Солнечная капля. Изгнанник на чужбине

Пролог

1000 год от Сотворения Мира, земли Дебры, Антия

Лучи летнего, слепящего человеческие очи солнца простирались над лесной долинной. Долгое время эти земли были пусты и ни один уважающий себя род не поселился бы здесь, не позволил бы своим детям и внукам родиться на этой безлюдной и, как могло с начала показаться, бесплодной земле. Но тем, чья нога только что вступила в здешние владения Хозяина Леса, не знали иного пути. Упорно и верно они следовали за своим предводителем, Мудреславом, сыном Белогора, род которого был могущественен на протяжение многих столетий, что существует племя северянцев – потомки первых поселенцев на берегах Великой Десницы, которые быстро сумели расселиться на Северо-Востоке Антии и создать собственные княжества, с мощными стенами и могущественными князьями.

Но некоторые северянцы до сих пор жили в раздробленности, и не было им место среди тех, кому Боги даровали своё благословение на выживание и долгую дивную жизнь.

Недалеко от дремучих лесов расположилась зелёная поляна с длинным руслом Великой реки, воды который был столь прозрачны, словно бы утренняя роса. На её берегах раздробленные северянцы сделали перевалы, дабы мужики сумели набраться силы, женщины накормить и успокоить кричащих младенцев и детей.

Окинув взглядом всю поляну и взглянув в лица своей молодой жены, что держала в руках их новорождённого сына, здоровье которого ухудшалось почти с каждым днём, Мудреслав, вытащив из хлопкового мешка горшки с черепушками, и поклонившись Водяному, хозяину речных вод, стал набирать то священное добро, что даёт Мать-Земля.

Вытерев пот со лба рукавом рубахи, что сшила для него его покойная мать – последней подарок от неё самой – Мудреслав поднял взгляд своих серо-зелёных глаз вверх на голубое небо, где Даждьбог, повелитель плодородия, ввёл Небесное Светило на своей колеснице, запряжённую золотогривыми конями.

Прикрыв веки глаз и сделав на груди прямой знак – символ Даждьбога – сын Белагора стал молить бога солнца о том, чтобы дальнейшая их дорога была успешна, чтобы дети многих раздробленных родов северянцев сумели выжить и стать опорой будущего поколения. О молился за своих покойных родителей, чтобы души тех нашли покой и благодать в полях Ирия, за свою жену, Светлянку, за их общего сына Тополя, жизнь которого стояла на грани от Мира Мёртвых. При этом он просил ничего за себя, потому что душа его была чиста, и он с ранних лет, как учил его отец, привык думать о долге перед родом и о всех близких ему людях.

Мудреслав молился от всего сердца, выговаривал каждое слово с нужной тому искренностью, как того требовали обычаи предков.

Внезапно люди, что до этого смотрели на молящегося Мудреслава с искренней благодарностью, разом ахнули. Кто-то успел закрыть рот руками, кто-то в тот же миг упали на колени, когда их взору открылся висящий над Мудреславом золотой обруч.

В один миг над поляной поднялся тёплый ветерок, листья дремучих деревьев, казалось бы, тут же ожили и покрылись светло-зелёным оттенком. Некоторые дети и старики, что недавно страдали от недуга, разом словно бы заново родились, когда в их жилах появился поток новых сил.

Сердце Мудреслава забилось всё чаще, он то открывал, то закрывал рот, не в силах произнести хоть единое слово: Даждьбог услышал его молитвы.

В ближайшем будущем это поляна станет для раздробленных северянцев священным местом, на котором вырастит их собственное княжество, а Мудреслав, что получил благословение Владыки Небесного Светила, станет главой этого зарождающегося княжества и рода, кто будет им править. Теперь земли Дебры, до этого казавшиеся бесплодными лесами, вырастут крепкими стенами, за которыми будет сидеть и процветать княжеский род Мудрецовых.

Часть 1. Глава 1

3000 год от Сотворения Мира

Последнее, что помнил Белослав, прежде, чем окаянный клинок, коснувшись его кожи, оставил глубокий порез в области горла, что уже успела истечь струйкой алой крови, была пара темно-карих очей.

Их обладатель смотрел на тело умирающего и трусящегося юноши с ужасом – он совсем не собирался отнимать у него жизнь, что даруют боги жарким Священным Пламенем.

Руки затряслись, пальцы разжались и окровавленный клинок упал на священную для жителей этих месть землю, где когда-то прародитель их княжества получил благословение Владыки Света. Сдерживая рвущийся из глубин горла отчаянный крик, кривонский юноша, сумевший тайком пересечь границу Дербрянского княжества, склонился над телом юноши, который, ко всему прочему, являлся единственным сыном своего пожилого отца, и, взывая ко всем светлым богам, которым поклонялись все жители Кривонска и Дебрянска, прошептал:

Уходит душа твоя,

Покидает мир, страдания дарующий,

Нет тебя больше здесь,

Расправь же лебединые крылья,

Лети над садами Сварога-Отца,

И достигни гнезда предков своих.

– Прости, - на одном дыхание прошептал Окимир.

Голубой огонёк в глазах Белослава уже погас, сердце в его груди истратило жизненную силу, остановившись навек.

Вставь на ноги, Окимир оглянулся назад: воды Десницы были прозрачны под светом луны, которую вёл на своей колеснице Великий Хорс. В последний раз кинув полный сожаления взгляд на безжизненное тело юноши, Окимир обернулся, собираясь покинуть чуждую ему землю и напомнил себе, что там, где начинается Великая Десница, ждёт его та самая, ради которой он пошёл на этот рискованны шаг.

Подняв голову к ночном небу и моля богов о прощении, Окимир уже собирался сделать шаг вперёд, как внезапно в нескольких расстояниях от него раздался хруст травы под чьими-то ногами. Резко обернувшись, да так, что пряди длинных чёрных волос развились на ветру, Окимир встретился со взглядом светло-зелёных очей, светящихся в ночном мраке, словно бы листва деревьев, в разгар прихода Владычицы Весны в этот мир.

Прячась за высоким многолетним дубом, который, как говорили его родичи и многие здешние жители, вырос в тот самый день, когда кровь их прародителя, первого дебрянского князья Мудреслава, упала на эту землю с кончика меча могущественного правителя из Кривоснка. Сейчас же, спустя много сотен и тысяч лет, свежая кровь рода Мудрецовых вновь пала под ударом кривонца. Ребёнок со светло-золотыми волосами и теми же светло-зелёными очами был внуком нынешнего правящего дебрянского князья, сын которого только что умер на этом же месте, что и их прародитель.

Окимир, узнав ребёнка, со смесью стыда и жгучего страха опешил и отошёл назад. Взгляд ребёнка, в котором отражался блеск, оставленный миром Богов, упал на лежащее тело своего родича, кровью которого пропиталась ещё не успевшая сгинуть под осенним владением трава. Страх в его очах сменился ужасом, ноги подкосились, от чего он ещё сильнее вжался к могучему и многолетнему стволу дуба. Свободный рукой он залез под рубаху и нащупал на своей груди оберег – прямой крест – символ своего отца, Создателя.

Окимир, в который раз взывая ко всем богам с молитвой о прощении, быстрым шагом подошёл к берегу и, прошептав что-то себе под нос на чистом кривонском наречии, исчез в ночном мраке, полной тишины и греха.

Сорвавшись с прежнего места, золотоволосый парнишка оказался перед телом Белослава. Мальчик рыдал, не помня себя от отчаяния. Рыдал так сильно, что даже не думал о том, что бродящая по окрестностям нечисть могла его услышать. Он хотел орать громче по весь голос, дёргал родича за плечо, умоляя того открыть глаза, проснуться, убежать из коварных лап Морока.

Трава вокруг мальчика поникла, листья попадали с веток деревьев, рассыпавшись в пыль. Сквозь льющееся градом слёзы мальчик взывал к своему отцу, прося его помочь дорогому ему человеку. Он хотел начать причитать, произнести те заветные слова и использовать свой названный дар, живущий в нём с рождения. Но из маленького горла вырвались лишь одни рыдания.

***

Тело Белослава, переодетого в чистую хлопковую рубаху, положили на собранную на рассвете деревянную краду и подали огню. Языки Священного Дара охватили молодое, ещё не полностью успевшее окрепнуть тело умершего княжича. Местные волхвы причитали, взывали к светлым богам, тем самым закрывая врата в Навь, где душа умершего начинает свой путь, прежде чем попасть в Небесное Царство Богов и переродиться.

Вокруг костра стояли родные княжича – его молодая жена, державшая в руках годовалую дочь, а также его старшая сестра, Осеняна, подол которой стоял золотоволосый сын её младшей сестры и внук дебрянского князья. Ближе всех стояли родители ушедшего княжича – князь и княгиня дебрянские. Последняя задыхалась в рыданиях, била себя по груди, проклинала всё и всех, что посмело отнять у неё дорогое ей дитя.

Лицо князья Волеслава было твёрдым, как камень, не выражавшее никаких чувств. Лишь блеск от горящего огня отражался в его суровых очах.

Рядом с княжеском детинцем собрался народ Дебрянска, для которых внезапный уход княжича Белослава стал неожиданным потрясением. Многие из ведали, что с соседним Кривонском дела худы как никогда, но никто не осмеливался произнести подобное вслух: видят боги, дело может кончиться кровопролитием.

Расправь лебединые крылья, наше дитя

К Великому Древу лети, врата Нави пройди

Дойдёшь ты до Сварожьх садов,

Гнездо предков тебя ждёт.

Волеслав прикрыл лицо рукой. Стоявшие рядом с князем родные, привыкшие к его суровости и твёрдой черте, не заметили слезу, бежавшей по его морщинистому лицу. Никто, кроме самого золотоволосого княжича Ивана, который, оторвавшись от тётки Осеняны, подошёл к нему, приобняв за ногу. Оторвав руку от лица, князь Волеслав встретился со светлом-зелёными глазами ребёнка, которого боги даровали их роду и племени. Присев, Волеслав взял внука на руки, крепко прижав к себе.

Распуская людей, к деберянскому князю подошёл воевода Храбр, который первым нашёл младшего княжича рядом с телом Белослава, и выражение его лица сейчас говорило о новых дурных вестях. В руках у него был платок, что сразу попался в глаза Ивану, в душе которого уже успела зародиться новая печаль. Ведь точно такой же платок носит его мать!

— Княжа-Светлый,- поклонившись, осевшим голосом произнёс Храбр, - Княжна Олеся пропала.

В доказательстве этого он протянул застывшему на месте Волеславу женский платок, украшенный их племенным узором.

Глава 2

– Когда-то давным-давно, в самом Начало Времён, вокруг был только одна сплошная кромешная тьма. Не было ни людей, ни зверей, ни прозрачных рек и озёр, не было ни зелёных полей, ни деревьев. Не было жизни, ни земной, ни божьей. Была лишь одна безграничная и непроглядная тьма. И была это тьма Морок. Очень далёк, глубок и долог был тот Морок и была он темнее самой бездны, пока в один момент всё пространство вокруг Морока не окутала незнаемая ему до тех пора сила. Из силы этой появилось яйцо, а в яйце в этом был заключен сам Род-Создатель и не могу выбраться, сломать стены своей темницы и выйти на волю, дабы победить Морок и дать всему миру Начало. И решил тогда Род породить то, на чём должно держаться бытие людское и божественное, на чём кроется смысл существования Мира Людского и Мира Небесного - сотворил Род дочь свою, Ладу-Любовь. Силой Любви Род разрушил свою темницу, вырвался на свободу и озарились границы Морока ярким светом и появилось ясное голубое небо. Так и появилось царство Небесное, и позже сотворил Род царство Поднебесное - Мать-Земля на свет явилась. Позже было создано Родом и царство Подземное. Отцом самого Сварог Род был, и многим премудростям его учил. И сам Сварог и дети его, Перун с Даждьбогом, все они происходят от Великого Рода.

Кончив пересказывать кощюну, дебрянский князь Волеслав глянул на сидящего у него на коленях светловолосого отрока лет семи с ярко горящими от любопытства зелёными очами.

– Мне тётя Осеняна рассказывала о том, что мы, люди - дети Сварога. Правда ли это?

– Ещё как, дитя моё, - мягко улыбнулся князь, - А хочешь ли узнать, как создал нас сын Рода?

На лице ребёнка расцвела широкая улыбка и на душе князья разлилось тепло от при виде на неё.

– Хочу! Расскажи! – улыбаясь, весело крикнул в ответ отрок.

– Ну, слушай, - князь взял ребёнка на руки, встал с лавки и подошёл к открытым ставням гридницы, смотря на тёмное ночное небо.

– Однажды решил тогда Сварог-Отец взять молот из своей небесной кузниц и спуститься да поглядеть, что творится там, на земле. А на земле тогда не было ничего, кроме бескрайного моря с синими и голубыми прозрачными водами. Увидев всё это, Сварог задумалась над тем, как же ему быть. И вот, в один миг из недр моря вырывается Камень, излучавший золотое свет. Поднял Сварог свой молот и сделал несколько ударов по нему: тогда вспенилась часть бескрайного моря и превратилось в земную твердь с зелёными лугами и душистыми цветами. Потом Сварог сделал ещё несколько удару по Камню, словно по наковальне, и полетели искр во все стороны и появились от искр этих первые люди – смертные дети Сварога-Отца.

Закончив кощуну, которую передают из поколения в поколение не только северянцы, но и многие другие антские племена, князь Волеслав кинул взгляд на сына своей младшей дочери, которые сейчас мирно и тихо сопел у на него на руках.

3014 год от Сотворения Мира

Вырвав себя из окоёма давних воспоминаний, княжич Иван медленно распахнул двери в княжеские хоромы. В глаза сразу же бросилось бледное, словно сама Перунова грозовая туча, старческое тело.

– С каждым прожитым днём ему становиться всё более худо, княжич. Вчера его охватила огневуха. Мы кое-как сумели с нею справиться. - говорили знахари, когда Иван, поборов внутренние страхи, осмелился у них спросить о состояние князья.

– Но почему вы не позвали меня? – сдерживая тревогу, вопросил княжич.

– Да мы вот хотели, - развёл руками главный знахарь, которого звали Добраслав, - Только сам князь-батюшка строго-настрого запретил тревожит тебя.

– Почему ты не позволишь мне помочь тебе, дедушка? – присев на корточки около княжеской лавки и взяв старческую ладонь в свои руки, княжич заглянул в серо-голубые глаза родного ему человека, в которых когда-то жило могучее воинственное пламя всех представителей рода Мудрецовых, при взгляде на которые все недруги Дебры бежали прочь, - Почему отталкиваешь меня?

Кашлянув в сжатый кулак, Волеслав посмотрел на сына своей горячо любимой и покинувшей его младшей дочери. Он смотрел на юного отрока с нежным сожалением и той сильной любовью, которую питают старшие к своим детям и внукам и на которую только способно его слабое сердце.

После того, как Олеся покинула семейный очаг, её сын был для Волеслава той весомой причиной, почему он не подался всеобщему горю, как его умершая жена.

– Законы Рода и сына его, Сварога-Отца – нерушимы. Скоро моё пребывание в мире людском своего достигнет конца. Я желаю повидаться с моей Добравушкой и с нашим общим единственным сыном, отнятым у нас Судьбой, - на покрытым складками лице князя появилась вымученная улыбка, - Я чувствую: они ждут меня в Сварожьх садах.

Голос Волеслава был хрипловатым, грудь то поднималась, то опускалась после каждого произнесённого им слова.

Было ясно, что силы волхвов, помогающих князю кое-как бороться с недугом, рано или поздно иссякнуть. Ни что не вечно в этом мире – всему есть своё время.

Ваня, до этого во все уши слушающий слова деда, не сразу заметил бегущие по его лицу предательские слёзы. Ему было невыносимо слышать о том, что скоро один из членов семьи снова покинет его навсегда. С ненавистью смахнув с лица слёзы рукавом рубахи, княжич, приподнявшись и склонившись над лицом деда, оставил на его лбу поцелую, горько зашептав.

– Я не мыслью прежней жизни на землях Дебры без тебя. Ты нужен нашему народу, нашей семье. Ты нужен мне, деда.

Не сдержавшись, Иван всё-таки дал волю накопившейся в его душе боли и громко разрыдался, приобняв родного человека за хрупкие плечи. Ему было всё равно на то, что княжичу не должен подаваться чувствам, что слёзы для него неприемлемы.

Княжеская семья – тоже люди, в которых живёт обилие чувств.

– Я всегда буду рядом с тобой, дитя моё. Всегда буду жить в твоей памяти, в твоём сердце. Твоё рождение – дар всему нашему народу и роду, который мы ведём от Мудреслава.

