеча.

— Где тот робот? — спросил ее Ильин.

Химера бесшумно скользнула по переходу к реке, скрылась в темноте. Вернулась. Еле слышно сказала:

— Его нет. Уплыл.

Ильин устало подумал: «Ничего не понимаю в этом мире. Как уплыл? Ну робот ведь, железяка. Или он не железный? Или он приспособлен, чтобы плавать?! Черт бы побрал эти их загадки, ни на одну нет ответа».

Он медленно, стараясь не испугать, отошел от белой неподвижной фигуры. Совершенно белая, какая-то безжизненная кожа лица, ушей, крыльев. Тело же все-таки затянуто в белый эластичный материал, хоть и показалось вначале, что существо разгуливает голышом. Может, у них так принято. Но нет. Существо вполне разумное, определенно живое, и является представителем еще одного невероятного мира на Немезиде. Но какое же оно… странное. Будто из пробирки только что! Или выродившееся? Напоминает… росток под землей! Чахлый, белый, тощий.

Ильин поцокал языком. Еще раз. Существо наконец повело головой. Там где могли быть глаза по его, Ильина, представлению, были лишь едва заметные впадины. И они были сейчас обращены к нему. Цоканье, этот звук… Она ловит эхо от окружающего? Эхолокация?

Сейчас существо стояло неподвижно, чуть наклонившись вперед. То ли собираясь рвануть бежать, то ли обратившись в слух.

Оно было ростом с Ильина, а значит, что-то около метр восемьдесят. Ноги казались тощими, жилистыми, костистыми.

«Похожи, на первый взгляд на птичьи лапы», — подумал Ильин.

Обуто существо было словно в толстые обтягивающие носки.

Лицо и голый белый череп с большими вислыми ушами на первый взгляд показались ужасными или вызывающими жалость. Однако, сейчас, когда существо замерло неожиданно в независимой позе — сведя руки за спиной, обхватив при этом ими крылья, как если бы желая прежде всего закрыть их — Ильин уже забыл про жалость, так было необычно. Прямо статуя из античного мира.

— Может, надо ее спрятать? — спросил Ильин химеру. — Кто она?

Та нелепо взмахнула руками. Тихо заговорила. Чувствовалась в этом сильная растерянность химеры. Ильин резко нахлобучил шлем, услышав переводчика.

— Это ребенок людей с неба. Илингва, — сказала химера, обращаясь скорее к белой фигуре и обращаясь с невиданным раньше от нее почтением. — Я не знала, что они живы… что они есть… думала, что книга рассказывает о том, чего уже нет. Обычно здесь встречаются только неживые.

Химера погладила существо по плечу. Существо отшатнулось, зацокало, Ильин видел, как быстро дергается тонкая кожа на его гортани. Химера посмотрела на Ильина, опять сказала:

— Изгой, одиночка, — перевел переводчик. — Надо поесть.

Ильин медленно кивнул. Химера часто говорила вот так, будто считая, что и так все понятно. Почему из изгоя и одиночки следует, что надо поесть — по ее, химеры, понятию — не требует объяснений.

Химера скользнула к реке. Вернулась и ухватила за руку существо. Существо руку выдернуло, зацокало быстро и тревожно, поведя головой, похоже, ища путь к бегству. И химера бросила на Ильина оценивающий взгляд, сказала, едва перекрывая цоканье:

— Надо нести.

И показала руками его захват, обхватив себя руками.

Ильин чувствовал, что существо, эта самая илингва, слышит их прекрасно. Понимает ли, не понятно, но точно вся во внимании. Он резко наклонился, подхватил, постаравшись собрать все эти крылья в охапку, взвалил на плечо.

Рванул за химерой, которая уверенно ушла в темноту, вдоль реки, по карнизу, который становился все уже. И вскоре сбавил ход. И усталость давала о себе знать, и плитка под ногами была мокрой и скользкой. Сверзиться в воду с такой ношей не хотелось. А ноша, что называется, принялась расползаться во все стороны. Илингва эта будто приобрела какую-то текучесть, стала выскальзывать из рук.

«Интересная тактика, прямо по Платону», — попытался сыронизировать Ильин, может, надеясь отвлечь себя от наваливающейся все больше дикой усталости, а может, мозг так защищался от бесконечного потока вопросов без ответов. Он покрепче перехватил хитромудрую илингву, вскинул повыше на плечо.

«Платошина тактика» у них, с друзьями, стала ходячим мемом. Вспомнилось, как однажды приехал к другу, просто на день рождения, просто однажды оказавшись на Земле как раз осенью, они всегда собирались у Лихова осенью, пока учились в универе. Сидели на кухне, вспоминали, когда пришла Кира с маленьким Платошей с прогулки. Платошу сунули в руки Ильину — познакомиться. Платоша посмотрел на Ильина серьезным взглядом, как умеют смотреть только малыши. Ильин — на Платошу, улыбаясь и делая козу. И тут Платон применил вот эту самую тактику — он стал «текучим». Обмяк, сложился как-то так, что стал выскальзывать из рук, Ильин еле успел подхватить его уже на животе. Долго смеялись тогда, Лихов щелкнул обалдевшее лицо Ильина — на память. А тактику эту так и прозвали — Платошиной.

Ильин шел, пытаясь одновременно удержаться на мокром карнизе, не потерять из виду химеру, которая быстро мелькала впереди, и не выпустить из рук обмякшую скользкую в своей эластичной сырой одежде илингву. Та время от времени коротко и быстро цокала.

«Путь прослушивает… или что она делает? — думал Ильин, стараясь заглушить усталость. — Илингва… Не слышал раньше. Вроде напоминает что-то, но что. Ну хорошо, вот есть эти дети. А взрослые есть где-нибудь? Почему этот детеныш бегает один, может, конечно, он уже подросший, и ему можно. Но на первый взгляд те, на другом берегу, нисколько не отличаются и ведут себя очень… по-детски, Может, этот отбившийся детеныш не хочет ходить строем?»

Химера остановилась и ждала. Приблизившись, Ильин поморщился — здесь карниз оказался совсем узок, волна почти скрывала плитку. Плитка кое-где была разрушена. Зато в стене виднелась кормушка. Привалив притихшее существо к стене, Ильин осторожно присел, поставил зашевелившиеся белые длинные ноги на пол. Ноги ткнулись в пол, пружинисто выпрямились. Тело илингвы напряглось, в раз потеряв свою текучесть. Послышалось тревожное быстрое цоканье. Ильин продолжал не сильно удерживать существо. И заговорил осторожно:

— Не спеши, может, нас сейчас накормят, смотри, ты ведь наверняка знаешь эти кормушки. Я их так прозвал, хорошая штука эти кормушки. Молодцы вы, что устроили их. Тем, кто долго идет, они помогут не свалиться от голода…

Химера напряженно смотрела то на него, то на существо. Существо, прижавшись спиной к стене, опять устремилось в слух. Тревожно и коротко цокало и слушало, цокало и слушало. Химера подошла к аппарату с едой. Судя по потрескавшейся обшивке корпуса, он наверное стоял здесь очень давно и часто использовался. Кем? Ведь здесь совсем темно, вода близко, и похоже, часто подтапливало, и уровень затопления случался еще выше. Но все-таки аппарат явно использовался – рукоять была зачищена до блеска. Да хоть вот такими беглецами-существами...

«Что же я ее все «существо» да «существо». А она ведь илингва», – подумал Ильин, осторожно отступая. Но илингва вроде и не хотела бежать, она лишь тревожно слушала, будто хотела что-то уловить в бесконечном туннеле, в звуках, отраженных от воды.

Одной рукой химера нажала на единственную кнопку на панели аппарата, поймала легкую пиалу, тут же выскочившую из углубления. Другой рукой повернула затертую до тусклого блеска рукоять. В пиалу отжалась густая порция. Химера протянула ее Ильину. Ильин взял пиалу и протянул ее илингве...

«Чьи-то боги…»

В гулкой тишине, какая может быть только в туннеле, заполненном водой, — с падающими в воду каплями, плеском и далекими звуками, которые и не понять, — раздалось цоканье. Ильин держал руку, протянутой с пиалой, и ничего не говорил. Почему она зацокала сейчас? Почувствовала приближение руки? Прощупывает вдруг наступившую тишину и недвиженье?

Белое лицо, запрокинутое, обращенное в слух, казалось маской.

«Как она существует, находясь — в одиночестве, в бегах? — подумал Ильин. — Почему химера решила, что это беглянка? Ответа нет. Но то, что она бродит одна, смотрит на своих тайком… А как еще она смотрела, стоя в том гроте? Это ведь как бы говорит само за себя».

Девчонка — а Ильин понимал, что уже не получается ее воспринимать по-другому — не двигалась, она лишь время от времени цокала. Как белка. Тревожный стрекот в лесу… вот что это напоминало. Но уже через мгновение илингва удивительным, мягким и одновременно быстрым и каким-то хищным движением, вскинула руку и уставила ее между собой и пиалой. Тогда Ильин сказал:

— Поешь. Или, может, ты ела?

Он вдруг подумал, что она могла питаться любым другим образом — в конце концов, в этом туннеле рыб и всякой живности водится не мало, да и в эту кормушку она могла наведываться запросто.

Но илингва вдруг перевела ладонь в горизонтальное положение, сложив ее щепотью. Семь пальцев!

«Четыре или пять суставов, не пойму», — подумал Ильин, вскинув глаза на невозмутимое белое лицо с впадинами глаз, и опять уставился на руку. Пальцы были костистые, длинные с крепкими, густо-белыми, похожими на прилипшие ракушки ногтями.

Илингва поводила пальцем над неаппетитной кашицей, щипнула. Скатала двумя пальцами шарик и сунула его в рот. Это множество пальцев, двигаясь и шевелясь, напоминало паука. Ильин усмехнулся и слопал свою порцию в пару-тройку глотков, хватая кашу так же рукой, но загребая торопливо, двумя пальцами, на манер ложки. Облизал пальцы и тихо рассмеялся. Ну что за немыслимое подземелье! Стал грызть свою тарелку, съел и ее, радуясь короткому нечаянному отдыху.