“Мама тоже говорила, что всегда будет рядом”. – с досадой подумал Ваня.

Ему хотелось произнести те самые заветные слова, которые много веков тому назад поведали служители храма Даждьбога. Хотелось раз и навсегда избавить дедушку от страшной болезни. Но он не мог заставит себя это сделать, как и тогда, стоя перед умирающим Белославом, так и сейчас, стоя перед своим другим, не менее важным для него родным человека. Князь Волселав говорил правду: законны, писанные Родом и Сварогом для мира смертных – нерушимы.

– Княжич, - чья-то ладонь опустилась на Ванино плечо и тот, немного вздрогнув от неожиданности, повернулся и увидел на себе сочувствующий взгляд Добраслава, - Тебе бы пойти к себе – князю сейчас нужен покой.

Вновь обратив взгляд на лежащего перед ним Волеслава, Ваня увидел, что грудь его медленно поднимается и опускается в мирной дрёме. Осторожно опустив ладонь князя, за которую он только что держался, Ваня, кинув знахарю, покинул княжескую ложницу.

Стоило дверям за его спиной закрыться, как на него тут же из ниоткуда налетело маленькое девичье тельце с растрёпанными русыми волосами и в длинной белой рубахе. Глаза её были пухлыми и красными от слёз, но при виде высокой фигуры Ивана девочка чуть подбодрилась и повисла на его руках.

– Ну что же ты так, Горицвета, - пытаясь совладать с чуть охрипшим голосом, ласково улыбнувшись произнёс Ваня, - Кто же так несётся сломя голову, а? Ушибёшься ведь.

– А я к дедушке спешила! – горячо воскликнула девочка, зарываясь в светлые Ванины кудри, как она всегда любила делать, - Мамины ключницы сказывали, что ему не здоровиться нынче.

– Вот оно как, - мысленно Ваня пообещал себе переговорить со служанками княжны Листопадницы, чтобы те не пускали всякие слухи при младшей княжеской внучке, - Да, нашему дедушке и вправду сейчас не здоровиться, но ты не волнуйся: он силён духом и совсем скоро будет жить здрава.

Собственная ложь царапала Ванину душу острыми когтями, но он просто не мог напрямую сказать девочке, которой только совсем недавно минуло десять лет, что рано или поздно они лишатся ещё одного человека из своей семьи. Для неё так же, как и для Ивана, дебрянский князь был не простым дедушкой, а нечто большим – он заменил им обоим отца. Горицвета, отцом которой и был старший сын Волеслава – Белослав – погиб, когда той был от сил только год. И Ваня, отец которого находился в недоступным для смертных глаз месту – Прави, небесному царству богов всей Антии.

– Я хочу наведаться к нему, - сказала Горицвета, на что Ваня покачал головой. Девочка надула маленькие розовые губы и обиженно стукнула Ваньку в плечо, сказав:

– Это почему же?

– Наш знахарь, Добраслав, сказал, что князю необходим отдых, поэтому нам не стоит его сейчас тревожит, - поставив сестрицу на пол и, присев на корточки, поцеловав в русую макушку, княжич добавил, - Но я тебе обещаю, что мы с тобой наведаемся к нему чуть позже, хорошо?

Отрочица быстренько закивала головой в знак согласия. Но Ваня успел заметить тревогу, что проскользнула в голубых очах девочки, доставшиеся ей от отца.

– Горицвета! Ну вот ты где! – раздался женский голос сзади.

К ним на встречу шла молодая женщина, одетая в белую рубаху с красными узорами по краям, а вокруг головы был завязан белый платок, скрывающий волосы – всё это значилось знаком вдовства.

За княжной Листопадницей шли две её ключницы – Ладомира и Радужница. Заметив рядом стоящего и улыбающегося им княжича, щёки обеих девиц покрылись алым румянцем. Это не укрылось от глаз княжны, и та строго шикнула на своих служанок, дабы те не глазели на отрока в открытую.

– Горицвета, - молодая женщина склонила голову в сторону дочери, когда та даже не смотрела на мать, уставившись куда-то за её спиной, - Что же ты здесь делаешь? Сейчас ты должна быть с Ладомирой и Радужницей, держать в руках веретено и учиться ткачеству!

– Не хочу, - тихонько, едва шевеля губами произнесла Горицвета, но мать всё равно сумела услышать эти два слова и взгляд её красивых серых глаз приобрёл строгий вид.

– То есть – не хочешь? Это не ответ, Горицвета.

– Не нравится мне ткать, вот и всё, - вздохнула девочка, глянув на мать, - Не получается это у меня.

Признаться, время от времени Ваня удивлялся той непоколебимости, которой обладала это десятилетняя девочка. Он-то хорошо знал, что Горицвете, будучи всегда весёлый и неспособной усидеть на одном месте, были неприятны такие простые девичье науки как ткачества. Только вот сказать об этом матери отрочица бы не решилась.

– Если бы ты для этого старалась, то всё бы у тебя получалось, - нахмурившись, произнесла княжна. С каждым сказанным словом черты строгости на её лице ожесточались, - Но ты, вместо того чтобы попытаться что-то сделать, всё время куда-то убегаешь. В прошлый раз воевода Храбр доложил мне, что видел тебя в стане дружинников. Что, скажи мне на милость, тебе было там делать?!

Чувствуя надвигающуюся ссору, Ваня, вставь между матерью и напуганной дочерью, одним взглядом велел ключницам успокоить княжну. Те немедленно стали суетиться вокруг Листопадницы, у которой уже задрожали плечи и ноги, и она стала оседать на пол. Ваня с жалостью смотрел на то, как княжна стала хвататься за голову, сильно трясясь в тихих рыданиях.

После потери своего горячо любимого супруга Листопадница и её внутренний мир понемногу стал рушиться на глаз у родных. И Ваня хорошо разделял её чувства – ведь и ему Белослав был дорогим человеком.

Подняв княжну на ноги, ключницы, поклонившись княжичу, удалились.

Повернувшись всё к той же застывшей Горицвете, которая сейчас смотрела в спину уходящей матери немигающим взглядом, Иван наклонился к ней и спросил:

– Чем же тебе так ткачество не нравится, а, сестрица?

– Да потому что не моё это, - угрюмо ответила та, - Ты ведь сам всё про меня всё ведаешь: веретено валится с рук, нитки все путаются, пальцы все иголкой постоянно проткнуты. Видать, не дано мне Макошью её науку постичь.

– Ну, а ведь даже я ткать умею, - улыбнувшись, признался Ваня и в ответ получил ошарашенный взгляд отрочицы.

– Как это – ты умеешь ткать? – неуверенно спросила та.

– А вот так. Я же, как ты знаешь, кормилица своего не имел, как всем отрокам княжеским от роду принято, да и ратную науку не постигал, как наш родич Великдар.

Служители капища покровителя Дебры – светлоликого Дажьбога – с самого рождения сына младшей княжеской дочери увидали в нём скрытый дар. Тот самый редкий дар, который рождается на Купалу, в день летнего солнцестояния – дар Яркого Солнца. Служители тогда предрекли Волеславу, что сокрытая сила будет расти каждый раз, когда мальчик будет становится взрослее. И как только минуло княжичу пятый год жизни, взялись его научить обуздать эту силу.

– Ты же знаешь, как выглядит наша родовая вышивка и что она означает, ведь так?

– Ну, я помню дедушкин рассказ о том, как появилась Дебра. Там говорится, что Мудреслав, от которого мы ведём наш княжеский род, получил благословение Дажьбога и жители Дебры стали считать его своим покровителем.

– Поэтому, знак солнца и считается нашим символом, который мы используем в своих вышивках, - кивнул Ваня.

– Только это совсем не отменяет того, что мне не дано этим заниматься. И матушка всегда будет мною недовольна, как бы я не пыталась ей объясниться, - жалобно сказала отрочица, теребя край своей рубахи. Потом она быстро подняла пытливый взгляд на братца, - А ты что, правда ткать и, наверное, вышивать тоже умеешь?

– Ну да, - улыбнулся княжич.

– Но ведь это бабье дело! – воскликнула Горицвета.

– А кто тебе сказал, что я, как и все, должен за станком сидеть да веретено в руках держать? – хитро поведя глазами, ответил Ваня, - У меня к этому совсем иной подход имеется.

Горицвета, поняв о чём толкует брат, широко улыбнулась и, как и все дети её лет, желающие увидеть нечто необыденное, захлопала в ладоши и принялась во всю голосить во всё горло:

– Покажи! – увидев, как Ваня не сдвинулся с места, она поставила руки в умоляющим жесте, - Ну, Ваня, прошу же тебя – покажи!

– Хорошо, но только ты мне пообещай, что будешь впредь стараться не расстраивать маму.

– Да-да! Ну, покажи же!

– Не здесь, - покачал головой Ваня и кивнул в сторону выхода из терема. И, не дожидаясь обратного ответа от сестры, побежал вперёд.

Он был рад тому, что спустя долгое время, пока он не отходил от дедушки, у него появилась возможность отвлечься от тяжких дум.

Когда младшие княжие внуки покинули терем, потом за ними остались позади и ворота детинца, а в впереди показался берег реки и покрытая зеленью поле, княжич Иван, побежав в сторону речного берега, стал по ходу снимать сапоги. Почувствовав босыми ногами мягкую зелёную траву, Ваня полной грудью вдохнул чистого летнего воздуха.

Казалось, что с его появлением, деревья вокруг опустили свои ветки и стремились в его сторону. На небе не было ни единого облака и солнце освещало поле своим драгоценным теплом, а под его светлыми лучами волосы княжича казались сотканы из чистого золота.

Горицвета догнала брата вся уже запыхавшаяся и, не смотря на то что она знает Ваню всю свою жизнь, она всё равно с детским восхищением смотрела на то, как при каждом его шаге из земли появлялись и распускались медуницы.

Даже будучи десятилетней отрочицей Горицвета понимала, почему большая часть дебрянских и соседних городов бегают за Ваней на Ярилин день и на саму Купалу. Он был красив, как сами весна с летом и ясен, как само солнце.

– Помнишь ту рубаху с защитными символами, которую тебе сшила матушка, когда дедушка взял тебя и меня за сбором дани в Дубровск? – подойдя к ней, вопросил Ваня.

– Ну да. Ещё бы тут не помнить, - пробубнила себе под нос Горицвета.

– Ну так вот, смотри, - улыбнувшись, сказал Ваня и, резко соединив пальцы трубочкой, пробубнил что-то себе под нос и также резко их разжал. И поток ярких, словно само золото, лучей, вырвались из его раскрытой ладони и устремились вверх, к небу.

Горицвета наблюдала за тем, как Ваня стал водит пальцем по воздуху, и тот отвечал на эти движения лёгким дуновением. В его движениях отрочица угадала те линии, из которых складывался древний символ солнца, который носили и носят на своих кафтанах князья Дебры.

А дальше, спустя некоторые мгновения, в небе засияла яркая вспышка и Горицвета мгновенно прикрыла лицо руками. Потом она почувствовала нечто что-то мягкое на своих плечах и уже открыв глаза она увидела перед собой брата, улыбающегося и накрывшего её белым платком с золотой вышивкой.

– Ну вот, - бодро произнёс он, - Считай это беспричинным подарком от меня. Благодаря этому платку больше ни одно веретено не упадёт с твоих рук, станок станет тебе другом, ниточка будет плавно проходит через иглу, а матушке твоей не знать отныне досады.

Горицвета впитывала каждое сказанное им слово и не могла поверит в возможность такой ворожбы. Но ей, отрочице, которая только-только скоро должна будет вступит в полную жизнь, не было дело до волховской науке. Да и знала она, что сотворённое Ваней ворожба – не простое волховство.

– С-спасибо тебе, - заикаясь, произнесла отрочица. Ткань мягко ложилась в её руках и не могла поверить, что больше не будет выглядит посмешищем в глазах собственной матери и её ключниц.

Внезапно на всю поляну раздался громкий, пронзительный свист. Вздрогнув, Иван и Горицвета повернулись в сторону детинца, к вратам которого заезжал отряд из нескольких человек во главе с широкоплечим и русоволосым молодым человеком в жёлтом кафтане, сидящем на крепком коне со светлой гривой. Рядом с ним ехало ещё несколько всадников, смеющихся в голос по поводу долгожданного возвращения домой.

– Я и забыл, что сейчас идёт сбор дани, - узнав Великдара, промолвил Ваня. Сейчас в мире господствовал месяц брезень и в этот период с ближайших селений и городов Дебры собиралась ежегодная дань.

– Как-то быстро он вернулся из Солнечных холмов, - тихо произнесла Горицвета, но Ване всё равно удалось расслышать её слова.

– Солнечные холмы? – приподняв бровь, спросил он, - Он вернулся оттуда?

Поняв, что взболтнула лишнего, Горицвета поджала губу. Но врать брату она не умела никогда, поэтому, вздохнув, подняла голову и медленно кивнула.

– Но зачем ему было держать туда путь?

Солнечные холмы получили своё название в честь массивных зелёных холмов, на которых любят играться солнечные блики. Они располагались рядом с Белославлем на берегах реки Враницы, по нижнему течению которой начинаются земли беличей.

– Это связано со сном его матери, - тихо произнесла Горицвета, отвечая на Ванин вопрос, - Осеняна заходила недавно к моей матушке, вся взволнованная и напуганная. Рассказала о золотом коне…

– Подожди, что? – с выражением сильного удивления чуть вскрикнул Иван, - Золотой конь?

­– Да, - кивнула Горицвета, - Она говорила, что видела самого Золотого коня, который пролетал между Солнечными Холмами. Она думает, что это какой-то знак, посланный ей Макошью. Вчера она послала Великдара к Холмам, думай, что, может быть, он сумеет что-нибудь узнать.

– Но что именно? – Ваня не заметил, как стал раздражённо махать руками, - Ведь Великдар даже не волхов. С чего это Золотой Конь должен ему показываться? Да и как тамошние волхвы могли его пропустить - данный ими закон не может быть рушим!

Все родители когда-то рассказывали своим детям перед сном кощуну о невероятной красоте и силе Золотого Коня – одного из спутников колесницы Дажьбога. Встречу с ним можно истолковать по-разному: кому-то это встреча сулить благое будущее, а кому-то, наоборот, предупреждение о худых бедах.

– Наверное, тебе пора бы вернутся, - выдохнул княжич Иван, - А то матушка пуще прежнего будет в недовольстве.

– А как же ты? – глаза Горицветы всегда говорили лучше всяких слов: сейчас княжич видит, что ей не хочется возвращаться в терем, ставшим в последнее время место переживаний и ложных надежд.

– За меня ты не волнуйся, - мягко улыбнулся Ваня, потрепав сестру по макушке, - Мне нужно коем о чём подумать, я пока прогуляюсь немного.

Смотря в глаза брату несколько мгновений, Горицвета, кивнув, быстро побежала в сторону наполнившегося криками приветствий детинца. Дождавшись, пока образ сестры исчезнет из поля зрения, княжич Иван, вздыхая, натянул обратно брошенные сапоги и, быстро развернувшись, побежал в сторону людского посада, где в месяц березень шла активная торговля вещами из самых антских княжеств.

Несмотря на то, что посадские люди давно были знакомы с членами княжеской семьи, всё равно при виде светловолосого юноши в красном кафтане с золотой вышивкой, того же цвета порты и сапоги выделяли его среди простых отроков.

Ваня, давно привыкший к восхищённым искрам в очах семей торговцев и ремесленников, всё же старался проявлять стойкое терпение и уважение, как и подобает княжичу. Но в эти мгновения в нём поселились иные тревожные думы, из-за которых на сердце было неспокойно, как в самую длинную зимнюю ночь*. Трудности с нынешним здоровьем дедушки и без того выбели Ваню из колеи, так теперь ещё и выясняется, что Великдар, не побоявшись запретов жрецов, посмел собрать дружину и отправиться к Солнечным Холмам, куда нельзя было соваться без какой-либо на то причины.

Ивану было ведомо, что Лещиница привыкла за любую людскую прихоть взимать плату – в этом она ничем не отличалась от своих давно умерших сестёр, Безверещницы и Звонецы, кои всё же были любимы народом за свою менее суровость, и, коль так вышло, жестокость. Подобные черты заставляют приклонить колено и понять, что если уж обратился к ним за помощью, за самой сильной и работающей ворожбой, то будь готов заплатить чем только они, ведуньи, не принадлежащие ни к чьему-либо роду, пожелают.

Смертные привыкли трепетать перед ними, отдаваясь в руки Диву*. Но дебрянский княжич никогда не был простым смертным, потому и не испытывал сейчас никого животного страха, а, наоборот, горел диким любопытством взглянуть на ту, кто по мимо него самого способен при помощи ворожбы распускать бутоны цветов и из маленького жёлудя вырастить крепкого корня дуб со свежей зелёной листвой.

Ваня также и не испытал страха и в ту пору, когда ему открылся взор на старый, выглядевший одиноко и неестественно среди животрепещущей силой и жизнью зелёного берега Десницы небольшой наполовину обвалившуюся избу из тёмных досок. Вокруг самого дома были расставлены воткнутые в землю большие древка, на носу которых были развешаны черепа коров с длинными острыми рогами.

За несколько вёрст от этого места несло хоть и слабой, но вполне ощутимой навьей силой, которая могла привести в ужас каждого новоприбывшего либо случайного путника и заставит их пуститься в бега. Но княжич Иван это было и не нужно – недавно промелькнувшая мысль до сих пор билась в висках, поэтому ломаться перед ведуньей он не собирался. Бегло кинув взгляд на бездвижно висящие коровье рога с бездонно тёмными очами, которые, как гласили кощуны, служат знаком предупреждения какому-нибудь заплутавшему путнику, княжич Иван прошёл вперёд.

Ведунья, как был уверен княжич, уже давно приметила присутствие пришлого гостя, но виду ещё никого не подала. На лице княжича сама собой появилась ухмылка: несомненно, Лещиница, способная видеть события будущего наперёд, хочешь не хочешь ведала о его приходе, просто свойственная все ведуньям и волхвам жажда узреть силу попавшегося им на пути человека играл свой образ.

Продолжив усмехаться наигранности всем служителя Нави, Ваня поставил одну ногу на полуразваленную и скрипучую ступень, после чего по старым доскам пробежал золотистый свет, и убитая чернотой древесина стала покрываться коричневатым оттенком и гладкой корой, словно в нём заново вдохнули жизнь. Потом княжич сделал лёгкий взмах руки, распахивая дверь, и, не дожидаясь приглашения, поднялся и вошёл в покрытой тьмой избу.

Изнутри изба ведунье ничем по содержанию ничем не отличалась от простых людских домов в посадах: половину избы занимала печь с закрытой створкой, по бокам стояли лавки и поставленными на них горшками с берестяными ложками. На стенах полки ломились от стоящих на них горшков и гусятниц. Лишь запах различных витающих в воздухе трав и сырости выдавала эту избу от уютного домашнего очага с его хранителем*.

Иван прикрыл за собой скрипучую дверь, тем самым погрузив избу в ещё больший мрак. Но это ничуть его не смущало, и он спокойным голосом произнёс:

– Выходи Лещиница, дочь Купавницы, младшая из трёх сестёр, с делом я к тебе пришёл. Давай, нечего в прятки играть – ты знавала о моём приходе, мы оба это пониманием.

В углу что-то закряхтело, после чего за коротким смешком трещащий старческий промолвил:

– О, я вовсе и не прячусь, княжич светлый. Мне неприятен Дажьбожий лик, которому я предпочитаю покровительство Хорса и Дивея. Благодарю тебя, ты додумался закрыть за собой дверь. Иные под властью Дивя напрочь забывали об этом, потому и умирали прежде, чем сумели бы начать разглагольствовать о своих желаниях.

– Меня можешь своими байками не пугать, - ровным тоном, в котором не было место страху, произнёс княжич, - Как я уже сказал, я пришёл к тебе с делом, которое, надеюсь, ты в силах выполнить.

– Обижаешь, княжич, обижаешь, - со свойственным её весельем ответила ведунья, всё так же не выходя из-за угла, - Нет ни одной такой ворожбы, что не была бы мне властна.

– Лучше бы твои слова оказались правдив, а не то я буду присущ думать о тебе как о ничтожном существе, неспособном ни на что либо, кроме как одними ничтожными словами заставлять каждого путника мочить порты и бежать с визгом куда только глаза глядят.

Сжав и разжав ладонь, княжич Иван воссоздал парящий в воздухе отдающий ярким светом круг, который одним своим видом напоминал огонёк из кузницы.

– Ну? – подняв яркий огонёк чуть выше, княжич наконец-то разглядел стоявшую в углу иссохший образ горбатой маленькой старушки в длинной чёрной рубахе и с большой седой косой. Чёрные глаза были такие же бездонные, как и застывших коровьих черепов во дворе избы. На лице Лещиницы застыла сдержанная улыбка, пальцы на руках были крепко сжаты – это позволило Ивану мысленно улыбнуться, потому что, как видно, его слова вызвали у Лещеницы нужные чувства.

– Что же тебе от меня надо, княжич? Что я могу сделать для тебя такого, чего ты, дитя одного из богов Прави, способен сделать сам? Это, - она кивком указала на порящий огонёк, - Малая часть твоих возможностей.

– В твоих словах имеется правда, но времени их судачить у меня нет. Мне нужно зелье, способное удержать хворь на какое-то время. Говори, какие для этого понадобятся травы, коли каких у тебя может не быть – я всё сделаю.

– На кой случай оно тебе надобно, княжич? - слегка приподняв седые брови, вопросила ведунья. Выйдя из-за своего угла, она осмелилась подойти к одному из – хоть и на половину – живому воплощению Прави.

Сказанные им ранее слова острым лезвием резали остаток той души, который сумела сохранить Лещиница – будь у неё свобода сделать что-либо, она бы плюнула на все поставленные коны* и научила бы этого самовлюблённого отрока с красивым лицом поведению. Но, увы, клятва о неприкосновенности к дарованному Правью ребёнку, что много лет назад была дана ею и её сёстрами, стланой хваткой держала её в узде.

— Этого тебе знать незачем, - скрестив руки на грудь, твёрдо отевтил Иван. Он не был способен читать чужие мысли, но своим лицом ведунья говорит о многом даже без использования уст. Значит, ему пора действовать по-иному, - Я не прошу тебя рассказать о том, куда в последнее время исчезают люди из этой окрестности и что с ним случается, так и ты, будь добра, мне лишних вопросов не задавай.

Лещиница, если и удивлась предъявленному княжичем заявлению, то, снова же, никого виду не подала. Если не действиями, так хоть словами она могла устроить оборону – потому, повернувшись к нему спиной, старуха сквозь сжатые губы произнесла:

— Тому, кто угрозами цели своей добиться желает, не видать добра и здрава в жизни. Только ты дело иное, дитя Владыки Света. Тебе с твоей прытью будет ждать участь куда хуже. Потому поминай меня добрым словечком, может, тогда я и выполню твою просьбу.

Сказанные ею же самой слова, казалось, приободрили Лещиницу, отчего на её морщинистом лице появилась полуулыбка, и она уже было хотела сделать к шаг хранящему травы сундуку под лавкой, как вдруг что-то сильное сдавило ей шею, потянув назад.

Яркий огонёк тут же погас.

Уперевшись в деревянную стену и не найдя способа противостоять сковавшей её силе, ведунья во мраке темноты собственного дома увидела сияющий и державший её за горло кнут, и два зелёных, словно листва в самом рассвете сил, глаза.

— Хуже твоей уж точно не будет, - процедил Иван, подходя ближе и сжимая пальцы в кулаки, отчего кнут крепче сжался в старческую плоть. Из приоткрытых глаз ведуньи брызнули слёзы, - Не выполнишь мою просьбу, навья ты тварь, то отныне не видать тебе больше солнечного света, потому как очи твои навеки погрузятся во тьму. Ясно?

Лещиница поежилась под выражающим нескрываемый гнев взглядом княжича. Тут же ей вспомнились слова недавно приходившего к ней старшего княжеского внука, Великдара:

Он как волк — сначала поджидает удобного случая, а только потом набрасывается.

Княжич Иван, так всегда уважаем и любим народом, мог быть жесток. Кому скажи — не поверять. Но подобная дума не может оставаться пустой: потеря дяди и матери, произошедшую в ту ночь, многое перевернуло в его сознание. И обладаемая им сила прибавляет куда большую опасность с перенесённой в детском возрасте травмой.

– Ну? - в голосе Ивана послышалось нетерпение, - Язык, чай, проглотила? Или ты им только сыпать угрозами и умеешь?

– Поняла я всё, княжич светлый, поняла, - прохрипела старуха, а про себя подумала иное:

Судьба уже подсунула тебе палача в лице брата, княжич. И от его удара тебе не уйти.

Только эту мысль ведунья считала своим терпением – стоит только дождаться дня, когда солнце в этом золотоволосом отроке погаснет навек.

– Вот и славно, - смягчимся тоном произнёс Иван, разжал ладонь и светлый кнут испарился в воздухе. Светящийся огонёк вновь озарил своей яркостью темноту в избе, - Я своих слов на ветер не бросаю: говори, что нужно — и я всё сделаю.

– Силой жизнь не уведаешь, княжич. Сила может быть даром, а может быть и проклятием. Смотря, в какую реку, в какое течение ты её отправишь.

– Тебе подобных ни одна чистая река не примет, коль жизнь чистую нынче не уведала, потому как сделала свой выбор.

Ведунья, не сказав ни слова, молча подошла к стоящему по правую руку лавке и, наклонившись, вытащила из-за под неё деревянный обтянутый кожей старенький сундук. Поочерёдно она стала вынимать из него очень хорошо знакомые княжичу Иваны травы, используемые во многих заговорах и обрядах на Купалу: белена, баранец, берёза, брусника, бузина. Многие из этих трав росли здесь, на землях Дебры. Но вот только баранец привозили путники и торговцы из низовий Влажи, где жили родственное всем жителям Дебры антское племя калужичей, которые были в близких отношениях с иными неантскими племенами, издревле проживающих на тех землях.

– Все эти травы обладают лечебными силами, способные преодолеть любую хворь, - повернувшись к княжичу, сказала Лещиница, - Но мне не хватает кое-чего важного, а ты, княжич светлый, помниться предлагал помочь в случае чего.

– Чего тебе нужно? – вздохнул Ваня, вновь скрестив руки на груди.

– Синицветка, - ответила ведунья, - Но не простая. Нужна та, что украшает чело одной из обитательниц Несеверянки*.

– Ах, вот оно что, - рассмеялся княжич, - Так вот куда исчезают все люди, большая часть из которых – молодые отроки и взрослые парни – не смогли устоять перед чарующим взором и голосом утопленниц. Али как?

– Жалкие смертные – ничего с них станется, - проворчала старуха, приподнявшись на корточки и, достав с полки гусятницу, сложила туда все вышеперечисленные травы, - Коли кому удача путь озаряла – возвращался назад, дома его ждали родители да братья с сёстрами, а коли глуп да наивен был – того и утопленница с собой забирала.

Утопленницы – умершие молодые девушки, которых смерть встретила в водах озёр и рек. Иными словами – навьи твари, которыми родители пугают своих непослушных детей.

– Будь на то добро, - отойдя к двери, сказал княжич Иван, - Но если ты обмануть меня вздумала, то, поверь, ничем хорошим для тебя это не кончится.

Сказав это, княжич вышел из изб. За закрытой дверью он уже не мог видеть застывший на лице ведуньи зловещий оскал.

«Он как волк — сначала поджидает удобного случая, а только потом набрасывается», - говорил Великдар, в одной руке вертя золотистую конскую гриву, а в другой медное кольцо. Лицо его оставалось спокойным и непоколебимым, но душа вовсю ликовала самой долгожданной радостью, - Но даже для самого хитрого волка найдётся охотник, готовый метнуть на него стрелу и повалить замертво, а потом забрать себе его шкуру как награду».

Глава 3

Жил-был однажды на землях Дебры один отрок из рода Домовичей, знавали его под именем Ратибор, сын старшего кузнеца, деды которого служили при великом князе Мудреславе. Был Ратибор нравом и челом хорош и взглядами одарён, да так что каждая девица тайна мечтала да желала в будущем оказаться его женою. Да вот только давно красавец Ратибор был объявлен женихом белокурой Белавы, дочери воеводы княжеской дружины. И молодожёны, прибывая в неведомом доселе счастье, с нетерпением ждали скорой свадьбы, которую главы их семей – рода – решили сыграть на Купалу. Белава уже давно приготовила приданое, а Ратибор каждое утро вставал ни свет ни заря, дабы в который раз успеть посмотреть на свою суженную через распахнутые ставни избы.

Как-то раз возвращаясь с охоты на лисиц с лесов Дебры, которая в сей раз прошла для молодых отрок из разных селений и родов успешно, Ратибор вместе с остальными своими товарищами проходили мимо речушки, что берёт своё начало из уст самой Десницы, услыхали чарующее девичье пение с другого берега на незнакомом им языке.

— Кажись, половчанки вновь на пляс вышли, - озвучил свою мысль русоволосый Кречет, хитро улыбаясь своим товарищам, - Поглядим?

Не найдя причины отказать, парни все хором дружно рассмеялись, и, подойдя чуть ближе к берегу, приложили руки к очам и стали с восторгом наблюдать за тем, как на солнечном свете ровно и на легке двигались смуглые тела черноволосых половецких девушек.

Тут-то на глаза Ратибору попалась худенькая и низенькая девица с копной длинных чёрных волос, чьи ноги с твёрдыми шагами наступали на землю, а руки открывались ярким лучам Небесного Светила.

Сердце Ратибора забилось всё чаще, а голоса восхищённых товарищей в миг испарились, лишь его стук отдавался в ушах молодого парня.

Сам неведая того, что он делает, Ратибор в два шага оказался по пояс в воде, гребя руками в сторону половецкого стана. Ему в спину бросались крик зовущих его по имени товарищей, но Ратибор отмахнулся от них: сила внезапно зародившийся любви волокла его на тот берег.

Пару тройку половецких девиц разом вскрикнули, когда из воды на зелёный берег вышел мокрый до ниточки светловолосый и широкоплечий юноша, в глазах которого он увидели само голубое небо — дар Великого Тэнгри*.

Ратибор миновал нескольких осмелевших и подошедших на него посмотреть и привлечь его своими танцами и движениями девиц, и как можно быстрее подошёл к той самой стоящей в стороне девушки с распущенными чёрными волосами.

Вблизи он сумел рассмотреть девицу поближе и убедиться, что ровными чертами лица, тонкими алыми губами она была также красива и прекрасна, как его родные северянки, только глаза были чуть уже.

Мягко улыбнувшись, Ратибор протянул руку вперёд. Половчанка же сначала хотела дёрнуться назад — уж слишком редко на их берег захаживали анты — но в голубых глазах парня она не уловила какой-то либо угроз. Напротив, он отдавали добротой и теплом. В этот миг в ней проснулось неведомое досели чувства желания и тяги.

Заколебавшись, половчанка всё же положила свою ладонь в руку Ратибора.

— Как же тебя зовут, красна девица? - в нерешительности вопросил Ратибор, надеясь, что девушка хоть чуточку, но понимает язык соседних антов.

— Айла*, - тихо прошептала девица, залившись едва заметным румянцем.

— Айла, - вслух повторил Ратибор, сжав тонкие девичье пальце в своей ладони.

Ратибор повернулся и быстром взглядом окинул левый берег, где до сих пор стояли его друзья в немом ожидание, потом вновь глянул на девушку так, словно задаёт вопрос. Поняв суть его молчаливого вопроса, половчанка заслушалась пуще прежнего, но руку отнимать не стала, и позволила Ратибору повести её вперёд, в сторону его родимого дома.

Мирава, мать Ратибора, лишь поражено ахнула, выронила из рук черепушку* и замерла в молчание, увидев, кого её родное чадо привёл в дом.

— У тебя, сын мой, с головой всегда худо бывало, - качая головой, ворчал седоволосый глава семьи, отец Пожит, - Нельзя вот так девку чужеродную из родительского дома уводить — к войне может дельце этакое пойти.

— Так она же не нашего северянского корня, - уже не в силах сдержаться, воскликнула мать, - Ты что, на чужачке жениться вздумал? А как же невеста твоя, Белава? Совсем, чай, забыл о ней? А мне, что ли, внуков с чужеродной кровью нянчить надобно?

— Сама Лада дала мне знак в тот миг, что я увидел её, - продолжал настаивать Ратибор, пряча за спиной слега напуганную Айлу, - А Лада-Ладушка худого не ничего даст.

Оба родителя переглянулись между собой. Во взгляде каждого читалось лишь одно – отчаяние, ведь они-то хорошо знали своё чадо и понимали, что тот от своего не отступит.

— Поступок твой нынче никаким отцом да матерью одобрен быть не может, - качая головой, тихо произнёс старик Пожит, - Это, сын, жизнь твоя и дело твоё, но знай, что сделанный тобой выбор может привести к войне – негоже девицу без родительского добра из дому уводить. Такой обычай, уверен я, у половцев тоже имеется, коли они с нами бок обок уже несколько лет да зим живут.