И вдруг почувствовал необъяснимую тревогу. То ли из-за затянувшейся тишины, то ли из-за того, что почему-то не видел химеру. Только что была здесь, возле автомата. Пришла неожиданная мысль, что все-таки не знал, чего ждать от нее. Оглянулся, прищурился. В нише было сумрачно, по стенам гуляли блики от воды.

Но Ильин упрямо вглядывался в сумрак и не надевал так надоевший шлем. Ждал, когда начнет проступать зыбкий тонкий силуэт… В какой-то момент блужданий под землей, он до того устал: устал шагать, бежать, сбрасывать шлем, надевать шлем, опять сбрасывать его, чтобы поесть, чтобы услышать и понять, или опять бежать или плыть, что раз за разом пытался увидеть химеру без шлема. И приноровился угадывать ее силуэт, прищурившись и пару секунд вглядываясь туда, где она могла быть…

Вот она.

Ниша тянулась метра на четыре в стене, сужалась и справа, и слева, и обрывалась. Химера сейчас висела над водой, ухватившись за какой-то неведомый выступ на левой оконечности ниши. Полупрозрачная, словно дымка. Она вытянулась в струнку, обратившись в слух и зрение. Отшатнулась, прижалась к стене.

Тихий плеск воды о стены, шлепались капли с потолка в воду.

Ильин тоже попытался что-то уловить в гуляющем, вроде бы таком привычном, эхе и шорохе воды.

Цоканье.

И опять только плеск подземной реки.

И тут Ильин тоже застыл неподвижно.

Слева, будто из-за плеча прижавшейся к стене химеры, выдвинулась фигура в белом, быстро приближающаяся на непонятном плавучем средстве. Нет, это не был кто-то из сородичей девчонки-илингвы, всего лишь робот, вырядившийся в белое одеяние. Он перемещался почти бесшумно на доске, перед которой катилась гребнем невысокая волна.

По виду этот робот ничем не отличался от тех, которые водились в нишах с едой на верхних уровнях. Длинный, с обычным набором манипуляторов — пара рук, пара ног, хоть и было теперь, после знакомства с илингвой, понятно, в кого у него такие тощие конечности. На плечах сидела голова, крутившаяся на все триста шестьдесят градусов. У роботов-кормильцев голова была без глаз, гладкая, как яйцо. Это, в общем, и не удивило Ильина, роботов в Объединенной Галактике он повидал всяких. А глаза роботу и не обязательны, видеть он может хоть волосками на спине — была бы такая необходимость.

У робота, что сейчас шел по воде, голова показалась похожей на голову девчонки-илингвы. С впадинами на том месте, где могли бы быть глаза. Это стало заметно, когда он проскочил в полосе слабого света. Проскочил мимо. Будто не заметил возле кормушки ни илингву, замершую, тревожно уставившуюся в пространство над поверхностью реки, ни скопление странного вида чужаков.

Ильин рывком оглянулся на химеру, ухватил ее силуэт, и понял, что она смотрит на него. Уже в который раз он замечал этот ее словно изучающий взгляд.

— Почему он не обратил на нас внимания? — ошарашенно спросил Ильин.

Он-то приготовился чуть ли не к последнему бою, собрался, сам не зная чего ждать.

— Слепые никогда не обращают на нас внимания, — сказала химера. — Для этого есть другие, но их мало осталось.

— Надо уходить отсюда, — сказал Ильин хрипло. — Мало ли, что не обращает внимания, может, он чьи-то глаза или уши.

«Да и вообще, если идти, то идти. Или уже свалиться прямо здесь и отключиться бы хоть на пару часов».

Химера рывком отделилась от стены, ладонью повела в сторону илингвы и таким же решительным рывком показала, что ее брать не надо. Ткнула пальцем в пол. Сказала:

— Нам с ней не надо идти. Она здесь будет.

Та замерла, распластавшись белой нелепой кляксой на темной сырой стене, и цокала, цокала. И вдруг в два больших прыжка оказалась у кромки террасы, легко и почти бесшумно нырнула. Небольшой бурун появился и исчез. Ушла еще глубже. И все стихло.

Ильин вспомнил, как белое существо проплыло мимо него под водой. Она там уверенно себя чувствовала. Была своя какая-то логика во всем этом. Девчонка сбежала от своих, но приходит почему-то к ним. Хочет быть в курсе происходящего с соплеменниками? Или хочет знать о ком-то одном? Может, она-то ушла, но там остался друг? Или кто? Брат, сестра?..

Но в гроте внезапно появился робот, и химера решила, что илингва в опасности. Вполне могло быть и так! Ну хорошо, они схватили девчонку и спасли по своему пониманию от робота, спрятали, ура! А теперь химера заявила, что илингва останется здесь. Только одно могло объяснить эту странную метаморфозу — там, куда они идут, опаснее. Для кого? Для илингвы? Или для них, если она будет рядом?

— Так лучше, — сказала химера, опять вроде бы пояснив, и ничего не поясняя толком.

Она продолжала прислушиваться, но стояла та же глухая шевелящаяся тишина подземелья, наполненного водой. Ильин сказал бы, что ничего не изменилось в ровном плеске, в звуках капель, срывающихся с потолка, в отдаленном гуле, доносившемся то ли из грота рядом — от падающей в пропасть реки, то ли присоединялся еще какой-то звук, и Ильин не мог его различить, потому что не знал его природы.

Наконец, химера ухватила за руку Ильина и потянула за собой. Бросила его руку. Села на пол, спустив ноги в реку, и без единого всплеска скользнула в воду. Оглянулась. Ильин еще раз обернулся в ту сторону, куда ушла девочка-илингва.

Он не понимал совершенно, что происходит. То они подхватили девчонку, будто бы спасая, то бросают без всяких разговоров и объяснений и радуются, что она, наверное, поняла слова химеры и сбежала от них сама. Но все-таки двинулся вслед за химерой. Погрузился в воду, поплыл, чувствуя, что в воде ему опять легче. Не надо было волочить свой тяжеленный защитный комбез. И словно открывалось второе дыхание.

Опять замелькали стены, местами шершавые, местами выложенные когда-то кем-то очень старательным плиткой, потерявшей теперь всякий цвет. Местами стен не было видно вовсе, вода стояла под потолок.

Так они плыли еще долго. Потерялось ощущение времени, обреченность была во всем. «Зачем это все?!» — хотелось крикнуть, и не было сил, да никто бы и не ответил.

Большинство вопросов химера пропускала, будто мимо ушей, но из-за этой самой обреченности химеры и не получалось у Ильина бросить этот бесконечный ход.

Ильин понял, что вот уже какое-то время слышит грохот. Грохот чего? Что-то будто катилось и катилось.

Химера вырвалась в очередной раз над водой, будто бы хватануть воздуха, но он вроде бы и не был ей нужен, слишком легко и подолгу она находилась под водой. Однако, время от времени взлетала над поверхностью, осматривалась ли, прислушивалась ли, сверялась ли с какой-то своей внутренней картой местности, и ныряла опять.

Сейчас же она выбралась на узкий пологий берег. Берегом он машинально назвал очередную нишу с выступающим карнизом вдоль реки. Ильин понял, что уже так и воспринимал этот затопленный этаж — как реку. Подземную, созданную кем-то. Это был обычный затопленный туннель, ничего больше, но длинный, бесконечный — как река.

Опять этот грохот. И пыль. Странная пыль висела в воздухе. Было плохо видно, стало совсем тяжело дышать. Они опять бежали. Вглубь какой-то пещеры. Здесь работал конвейер. Лента его походила на дорогу, заваленную камнепадом. Глыбы породы, камней ползли навстречу. Вдоль конвейера встречались сгорбленные фигуры. Черные, страшные. Или это комбезы такие?

Там, впереди, работала машина. Огромные ее очертания поразили Ильина. Она вгрызалась в стену, грохотала и гремела. Пласты породы отваливались на конвейер, падали мимо, на пол. Фигуры склонялись механически, подбирали, конвейер полз.

Ильин бежал и заглядывал в лица встречавшимся — это были гладкие безглазые существа, все те же роботы.

Но вот химера вцепилась в одну из фигур. Страшное черное лицо обернулось, металлические руки оттолкнули химеру.

«Металлические руки!» — озадаченно повторил про себя Ильин.

Потому что живое было в жутком черном лице. Химера повисла на человеке, вцепилась мертвой хваткой. В следующее мгновение они уже обнимались, химера гладила черного человека по голове, показалось, что человек с железными руками заплакал, уткнувшись химере в плечо. Конвейер полз. Пыль клубами плыла над конвейером, застилала силуэты продолжавших работать и двоих обнимавшихся. Обнимавшихся так, словно не виделись тысячу лет.

Ильин брел сквозь пыль и грохот, ему казалось, что эта идиллия сейчас кончится, ну не может быть так все прекрасно, химера шла сюда, словно в последний путь, дошла, встретила кого-то важного для себя. Невероятно же. Просто не может быть так хорошо и прекрасно, сейчас обязательно что-то нарушит все, надо быть там, возле этих двоих. Ильину казалось, что он бежит изо всех сил, но он брел устало и слишком медленно, совсем нечем было дышать, и кислорода уже не осталось, чудес на Немезиде не бывает.

Ильин видел, как у человека с железными руками посветлело лицо, хоть и казалось это невозможным, так оно было черно, и, пожалуй, действительно человек плакал — его лицо кривлялось грубо и нелепо. Химеру было видно лишь потому, что сажа, пыль оседала здесь на всем. А может, и этот человек с железными руками, тожехимера? Что-то было в нем такое же — тощее, костистое, зыбкое.

В жутком грохотекатился конвейер, неслышно работали редкие черные фигуры с гладкими ровными безглазыми лицами. Никто не обращал внимания на чужаков…

Ильин уже был рядом, когда химеру словно бросило на конвейер. Ее зацепило, подмяло огромным куском породы, который катился по шевелящемуся желобу. Химеру свернуло пополам в мгновение, укрыло неподъемной тяжестью. Торчало лишь плечо с рукой, вцепившейся в край ленты конвейера, и голова.

— Нет… — вырвалось у Ильина.

Он вцепился в камень, понимая, что дернув, причинит страшную боль химере. Видел рядом железные страшные руки, тоже впившиеся в глыбу. И понимал, что не свернуть эту каменюку с места даже им двоим.

Показалось, что — все, живое не может вынести такое, но химера открыла глаза. Глаза ее впились в его, Ильина, глаза. Такая боль стояла в этих глазах. Химера прохрипела сквозь серую пену на губах:

— Ты меня прости, Двунога… Старики решили отдать нас с тобой в жертву. Каждое веренице мой народ приносит жертву, благодаря башню за то, что наш народ в трудностях и бедах находит здесь кров и еду. В прошлое веренице ушел мой брат. А он жив!!! Значит, не нужна жертва! Они строят свою башню, им нужны работники. Но они уходят все дальше от наших земель в подземный мир, я не хочу им помогать в этом! — прохрипела она, захлебываясь, так и не открыв глаза. Но голос ее приобрел какую-то торжественность, словно то, что она скажет сейчас, имеет большую важность для нее. Именно для нее, прежде всего. — Когда я увидела брата, то передумала. Ты должен увести Мицея. Уведи, не доставь им радости. Это просто удача, что мы вдвоем. Больше никто не пошел со мной в жертву. Только ты, Двунога…

«Я пошел в жертву… Что за бред… А ты, дурак, шел, думая, что идешь кого-то спасать!.. Бред, бред, бред… Но это и казалось им спасением. Отдать в жертву своего и чужака — великая, должно быть, жертва, по их разумению. Во что ты вляпался… Да нет, мне просто хотелось помочь. А если шел помочь, то и… как есть, так и пусть будет. Химера-то шла в последний путь спасать свой народ, это точно. Ох твою же мать…, но как же с этой глыбой не повезло… это беда».

— Кому им? Кто они? — крикнул Ильин, навалившись на глыбу изо всех сил.

Крикнул, чтобы заставить химеру думать над ответом, держаться в сознании, но понимал, что вряд ли это поможет. Лицо химеры было едва видимым, покрытое пылью и кровью оно мертвело, но губы прошептали:

— Чьи-то боги…

В ушах противно зазвенело от бессилия что-то изменить, Ильин понял, что химера больше ничего не скажет. Рот ее открылся, судорога передернула такое красивое совсем недавно лицо. Оно уплывало вместе с огромной лентой конвейера.

Рядом что-то выкрикивал Мицей, они оба ругались и бессильно шли возле ползущей глыбы.

Парень опять напрыгнул, обхватил камень, попытался раскачать. Ржавая глыба не подавалась. Ильин крикнул, пытаясь перекричать шум конвейера:

— Да нет ее уже, парень, уходить надо.

Он остановился. Видел, как железные руки с длинными суставчатыми пальцами еще толкали камень, придавивший химеру. Но вот парень отступил, замер и что-то сказал, поклонившись непонятно кому.

Ильин машинально надвинул шлем, болтавшийся за спиной и так надоевший за эту бесконечную гонку. В грохоте катившихся обломков породы раздалось:

— Она за дверью, примите ее, прошу, — перевел переводчик.

Ильин вспомнил, что-то об этом рассказывал Биргиссон. И тоже склонил голову. Торопливо, даже лихорадочно проговорил:

— И я прошу, примите ее.

Как же тревожно и муторно на душе. Химеру было жаль, кажется, даже до слез. Щипало глаза. А может, это от пыли. Биргиссон рассказывал, что у химер принято поручаться за умершего. Они отбивали поклоны не богам, а тем, кто будет рядом с умершим за дверью. Кто-то же стоит там, тоже ожидая в очереди, длинной и извилистой, как сама жизнь. Кто-то, кто пришел туда чуть раньше, это может быть даже и не химера. Поэтому надо поручиться, что твой умерший не причинит никому зла, чтобы ему помогли освоиться там.

Поклонившись, парень сейчас просил принять сестру химеру там, в мире мертвых, поручался за нее, давал обещание отвечать за свое поручительство, придя туда. Ведь она могла оказаться не такой уж хорошей, как сейчас обещал миру мертвых этот парень. Считалось большой удачей, если рядом в минуту смерти есть тот, кто поклонится и замолвит слово за тебя. Не ты сам, а кто-то другой…

Ильин дернул парня за его железную руку, еще раз взглянул на химеру, вернее на то, что виднелось еще из-под камня, ползшего куда-то в недра пещеры, туда же, куда уплывала лента конвейера.

«Строители. Ведь башню эту строят. Строят и строят. А как иначе, дай роботу задачу и попробуй не снять, он ее будет выполнять вечно. Уже все забудут, почему начато было это строительство, а они будут рыть коридоры, укладывать плитку, проводить свет и отводить воду. И, похоже, воспроизводить потомство в каком-нибудь инкубаторе, тоже их функция… Вот только глаза кто аннулировал? Добрые предки, чтобы дети не травили себе душу ненужными безысходными вопросами, или роботы — за ненадобностью зрения при жизни в подземелье, или все-таки глаза стали атавизмом?»

Парень химера легко скользил рядом. Он бежал, уставившись перед собой, следовал за Ильиным, как нитка за иголкой, как если бы химера поручилась за Ильина… Вспоминалось снова и снова, как ушла химера, как брат проводил ее.

Подумалось вдруг, а кто за него замолвит слово. Нет никого рядом с ним. Макс неизвестно где, но хотелось думать, что он в деревне. Химере хотелось верить, а она несколько раз говорила, что Макс в безопасности… Больше некому. Девушка по имени Изольда, слушающая сеть, слишком далеко отсюда. Да, они в последнее время слишком часто общались, общались днем и ночью, урывками и подолгу.

Она в минуты отдыха рассказывала про что-нибудь, не касающееся работы, про работу ей рассказывать было нельзя. В последний раз она говорила, что ездила на книжную барахолку в пригород, но купила не книги, а канарейку. День был пасмурный, птица прыгала по жердочкам, цвет у нее был яркий лимонный.

— И я ее купила, — рассмеялась Зола. — Настроение было нулевое, если честно, пора мне уходить с этой работы.

— Вернешься ведь, — хмуро улыбнулся Ильин тогда, глядя в монитор на ее профиль.

Потому что уже не первый раз она уходила с работы. И опять возвращалась. Говорила, что больше ничего не умеет делать, только слушать.

— Это какая-то патология! Я больше никуда не могу устроиться, ищу отговорки и причины, а на самом деле меня тянет туда, обратно в эту тревогу и многоголосье, суметь вовремя услышать опасность и остановить. Это диагноз, ты знаешь, как он называется, Ильин? Идиотизм, я ведь подыхаю потом от голосов в голове, когда-нибудь сойду с ума, — ругала она себя.

— Слушать, — сказал он, — это редкость в наше время, все хотят, чтобы услышали их. Когда-нибудь… Когда-нибудь я приеду к тебе и увезу.

— Куда? — насмешливо и быстро спросила Зола, не оборачиваясь, но по голосу было слышно, она не верит, что ее удивит его ответ.

— У меня есть дом возле Черного моря. Однажды решил, что надо куда-то вложиться, ну и вложился. Как всегда и решил наспех, и выбирал наспех, потому что был проездом на Земле, и пришла идея вдруг. Да и нравится мне дурацкое. Заброшенный дом, старый сад. Мне понравилось, что там есть виноградник, вода и, как сказал продавец, домашняя сыродельня. Что он подразумевал под сыродельней домашней, я не знаю. Но слово мне понравилось. Ну как?

— Хм… Приезжай, — односложно ответила она тогда и, показав рукой на наушник, что у них обозначало «работа», отключилась.

Все их разговоры заканчивались вот так неожиданно. Но может быть, они встретятся, наконец. Ведь кончится его контракт на Немезиде, и он полетит на Землю. Правда, теперь с ним был Макс, но это как если бы его не могло не быть. Изольда знала про мальчика и всегда спрашивала: «Как Макс? На жабе вашей не катается больше?»

А теперь… Что теперь? Он бежал по черт знает какому уровню бесконечной башни, за ним следовал как тень парень с железными руками. Уже не было рядом химеры, той, которая знала дорогу назад, той, которая могла привести его к Максу, теперь ее не было.

Все это лихорадочно вертелось в голове, но как-то вдалеке.

«Надо выбираться», — в который раз подумал Ильин, подбегая к реке, скользнув в воду…

Про неожиданные письма

Сообщения с просьбой помочь чудаку Давыдову, оказавшемуся перед доломейским парализатором, прилетели от троих. С небольшим отрывом, короткие, как от Митча и Чернышева, или витиеватый — от Танаки, они пришли в пункт спасения.

Сооружение под таким названием стояло на отшибе, не значилось ни на одной карте ни одной из трех колоний, находившихся на Одиссее, о его местонахождении знали только самые-самые неисправимые старожилы и сообщали вновь прибывшим, если они были из тех, кому следовало знать о пункте спасения. Одним словом, оберегали существование этой точки на местности как зеницу ока.

Мало того, они простили бы друг друга, если бы однажды нашли этот пункт спасения разрушенным кем-то из них. Кто знает, в каком направлении пойдут мысли у однопланетников, открывших для себя случайно или не случайно эту точку на карте Одиссея. Могут приписать черт знает что, вплоть до измены родине, а хотелось просто помочь в трудную минуту тем, кому, как и тебе самому, в отсутствии связи со своей планетой помощи ждать неоткуда. Ни долететь, ни доплыть, ни дойти. Как с того света.