— Коль любовь она в моём сердце с новой жаждой породила, так я всё сделаю, лишь бы она даровала нашему роду и селению добро и благодать, - взяв Айлу за руку и выпустив на поле родительского зренья, с твёрдой нежностью сказал Ратибор.

Быстро разошлись по деревни слухи о внезапно появившийся половчанке и Ратиборе, сыне Пожита, что жениться на ней вздумал. Как и ожидалось, слухи эти никакой радости и веселья от предстоящей свадьбы не вызвали: старшие все до единого утверждали, что-теперь-то осталось ждать им нападения с левого берега, молодые отроки внимали словам своих родичей и бывшие когда-то Ратибору друзьями, теперь и не смотрели ни на него, ни в сторону его дома. И стали отныне отцы-кузнецы проводить время со своими сыновьями в кузнецах, изготавливая копии и боевые копья – ежели придётся обороняться, так уж не с пустыми-то руками.

Местные девицы, многие из которых были влюблены в Ратибора и во снах своих мечтали однажды подойти с ним к свадебному алтарю, заразились доселе незнакомой им ревностью – видели они в половчанке Айле ни сколь соперницу за сердце их земного Ярилы*, сколь врага всех антских племён.

Но хуже всего приходилось Белаве, названной и выбранной невесте Ратибора, которая узнала о половчанке из уст своих подружек и сестриц. Переполненная печалью, чувством ощутимого предательства, горечи и одновременно с этим воспламеняющей изнури злости, она с болью в глазах со стороны наблюдала за тем, как Ратибор за руку ведёт чужеродную девушку в капище Полеля и Леля для венчания.

— Нельзя это просто так взять и простить Ратибору. С него ладно уж, а с тебя-то позор не смоешь – так и будут тебя девицы и бабы худым словом поминать да пальцами тыкать, - как-то раз сказала приехавшая в гости из соседнего Дубровска замужняя сестра Белавы, русоволосая красавица Миленька.

— Я и не прощала его! – сквозь непрекращающийся поток слёз вскрикнула Белава, поглядывая на сидевшую по десницу лавки сестру, - И никогда не прощу! Сердцем чую, что околдовала его та половчанка, будь она не ладна! Не мог, не мог он её полюбит! Чужого, не нашего она корня – не мог он её полюбит! Он мне, мне в любви клялся!

­ — А всё же, видать, полюбил, раз сейчас она с ним где-то мается, а ты сидишь здесь, плачущая и брошенная, - со злорадством произнесла сестра. Потом, чуть наклонившись к закрывшей лицом руками Белава, добавила, тихонько прошептав, - Я бы на твоём месте, сестрица, не нюни бы лила, как многих баб мужики видят, а шла бы спасать предначертанного мне судьбой парня, коль и вправду ворожба на нём худая – а черноволосые половчанки по всеобщей молве, в чёрной ворожбе с детства хорошо учены.

Белава, слегка вздрогнув, оторвала от лица руки и взглянула в серые глаза сестры, в которых, как ей показались, горел да бегал хитрый блеск.

— Что же мне делать-то, а? Я от роду ворожбы не ведаю – ни светлой ни чёрной. На Коляду то вон, мать до сих пор всё сама перечитает, дабы словечки к нам на добрый лад пошли.

— Есть иной способ спаси сына кузнеца от колдовских оков, - слегка шевельнув бровями, сказала Миленька, - Раз уж чужеродная эта девица наложила на суженого твоего чары свои, то, чтоб их сломит, нужно её саму со сего свету убрать.

— Да ты что! – вскочив с лавки, с ужасом крикнула Белава, - Это как же – взять да убить? У меня никак смелости не хватит, чтоб на чужую жизнь руку поднять…

— А терпеть унижения от остального люда по отношению к себе и к твоей семье, чай, смелости хватит? – сложив руки на коленках и, насупившись, спросила Миленька, - Да и я не говорила, что ты должна это сделать. Ведь знаю, как хорош собою Ратибору, и как многие девицы за ними по пятам бегают да не заполучив его улыбки горько вздыхают.

— Ты что же, предлагаешь мне подговорит их пойти на убийство? – от переполняющего её ужаса Белава еле стояла на ногах: не привыкла она слыхать от сестры нечто такое.

– Я уверена, они не прочь будут помочь. И всё же ведь, не антскую и не северянскую девушку вы губит пойдёте. Отец всегда любит повторят слова князья-батюшки: чем меньше на нашей земле будет инородцев, тем будет лучше для нас.

В словах сестры имелась своя крупица истины: пришедшие с неведомых земель половцы поселились на берегах рек, которые считаются для антских племён священными, и с которых они часто совершали набеги на близлежащие города и селения – Глубошка* и Быстрица*. Несколько столетий назад они пришли на берега Десницы, а оттуда стали разорять многие роды, живущие на её притоках. Избавиться от набегов чужеродных на свои земли хотелось многим расположившимся на берегах этих рек княжествам, да только сделать это было не просто, потому как были половцы удалыми в боях и сражениях.

— А если узнают об этом родители этой половчанки? - бросая испуганные взгляды в пол, промолвила Белава, - Могут же и войной пойти на нас – вот, старики только и делают, что об этом как сороки шепчутся.

— Войной они пойдут они на нас в любом случае, сестрица. Не забывай, что сейчас, весной, они крайне падки на нападения, - всё также пребывая в непоколебимом спокойствие, ответила той Миленька. Белаве тут же хотелось начат ей перечит, сказав, что та живёт в хорошо укреплённом Дубровске, конечно, ей нечего страшится, но сумела заставить себя промолчать. А Миленька между тем продолжила:

— Да и слыхала я у болтливых наших девиц, что, мол, говорит мало-помалому это половчанка на языке нашем, вот успела Ратибору о себе кое-что рассказать…

— А как звать-то её? – проглотив застрявший в горле ком, перебила сестру Белава.

— Айлой зовётся она, - зачем-то улыбнувшись, ответила Миленька, - Сказывала Ратибору, что родители у неё померли давно, жила потом какое-то время с дедом и бабкой, да только те тоже с сего мира ушли. Так и осталась она одна, пока не взял к себе её друг их семьи, да только плохо живётся ей там, мол, убираться заставляют да с детьми мелкими куковаться. У Ратибора, как ты знаешь, язык длинный на разговоры, вот и растрепал он своим товарищам, а те своими сестрицам, те — все остальным девицам. Чай, всё селение уже ведает эту славную былину.

Белава закусила губу, промолчав и даже прослушав всё ещё продолжавшую беспрерывно говорящую сестру. Ей вспомнился Ратибор: его добрые и не менее любящее голубые глаза, его улыбка и счастье на лице, когда они вместе плясали в Купальскую ночь. Тогда же он признался ей в любви.

“Мне! Только мне! Не ей!” – надумывала про себя Белава, а вслух, сдерживая вновь рвущиеся на волю слёзы и гнев, сам себя страшась, произнесла:

– Я подумаю над твоими словами, сестрица.

Миленька была недовольна нерешимостью своей сестры, но виду никого не подала. Уживаться с этой потерей предстоит ей, вот пусть сами и выберет все пути. Но на лице её красовалась полуулыбка, потому как в одном она была уверена наверняка: сестрица её, Белава, своего просто так не отдаст.

По древнему обычаю после венчания в честь жениха и невесты начинаются гуляния, которые могут идти два-три дня, а то бывало и всю седмицу.

Белава, стоя в сторонке под молодой берёзой и скрестив тонкие руки на груди, тихонько наблюдала за хлопотами младших сестёр Ратибора перед половчанкой Айлой, показывая ей все движения для антских плясок. Девушка спотыкалась, а то и вовсе падала, но улыбка на её лице была искренна, а в чёрных глазах светились радостью.

Белаву же терзало жгучее чувство предательства и злобы в груди. В глазах её стояли на мокром месте, а вся она была словно не живая, словно пожухшая листва ранней осенью.

– Сказывала мне однажды бабка моя, что уж больно хитры и искусны в колдовстве эти половецкие девицы. Сдаётся мне, и Ратибор попал под её чары. Не дай пращуры, чтобы и наших женьков такова учесть настигла! - в который раз вслух повторяли подруги Белавы, стоящие рядом с ней и наблюдавшие за жизнью будущей жены бывшего жениха её подруги.

Кто-то смотрели на Белаву с сочувствием – мол, молода девка да так и не пошла под венец – а кто с нескрываемой насмешкой. Одной из них была Купавница, дочь повитухи.

– Будь я на твоём месте, то попыталась бы спасти своё счастье, отнятое у меня чужеродной, - поравнявшись с Белавой, нарочито громко произнесла Купавница.

Белава сдержалась, дабы горько не усмехнуться: знала ведь, что дочка повитухи сама когда-то хотела войти в семью Ратибора.

– И как бы ты это сделала, позволь узнать, - сказала рыжеволосая и румяная Агнеша, любопытно уставившись в сторону смеющихся сестёр Ратибора, после того неудачно выполнившая попытку научиться пляскам Айла плашмя упала на землю.

– Она пришла с другого берега реки. Там, где её стань. Отправить её туда обратно.

Белава с удивление взглянула на Купавницу. До её ушей дошёл громких, почти детский смех. Медленно повернувшись и увидев Айлу с красными щеками на смуглой коже, терпению Белавы, казалось бы, пришёл конец. Она почувствовала, как ярость и обида колотят её изнутри и её всю начало трясти, что даже наблюдавшие за ней со стороны подруги удивлённо охнули.

Не помня себя от злости, сорвавшаяся с места Белава в одно мгновение оказалась перед Айлой и, схватив её за чёрные пряди, с неведомой для себя силой потащила её прочь, пока подруги – те, кто над ней смеялся – пытались сдержать рвущихся на помощь бедной половчанке сестёр Ратибора.

Айла сначала визжала, потом, стоило ей наткнуться на полный бешенства взгляд Белавы, с мольбой в голосе жалобно лепетала, словно провинившийся ребёнок. Она даже не пыталась особо сопротивляться, так, лишь царапал ногтями кожу на руке Белавы.

– Пусти… Прошу тебя!

Горькая усмешка всё же коснулась губ Белавы: за последние годы из-за подобных ей столько мужей полегло на поли боя, столько женщин остались вдовами, а сколькие дети больше не увидят своих отцов. Теперь же она, Белава, вынуждена терять своего возлюбленного из-за этой черноглазой чужестранки. Ну уж нет!

Дойдя до реки, разделяющей мир деснийцких антов от стана половцев, Белава сильно дёрнула Айлу за волосы, заставив ту громко вскинуть от боли, и, наклонившись, посмотрела в её мокрые от слёз глаза, прошептала:

– Умри, несеверняка.

Белава толкнула тонкое тело Айлы вперёд, на встречу холодным речным водам, которые тут же закрыли её крики.

Белава замера – чувство вины сжата у неё в груди, но радость и свобода в то же время омывали её душу. Она знала, что эти минувшие мгновения изменили всё. Главная соперница утонула, оставив Белаву в одиночестве наблюдать за тихим журчаньем реки, среди своих тёмных дум.

– Где Айла? – во весь голос орал Ратибор, переполошив всех односельчан, вышедших из своих из и в удивление наблюдающих за тем, как сын кузница переворачивает чуть ли ни каждый попадавшийся у него на пути камень.

– Чего хочет ваш сын? – то и дело вопрошали люди у родителей молодого парня.

Но те сами стыдились признать, что потерял их старший чужеродную невесту, из-за которой может начаться новая бойня. И их селение может пострадать одним их первых.

Отчаявшись, Ратибор хотел было уже плюнуть на приличия и пойти проверять дом своих односельчан, пока одна из его сестёр, подойдя, не шепнула ему на ухо:

– Увели её к реке.

– Кто? – ошарашено спросил Ратибор.

– Белава. Та, что тебе в невесты была наречена.

Спохватившись, Ратибор со всех ног побежал в сторону реки, которую древние жители этих земель когда-то давно называли Глубинная.

У берега его ждала высокая девичий облик*, с ногтей которой на зелёную траву мелкими струйками падали красные кровавые капли.

Она наполовину обернулась, и Ратибор встретился со взглядом когда-то смутно ему знакомых голубых очей. Но вот только в них не было прежней доброты: сейчас на него смотрели словно бы две ужасно холодные льдинки. На губах Белавы появилась то ли полуулыбка, то оскал. Ратибор не мог разобрать – лишь наблюдал со всё большим нарастающим в душе ужасом.

– Где Айла? – осмелился произнести он.

Оскал мигом исчез с лица Белавы, вокруг глаз появились слёзы. Повернувшись к нему всем телом, Белава сначала прижала свою расцарапанную руку сначала к сердцу, окрасив рубаху в красные пятна, а потом протянула к нему, произнося:

– Нету больше твоей несеверянки. А сам ты отныне будешь одинок и несчастен, потому как нарушил древний обычай, приведя в дом чужую и наречённую тебе девицу оттолкнув.

Белава сделала несколько шагов назад, в сторону реки, воды которой тут же стремительно поглотили собой, унося вовеки от родительского очага.

Ратибор, не помня и не зная себя от свалившегося на него, вновь решился отправиться на тот берег, надеясь, что там он найдёт покорившую его сердце кареглазую девушку. Но на сей раз удача не сопровождала его попутным местом: не успел Ратибор вступить на границу половцев, как был ими убит, пронзённый острой стрелой в грудь. Река пропиталась его кровью, и стоящие у охраны дозорные готовы были поклясться, что слыхали кипение вод: на самом деле был это тонкий и зловещий девичий смех.

Спустя несколько седмиц на поселение вдоль реки речушки, которую местные анты позже прозвали Несеверянка, с недобрым визитом пришли половцы во главе со своим ханом по имени Тахир. И обходили они каждый дом, заглядывали в каждый амбар, и чуть ли не плача всё окликал Тахир свою возлюбленную – Айлу.

Обезумив от потери любимой и от того, что здешние анты отказываются с ним говорит, Тахир велел своему отряду – крепким мужам, вооружёнными мечами, копьями и стрелами – не щадить никого. Вскоре от поселения и его родов не осталось ничего, кроме горстки пепла и гниющих тел.

Уходящие с этих земель половцы прозвали на своём языке здешнюю реку Айла-Озен, что означала Айла-река.

***

3014 год от Сотворения Мира

С Запада, от Юга и Севера до Востока растягиваются земли племён, схожих друг с другом языком, обычаями и богами. Мы зовём себя анты – а нас так однажды прозвали вторгнувшиеся на наших земли в пределах реки Быстрицы воинственные племена кочевников, пришедшие откуда-то далеко из-за степей. На их языке ант означает покорный или отдавший клятву. Несколько столетий назад, ещё до моего появления в этом мире, выходцы из степи были изгнаны объединившимся рядом антов. В тот значимый для всех родственных племён день началась новая веха, но какого-либо мирного сосуществования она не принесла – одно племя антов нападало на другое, каждый из нас почитал своего определённого бога. Так мой народ, будучи северянцами, но находившиеся в разрозненных отношениях с остальными представителями нашего племени, тысячелетия тому назад оказались в землях, окружёнными непроходимыми дремучими лесами, нашли себе новое убежище, где и основали своё княжество, тем самым сумев дать отпор так называемым собратьям из соседнего Кривонского княжества.

В моих ушах отзывался тихий шёпот зелёной летней листвы, хлопающие крики каждой травинки и шелест каждого лепестка на цветах. Стоило мне только подойти, и дуновение ветра, идущее со стороны реки, лёгким прикосновением касалось моей кожи, и голоса всего живого вокруг говорило со мной через него. Чувства близости с дарами матери природы, что знакомы мне с малых лет, вновь и вновь наполняют мой разум и существо, стоит мне только прикоснуться к могучему стволу дубов и ив, а пушку* от одного моего касания кончиками пальца сомкнуть жёлтые свои ручонки и покинуть родимый стебелёк, улетев на встречу голубому небу. Волхвы учили меня: не твори ворожбы, коль не научен понять молвы всего живого вокруг. И я научился. Каждый мой шаг лёгок, как трава, каждый размах рук несёт искру божественной ворожбы, живущую во мне с рождения.

– Сила отрока растёт, князь-батюшка. И чем взрослее княжич будет становиться, тем дар его будет крепчать. А чем сильнее чувства, тем опаснее могут быть всплески этой силы. Тем паче от страха.