Возникла сама идея случайно.

Все три колонии находились на одном из самых теплых материков Одиссея, размещались не очень далеко друг от друга, соединялись одной трассой и вели дружественный товарообмен. А какой он еще мог быть, если две колонии всего лишь арендовали землю… Так и жили — тихо и в меру дружно.

Но на родных планетах колонистов жизнь не стояла на месте. Восьмиметровое цунами снесло космодром на Свиге, и сообщение было прервано на два года. Думали ли тогда на Свиге о колонии на каком-то Одиссее, когда надо думать о том, как выжить. Может, и думали. Но приходилось ждать, пока жизнь войдет в прежнее русло, и возобновятся межпланетные перелеты.

Именно тогда в самый пик стужи в шестидисятивосьмиградусный мороз пешком в комбезе, в котором выходят в открытый космос, к воротам колонии Земли пришел свиг. Слава всем богам — система «Крепость»отработала, как надо, и сигнал пришел Митчу сразу. Открыли, согрели, спасли. И вот, сидя на кухне у Митча, тогда еще холостого и веселого Митча, и решили создать точку, пункт местной связи, где можно будет найти помощь независимо от того, есть ли связь с родной планетой или внутри собственной базы.

— Это должна быть полностью автономная точка! — провозгласил тогда командор.

Все согласно загудели. Всех было пятеро. Митч, Чернышев, Танака, Сид Орэ и посол Свиги Кан. Это он отважно прошагал через пустоши в лютую стужу в тяжелом снаряжении по еще гравийной тогда дороге скупо, по-одиссеевски, присыпанной снежком. Пошел к землянам, не к доломейцам, потому что общение еще не было налажено, как теперь, и по всем раскладам следовало тащиться из последних сил туда, где уж точно не выгонят. А Земля — хозяйка на Одиссее, она не могла выгнать, так думалось послу Кану, а потом, глядя на всех этих людей, он подумал, что они не выгнали бы в любом случае. Потому что они были настоящие свиги, настоящий свиг не оставит в беде другого…

Так думал он, сидя закутанным в пледы, жмурясь на яркий свет и почти ничего не понимая. Хоть и говорили все на понятном ему всегалактическом коде, но мысль свига нетороплива и витиевата, как жизненные пути, как блики метеоров в космическом пространстве, она разветвлялась и кружила. И слишком короткие рубленые возгласы землян и доломейца больше пролетали мимо ушей. Однако, Кан кивал головой на толстой неповоротливой шее, он был согласен, уловив, что придуманное позволило бы ему в следующий раз не брести через пустоши, прощаясь с жизнью.

Сид Орэ принял идею торжественно и назвал ее вектором, потом — вехой, потом смутился и извинился за путаницу в языках.

Маленькую станцию на солнечной батарее, упакованную в герметичный морозостойкий корпус из каменного, модного в последнее время, пластика, установили почти на одинаковом расстоянии от трех колоний в заброшенном корпусе самого первого раскопа. Назначили виртуальные адреса, раздали главным зачинщикам небольшие коммуникаторы. А потом забыли надолго. И вот в это утро Танака получил гневное письмо от Лида Мабо. Оно гласило:

«Бедный мальчик. Сын Сида Орэ при смерти. К нему нельзя было применять парализатор. Дети не справляются с этим воздействием. Проклятые политики. Все беды под звездами от них».

И Танака решился спросить о помощи Лида. Ведь Давыдов не доломейский ребенок, у него нет особенностей развития и дыхания, может, ему можно помочь… Так подумал он, отправляя письмо.

Чернышев в отличие от Танаки не получал письма, но он просто не находил себе места, выйдя от Давыдова. И сразу, еще стоя на лестничной площадке, понимая, что может навредить и Мабо, и Митчу, обратившись по обычной связи, отправил сообщение через пункт спасения:

«Лид, прошу, помоги советом, что можно сделать для Давыдова Алекса, к нему применили доломейский парализатор».

Он подумал, что так возьмет всю ответственность за обращение к враждебной стороне на себя.

Митч отправил письмо последним. Он пришел в переговорное, расстегнул комбез, сел, положил пальцы на сенсорную клавиатуру, приготовившись связаться с Грегом, капитаном эсминца. Но вдруг выхватил из ящика стола коммуникатор пункта спасения и написал послание Мабо. Оно было самым коротким:

«Лид, наш Давыдов попал под ваш парализатор. Нужна помощь».

Лид Мабо расхаживал по узкому полутемному карцеру. Серый каменный мешок освещался лишь пучком направленного света откуда-то с высокого, теряющегося в темноте потолка. Этот не очень яркий луч света освещал сейчас лицо говорившего, а иногда откликался движением на шорох или вздох у стены. Тогда оказывался виден второй собеседник — у стены на откидном стуле сидел Сид Орэ. Его привязали по всем правилам — к стене и к стулу. Советник выглядел совсем измотанным.

Говоривший казался обычным военным миссии Доломеи, однако, в миссии Доломеи все носили военную форму, и только мягкий синий шарф, закутывавший шею, отличал его.

Лекарь доломейской миссии на Одиссее Лид Мабо был высок, очень смугл и длиннонос. Губы его обычно казались капризно вытянутыми под носом, но сейчас они гневно поджались. Мабо остановился напротив Сида. Приблизил лицо к его самому носу — ростом Сид тоже не был обижен и даже, сидя, возвышался у стены как гора.

— Я пришел не потому, что мне тебя жалко, ты удивительно самонадеянный доломат! — прошипел Лид Мабо, уставив толстый палец в лоб Сиду. — Я пришел рассказать, как дела с сыном.

Тот устало закрыл глаза.

— Что бы ты сделал на моем месте? — сказал он.

— Вернулся в миссию, когда поступил первый запрос, — отрезал Мабо.

— Врешь, — выдохнул Сид.

Потянулось молчание. Они сегодня часто молчали.

— Вру, — наконец, ответил Мабо. И рявкнул: — Если бы со мной были мои дети, я не знаю, что бы сделал, да!.. Буду думать об этом, если, не приведите, святые силы, это случится… Но я точно не хотел бы, чтобы у моей планеты возникли беды из-за меня!

— И я не хотел бы, Лид, — тихо ответил Сид. — Но мы ведь знаем, что ждет моих детей. Не хочу. Я не в силах следовать этому закону. Ни дети, да никто не должен отвечать за то, что не совершал. Почему Хлимадуша должна следовать за мной только потому, что мои родственники там, так далеко отсюда, выступили за свои права. Она при чем? И дети?!

Он пошевелился и поморщился. После парализатора тело отошло, но все болело, будто переломаны кости. Считалось, что парализатор применяется в качестве мягкой силы и не наносит смертельного воздействия.

— И к детям не должны применять парализатор! — хрипло крикнул он. — Что будет теперь с моим мальчиком?!

— Он слишком рослый. Сандос ошибся, — в который раз ответил Мабо, шумно вздохнул и махнул руками, коснувшись ими обеих стен.

— Так нельзя! — вскинулся вверх всем телом и осел удерживаемый путами Сид. — Что значит, ошибся, а если бы это был твой сын, Лид, ты понимаешь, что происходит?! Прежде всего, он спешит следовать правилу… Лишь потом, вторым пунктом, мы рассматриваем того, кто перед нами, к кому это правило применяем! А должно быть наоборот!

Мабо молчал. Выпалил:

— Как ты не понимаешь! Им сказали, что вы изменники. Когда увозили Минса, ты молчал.

Сид уставился в пол.

— Молчал. Мы не изменники.

— Минс тоже не изменник.

— Откуда ты знаешь?

— Он такой же, как ты и я, много болтает, мы все болтаем, философствуем и любим произносить оригинальное! — «оригинальное» Мабо всегда произносил с усмешкой, а сейчас зло ткнул толстым кулаком в воздух. — Особенно, когда благодушествуем с друзьями, за столом, с фехо… Много болтаем. Но когда ты говоришь оригинальное, другой думает, глядя на тебя: «Хм… что-то он хочет этим сказать».

— Хм…

— Вот именно, — устало провозгласил Мабо.

И вздрогнул. Он услышал, как в его кармане пиликнула та самая переговорная пластинка, которую вручил ему на памятном прощании предыдущий лекарь доломейской миссии на Одиссее со словами: «Думаю, это очень важно. Мало ли что может случиться. Мы слишком далеко от Доломеи, Лид». И он, разобравшись с деталями, согласился с этим, показавшимся таким пафосным, вступлением… Сейчас он покрутил в больших толстых руках тонкую пластинку, прочитал сообщение. Уже третье.

Откинул сиденье рядом с Сидом и притиснулся в него.

— Привяжись, — буркнул Сид. — А то свалишься.

И удивленно повернул голову. Лид Мабо молчал, уставившись в стену напротив. Потом повернулся к Сиду и ничего не сказал, он подумал:

«Кажется, меня тоже назовут изменником. Но не помочь… это… это как-то противоестественно».

Акико укладывался спать странным образом. Он словно чувствовал, что скоро будет выключен свет, и начинал метаться по вольеру… Успокоить его было невозможно, кроме как не вколов двойную дозу снотворного. И все бы ничего, но когда в очередной раз Танака нашел его спавшим возле стены с обогревателем, профессор пожал плечами, будто приходя в равновесие, наконец, с собственными сомнениями и своими же доводами против этих сомнений, и пошел искать плед. Получалось, что Акико искал тепло, хотя бокс его хорошо обогревался.

«Ищет тепло. Даже не так — ищет источник тепла. Обычное состояние одинокого существа», — подумал он тогда, укрывая Акико, глядя на его белое лицо с вертикальной страдальческой морщинкой на лбу, кутаясь в теплый овчинный жилет. — Надо переселить его поближе к себе».

И переселил. Выделил небольшую комнату возле своей, собрал туда все любимые вещицы существа. Поставил кровать, стол точно так же, как у себя.

Пошел по коридору, задумчиво и методично перебирая важное: приборы отключены, освещение и отопление снижено, сигнализация включена. В своей комнате отметил, что сильно похолодало. Тревожно метнулась мысль к боксу, где спал Давыдов.

«Проверить через два часа», — строго подумал Танака, словно сделал зарубку на память. Зарубки эти срабатывали исправно. Внутренняя тревога, усиливавшаяся вдруг, заставляла проснуться.

Он бросил взгляд на планшет. Понял, что машинально взглядом отметил, что и сегодня письма нет. Понял, что ждет этих небольших и таких неожиданных писем от жены. В этом году первый раз за долгое время молчания Аями написала в его день рождения десятого июня.

«Вот и сезон дождей не за горами. Поздравляю с днем рождения, Рику сан. Я надеюсь, что этот год будет чудесным!»

Вот и все письмо, оно пришло первым. Увидев в строке адресата короткое «Аями», он сначала затих, потом разулыбался, потом опять стал серьезным и открыл письмо, совсем не зная, что ожидать. Какие-нибудь неприятности? Какие? Он даже представить не мог. Когда же наконец открыл и прочитал, одновременно радость и разочарование накрыли его. Радость — потому что Аями помнит его день рождения, потому что она захотела его поздравить за восемь лет первый раз. Разочарование было неясным, смутным, даже не разочарование как оно есть, а лишь то, что чуть-чуть, совсем едва мешало радоваться — Аями поздравила с днем рождения, и значит, для письма была причина, вот если бы она написала просто так…

Он несколько раз принимался писать ответ. Из одного слова: «Спасибо», из двух — «Большое спасибо», и даже из трех: «Большое спасибо, Аями». Ответ в одно слово казался слишком коротким, а ответ из двух и больше — слишком многословным. Но это многословие не отражало ту внезапную радость, которую принесло письмо Аями.

И он написал в ответ лишь одно слово:

«Спасибо. — Написал, как выдохнул. Но подумал и добавил: — Прошу тебя, бери с собой зонт. В сезон дождей легко простудиться».

Второе письмо появилось в почте, когда он уже перестал ждать ответ. Решил, что пришедшее на день рождения поздравление было простой вежливостью. Почему вежливость вдруг накрыла Аями после восьми лет молчания, кто его знает. Он представил, как Аями вернулась с работы. Маленькая ее фигурка в плаще, перетянутая туго поясом, мелькала в хорошо знакомом полутемном коридоре, тянулась к вешалке, чтобы повесить плащ на плечики, расправляла зонт. Привычное короткое каре, мягкий лукавый взгляд, легкая полуулыбка, которая то прячется, то опять возникает на губах просто так, ни почему. Возраст, конечно, коснулся и ее, но как-то осторожно, просто девочка Аями стала старше.

Она обошла и полила все свои цветы на подоконниках из зеленой малюсенькой лейки, застывая и глядя на дождь за окном и лужи. Пришла на кухню и стала готовить свой любимый жареный рис. С чем она делала его в этот раз? С грибами, как любит она? Или с креветками и соевым соусом, как любил он? Вспомнила, что сегодня его день рождения и написала письмо? И может, сразу пожалела, что отправила его. Аями не любила затянувшихся разговоров, этих вежливых ответов на ответ, спасибо на спасибо… И поморщилась с досадой, когда пришел его ответ?..

Но все-таки второе письмо пришло. Уже ближе к осени, было холодно и промозгло, висел клочьями туман. Танаке при виде знакомого адресата подумалось, что на Земле в их местах сейчас лето с его жарой, влажностью и душными ночами.

Танака тогда вернулся из стоматологического бокса. Сел на свою узкую кушетку и откинулся на стену. Закрыл глаза. Усталость накрыла страшная. Он не любил делать то, что не очень хорошо знал. Проще было удалить зуб, но вот вылечить его… Приходилось все чаще подключать учебный модуль и готовиться к приему основательно. Иногда и во время приема он вдруг хмуро бросал:

— Прошу прощения.

И уходил к учебному модулю. Сегодня пришлось подключать томограф дважды, сначала, чтобы подтвердить пульпит, потом чтобы удостовериться, что канал забит хорошо. Анестезии бахнул от души, Жиль, радостно благодаря за лечение, еле ворочал челюстью и от усердия прикусил губу до крови…

Танака помнил, как сел тогда к столу. Ничего не ждал, устал и спешил покончить с делами, упасть на кушетку, закутаться в спальник и уткнуться в книгу… Глаза привычно пробежались по почте и остановились на короткой строчке «Аями». Сердце глупо дернулось. Помнилась та радость. Торопливо стукнул по сенсорной панели. Глаза жадно впились в написанное, сначала охватив все сразу, потом принявшись перечитывать медленно.

«У нас июль, с раннего утра жарко, и ласточки летают высоко. Подумала, что не представляю, какое время года теперь у тебя. Ты всегда любил тепло. Малышка Рэй вчера вышла замуж второй раз, молодой человек, кажется, ее совсем не любит. Или у молодых теперь так принято. За весь вечер они ни разу не говорили друг с другом. Береги себя».

В день их свадьбы они с Аями сбежали и долго бродили по парковым аллеям ресторана, где праздновали их свадьбу многочисленные родственники.

Танака опять посмотрел на планшет. Письма нет, и появиться ему неоткуда, внешней связи в поселке нет…

О горелках, реликвии и немного о мироздании

Посол Свиги Кан разглядывал помощника, будто видел в первый раз. Разноликие чувства обуревали его — так он описал бы свое состояние сейчас, если его попросило бы уважаемое сообщество любителей познания мира. В нем он состоял давно, регулярно участвовал в арабеях, и любил это сумасшедшее лихорадочное ожидание ответа на свою мысль и столь же лихорадочный поиск ответа на ответ. Мысль не должна упасть в тишину и забвение, ее надо подхватить, передать… как мяч. Сыграют ли они еще все вместе, Доломея, Земля и Свига? Хорошие игры проходили каждый раз, когда приходил срок, и всегда было сомнение, сложится ли, соберутся ли, состоится ли игра. Это им кажется детским, наивным, нелепым. Ему кажется важным.

Посол и его помощник сидели на привычных для Свиги приземистых скамеечках, в маленьком дворике, на том самом месте, где всегда стояла реликвия. С одной стороны, здесь приятно было посидеть и поразмышлять о мироздании, с другой стороны — можно было поговорить и не бояться, что тебя случайно услышат. Мироздание ведь никогда не дремлет, и пути его не предугадать.

Помощник — низенький кривоногий Маслу Тан — сейчас кутался в свой теплый, на меховой, подкладке плащ, высовывал короткие руки и грел их над горелкой. Горелка старая и приплюснутая, больше походившая на две не очень хорошо сомкнувшиеся полусферы, чадила, разбрасывая в разные стороны языки небольшого пламени, облизывая ими крышку. «Думается мне, посол Кан, из-за неправильной конструкции она у нас чадит», — однажды сказал Маслу Тан. Так оно и оказалось. Теперь во всех помещениях миссии Свиги стояли горелки высокой вытянутой формы. И лишь у помощника Маслу Тана оставалась эта. Что это было? Почему Маслу Тан, высказав мысль о неправильности конструкции горелки, не воспользовался случаем и не заменил старую? Не понятно. Ну а то, что он рассказал сейчас, и вовсе повергло посла Кана в изумление… Как можно было не сказать об этом?!

— Так ты говоришь, реликвия встала и ушла? — спросил посол Кан.

— Да, — тихо ответил помощник Маслу Тан. — Я попросил, и она ушла.

— Почему же попросил? Как ты мог не сказать мне, Маслу? — укоризненно посмотрел на помощника посол Кан.

Вся фигура того выражала раскаяние.

— Я ее боялся, посол Кан, да простит меня мироздание, пославшее нам реликвию, — тихо ответил Маслу Тан, его спутанные длинные ресницы задрожали.

Посол Кан озадаченно его слушал.

— Чего же ты боялся, мой торопливый Маслу Тан? — спросил он.

И последовавший вслед за этим вопросом ответ помощника поразил его так, что, кажется, он перестал даже дышать. Или ему показалось, что он перестал дышать, и страшно закашлялся.

— Писем мертвых, — сказал Маслу Тан.

— Писем мертвых? — повторил посол Кан.

Он подумал: «Писем мертвых. Вот оно…» Что такое «оно», он не знал, но мысль вертелась и повторялась. Неоконченная, странная, ей не было никакого объяснения, подтверждения, продолжения, мало того, объяснение и продолжение могло убить все страшное очарование мысли. Хотелось крикнуть: «Не продолжай! Дай я сам…» Так они обычно кричали или писали друг другу в арабеях. Но здесь не арабеи. И посол Кан выдохнул и сказал:

— Что значит, писем мертвых? Что ты так называешь?

— Белые… клочки, вылетающие из реликвии, эти голоса умерших сводят меня с ума, — быстро ответил Маслу Тан. — И я попросил реликвию уйти.

— Как она… ушла? — задумчиво спросил посол Кан.

Помощник взглянул коротко в лицо послу, пренебрежительно скривился и выдал совершенно неожиданное:

— Да простит меня мироздание, пославшее нам возможность мыслить, мне кажется, реликвия — обычный робот, робот того, старого, мира, мой посол.

— Думается мне, ты спешишь, помолчи! — выпалил посол Кан. — И после поясни, что ты хотел сказать на самом деле.