Страх для меня давно является отголоском далёкого прошлого, мгновения минувших дней малолетнего отрочества, когда в роковую для моей семьи ночь исчезла моя мать, любимая народом княжна Олеся. Черты её лица давно уже перестали всплывать в моих воспоминаниях – вместо них они полны реками пролитый крови и слёз моей родни. На смену страху пришло отчаяние, а после него ярость. Ярость на выпавшие судьбой горе и страдания, которые пережили дедушка с бабушкой от потери сразу двоих детей. Ярость от блеска окаянного клинка, убившего Белослава, отблеск которого до сих пор мне хорошо помнится. Ярость, закалившая во мне силу духа всяко лучше, чем какие-либо занятия с дружинниками. Ярость, благодаря которой я выношу все поднесённые судьбой тягости и больше не проливаю слёз. Ярость, делающая мою ворожбу ещё сильнее, а значит, делая сильнее и меня самого.

Воды Несеврянки были столь же чисты, как прозрачный лёд в месяц студень*, где сейчас помимо издаваемого ею шума доносилось пение, от услышания которого ни один мимо проходящий путник не сумеет найти в себе силы побежать прочь, даже если ему будет ведом голос обладательницы этого чарующего пения. Губы мои дрогнули в усмешке – коль утопленница начала петь, значит, почуяла запах приближающейся жертвы, желая овладеть ею. Но всё оказалось иначе, когда я, будучи не пригожем к зову навьей твари, увидел идущего к берегу реки молодого отрока, к которому тянула руки полу находившаяся в воде нагая девушка, которая в глазах того несчастного смертного кажется молоденькой красавицей с нежными чертами лица, полными ласки взглядом и приятной улыбкой, но в моих-то очах утопленница предстояла в своём истинном обличие: с неестественно бледной кожей, и длинными, как полотно, волосами, а вместо улыбки губы были искажены в кровожадный оскал. Лишь венец из синецветок придавал красу. И молодой русоволосый отрок уже полностью во власти её голоса.

– А ведь правду молвила старая ведунья, - всё также продолжая смотреть на всё происходящее с усмешкой, проговорил я, - Коль глуп да наивен – того и утопленница к себе забирает. Но сегодня жертвой станет охотник.

Зажав и разжав ладонь, в которой уже колыхались яркие языки пламени, я, словно управляющий луком стрелок, пустил получившийся сноп* между утопленницей и её жертвой. Мгновение, и яркая вспышка озарила половину берега, заставив навью тварь с шипением уйти под воду, а сбитый с дороги путник, словно охмелев после купальского сбитня*, покачнулся, и, похоже осознав суть только что чуть не случившегося, бросился прочь.

Утопленница осмелилась показаться вновь: высунувшись из-под воды, та стала озираться по сторонам и поняв, что жертва упущена, с воплями, от которых закладывало в ушах, опрокинула голову назад.

– Неведом тебе случай остаться без еды, коль та почти была у тебя, верно? – переждав, пока та примет поражение, нарочито рассмеявшись, обратился я к жительнице Несеверянки.

Взгляд, не имеющий зениц*, остановился на мне.

– Ты не человечишка, - скрипучим, как старые половицы, голосом произнесла она.

– Ну так и ты тоже, - не изменяя наигранному веселью в своём голосе, я кончиком пальца провёл по покрытой илью траве. От появившейся искры из земли вырос стебелёк, распустившийся в синий бутон, - Только я принадлежу более светлому миру, чем ты.

"Любопытно, хватит ли у неё ума спрашивать цель моего прихода сюда?"

— Ты отпугнул мою добычу, - лишь проворчала она, всё ещё смотря мне в глаза и не обратив никого внимания на выросшее цветы.

— Так получается, что я не буду одним из тех, кого к тебе посылает Лещеница. Меня твоё пение нисколько не привлекает. Напротив, у меня уши кровью заливаются от одного только звука твоего мерзкого голоска.

Бледное лицо утопленницы скривилось в уже нарастающей злобе, так что даже вода вокруг неё начала булькать.

— Чую в тебе дух княжеский, но и вижу в тебе божественное влияние.

— Признаюсь, приятно удивила ты меня своей догадливостью. А вот скажи, - Я, наклонившись вперёд и замерев в пару вёрст от лица утопленницы, прошептал, - Все ли подобные тебе столь также умны, как и ты?

В один миг злоба покинула лик утопленной девушки, сменившись лёгким недоумением и непониманием.

— Ну же, разве я чего худого спросил?

Попытавшись не сморщиться от исходящего от неё запах водной тины, я заставил себя наклониться ещё чуть ближе, нарочито опустив взгляд на её губы.

И этого хватила, чтобы в следующий миг утопленница подалась вперёд, оскалив острые как лезвия зубы, а мне сделать одно резкое движение рукой, после чего навья тварь с громкими воплями превратилась в горстку пепла, оставив после себя лишь венок из синецветок, за которым я и явился сюда.

***

— Намешайте это в еду, которую даёте князю, - сказал я, положив в протянутую руку лекаря пузырёк с зелёной жидкостью, - Но сделайте это так, чтобы ни сам князь, ни кто-либо другой об этом не узнал.

— Как будет тебе угодно, княжич, - ответил Дождислав, с занимательностью* рассматривая содержимое внутри пузырька, - Только посмею себе сказать, что наш князь-батюшка не желает принимать ни пиши, ни каких бы то ни было снадобий. Сам загоняет себя в руки Морены.

Слова лекаря не открыли для меня ничего нового: давеча дедушка всеми знаками дал мне понять, что руки его уже опущены и он не хочет хвататься за нити жизни. Да вот только… Я не могу его потерять. Без него моя жизнь перестанет наполняться смыслом, а на землях нашего княжества наступят тяжкие дни, через тьму которых будет сложно пройти. Я не могу допустить, чтобы Великдар стал новым князем. Что угодно, но только не его правление, которое, возможно, станет для меня вторым худущим кошмаром после той злополучной ночи и исчезновения матери.

— Опроси гриди* и узнай, где в последний раз был князь, ещё будучи здоровым. Найдите это место, выройте там землю и положить в яму крупу ячменя, потом закопайте*. И пусть боги и Мать-сыра-Земля будут к нам благосклонны.

Лекаря кивнул в знак согласия, после чего, спрятав пузырёк в длинном рукаве рубахи, скрылся за большими дверями, ведущими в покои князя.

Заставив себя не смотреть на то, в каком нынче положение пребывает дедушка и чувствуя, как к глазам подкатывают слёзы, я, развернувшись, пошёл прочь с княжеской гридницы.

Я всё сделал правильно, - уверял я самого себя.

Хоть мне и пришлось нарушить установленные дедушкой порядки, так как покидание детинца без его ведома и чьего-либо провождения, или, что ещё было немало важно, частое использование заклинаний и колдовской науки в целом.

— Ты где был? Почему дозорные доложили, что ты выходил за пределы детинца? - не успел я дойти до своих покоев, как позади раздался озлобленный голос, от владельца которого мне хотелось держаться подальше больше всего. Великдар.

— Коль доложили, значит, в этом кроется правда. Зачем тогда вопрос? - не оборачиваясь, вопросом на вопрос ответил я.

— Тебе известны правила: без разрешения князя тебе запрещено покидать терем. Так ты ещё и Горицвету с собой потащил, да и ворожбу использовал.

— Зоркий у твоих дозорных глаз, - улыбнулся я, - Да только вот ты сам что делал на Солнечных Холмах? Не помню, чтобы простому смертному было дозволено там быть.

Я услышал, как громко Великдар вдыхает воздух, как его взгляд прожигает мне спину. Но с места я не двинулся, даже прекрасно зная, что играю со огнём. С огнём в лице своего родича, который всю жизнь меня недолюбливал.

Тяжёлая рука легла мне на плечо, прежде чем развернуть меня лицом к лицу с Великдаром, в голубых глазах которого плескалась нескрываемая ярость.

Да уж, я снова сумел надавить на больное.

— С тех пор, как ты, недоносок, родился, нашу семью преследуют лишь одни несчастья и недуги.

— Всё та же песня - убрав его сжатую руку со своего плеча, спросил я, - Думаешь, это из-за меня дедушка нездравствует? Ты, в свою очередь, ни разу не удосужился его навестить, задаться вопросом о его самочувствие. Вместо всего этого, ты собрал своих дружинников и пошёл за данью, для чего, между прочим, тебе разрешения никто не давал.

— Посвети ты больше времени изучению государственных дел, понял бы, что незачем вызывать у народа подозрений, - отчеканил он, смотря на меня сверху-вниз, - Увы, за ткачеством и зельеварением этого не постичь.

Как бы мне не хотелось заткнуть Великдара каким-нибудь иным способом, кроме слов, я, увы, не могу использовать ворожбу против родича.

— Не спеши делать из-за себя хозяина наших земель, сестричищ*.

Прожитые годы могут сделать кого-то умнее и мудрее, но а кого-то делают лишь самоувереннее. Ты можешь быть старше меня по годам, но, пойми, что возраст — не веха всего. Важно, кто и как силён. Это самая большая ценность.

Острая боль пронзила мой локоть, когда пальцы Великдара сомкнулись в крепкой хватке, вжимая пальцы в кожу.

Однако, я не позволил боли отразить у меня на лице, потому что это именно то, чего и ждёт от меня Великдар, то, что делает со мной уже много лет, зная, что я не смогу ему ответит тем же: причиняет мне боль, дабы показать своё превосходство над мной.

— Белослав умер в ту ночь по твоей вине, наш князь сейчас при смерти потому, что боги начали свою таинственную игру, прислав нам тебя. Поэтому, - он усилил хватку, пальцы уже были готовы разорвать рубаху и проткнуть мне кожу, и я едва сдержался, чтобы не застонать от усилившейся боли, - Не смей покидать терем и выходить к людям без разрешения старших, не твори свою гнусную ворожбу, ежели ты не на занятиях у волхвов. Иначе, клянусь тебе, неприятностей будет не избежать.

Чтобы я мог с тобой сделать, будь мне позволено колдовать везде и всегда.

— Ну и что же ты можешь мне сделать? - сквозь сжатые зубы проговорил я, не сводя с него ответного взгляда, - Если со мной что случится, то, как ты думаешь, с кого он станет спрашивать? Он знает, как ты меня...

— Ненавижу? - усмехнулся Великдар, - Это ты хотел сказать?

— А разве я не прав?

Резким движением он всадил мне коленом в живот — да с такой силой, слёзы покатились с глаз — после чего, скорчившись, повалился на пол, чувствуя, как к боли присоединяются иные чувства, так как гнев и обида.

— У меня имеются причины тебя ненавидеть, недоносок. Не будь тебя, наша жизнь была совсем иной.

Сквозь боль и чувства я ощущал, как до сели сдерживаемые готовы были вот-вот вырваться наружу, руки так и чесались сотворить какое-нибудь заклятие. Но нельзя. Не могу я использовать ворожбу против родичей, в каких бы отношениях мы не находились.

Поэтому мне пришлось смотреть на уходящего Великдара, не предпринимая никаких попыток отстоять свою обиду и не оставалось ничего, кроме как принять поражение, и, вставь, молча уйти в свою опчевальню.

Ненавижу. Ненавижу тебя, Великдар. Всё своим существом ненавижу.

Утро и половина дня у меня выдались отвратными, и, казалось, что хуже уже некуда. Оказалось, есть куда.

– Трудный выдался денёк?

Отрок, что на вид в тех же летах, что и я, стоял, прислонившись к стене возле открытых ставен, устремив на меня взгляд. На его светло-русых волосах из белоснежных цветов был сплетён венок, а ворот верхней части рубахи был расстёгнут. Улыбался он дружелюбно, а в небесно-голубых очах крылась искра, кою люди видят и во мне самом. Первая возникшая мысль молвит о том, что перед мной простой парень, возможно, сын одной из слуг. Но как бы не так.

– А тебя каким ветром сюда занесло? – недовольно пробурчал я, закрывая дверь и скрестив руки на груди, - Я же говорил, чтобы ты не появлялся здесь без приглашения.

– В этом-то и дело, - ответил отрок, выстывая и равняя со мной, - Ты говорил, а не просил. Это, между всем, разные понятия.

– Зачем ты здесь, Лель*?

Мне довелось встретиться с сыном богини Лады в минувшем кругу*, когда мы ввели Великдара и его молоденькую любимцу под венец. До той поры со мной были знакомы многие лесные духи, с которыми мне доводилось встретится.

Лель же является единственным божеством, относящихся к числу моих знакомых, с которым я, не смотря на его не совсем медовый нрав, сумел найти общий язык.

– Поговаривают, что ты на берега Несеверянки ходил, с утопленницей по просьбе ведуньи встретился, - полу-улыбаясь, ответил сын Лады.

– Может, и ходил, - недовольно произнёс я, хорошо осознавая, что никто ничего и не поговаривает. Лелю ничего не стоит проследит за мной, да ещё так, чтобы я не заметил его присутствия.

– Уж настолько плохи дела, что ты взялся и обратился за помощью к тёмным силам?

– Ни за что я не взялся! – злобно проговорил я, проходя мимо него. Встав у ставен, за которыми мирно текла жизнь челядей* и вовсю расцветала весна, я невольно содрогнулся от слова Леля.

Впервые мой дар, с которым я хожу живу все эти годы, показался мне бесполезен, что мне не оставалось ничего, как идти в дому ведуньи.

Конечно, мне ведомо, зачем Великдар отправился к Солнечным Холмам. Не было у его матери никакого сна. Она и её сын желают одного: убрать меня с дороги, дабы я не якшался на их пути к правлению.

После той раковой ночи наша семья никогда больше не становилась прежней: горе заменила любовь, а жажда власти, кои способна проснутся в каждой живой душе, затуманила разум.

– В один миг я стал для своих родичей лиходеем*. Женщина, которую я называл тётей, нашептала своему сыну, как убрать меня с дороги. Для этого она отправила его к Солнечным Холмам на поиски следов Золотого Коня.

– Это связано со сном его матери. Осеняна заходила недавно к моей матушке, вся взволнованная и напуганная. Рассказала о золотом коне…

Бедняжки Листопадница и Горицвета не сумели понять, что Осеняне нужно было сделать вид, дабы всё произошло быстро и внезапно. Не знаю, что могла ли она подозревать, что малышка Горицвета не умеет держать язык за зубами и однажды вспомнить о её “сне” при мне.

– Тебе кажется, Золотой Конь станет выходит к человеку, у которого не добрые думы? – как бы невзначай спросил Лель, - Зачем твоему отцу позволят своему спутнику пойти на встречу тому, кто может навредить его сыну?

– Даждьбог не лезет в дела моей семьи, - фыркнул я, - Я хорошо знаю Осеняну. Она долгое время прожила с белечами, покамест была замужем за тамошним воеводой, земли которых граничат с чудскими народами*, а те, как многим ведомо, умны и искусны в любой ворожбе.

– Ну получать они Золотого Коня – дальше-то что? Да кой он ему нужен?

– А то ты и не знаешь! – раздражённо развёл руками я, осознавая, что Лель просто-напросто над мной смеётся, - Золотой Конь способен исполнить одно-единственное желание нашедшему его человеку. Попробуй угадать, каким будет желание Великдара?

С тех пор, как исчезла моя мать, всё своё свободное время князь с княгиней уделяли мне, и Великдар, которому тогда было от роду лет десять, стал похож на сорвавшегося с цепи пса, который только и делал, что бросался на меня, ежели на то была возможность. Он прекрасно понимал, что я ни слова не скажу дедушке о наших стычках, а синяки и раны на мне заживали быстрее, чем на простом люде. Но князь Волеслав не был слеп и глуп: он мог не видеть синяков, но мог хорошо замечать посылаемые Великдаром в мою сторону презрительные взгляды. Понимал, но не виду не подавал, надеясь, что со временем наши отношения с родичем обретёт лады, а я получаемые боли же до последнего держался подальше от желания скрутить Великдара в бараний рог одной лишь мыслью. Видимо, зря терпел, учитывая, что теперь же старший внук ждёт, когда княжеский двор будет свободен.

Великдар ненавидел меня, и Осеняна, кажется, одобряла эту ненависть, зная, что я могу быть преградой её сыну на пути к власти.

– И что собираешься делать? – спросил Лель, - Думаешь, пытаться продлить жизнь князю Волеславу жизнь является лучшим способом убежать от участи, которую подготовил тебе сестрич?

– Это он не знает, что я подготовил для него.

Ежели Золотой Конь и взаправду значиться главной целью Великдара, то мне во чтобы это не стало потребно помещать ему к ней дойти. А для этого снова придётся покинуть терем, покинуть пределы Дебрянска и отправиться к Солнечным Холмам.

– Вражда между родичами ещё никого до добра не довела, - поучительно проговорил Лель, - И воображать дико, чем она кончится. А судьба дебрянцев вас не волнует? Что будет с ними, ежели в вашей семье начнётся междоусобица?