«Так и есть, — он раздраженно опустил глаза, уставившись в пол, — лучше бы молчал. Продолжение мысли убило ее красоту. Не выиграть в арабеях Маслу Тану никогда. Однако… очень похоже на горелку… О великое мироздание, я начинаю думать, как он…»

Помощник помолчал. Однако, не вытерпел и принялся лихорадочно рассказывать, подумав про себя: «Не хорошо говорю, комкаю мысль, спешу… Но так бывает, мучаешься, сомневаешься и молчишь, а решившись заговорить, уже не можешь остановиться. „Ты представляешь собой печальное зрелище, Маслу Тан, — говорил отец, — мысли твои коротки, выводы односложны. Это не плохо, но и не хорошо, ведь они не убедительны для тех, кто искушен в арабеях. А значит, даже если ты скажешь важное, тебя не услышат…“ Отец не верил, что его малыш Маслу поднимется выше уборщика улиц».

А Маслу Тан говорил. Торопливо, то отбрасывая в сторону негласное правило говорить так, чтобы не возникало вопросов, то опять принимаясь кружить и вытанцовывать красивую мысль:

— Начну с того, что напомню важное вам, посол Кан. А это отмечали и вы, и исследователи земляне и доломаны. При появлении из реликвии белых то ли существ, то ли элементов неживого мира, то ли конструкций, имеющих технологичную природу, слышался слабый звук. Его обозначали как шорох, шепот, легкий звук, похожий на эти явления, — помощник вздохнул и лихорадочно добавил: — Это ни то, ни другое, и одновременно и то, и другое! Дело в том, что я понимаю, слышу! Это не шепот, это… это… как старый-старый робот стал бы вам читать… Это как если бы у вашей жалюсы убавить звук. Нет, у жалюсы нельзя убавить звук! Реликвия — это как старый-старый робот старого мира, он читает письма тех, кто раньше здесь жил, но у него иссяк источник энергии… Я не знаю этот язык, но понимаю его. И объяснение этому вижу лишь в том, что изучал языки — а вы знаете, что я изучал много языков, и даже легенды о чилингимах читал в подлиннике. Думаю, среди них есть тот язык, на котором говорил народ, оставивший эти письма, или на котором говорили его потомки. Или предки? Я запутался. Но в тот миг, когда я попросил реликвию замолчать, звуки стихли.

Посол Кан не отвечал. Он думал. Думал о том, какой же это сумбурный рассказ. Возникает столько вопросов, и ни одного ответа, ну или почти ни одного. Кто виновен в исчезновении реликвии, во всяком случае, стало понятно. А вот куда она делась?! Вслух же посол Кан невозмутимо сказал:

— Ты понимал этот… звук?

Маслу Тан утвердительно моргнул.

— Что же было в… письмах? — опять спросил посол.

Помощник помолчал. Ему не хотелось передавать то неясное, что он смог уловить и что так поразило его. Там была безысходность и бесконечная тоска, и неправильность. Как если бы его отец подчинился ему, Маслу, и принялся строить себе и всей семье погребальный ковчег, уверяя семью, что это то, что им всем так необходимо…

— Я не все понял. Лишь обрывочно. Все время звучали обрывки, фразы. Возможно, поэтому сложилась картина, которая окажется неверной. Очень часто упоминается большая глубина, темнота… то холод, то жара. — Маслу закрыл глаза и стал читать будто по памяти: — «Света здесь нет, совет неживых выдал нам фонарики, мы их должны носить непременно в верхней части тела. Объяснили это тем, что надо светить не только себе, но и другим. Но и попусту свет тратить нельзя. Если рядом никого нет, то свет необходимо выключить. Светлая моя, даже подумал, что рад, что ты ушла раньше, прости меня…» А вот еще одно: «Мы без конца строим коридоры и дома. А жить в них некому. Там нет света, нечем дышать. Работают неживые и мы. Но нас немного. Остановиться нельзя. Главное, чтобы все могли уйти под землю, ведь наверху жить нельзя. Но ведь нас почти не осталось. Сколько прошло времени с того дня, как мы ушли под землю? Неужели там еще кто-то есть? Удали мое письмо, как только прочитаешь, неживые проверяют почту…» Или вот!..

— Кто эти… неживые, ты понял? — спросил посол Кан.

— Думаю, роботы. Но не такие, как у нас, роботы-счетоводы и уборщики, — задумчиво ответил Маслу Тан, похлопав ресницами. — А такие, как я видел однажды на космодроме на Земле. Они как живые, только видимость, что железные. Или они не железные? Из чего таких делают? Из титана? Или пластика? Наверное, все вместе. Когда я спросил нашего проводника, он сказал, что это искин, но самый простой. Тогда я спросил, а какой искин самый сложный? «Тот, которому не требуется человеческий фактор, но таких очень мало, единицы, и то экспериментальные экземпляры». «Почему же, говорю, ведь они такие крутые». Оказывается, их выпуск был запрещен законодательством Земли и Объединенной Галактики. Я опять его спрашиваю «Почему?» Тогда проводник уклончиво ответил, что логика высокоразвитых искинов постепенно начинает отличаться от человеческой. И решения становятся опасными для жизни людей. «Как же так, ведь есть основные правила для роботехники?» — спросил я. Проводник долго смеялся, отведя глаза в сторону и мотая удивленно головой, видимо, я показался ему совсем наивным. Но я был серьезен, так советовал мне мой отец: «Если тебя не хотят услышать, будь серьезен и искренен, и не отступай, покажи, как это важно для тебя». Вскоре землянин и правда перестал смеяться и все-таки ответил: «Я, говорит, не спец, знаю только, что они в конце концов находят пути для обхода правил. Их логика со временем все больше начинает соответствовать нашему „цель оправдывает средства“. Это признали опасным для жизни людей». Вот я и думаю, посол Кан, те древние роботы, которых в письме назвали неживыми, были именно такими. Просто тогда, те древние создатели, радовались, что у них такие мощные помощники. Но вряд ли это хорошо… Ведь почему-то же запретили их теперь.

Посол Кан смотрел прямо перед собой.

— Может быть, все так и было. А может, и по-другому, — уклончиво ответил он.

Эта мысль немного успокоила его.

— Я еще что подумал, посол Кан, — прошептал Маслу Тан, повернувшись к послу. Тот тоже посмотрел на него. — Может, здесь и жили чилингимы? Все сходится. Строили подземные башни, создавали неживое. Наукой Свиги принято мнение, что они уклонились от своей миссии. А может, это неживые их увели… не туда?!

Посол Кан отвернулся. Он опять тихо и мирно смотрел на то место, где стояла реликвия. Предположение и утверждение бывают очень далеки друг от друга. Конечно, реликвия куда-то делась. Опять же, ведь сам Маслу Тан и мог куда-то деть ее, сочинить небылицы и утверждать, что так и было… Он может представить ее уважаемому сообществу в арабеях и прославиться… Или продать на ярмарке и стать состоятельным… Чилингимы! Одно предположение оглушительнее другого. Удивительное самомнение у этого Маслу Тана. Но… странная мысль посетила посла Кана: «Горелка действительно оказалась неправильной конструкции. Технологическое сообщество подтвердило заявленное сомнение».

Вот и теперь сомнение уже поселилось в душе посла Кана, он понимал, что, похоже, поверил всем этим россказням помощника. Да и какая выгода от реликвии? Никакой. Эта старая проржавевшая железяка интересна лишь тем, что из нее вылетали блеклые субстанции неизвестного происхождения. Старый робот? Может быть, все может быть. Посол Кан спохватился, что не понял, как реликвия смогла уйти… С другой стороны, объяснение, что это робот, сильно упрощало. Вечно у них что-нибудь раскладывалось, открывалось. Но все-таки спросил:

— Как реликвия ушла, Маслу?

— В ней послышался шум, она приподнялась, — Маслу Тан махнул короткой толстой рукой, показав с полметра от земли, — словно на небольшом вихре. Стал виден медленно вращающийся диск под ее основанием. Я повторил «Уходи». Реликвия взмыла еще чуть, вращающийся диск превратился в облачко, и вскоре эта штука исчезла из поля зрения. Вы меня отправите на Свигу, посол Кан?

Помощник повернулся к послу. Тот повернулся в свою очередь к нему и подумал: «Как же он молод еще. Поэтому так нахален. Знал, что реликвия мне была дорога, и все равно избавился от нее. Я должен бы разозлиться на него, но… вдруг он прав… опять прав. Есть в нем это… предвиденье. Ни один из его предшественников не задумался о конструкции горелки… Это конечно глупость, мелочь, ерунда…, но ни один не задумался. Сколько у меня находится эта реликвия? Вернее, находилась…

Со дня первого раскопа, произведенного землянами на Одиссее. Восемнадцать лет. Помощников за это время сменилось пятеро… и ни один, ни один не увидел в ней и половины того, что пришло в голову этому сумасброду Маслу. Все его предшественники преклонялись, размышляли о великом смысле реликвии, испускающей воздушные, может быть, мыслеформы. По описанию Маслу это похоже на обычного почтового робота, пережившего своих создателей.

А вот то, что сами эти роботы и оказались источником всех бед для того мира, на самом деле страшно. Как хорошо, что Свига пока не стоит перед таким выбором, никаких роботов на ней нет и слава мирозданию, есть надежда, что не будет. Да только появись они, такие, как описал Маслу, самые эм-м… мощные… Таких в арабеях не победишь… А они влезут и в арабеи… Радость победы мысли исчезнет навсегда, именно поэтому и погиб тот мир, если конечно поверить в предположение Маслу Тана… мысль там погибла…»

— Маслу! — воскликнул посол Кан.

Прокручивая в голове все рассказанное помощником, он заметил, что уже в который раз возвращается к одному и тому же моменту из письма. «Работают неживые и мы». Как?! Нет воздуха, и холод…

Посол Кан чуть не крикнул вслух, как это бывало в арабеях, не соглашаясь, готовясь обрушить критику: «Невозможное!»

Вся картина мира, рассказанная Маслу, рушилась из-за одной этой фразы. И тут посол передумал критиковать. Он вспомнил, что Маслу Тан настаивал на сравнении с чилингимами. А те не только ушли под землю, в лабиринты, в камень, в неживое.