– Великдра безумец, коль думает, что со мной можно ненавидеться!* Никаких причин я ему для этого не давал, поэтому я не позволю, чтобы жителям Дебры было от этого худо.

А ведь вся правда было в том, что ни один дебрянец не знал настоящего нрава Великдара – в их очах он представлялся сильным и надёжным сыном старшей княжны, готовый, коли тому будет нужда, прийти на помощь. Они не могли видеть все те многолетние издевательства, коими он меня доставал.

– Им не доведётся ничего худого увидать, - сказала Лель, потом, увидав мой вопросительный взгляд, добавил, - Помни, что даже для самого хитрого и проворного волка найдётся охотник, готовый метнуть на него стрелу и повалить замертво, а потом забрать себе его шкуру как награду.

Свой вопрос, возникший после его слов, я не успел задать, потому как образа стоящего перед мной Леля исчез, не оставив ничего после себя.

Оставшись один, в окружение сосновый стен, я дал волю терзающим меня изнутри чувствам в виде катившимся по лицу слёз. Хотелось бы кричать во весь голос, заявит всему и всем о том, как сильно я устал бороться, устал быть для кого-то помехой*, от которой стремятся избавиться.

Возможно, будь мама здесь, она бы ни за что не допустила раздробленности в нашей семье, попыталась бы утешит меня, уверяя, что не я являюсь тому причиной. Но мамы давно уже нет рядом со мной. Я один.

Лучи заходящего солнца проникали через ставни и обволакивали своим теплом мой обитель и меня самого. Казалось, будто отец безмолвно говорит мне: ты вовсе не один.

Глава 4

3014 год от Сотворения Мира

Дебрянское княжество.

– Памятуешь ли ты, внук, как мы с тобою в лес на охоту выходили? Учился ты тогда обращаться с луком и стрелами, коня тебе нужного подбирали.

– Только выяснилось тогда, что я совсем никудышен в ратной науки, деда.

В том минувшем году мне было уже семь зим, и дедушка решил, что пора бы и младшему внуку выбрать оружие для защиты себя и своего рода, но, как случай показал, оно уже было при мне. Всё в моей жизни даёт знать, что, хоть и довелось мне родится парнем, мечу со щитом не место в моей руке. Наши волхвы изначально уверяли князя об этом, но князь на то и князь, чтобы лично самому убедиться в правоте чьих-то слов. С тех-то самых пор, кажется, и началась наша нелюбовь с Великдаром. Вернее, его неприязнь по отношению ко мне.

­– Ведомо мне, что ты к ведунье за средством ходил, - прокашлявшись в кулак, сказал князь Велослав.

На его слова я не дал никакого диву: никто у нас в тереме не умеет держать рот на замке. Про приближённых к князю холопов и челядинов говорить подавно.

– Ходил, - подтвердил я. Деду я никогда не врал, и сейчас, проживаем вместе с ним его последние мгновения, не собирался прикрываться враньём.

– Не хочешь ты отпускать меня, - натянутой улыбнулся он.

– Не хочу, - вновь подтвердил я, чувствуя, как стужа крепкой хваткой начинает стискивать душу.

– Жизнь моя была полна всякого. Большую часть своих дней я отдал нашему княжеству, защищая наше племя. Я обретал и терял друзей, оплакивал ушедших родных. Я покидаю сей мир, зная, что у меня есть потомки, и что княжество наше в надёжных руках.

О, Матер Судеб, как же жестока ты, ежели позволяешь семья проживать в раздробленности.

А ведь вся правда кроется лишь в том, что мне страшно остаться без людей, кои способны меня понимать и принят. С самого рождения люди видели во мне посланный Владыкой Света дар, который может принести благо всем на своей земле. Со мной дебрянцы не знали недостатка в изобилии и уныния, посевы приносили богатый урожай, вода в колодце не знала засухи, всякая нечисть не находила дорогу к окрестным родам, населяющие правый берег Десницы. Все от меня чего-то ждали, а чего именно – я и сам не ведаю. Как и того, зачем я был послан в этот мир таким. Для чего мне даны силы, от которых зависит моё существование. Ведь будь я простым отроком, без ворожбы и княжеской семьи, жил бы простой жизнью. Ходил бы на охоту да дрова колот с отцом и старшими братьями, научился бы размахивать кулачищами и держать меч в руках, гулял бы и веселился в Ярилину Ночь и на Купалу, а там, глядишь, обзавёлся бы собственной семьёй.

Но моя жизнь такова, какова она есть на самом деле: пятнадцать лет назад я пришёл в этот мир, во мне живёт временами бушующий Солнечный Огонь, будучи пятилетнем ребёнком я потерял сразу двух своих родичей – мать и вуйя*. А теперь ещё и дедушка, кому князь, а мне – единственный оставшийся человек, которому дано видеть во мне родича.

– В этом мире мне не будет место без тебя. Деда, я не хочу… Я боюсь остаться один.

Догадывался ли он о нашей с Великдаром вражде – знать не знаю. Так или иначе это не отнимает того, что как только княжеский стол будет свободен, Великдар уберёт меня с дороги, дабы я не стал угрозой для него и его будущих наследников.

– Дажьбог послал тебе в этот мир не без защиты.

Я едва ли чуть не рассмеялся, стоило мне услышать сие дедушкино заключение. Ведь отец ни разу за всю мою жизнь не появился перед мной, ни разу мне не довелось говорить с ним. Кумир в главном капище не имеет никого значения – то всего лишь сделанный из дерева образ, а не сам Владыка Света.

Волхвы говорили мне, что в самом кумире богов нет, но есть их глаза и уши. Потому всё, что было сказано, ими будет услышано. В первый раз я попал в капище своего отца, когда мне пошла пятая зима – за несколько месяцев до злополучной ночи, отнявшей лучик счастья в кругу княжеской семьи, и мне сложно было принят, что вырезанный из дерева человек с длинной бородой и спокойными чертами лица может быть моим отцом. Мне бы хотелось верить, что дни, проведённые возле отцовского кумира, не прошли даром и мои слова были им услышаны. Ведь, всё-таки, зачем-то же он породил меня в этом мире. Но чем больше проходит времени, тем больше я начинаю в этом сомневаться.

– Покуда ты рядом, я чувствую себя защищённым, - спустя несколько молчаливых мгновений, сказал я, - И нужным.

Перед глазами встали мгновения той роковой ночи: клинок, пропитанный кровью Белослава, дух, покидающий его тело. Брошенный платок матери. Потом уход бабушки – всеми любимой княгини Добровушки, с которой мы бок обок оплакивали уход матери, а теперь и настал черёд дедушки.

– Да чем же это мы прогневали богов, коли они посылают нами такие несчастья, - тихо прошептал я, терзаемый болью изнутри, - Столько родичей терять – неужели чур мы своих плохо чтили?

Законы предков для нас, как и для всех антов, были священны, и мы никогда не жалели жертвы для богов. В душе зародилось беспокойство: может быть, не так уж и не прав Великдар? Может быть, это из-за меня беды идут за моей семьей по пятам? Может, я чем-то прогневал волю бессмертных, подвёл ожидания отца? Взгляд мой переместился к углу, где, стоя на полке сверху, на нас смотрели деревянные чуры, главным среди которых был Мудреслав – прародитель нашего рода, а по бокам от него расположились его супруга и сын, ставший вторым по счёту дебрянским князем после ухода отца из земного мира. Я хорошо помню кощюну, в которых говорится о том, что, бежав от преследования со стороны так называемых собратьев, иной корень северянцев пришёл на правый берег Десницы и оказавшись среди труднопроходимых лесов, Мудреслав, получив благословение Владыки Света, сумела обустроить здесь беглецов, укрепиться на этой земле, а свой род сделать княжеским.

– Каждому человеку отведён свой срок в земной жизни, будь то князь аль челядь какой – всем дано свой век прожить, деяния все совершить. Потом настанет конец срока, после чего придёт пора перед богами и предками слова держать. Видят боги и чуры наши, был я справедлив с людьми, коли те товарищами или ворогами* мне делались.

Ведомо было мне: не выпивал дедушка зелья, добытого мной у ведуньи, потому как он ловчи моего был, сразу хватился что к чему. Я видел это по лихорадочно красным глазам, бледному лицу, тяжелому дыханию, горячему и потному лбу. Прими он то зелье, сделанное из целебных трав и синицвета, добытого у утопленницы, хворь отпустила бы князя из своих когтей. Хворь, которую я прозевал, подпустил близко к нашему терему, к своему родичу.

Челядь и дружина лишний раз дивились: как сын Владыки Света мог не увидеть мимо проходящую носительницу неможенья? Но как бы я ни старался понять, не мог понять, какая из двенадцати сестёр-лихоманок прицепилась к дедушке.

Я мог бы не ждать, пока волхвы и лекари, безнадёжно вздыхая, пытаются вылечить князя, а сразу положить этому конец, произнося заклинание и направить силу Солнечного огня, которая не оставила бы и следа от хвори. Но дедушка дал мне понять, что не желает этого. Как он и сказал, каждому отведён свой земной срок, котором рано или поздно предстоит завершиться. Вот и его, дедушки, всеми любимого князя дебрянцев, нить судьбы, сплетённая Макошью, готова разорваться. Мне же остаётся смириться с этим.

После чего Великдар получит то, чего так жаждет. А мне самому либо выживать под его правлением, либо взять свою судьбу в руки, покинуть родной очаг, оставив прежнюю жизнь, уйти в неведомо куда, в поиски своего предназначения. Раньше, чтобы отрок мог стать мужчиной, отцы отправляли их в лес, где они учились не только выживанию, но и постигали тайны житейского бытья*. Может быть, ненавистный родич и не станет тревожит меня в глубинах дебрянских лесов. Там, в окружение животных и растений, лесных духов и птиц, я смею понять, в каком направление мне идти.

Надеюсь только, что Великдар не испытывает той же неприязни к Горицвете и Листопаднице и не будет учинят против них какие-либо козни. Уж они-то, оставшиеся без своего кормильца, ни в чём не провинились. С этими мыслями я вышел из княжеской опочивальни, попутно вытирая рукавом рубахи бегущие по лицу слёзы, а к себе в гридницу я поднимался на едва слушавшихся ногах, душу разрывала невыносимая стужа как в снежен-месяц.

Со стороны посада, где живут семьи челядей и просто люд, доносились звонкие девичье голоса, восхвалившие начала прихода весны. Никто из дебрянцев не догадывался, что происходит в тереме, жизнь у многих шла своим чередом.

Песня сия летит к Деснице.

Стоит Весне-Красне утвердиться

В зелени гибких ветвей и трав пушистых –

Слушайте, люди и птицы,

Как соловьит певчий соловей.

Иву он любит и реку,

Землю родимую любит свою.

Весна та пара в году, когда Матерь-Земля и всё живое вокруг пробуждаются после холодной зимы, когда Лада и Ярило вступают в свои владения, даруя людям смех да радость на следующие сто двадцать дней. Но также это время, когда души умерших родичей возвращаются в земной мир, дабы увидеть, как живут их потомки по закону предков. Коль прилетел мотылёк в избу, то твой родич дорогу домой нашёл*.

Последние несколько лет я пытался найти, почувствовать присутствие души человека, черты лица которой стали пропадать из недр моих воспоминаний. Но мама так и не нашла дороги, не прилетела на разноцветных крыльях на порог терема. Деревья и птицы тоже не знали её присутствия, а потому не могли ничего мне сказать. Значит, среди мёртвых её нет и не было. Значит, она где-то среди живых…

…Мне тогда было всего пять лет от роду, когда, проснувшись среди кромешной ночи, когда на небесах властвовала Дивия, матери не оказалось рядом. Я проснулся от того, что деревья в лесу забеспокоились, птицы и звери в лесу отчаянно просили не осквернят их обитель. И всё, что было дальше – это обрывки воспоминаний, слёзы на глазах и трепет жгучего страха. Она исчезла – словно талый снег весной; та же лёгкость, тот же хрупкий миг. В сердце моём возник вопрос, который терзал каждый меня изо дня в день: почему? Почему я больше не вижу зелены твоих глаз, почему больше не могу обнять тебя, прижаться к твоему плечу, спрятать лицо в тёмно-русых волосах? Почему больше не могу услышать, как ты любишь меня? Почему в руках воеводы твой платок? Куда ты ушла? Почему бросила меня?

Кем был тот человек, на чьих руках кровь моего родича – я не знал. Никому я не рассказывал об увиденным. Все бы сошлись на том, что мне привиделся морок, и только. Тогда многие сошлись на том, что винит в смерти Великдара стоит какую-нибудь лесную нечисть, которую он на себя навлёк. Но в ту ночь мне ясно виделись два полных человеческого страха и трепета глаза, губы которого шептали молитву богам. После чего он исчез на берегу реки.

Кем бы он ни был, обратного уже не воротишь. Тот день изменил всё, включая меня самого.

Глава 5

Княжич Великдар никогда не отличался особой сдержанностью в глазах своих собратьев из дружины, знавшие своего вожака ещё с детства: сегодняшний его выход из себя никого не удивил, а лишь, наоборот, увеличил любопытство. Многие и без того знали, что единственная причина, виновная во вспышках лютого гнева у старшего княжича, кроется в лице его сестрича*, о нелюбви и неприязни к которому были наслышаны все ныне сидящие в дружинном стане. Даже те, кто вступил в их ряды не так давно.

– Да разгромит меня Перунова молния на этом же месте, если я ещё хоть раз спущу с него очей, - облокотившись с выпученными от злости венами руками на стол и опустив взгляд вниз, процедил сквозь зубы Великдар, - Мелкий паршивец думал перехитрить всех! Будь моя воля, на глазах все челяди его бы на том месте разорвал на куски!

Собратья Великдара по оружию вопросов задавать не стали – всем были известно, что старый князь нынче пребывает в недобром здравье и день от дня легче ему не становиться. Многие также знали, что младший княжич, так люто ненавидимый их собратом, для умирающего князя имеет большое значение, и что он, четырнадцатилетний мальчишка, наделённый сверхчеловеческими способностями, так или иначе попытается что-нибудь с этим сделать. А получить княжеский стол для Великдара было желанной целью.

– Почему этот мальчонка должен тебе препятствовать? Он не то что меч, и дубину в руках держать не может. Где ему править? Что ты его так боишься? – спросил однажды весёлый от похмелья Брячислав, старший из трёх сыновей Храбра, главного княжеского воеводы.

– И то верно! Что ему, недоростку, с тобой за власть над дебрянцами тягаться? Трава да букашки ему в подчинённые пригожи! – подхватил широкоплечий и рослый Тихомир, который, несмотря на данное отцом да матерью имя, отличался буйным нравом. После его слов по стану прокатился голосистый хохот хмельных товарищей.

Великдар тогда, ещё не успев толком вкусить опьяняющего сладкого напитка, думал иначе: мать твердила ему, что, хоть этот зеленоглазый остолбень и не сравниться с Великдаром в силе, присущая каждому, кто народился носить порты, а не подол, ума в нём всё же хватает вдоволь. И не только князем, но и дебрянцами он любим. Стоит ему, Великдару, после ухода Волеслава в Сварожье сады взять на себя права правителя по старшинству, люди не перестанут воображать на его месте младшего княжича, дарованного им Владыкой Света, благодаря которому их племя не знает голода и засухи. Сам Иван знал своё превосходство над тем же Великдаром, ни пытался это скрыть. Взглядом, а порой и словами давал это понять. Великдар же, как бы ему этого не хотелось, не мог применить в ход кулаки, поставить избалованного мальчишку на место, потому как рисковал навести на себя гнев князя, в котором он уже как несколько лет перестал видеть родича.

От этих мыслей, слов матери, в душе Великдара разгорается бушующее пламя гнева, который, стоит только подкинуть немного хвороста, загорится сильнее, и оно готово будет уничтожать всё на своё пути. Но главная цель у него будет одна – ненавистный сын тётки, сестры матери, сгинувшая не пойми куда в ту роковую ночь.

–Не трудно догадаться, с кого ты бы хотел снять шкуру, - первым подал голос Тихомир, считающийся правой рукой старшего княжеского внука, - Что мальчонка сделал на этот раз?

– На свет он уродился, вот что! – огрызнулся Великдар, до сих пор так и не взглянув ни на кого, - Вышел за врата детинца, пошёл к ведунье и выпросил у этой дряхлой старушонки зелье, благодаря которому Волеслав ещё какое-то время сумеет продержаться в земном мире. Но он сглупил и отдал полученную пахучку знахарям, вместо того чтобы применить её сам, а те нашли меня и всё рассказали.