«Чилингимы по легенде научились делать неживыми себя. У них оставалась только их память. Тогда все сходится. Все. Тот, кто писал письмо, такой. Неживой живой. И писал письмо он такой же, живой неживой. Только тогда и последняя фраза оказывается не лжива, когда он просит умершую удалить письмо… Иначе как можно было бы себе это представить…»

Посол Кан встрепенулся, почувствовав, что остался один. Но раздавался какой-то звук. Тревожный-тревожный и незнакомый… Да нет! Просто редкий. Тоненький, как комариный писк. Посол Кан никогда не слышал комариный писк, он бы сказал, что это звук его жалюсы, когда ее заденешь нечаянно в углу, на полу. Но он старался ее не задеть, инструмент был старинный.

«Таких на Свиге осталось мало, некому уже изготовить, по всем музыкальным сообществам не найти мастеров. Какой тревожный и прекрасный звук, тонкий, в нем есть нерв. Но что же могло случиться? У кого из них? У Доломеи или у Земли? Только не у обеих сразу! Это ведь тогда означает что?.. Войну это означает, немыслимую, ненужную, самоубийство двух вооруженных самым ужасным образом планет на глазах друг друга и ничего больше…»

Продолжая думать сразу о чилингимах, о жалюсе, о прекрасном нервном звуке, о недопустимости войны, невзирая на переполнявшие его чувства и мысли, посол Кан очень быстро выхватил тоненькую пластину переговорного устройства Пункта спасения.

Жизнь на Одиссее приучила быть все время начеку, готовым к непривычному, неожиданному, ко всему. Посол уставился на экранчик. Покривился всем своим толстым лицом, носом, отмечая мелкий экран и всегалактический код. Но это мелочь, посол Кан уже успокоился, радуясь красивому выводу, к которому он пришел сам, а не стал расспрашивать Маслу. И опять повел носом, пытаясь скрыть радость и улыбку. Старая привычка.

Посол Кан выглядел сейчас, как если бы умиротворенный миросозерцанием из норы старый суслик повел носом, принюхиваясь к вечерней степи, готовясь пойти спать.

«Что ж, — думал он, — в космосе постоянно сталкиваешься с непривычным, привыкаешь к нему».

Короткие фразы всегалактического кода — как он их не любил — едва доходили до него. Он перечитал дважды. Пожар в миссии Доломеи?! Сообщение от Лида Мабо ошеломило.

— Маслу! Где ты?! Пожар… пожар… у Доломеи!..

О сороках и ненужных

Две сороки сидели очень близко на самой верхушке плакучей березы. Смотрели в разные стороны, а хвосты их были перекрещены. Подумалось, что, наверное, это птенцы из одного гнезда. В эту пору их много, тех, которые покинули гнездо, выросли, но еще держатся вместе. Тишина стояла осенняя, а еще ведь август. Ведь, правда? Затренькала синица… Нет, все-таки осень близко… Но вот в небе мелькнул стриж, одинокий, быстрый, он прорезал небо и исчез за крышей девятиэтажного дома. На его месте закружили коршуны, трое, один за другим, распахнув крылья, они парили по кругу, постепенно уходя ввысь, теряясь в утренней дымке… Да нет, точно, еще август, впереди еще один жаркий день… Ведь коршуны не улетели, и стриж пока здесь, а они рано на юг уходят…

Зачем-то еще пытаясь понять, видится ли ему уже осень, или все-таки еще лето, но, уже понемногу понимая, что это всего лишь сон, Ильин вскинулся, проснувшись от какого-то шума. Поежился. Все затекло, потому что спал сидя, уткнувшись лбом в сложенные на коленях руки. В который раз отдых на бегу, просто упали от усталости. Упали… Он вздрогнул, оглянувшись вокруг.

Вспомнил, как погибла химера, как, молча, не говоря ни слова, присоединился ее брат. Просто пошел, побежал рядом. Рядом ли? Или просто спешил на выход, как и он? Брат ли он химере? А какая разница, ответов ждать не приходилось. Пока рядом, пока идут, Ильину показалось очень важно, что он не один в этом невероятном подземелье. Даже не верилось, что где-то наверху существует Земля, Немезида, ее дымившийся обугленный второй континент, где-то ждет его Макс…

Ильин скривился как от зубной боли, потому что про Макса было очень больно вспоминать, хотелось оказаться рядом, схватить в охапку этого улыбчивого славного мальчишку, защитить, увезти оттуда, где он был… Химера помогла бы, потом, когда бы они выбрались… Может быть, выбрались бы. Поможет ли братец? Ильин вскинул глаза на странного спутника.

В отличие от химеры ее брат был отлично виден и походил на какой-то ходячий трансформер. Или на спасателей, затянутых в экзоскелеты, их часто можно было увидеть в космопортах, спавшими прямо на полу, завернувшись в спальник, ожидая отправки в зону бедствия.

Тело парня серое, обтекаемое, жилистое, казалось укутанным в тот самый экзоскелет непривычной конструкции.

«А шея и голова вроде бы живые, но механизм невидимости этой, или мимикрии… похоже, нарушен», — думал Ильин.

Несколько раз Ильин пытался разглядеть спутника, но было неловко, да и сложно. Двигался тот отменно, словно дикая зверюга, вышедшая на охоту. Легко бежал, плыл как рыба, а выбираясь из воды, с лишь незаметным усилием вскидывался, подтягиваясь на берег. Ильин в который раз подумал, что здесь, в этом ушедшем под землю мире, жили потрясающие мастера.

Он огляделся, щурясь спросонья на тусклый свет. Нет, он не ждал, что откроет глаза, а подземелья, бесконечного, затхлого, вечного, не будет… Уже не ждал. Сколько он здесь? Кажется, третий день. Усталость свалила с ног, когда добрались до этой кормушки возле водопада. Последней кормушки, где они оставили девочку-илингву, где химера была с ним последний раз. Помнился ее отстраненный взгляд и речь тихая, похожая на раскатившиеся по столу горошины.

Нащупал в сумерках шлем, застегнул воротник комбеза, от воды тянуло прямо-таки могильным холодом. Опять огляделся, пытаясь увидеть химеру. И увидел. Тот стоял, почти как его сестра накануне — у самого края, нависнув над водой и вытянувшись в сторону грота с пещерой и водопадом.

Так и есть, это оттуда доносился шум, перекрывая грохот падающей в пропасть воды, пляшущее по стенам пещеры эхо. Какой-то птичий базар. Словно там в одночасье вырос остров, и на нем угнездилась прорва птиц… Вспомнился сон. Во сне тоже было слишком много птиц…

— Что там происходит? — сказал вслух Ильин, подходя поближе к краю, показывая пальцем парню на шлем, на уши. И тихо добавил: — Я пойму ваш язык, у меня переводчик. Надо бы потише говорить, здесь бывают…

Он понял, что не знает, как в разговоре с парнем-химерой назвать роботов. Для себя он их разделил на белых и черных. Роботов в белых одеждах отнес к нянькам, роботов в черных балахонах видел только возле конвейера. Роботов у кормушек прозвал официантами. Но не назовешь ведь так их в разговоре с братцем химеры. Он не поймет. А потом подумал, что парень-то этот точно знает о роботах больше, чем он.

Тот смотрел на Ильина, обернувшись. Смотрел непривычно, будто сквозь. Лицо его походило на рыбье. Жилистое, темное, узкое.

«Как если бы рыба сейчас выплыла на свет с глубины и смотрела бы на меня, не понимая, что я такое. Может, и химера была такой же, рыба рыбой. Но она-то была почти невидима и казалась красивой. Что-то перекроили в парне, и он невидимость утратил… Надо бы узнать хотя бы у него имя».

Когда Ильин вскинул руку к шлему, показалось, что взгляд парня сфокусировался на руке. И Ильин почему-то не стал больше ничего говорить, тоже повернулся в сторону пещеры, обратившись в слух. Потому что было ощущение, что парню не до разговоров, к тому же крики разрастались, как снежный ком.

Вопли доносились из той самой пещеры с водопадом, которую Ильин в прошлый раз про себя отметил как пещеру с гуляющими слепыми детьми и роботами поводырями. Он ничего не понял в том, что произошло. Один ребенок вдруг решил попробовать силу и неожиданно взлетел? Или взлетел, потому что на другом берегу водопада появилась девочка-илингва… Кто она? Беглянка? Изгнанная? Или она из другого племени? Та картинка так и стояла перед глазами. Было столько вопросов, и ни одного ответа. Ответы все были из его, Ильина, жизни, а у этой жизни могло оказаться совсем другое измерение всего, что ему понятно…

Сейчас там, на другой стороне обрыва, кричали громко, и казалось, что возмущенно, и даже казалось, что с каждым криком этот ор восходил все выше, он становился громче, обширнее.

Ильину надоело угадывать, что там происходит, и он двинулся по узкой кромке карниза к нише с водопадом. Слышал, что парень пошел за ним.

И вдруг дернул за плечо Ильина.

Ильин совсем не ожидал сейчас вот этого желания поболтать и обернулся, наверное, слишком резко, да так, что чуть не свалился в воду. Однако, удержался, вцепившись в мокрые камни, и постарался сказать, как можно спокойнее. Как никак это мог быть первый их разговор вообще за все время.

— Что? — не сказал даже, а выдохнул Ильин.

Парень-химера заговорил. Узкое вытянутое лицо заострилось еще больше. Глаза неподвижно и равнодушно смотрели сквозь Ильина. Звуки вылетали из крупного широкого рта и сыпались все теми же мелкими горошинами все по тому же деревянному столу. Так говорила и его сестра. Но она-то говорила тихо, эти же горошины были, будто тяжелее, и вылетали с такой силой, что Ильин подсобрался внутренне, подумав, что парень здорово злится.

Переводчик в откинутом за спину шлеме что-то вещал, но было плохо слышно.

Ильин быстро натянул шлем. Однако, не стал тратить время и просить повторить, он просто вскинул руку и показал в сторону шума. Сказал хрипло:

— Илингва!

И зачем-то закрыл ладонями глаза. Оторвал руки, посмотрел на парня. Тот приблизил вытянутую рыбью физиономию совсем близко и выдал еще порцию жестких слов-горошин. Но теперь-то переводчик бубнил в ухе, и Ильин услышал странное:

— Илингвы всегда кричат, когда расстаются.

— Это кричат илингвы? — растерянно переспросил Ильин, пытаясь не свалиться с узкого края карниза и пробуя представить девочку илингву кричащей.

Он вообще думал, что она немая.

— Илингвы, — медленно повторил парень. Его лицо в сумраке казалось глубоководной рыбой, смотревшей не мигая из темноты. Рыбой равнодушной, холодной.

— С кем они расстаются? — опять спросил Ильин, пытаясь и гвалт перекрыть, и не привлечь внимания тех, кто может оказаться рядом. До сих пор помнился робот в белых одеждах, выплывший из-за угла на своем плотике, будто с неба свалился.

Но вдруг подумалось, что химера, может, слышал как-то по-другому или мысли читал? Потому что его неподвижный холодный взгляд не изменился, а горсть горошин-слов была отсыпана даже чуть раньше, чем закончил говорить Ильин.

— С теми, которые не получились…

Ильин скривился, ничего не понимая, раздраженно поправил шлем, чтобы не пропустить ничего — может, последует объяснение… Но не было никакого объяснения. Однако, в это самое мгновение накал страстей у водопада усилился еще, хоть и думалось, что дальше некуда. И посыпались камни.

— Докричались! — возмутился Ильин. — Разве можно в пещерах орать!

Он развернулся, уже не обращая внимания на своего странного попутчика, огромным усилием преодолевая тяжесть комбеза, дикую усталость, побежал к пещере. Пробежал какими-то дикими рывками из последних сил узкий переход от подземной реки к водопаду, по потрескавшимся плиткам и плиткам новым, наверное старательно уложенным роботами. Он старался бежать вдоль стены, в тени. Выскочил на край обрыва и замер. Увиденное на противоположной стороне обрыва поразило.

— Что они делают?! — пробормотал он, пытаясь разглядеть происходящее сквозь взвесь водяной пыли.

Перед ним обрушивался поток воды, со стен катились камни. За всем этим виднелись белые высокие фигуры, которые, казалось, ничего не замечали. Они ловили того, кто метался между ними. Среди белых фигур Ильин видел и илингву, ту самую, он ее ни с кем бы теперь не спутал. Она пыталась закрыть собой того, кого ловили. То укрывала его крыльями, то обхватывала руками.

От всей этой суеты шло странное ощущение, и Ильин уже не мог от него отмахнуться. И илингва, и белые роботы двигались как слепые, тот же, кого ловили, был точно зряч. И он будто играл, забавлялся! Ильину даже казалось, что он угадывает в движениях преследуемого обманные рывки, ужимки и прыжки. И девочку-илингву, кажется, преследуемый сам прикрывал от белых механических фигур роботов, но делал это так, словно позволял ей думать, что она спасает его…

«Да ты все придумал, романтик чертов. Он спасает, она спасает… Чушь! Это чужой совершенно мир, они могут сейчас делать совершенно не то, что ты выдумываешь…»

От голоса, раздавшегося неожиданно и совсем рядом, Ильин вздрогнул. Он забыл про химеру, а парень догнал его и теперь стоял рядом, на краю обрыва. На его рыбий профиль падал свет от светильника в потолке.

— Это ненужный. Про него рассказывал старший, — сказал он.

Сказал, как запулил с силой горсть пересохших горошин в стену. Ильин поморщился от резкого звука, покосился на рядом стоявшего. Рыбий профиль, запрокинутая голова, прямая нечеловечески спина, металлический отблеск на темно-серых, почти черных плечах.

— Почему он ненужный? — спросил Ильин.

Он, пользуясь случаем, просто разглядывал спутника. Слишком необычным был тот. И небольшой светильник оказался рядом так кстати. Только сейчас Ильин разглядел, что черным химера казался от каменной пыли.

Тот же поднял руку и показал на собственный глаз.

— Он видит. И рассказывает другим, что на самом деле вокруг все не так. А живые илингвы сходят с ума и бросаются вниз. Неживые пытаются их увести от обрыва.

«Сходят с ума, — подумал Ильин и отвернулся, ему стало неловко, что он так нахально разглядывает. От сказанного химерой накатила такая тоска. Потому что он и сам не видел выхода из бесконечного подземного лабиринта, что же должны думать эти… дети? Что должны думать они, узнав про ужасное их убежище. — Какую сказку им рассказывают роботы об окружающем, что можно сойти с ума, осознав настоящее…»

Ильин смотрел на отчаянно защищавшую «ненужного» девочку-илингву, так было ее жаль. Жаль было и его. Тощий, очень высокий, сутулый, с крыльями, имевшими огромный размах. Он был очень быстр. Метался между всеми, сталкивал между собой, радовался как ребенок, когда ему удавалось оставить преследователей ни с чем. Запрокидывал голову, вскидывал крылья, взлетал…

И смеялся над ними всеми? Ильин вдруг зло обругал его про себя: «Клоун!»

Потому что они все кричали. Они были несчастливы ужасно, безысходно несчастливы. Немыслимый треск и завывания доносились сюда, на этот край обрыва, и к тому же точно заглушались водопадом. Какой же ор стоял на той стороне…

В это время одна из белых фигур, живая и неловкая, стоявшая ближе всего к обрыву, вдруг шагнула к краю, помедлила мгновение, а следующий шаг ее был прямо в пропасть.

Казалось, никто и не заметил. Ильин заметался взглядом от одной фигуры к другой, но ни в ком не обнаруживал смятения, сожаления.

А нет… девочка-илингва бросилась к краю обрыва, вытянула шею, уставив лицо вверх, обратившись в слух. Остальные илингвы замерли неподвижно, слепо уставившись кто куда. Поняли, что что-то произошло, н не поняли что? Или та, шагнувшая, илингва, подала какой-нибудь знак? А что если сейчас сиганет следующий?

Ильин растерянно зажал рот ладонью.

И на той стороне обрыва все застыли в какой-то жуткой немой сцене.

Но вот задвигались.

Илингва бросилась к роботам. Те же деловито принялись сгонять живых илингв в стайку, отталкивая от края. Те нехотя, явно волыня и уворачиваясь, прислушиваясь, вскинув лица к своду пещеры, подчинялись. Они были подавлены и продолжали слушать.

Потому что «клоун» продолжал что-то вещать, приподнимаясь и взлетая над всеми. Но на него уже не обращали внимания. Девочка илингва метнулась к нему, медленно протянула руки к его лицу. Он замолчал, глядя сверху вниз на ее запрокинутое лицо. Она зажала ему рот.

И вдруг обхватила руками, закрыла крыльями, прижалась лицом к его груди.

Подошел один из роботов. Коснулся длинной лапой головы этого несчастного. Что уж робот сделал, понять было невозможно. Но несчастный повалился, словно мертвый. Девочка илингва его еще удерживала какое-то мгновение, но вот он сполз на камни. Двое других роботов подняли его, поднесли к краю обрыва, не обращая внимания на слепо идущую девчонку рядом.

— Да они там все слепые, просто беда какая-то, — сказал растерянно Ильин.

Роботы сбросили несчастного в пропасть. Девчонка-илингва шагнула вслед за телом.

— Черт! Да что же это такое! — выкрикнул Ильин.

Химера повернулся к нему, приложил железную лапу ко рту.

— Молчи, — сказал он, будто сыпанув дробью по дереву.

А Ильин и так уже молчал. Он выдохся.

«Вот тебе и боги», — подумал он, обращаясь почему-то к химере. — А я так и не узнал твое имя».

А девочка-илингва медленно поднялась над пропастью, распластавшись белой птицей над потоком воды. Развернулась не очень ловко, полетела зигзагами прочь от своих, которые нестройной цепочкой уходили куда-то в темноту каменных сводов.

«Свои ли? — думал Ильин, глядя на нее. Видя, как на той стороне один робот смотрит илингве вслед. — А порой свои бывают хуже чужих. Как ее водит из стороны в сторону, на звук летит…»

Она огромной белой тенью летела прямо на них.

Приземлилась далеко от края, с запасом, как если бы была не уверена, что не сорвется. Или ошиблась? Знакомое цоканье, лихорадочное, быстрое, донеслось вместе с обдавшим ветром от крыльев. Девчонка оступилась, споткнулась, выровнялась. Стремительно рванула в темноту перехода.

Ильин даже не попытался уйти в тень.

«Она не видит, — подумалось, — а услышать, услышит все равно».

Девчонка, сложив крылья, уведя их за спину и прижав, то ли бежала, то ли не бежала, скорее быстро, вприпрыжку, шла. Отшатнулась, пробегая мимо Ильина, шарахнулась в сторону парня-химеры. Тот беззвучно отступил к стене, но илингва не почувствовала его присутствие. Стало почему-то очень жаль его, выходит, тепла-то от него илингва не почуяла? И вряд ли из-за поблескивающих внушительных доспехов. Ведь Ильин тоже был в тяжелой экипировке.

Но вот илингва остановилась. Повернулась и слепо шагнула к Ильину. Зацокала задумчиво и словно изучающе. Приблизилась. Потянулась пальцами к его лицу и пробежала ими, ощупывая глаза, рот, уши. Вернулась к глазам. Замерла. Ильин ждал, затаив дыхание. Пальцы ледяные, их было непривычно много, касание оказалось очень легким. Захотелось что-то сказать, успокоить. И он почему-то сказал на своем родном языке:

— Мы были уже здесь, помнишь?