– А как знахари узнали, что твой сестрич ходил к ведунье? Он что же, всё им рассказал? – в недоумение спросил русоволосый Утреч, новоприбывший сын кузнеца, плохо понимавший, зачем младшему княжичу выдавать самого себя. Он, кажется, был единственным, кто так или иначе относился к княжичу Ивану со сдержанным спокойствием, из-за чего Великдару изначально не хотелось принимать его и делать своим собратом, но парень сумел показать, что что-то понимает в ратном деле. Да и его отец-кузнец делает хорошее оружие из стали и железа, какое только можно было раздобыть в землях антов.

– Этот любитель полевых цветов не искусен в зелеваренье, хоть и похож на девицу, - вместо Великдара ответил ему Брячислав, заслужив одобрительный хохот, - Не трудно было понять, откуда оно у него взялось.

– Этого ему оказалось мало, - продолжил Великдар, дождавшись, пока всё внимание снова обратиться к нему, - Он велел главному знахарю найти место, где старого князя ещё не взяла хворь, и, если этим местом оказались не стены терема, то вырыт землю и положить туда крупу ячменя. Мальчишка всеми силами пытается его спасти.

— Белослав умер в ту ночь по твоей вине, наш князь сейчас при смерти потому, что боги начали свою таинственную игру, прислав нам тебя.

Мириться с жизнью бок обок с этим недоростком Великдар не собирался: благо, был у него в жизни человек, который поддерживает стремление избавиться от источника всех его бед. Старшая дочь Волеслава, Осеняна, хоть и любила когда-то свою младшую сестру, всё же и на неё после рождения на свет Ивана отец и мать перестали обращать какого-либо внимания. Будто она и вовсе не рожала им внука! Если не за себя, то за своего единственного сына ей было обидно куда хуже. Олеся, говорила она, сама виновата в том, что оставила своё чадо на попечение им.

– Ну так что ж ты собираешься с ним делать-то? – спросил другой его соратник по оружию, Ждан, которому младший княжич успел не так давно перейти дорогу. Следы ожогов на жилистых руках, успевшие покрыться светлыми волосками, говорило безо всяких слов.

­– Мы ходили с вами, братья, не так давно на полюдье. В день, когда мы собирали дань с рода Домовиков, поселившихся на берегу Болве*, перед закатом я отделился от вас, дабы пойти к Солнечным Холмам. Там мне встретился Золотой Конь.

Витающая в стане весёлость исчезла в один короткий миг, когда до всех собравшихся дошёл смысл сказанных Великдаром слов. Даже Тихомир перестал усмехаться и теперь с удивлением глядел на старшего княжича.

Каждый, кому родители или бабка с дедом в детстве толковали сказы о золотогривых конях, запряжённых к колеснице Владыки Света и которые в березень-месяц пасутся у Солнечных Холмов, где растёт больше трав и кустарников и куда всем, кроме служителей капищ и волхвов, пути закрыты.

Для Великдара удивлённый вид товарищей был ожидаем: умом он понимал, что многие, возможно, его поступка не поймут – ведь божественные законы намного старше князей! – но он, всё же, не переставал надеется на поддержку своей дружины. Знал, что они-то всё поймут и примут тот путь, по которому его направила их местная ведунья, Лощеница. Если он не ошибётся и сделает всё так, как она ему сказала, то уже завтра источник всех его бед исчезнет.

– Вам всем ведомо, что, если человеку посчастливилось встретиться с одним из золотогривых коней Владыки Света, тот сумеет исполнить любое его желание. А каково моё самое сокровенное желание, вы тоже знаете.

– Но станет ли служитель Дажьбога исполнять что-то, что может повредить сыну его владыки? – спросил ошарашенный Утреч, - Да и многие из нас знают, какой силой обладает этот отрок. Просто так с ним не совладать!

– Если отнять у противника его самое главное оружие, то и победит его станет легче, - спокойным ответил ему Великдар, - Мальчонка привык полагаться на ворожбу, отними её у него – и дело с концом.

– Отнять? – теперь уже и Брячеслава, казалось бы, затеянный княжичем разговором вызвал не только любопытство, но и тревожный трепет, - Ты что ли, хочешь отнять у него то, с чем он родился?

Не тратя больше времени на слова, под всеобщие взгляды Великдар потянулся за висящим у него на боку тканевым мешочком. Растянув верёвку, он вывалил к себе на раскрытую ладонь одну единственную кругообразную вещицу, которая в свете зажжённых лучин* отливала красным оттенком, а повторяющие друг друга окружности, одна в другой, служили печатью. Многие сотоварищи княжича по оружию в одно мгновение узнали этот знак и холод непривычного им ужаса засел и простёрся по всей душе. Близость мира мёртвых, близость к Навьему миру у каждого храброго дружинника вызовет страх, заставить хотеть уйти далеко, укрыться где-нибудь в ином месте, дабы не видит, как предмет из старинных сказаний только что находиться у их княжича, без тени какого-либо отторжения держащий и смотрящий на него.

Многим вспомнилась кощуна о дочери великана Святогора, золотоволосой и голубоглазой Златогорке, которую однажды, стоив только её завидеть, полюбил солнечноликий Дажьбог. Но этой любви, дарованную самой Ладой, был предначертан нелёгкий путь, ведь помимо Владыки Света пригожая собой Златогорка приглянулась Подземному Хозяину, вселяющему в людские сердца страх Вею*. Дабы заполучить дочь Святогора, Вей создал кольцо, которое вручил ничему не подозревавшему сопернику на их с Златогоркой свадьбу, и велел, чтобы не вздумал Дажьбог снимать это кольцо. Только несчастье достигло Владыку Света, когда тот, гуляя со своей новообретённой женой по Зачарованным Садам Ирия, оборонил в голос в мир людской, где оно и потерялось. После чего пропала Златогорка, как капля росы, ушла в Подземный Мир, где осталась с Веем.

– Где ты достал это? – первым осмелился задать волнующих всех вопрос Утреч, теперь смотрящий на старшего княжича со смесью тревоги и разочарования во взгляде. Мысль, что их вожак, всегда знавший и понимавший, что человеческое оружие – главный помощник дружинника в битве, решил обратить свой взор на ворожбу. Неважно, молодой ли то парень или взрослый мужчина – променять меч да шит на чары значит не только очернить свою честь, но и плюнут в лицо своим соратникам.

Брячислав, Тихомир, Ждан и другие отроки, находившиеся в дружинном стане, знавшие Великдара ещё со времён детских игр, где тот всегда старался выйти победителем, в какой-то мере понимали и принимали смятение Утреча: коль вожак решил прибегнуть к иному средству, не имеющие к ратному делу какого-либо отношения, значится, его помыслы и намерения твёрды и отступаться с этого пути он не будет.

– Незадолго до того дня, когда мы выдвинулись на полюдье, я совершил визит к ведунье, что живёт в самых дебрях нашего княжества, - стал пояснять Великдар, зная, что все собравшиеся здесь понимают, о какой-такой ведунье он сейчас толкует. Сам не так давно её упомянул, - Я хотел выяснить, есть ли способ раз и навсегда избавиться от моих бед. Она-то и направила на верный путь и подсказала, как поймать Золотого Коня и сделать так, чтобы тот выполнил мою просьбу. И, как вы сами можете видеть, - старший княжич снова указал на лежавшее в его ладони медное кольцо, которая, несмотря на свою малую величину, была слегка тяжёлая, будто бы он держит камень, - Видимо, наш Владыка Света недоволен поведением своего сынка, раз не помешал одному из своих служителей исполнить мою волю и вручить мне эту драгоценность.

Разумеется, многие понимали, о какой ведунье идёт речь: в воспоминаниях далёкого детства, когда с началом зимы и наступлением холодов просыпалась вся лесная нечисть, а попутно с ними – все двадцать Лихорадок, дочери Мора. Бывало, что знания матерей и бабок в травах и заговорах не всегда могли прогнать злобных тварей, терзающих людское тело и дух, потому приходилось готовить подношения, снаряжать коней и идти к Лощенице за помощью. Та, будучи младшей из трёх своих сестёр, была не менее искусна в чарах и ведала немало заклинаний и заговоров, чем они и их общая мать. После её слов любая лихорадка, какой бы та не была, покидала жертву и больше не пыталась к ней прицепится. Кому-то старая и скорченная ведунья с глубоко посаженными глазами вселяла трепетный страх, а кому-то, напротив, восхищение. Многие думали, что Лощеница уже давно померла и её изба давно стоит пустой в лесной чужбине. Но, как оказалось, та всё ещё жива, и помимо Великдара к ней обращался светлый княжич Иван, по сути своей не выносящий навьего колдовства.

– С помощью этой вещицы ты собираешься отнять у мальчонки его силы? – спросил Брячислав, обменявшись встревоженными взглядами со остальными своими товарищами: ни ему, ни остальным, как бы младший княжич был им не любим, появление этого кольца не вызывало ничего иного, кроме тревоги и старательно скрываемого страха от близости нечистой силы. Чтобы там не задумал Великдар, как бы это всё не обернулось против какого-либо ещё.

– Дряхлая старушонка подсказала мне, что, если надеть это кольцо на ненавистного всеми нами глуподыра*, то снять он его уже не сможет, а сила, которую он считает своей опорой, зароется в недрах его души, перестанет ему подчиняться и он больше не сможет сотворить ни единой ворожбы. А без всего этого он станет уязвим, после чего избавиться от него станет легче простого.

В ратном стане слова княжича Великдара сбивался с мыслей его товарищей. Полыхающий огонь от лучин, отбрасывал мягкий свет на лица, полные ожидания и даже усталости. Каждый из них почувствовал тяжесть слов, произнесённых в этих стенах. И каждый понял, что Великдар не намерен отступать.

– Ты что, с ума сошел? – воскликнул Утреч, которому всё только что услышанное не нравилось от слова совсем, – Ты хоть себя-то слышишь? Эта ведунья говорит странные вещи, Великдар. Ты уверен, что стоит этому верить? Ведь речь идёт не о каком-либо малоизвестном человеке, а о княжиче, имеющего в отцах Владыку Света. О твоём родиче. Если с ним что-то случиться, это может вызвать худые последствия для многих.

Завсегда спокойный в разговорах со своими сотоварищами Великдар направил на Утреча прямой хмурый взгляд, словно тот был с ним на приговоре. Весь его стан его был насторожён, как у лесного волка в засаде, жаждущего точно уловить звук приближающегося врага или жертвы.

– Гадания, обман… – прорычал он, как будто высвобождая свои мысли из крепкого плена, - Чудеса на каждые десять пудов, но что ещё мне остаётся делать, кроме как попытаться обмануть судьбу? Этот мальчишка несёт беды не только мне, но и вам тоже. Не будет его, всем мигом станет легче дышать.

– Но он всё же ещё ребёнок, которому не так давно пошла четырнадцатая зима! – продолжал стоять на своём Утреч, ища поддержки в лицах остальной дружины, только те пока молча следили за происходящим, - К тому же, он твой родич. Если с ним что-то случиться, посадский люд и все окрестные роды начнут думать, коль раз ещё один представитель княжеской семьи погиб, то на них всех лежит чьё-то проклятье, а значит придётся ждать беды всей Дебре. Ни к чему хорошему это не приведёт!

– Да, – задумчиво согласился сероглазый Градомир, покуда сидевший молча, но поняв настойчивость своего товарища привести их вожака к пониманию, решил подать голос, - Представь, каково нам всем будет, если вас в семье станет на одного представителя меньше. Столетия назад бежавшие от преследования северянцы доверились силе и отваге Мудреслава не для того, чтобы через какое-то время между его потомками случился раздор. Ведь наш враг может того только и ждать.

Соседний Кривонск, находящийся на востоке от земель Дебры, последние несколько лет не давал о себе знать, благодаря удаче князя Волеслава. Но многие боялись, что это может не вечно: кто знает, вдруг они там собирают и крепят силы, а потом, когда мы сами того не ждём, нанесут удар?

Великдар, спокойно выслушивающий молвы Утреча и Градомира, присел на край скамьи, положил кольцо перед собой на стол, и оперев подбородок руками, заглянул в лицо каждому из своих названных братьев. Он видел в них и сомнение, и озабоченность. Но быстрее остальных вырвались Тихомир и Брячислав, спокойно и неопределённо впитывающие слова своего старшего княжича, с мрачной преданностью и покорностью на лице.

– Может быть, для кого-то это безумие, - начал Тихомир, поочерёдно пройдясь пристальным взглядом по Утречу и Градомиру. Те не хотели его перебить, но тот знаком руки остановил их, - Но послушайте, иногда безумие – это единственный оставшийся путь. Возможно, мы все рискуем, но с этим кольцом удастся устранить того, кто своим поведением срамить своего старшего родича и мешает тому спокойно жить. Все эти шрамы и терпение, накопленные за прошедшие годы, не должны сойти на нет. Когда-то мы поклялись сопровождать и сражаться с ним где бы то ни было.

– И нарушить это клятву – значит нарушит свою же честь и осрамить свой род, - в поддержку Тихомиру, сказал Бряичлсав.

Они оба – как и многие здесь – понимали, что это дорога не из лёгких, но тем не менее… это была дорога борьбы.

– Ничто не остановит нас, коль мы будем вместе, - произнесли все, кроме хмурых и встревоженных Утреча и Градомира.

Великдар почувствовал, как его сердце наполнилось ожиданием. Он взглянул на своих друзей – такие разные, такие надёжные в своей решимости. Он не заметил, как начал улыбаться. И эта улыбка медленно обменивалась заветами силы между ними.

– Я знал, что вы не оставите меня в беде, – произнёс он, держа голову высоко. Руки его дрожали от напряжения, но в них скрывался трепет, похожий на волнующие отзвуки метели в Карачунову ночь, – Осталось только, чтобы рассвет сменился закатом. Тогда оружие нужно обнажить, а не прятать.

Глава 6

Златогорка Святогоровна была столь собой пригожа, столь добра да наивна душой, что могла бы соперничать с самой Ладой, богиней весны и любви. Волосы её были столь золотые, словно сияние солнца, а очи столь голубые, словно безоблачное небо, николи не видавшая дождя.

Отцом её был богатырь Святогор, великаний рост которого тяжело переносить Мать-Земля, а матерью покровительница звёзд – Звездница, ярчайшая из дочерей Рода. Душой Златогорка была добра, а нравом не слаще мёда: любого ухажёра она могла одарить лишь мимолётной улыбкой. Красота Златогорки никого не оставила равнодушным, потому, стоило кому-нибудь на неё взглянуть, тут же в сердце возникала доселе неведомая волна любви. Так и случилось с одним из светлейших жителей Верхнего Неба – золотокудрым Дажьбогом Сварожичем, Владыкой Света и покровителем солнечного тепла.

Мир вокруг Златогорки был полон яркими красками весны. Кругом распускаются цветы, щебечут птицы, а солнечные лучи ведут хоровод на её золотистых локонах, словно сами небесные духи завидуют ей. Девушка шла по мшистым тропинкам леса, сквозь озорные лучи пробираясь к роднику. Вода искрилась, звенела, манила к себе, и Златогорка, чувствуя, как её сердце замирает от лёгкой надежды, наполнялась предвкушением.

Но вот, оставив следы между цветов, она вдруг остановилась. Что-то в воздухе переменилось, словно сама природа вокруг замерла на миг, прислушиваясь к необычному звуку. С неба опустилась сизая тучка, а за ней и другой нежданный гость. Златогорка тут же отступила, зная только, что этот загадочный незнакомец в ней вызывает трепет; она ощущала, как внутри неё поднимается волна любопытства и какой-то странной отчуждённости.

Перед ней широкоплечий юноша с длинными светлыми волосами, которые, стоило солнечным лучам на них опасть, отливали золотом, на подбородке была едва заметная золотистая щетина, а светлые голубые глаза смотрели на неё с теплом и трепетом, сопровождая всё с доброй улыбкой на лице. Яркое сияние окружало его, рубаха была расшита красными и золотыми волнами. Но от него исходил не только свет — он источал тепло, радость и спокойствие: чувства, которые невозможно было подделать.

Поняв, кто стоит перед ней, Златогорка ахнула. Когда глаза Златогорки встретились с его, она ощутила, как дерзкая искра пробежала по её венам. У него были глаза, как бездонные озёра, отражающие дорогу в небо. Дажьбог остановился, изучая её лицо, излучающее неземное притяжение.

— Кем же ты, красота неземная, будешь? — произнёс он, голос его был сладким, как мёд, одним своим звучанием, уносящим в далёкие края. — Почему цветы вокруг распускаются при твоём приближении?

С трепетом и смущением Златогорка ответила, чувствуя, как поднимаются щеки от нежного румянца.

— Я — Златогорка, Святогора-великана и Звездницы дочь. Я просто гуляю здесь, среди деревьев, где неведома никому людская суета.

Дажьбог улыбнулся. Она была как сама весна, дарящая надежду на лучшее в этом мире. Его сердце трепетало, словно веснушки, выбросившиеся на солнечное лицо.

— Если твой свет способен заставить цветы цвести, мне стало бы опостылеть всё остальное — я остаюсь с тобою. Пойдем — заглянем в наш мир, которым правят только мы, подобное богам, что засели глубоко на небесах.

С этих слов они направились к небольшому источнику, где река мирно журчала, разделяя мир между небом и землёй. Златогорка поняла, что время здесь словно замерло — каждый миг тянулась так, что словно мир успел окутаться в их предназначение. Дажьбог протянул руку, пригласив её к ним.

Как только их руки соприкоснулись, искры пробежали по телу Златогорки. Она восхитилась этим мгновение, и её чувства, словно цветы, распустились в ответ. Это был миг, когда всё и все вокруг стало безмолвным, и только они слились в едином величии и красоте, понимая друг друга без слов.

Но не только богам и жителям Яви была пригожа Златогорка: Вей, Владыка Нижнего Мира, ни раз пыталась привлечь внимание голубоглазой красавицы с нежным и румяным лицом, но вынужден был всё время получать отказ, потому как боялся Златогорка жителя Нави, чей взгляд способен в любом вызывать ужас или даже убит. Стоило Вею узнать, что собирается играть сын Сварога-Творца свадьбу, а избранницей ему будет сама Златогорка, как лютая и безудержная злость настигла весь его дух.

Дабы не допустит этой свадьбы и заполучить Златогорку по-своему, решил Вей послать Дажьбогу в Верхний Мир подарок в виде медного кольца. Ничего не подозревающий Дажьбог с радушие принял этот дар – многие из богов знали, что Вей не из тех, кому хотелось бы нарушать порядок между Верхним и Нижним Мирами. Вей же едва слышно посмеивался над наивностью солнечного бога, находясь в нетерпеливом предвкушение.

Гуляли однажды держась за руки Дажьбог и Златогорка по ирийским полям: оба с трепетом ждали новую наступающую седмицу, в один из дней которых должна будет состоятся их свадьба. Подаренное Веем медное кольцо посверкивало на пальце бога солнца.

Златогорка прищурилась, замедлилась, ловя его взгляд. В глазах её читалось ожидание. Она кивнула каким-то своим мыслям о предстоящей свадьбе, смеясь вновь, но в этот миг неосмотрительно дёрнула локоть будущего супруга лишний раз. Кольцо сверкнуло, выскользнув с его пальца. Его блеск угасал в облаках, проваливаясь в недра людской Яви, исчезнув в волнах быстротечной реки Быстрицы.

— Дажьбог! — воскликнула Златогорка, не веря своим глазам. — Кольцо!

Внезапно для всех обитателей Верхнего Мира задул студёный ветер принося с собой тёмный шёпот — зловещую молву, что заглушила звуки радости. Дажьбог ощутил, как пустота нарастает в груди, сердцебиение заколотилось, как предвестие надвигающейся беды.

— Златогорка! — крикнул он, потянувшись к ней, пытаясь заполучить её ладонь.

Но и без того печальные очи Златогорки стали ещё больше заполненными ужасом. Как будто ей не хватало решимости отстать от него, она вдруг оказалась оторванной от света, словно тень из ниоткуда взявшейся силы забрала её, унося прочь в недра тёмного мира, где был владычеством Вей, Владыка Нижнего Мира.

— Дажьбог! — её голос покинул душистые ирийские поля, затерянный в пустоте, отдаляясь, теряясь, как порыв ветра в далёких краях. Дажьбог, словно обожжённый огнём, ринулся следом, что есть силы, но ничего не выходило: светлым богам воспрещён путь во владениях Вея.

Душа Дажьбога словно попадала в черноту, мир вокруг угасал, оставляя за собой лишь горечь утраты. Тёмная глубина вскрылась, поглощая свет и радость; его настоящее, исчезло, оставляя только глубинное отчаяние. В груди свернулась клочком боль. Это было больше, чем просто потеря кольца, больше, чем ускользнувшая радость. Мгновения превратились в бесконечность, и лишь пустота продолжала его грызть. Сердце его, являясь источником света, теперь сжалось в назойливой тьме.

***

— Тебе самому в Нижний Мир попасть не дано. Тогда вся Явь людская останется без солнечного света и тепла, - спокойно изрёк Сварог, потом, поколебавшись, добавил, — Никому из жителей Верхнего Мира это не дано.

— Но что же мне делать, отец? - тем же отчаянием воскликнул златокудрый сын Сварога-Творца, что аж прекрасное пение птиц Ирия в миг зачахло, - Люба она мне, сердцу моему пригожа, нет для меня никого во всех Трёх Мира женщине прекраснее, чем дочь Святогора. И покуда нет её со мной, не будет мне покоя.

Сварог-Творец отчётливо видел горе, постигшее его сына, видел, что любовь затмила ему разум, и нет этому иного выхода, кроме как помочь ему с нею быть теперь уж вовек. Но только правда и есть правда: не мог никто из светлых богов отправиться во владения Вия. Только, разве что, смертный какой-нибудь, да не простой...

— Ни ты, никто либо другой отправиться к Вею и освободить Златогорку не может, - задумчиво произнёс Повелитель Огня, - Коль был бы у тебя сын, рождённый смертной женщиной, то ему, пожалуй, это удалось.

— Сын? - удивлённо спросил Дажьбог. Для него все земные существа, кто нуждался в его свете и тепле, были ему детьми, но, чтобы кто-то из них мог быть его родным сыном...

— Получеловек-полубог, - кивнул Сварог, - Тот, в ком жил бы твой Солнечный Огонь, тот, кто был бы наделён той силой, которой обладаешь ты. Но, при этом, этот ребёнок должен быть смертен. И, когда он полностью обуздает свою силу, достигнет нужных лет, тогда ему будет дано пробраться в Нижний Мир и спасти твою возлюбленную.

Дажьбог глубоко задумался над словами отца: чтобы вновь воссоединиться со Златогоркой, ему нужен смертный сын, обладающий частицей его силы, его Солнечным Огнём.

Почему-то в мыслях возник образ той русоволосой девушки, дочери Дебрянского князя, далёкому предку которых он, Дажьбог, дал своё благословение на спасение и создание своего княжества. Олеся, кажется так её звали. Только у той уже был возлюбленный, хоть тот и происходил от вражеского для рода Мудреслава соседнего княжества. Ему думалось, что она, являющаяся для многих жителей Дебры, которые свято чтили память о своём пращуре-прародителе, проявлением чистой души и жизнелюбия – он давно следил за её счастьем, тайно удивляясь её светлой судьбе и нежности – она-то может стать хорошей матерью для необычного сына.

Но как ему завоевать внимание той, чьё сердце уже занято? Она-то, хоть и княжна, всё же смертная, а он – бог света, словно выпущенная с небес стрела он способен озарить всю Явь людскую.

По его воле возникли образы. Она: с легкостью двигалась среди деревьев в лесу, русые волосы облетали её плечи, а тропинки зябко шептали под ногами. Возлюбленный — крепкий мужчина с густой бородой и взглядом, полным тоски, не отпускающей отложенные заботы о своих людях. Две противоположные друг другу жизни, сошедшиеся в одну точку, образовывали взрыв, как молния, охватывающую всю природную красоту. Это был путь, повсюду усыпанный сложными переплетениями чувств, слабых сторон и сильных устремлений. Олеся не знала, что и думать: тот, кто стоял перед ней, так был похож на её возлюбленного, но, одновременно, было в нём что-то чужеродное, незнакомое ей самой. Такие знакомые для неё карие глаза, в которых горела подозрительная искра, сейчас казались ей отчуждёнными, а голос, которым он произносил её имя, иным, неземным. Но противиться его зову она никак не могла: сердце, полное любви, шло на встречу, жаждало уединения. В груди вспыхнуло доселе неведомое ей желание, когда он кончиками пальцев убрал выбивающуюся прядь за ухо, потом, накрыв своей ладонью её лицо, протянул к себе – далее она не стала ни в чём его останавливать и сопротивляться, позволяя ему и себе ему и себе утонут в потопе неутолимой близости, звуки которой утихали в шуме древесной листвы.

На двадцатый день месяца червень княжну Олесю повели в баню в сопровождение её ключниц и повитухи. Дажьбогу наблюдать за происходящими родами было не дано: то только во власти самой Макошь, там ему делать совершенно нечего. Взглянуть на сына он сумел уже позднее, когда тот уже сопел в люльке, рядом с лавкой матери, завёрнутый в льняную рубаху, которую Мать-Макошь подбросила по просьбе Дажьбога (дебрянцы не сомневались, кто является отцом ребёнка их младшей княжны). Из-под той части рубахи, что прикрывала голову, небольшой копной вылезали светло-золотые кудри. А зелёные глаза, в которые ему потом удалось заглянуть, были столь зелёными, как листва ранней весной. И смотря на этого крохотного младенца, на лице Дажьбога проступала улыбка, отчего радовались все обитатели Ирия: наконец-то тучи развелись и Солнце вновь вернулось. Теперь целью Дажьбога стала не только дарить людям тепло и плодородие, но и оберегать новообретённого сына, которого нарекли Иваном — в честь весенней ивы*.

— Иван Дажьбогович, - хмыкали бергини, его служительницы, - Повезло этому смертному с отцом.

Но Дажьбог считал иначе: породив на свет такого ребёнка как Иван, он обрёк его на сложные жизненные испытания, отличимые от доли простых смертных. Отец княжны Олеси, Волеслав, спокойно принял как неожиданное известие о беременности незамужней дочери, так и рождение мальчика, понимая, что это ничто иное, как благословение Верхнего Мира. Сам Дажьбог приложил к этому руку: незадолго до встречи с Олесей, бог солнечного света послал её отцу сон, в котором открыл ему врата прошлого, где Волеслав воочию увидел своего далёкого предка, ищущего лучшую жизнь для разрозненных северянцев, в последствие ставшими жителями Дебрянского княжества. Волселав осознавал, что появление Ивана в жизни ещё один дар его владениям, его родным, поэтому охотно принял мальчика в семью, любя его как родного сына. Народ Дебры также видели в рождение нового княжича благословение богов, верили и знали, что с его появлением жизнь окрестных родов на восточном берегу Десницы станет обильной и полной мгновениями счастьями, которые так необходимо всему роду человеческому. Между волхвами и служителями капищ Дажьбога возникли разногласия по поводу того, к кому из них княжич должен пойти на обучение после достижения пяти лет: последние не сомневались в силе и мудрости своего бога, веря, что тот на их стороне. Но Дажьбог не мог напрямую лезть в судьбу своего сына-полубога, остерегаясь недовольство Матери-Макоши и её служительниц, Прях Судеб, чьим силам подвластным даже доля самих богов. Иное дело сам князь Волеслав, которому жизнь внука не была безразлична, потому, по его повелению, дабы княжич сумел обуздать свою силу, после достижения пятой зимы он будет первые шесть месяцев Годового Круга проводит на обучение у волхвов, остальные оставшиеся шесть – у служителей капища его отца. А что же касается княжны Олеси, то та, в скором времени поняв всё с ней случившееся, сначала обходила новорождённого сына стороной, доверив его воспитание своей собственной матери и нянькам. Знание, что в тот солнечный день в лесу с ней был не её возлюбленный, давалось ей тяжко и невидимым тугим кнутом сдавливало горло, не давая свободно дышать. Дажьбог наблюдал за этим и его сердце, замершее после ухода Златогорки, но потом слегка забившееся после появления смертного сына, снова заполнилось болью: всё же он и её обрёк на нелегкую судьбу, из-за чего ей трудно принять внезапно свалившееся на неё материнство. Каждый взгляд, который она бросала на младенца, не выражал ни отчаяния, ни даже гнева, а, напротив, ей было жалко ребёнка, которому она не способна дать той материнской заботы, которую жаждут все дети. Олеся хорошо осознавала, что её судьба не здесь, не в Дебре. Её тянуло к тому, кто был приемником вражеского княжества, к тому, кого она трепетно любила и с кем хотела и хочет быть. Она могла хоть бы сейчас всё бросит и сбежать, покинуть свой родной дом, семью, народ и быть со своим человеком. Но взгляд светло-зелёных глаз – таких же, как у неё самой – которыми смотрел на её новорождённый сын, и улыбка, которая расцветала на его маленьком личике при матери, останавливало княжну от задуманного. Она не хотела этого ребёнка, но один из жителей Верхнего Мира избрал её для того, что произвести его сына в людской мир. Да и мать на то и мать, что, несмотря на что-либо, она начинает любит своё дитя сразу же, как оно появилось на свет – таков уж завет Макоши и Лады.

Годовой Круг не стоял на месте: временя шло стремительно, и те, кто, казалось бы, только вчера были крохотными беззащитными младенцами, начинают расти, крепчать, познавать человеческую речь и завет предков. Дажьбог наблюдал за тем, как менялся княжич Иван: как, будучи ещё в возрасте трёх лет и неназываемый ещё отроком, дремлющая в нём сила стала пробуждаться, из-за чего он, вовремя прогулок с матерью и её ключницами на лугу, мог одним прикосновением своей маленькой ручонки дать жизнь ростку и помочь тому превратиться в распустивший свои лепестки цветок. Или же как одним незначительным прикосновением мог исцелить Служителя Лады*, у которого могло быть сломано крыло.

Не обошло Дажьбога стороной события ночи, после которых изменилась жизнь многих дебрянецв и семьи их правителя: смерть Белослава, кровь которого медленно стекала с вражеского клинка на землю, капля за каплей отнимала у княжеского сына жизнь. Пятилетнего Ивана, притаившегося и увидевшего всё происходящее, горестные вопли княгини, наблюдавшую, как бездыханное тело её сына кладут на краду с целью сжечь, дабы его душа сумела воссоединиться с пращурами на полях Ирия. Неподвижное и безмолвное лицо князя Волеслава, державшего в руках всё ещё напуганного внука. И известие, что княжна Олеся исчезла, оставив от себя лишь платок с вышивкой, сделанной ей матерью после её рождения.

После потери сразу двух близких людей, в душе маленького княжича поселилась не то печаль, не то тоска, и оба, спустя годы замкнутости, превратились в ярость ко всему, что служило напоминанием тому, что изменило жизнь всей его семьи. На всё вокруг он смотрел с опаской, многое для него перестало иметь значение, лишь безмолвная ярость на судьбу оттесняла иные чувства. Эта же самая ярость служила источником, который укреплял его силы, а болезнь князя Волеслава, посилившаяся в его челе после потери сразу двух детей и потихоньку отнимающая у него жизнь, делала всё только хуже. И сколько же молитв, сколько же просьб Иван посылал своему отцу, надеясь, что тот его услышит и сумеет помочь Волеславу: Дажьбог всё слышал, но влезать ему было никак нельзя. Такова была судьба-доля, созданная Макошью и Небесными Пряхами. Такова была судьба его смертного сына. Каков будет его выбор, зависит только от него: но ничто не скрыто от всевидящего ока Судебной Нити.

А где-то там, в недрах тёмного царства Вея, лишённое солнечного света и тепла, лила горькие слёзы разлучённая со своей прежней жизнью Златогорка.

Часть 2. Глава 1.

3014 год от Сотворения Мира

Кривонская земля

Род Травяников уже на протяжение нескольких сотен лет проживали на западном берегу Десницы, а именно на том месте, где с Великой Северянской Рекой сливается её малый приток – Судница. Уже в незапамятные времена, когда анты ещё не заселили берега Великих Рек, на здешних землях обитали племена чужого языка и племени, не имеющие ничего общего с пришедшими им на смену антами. Позже здешняя земля стала приграничной между двумя княжествами, во главе которых сидели враждующие между собой северянские князья – Дебрянским и Кривонским. На севере располагалась земля тех же антов, но с иным именем – радимияне. Травяники, живущие на стыке Десницы и Судницы, вот уже как много зим подчинялись и платили ежегодную дань кривонскому князю. Сначала великому основателю кривонцев Черниславу, сейчас же его далёкому потомку – Окомиру.

Дорогобуд, младшему сыну старшины рода Травяников, в летнее время Рока[1] нравилось пасти овец на тутошних лугах. Ему уже пошла пятнадцатая зима, нрав у него был весёлый и смышлёный, но и ума он не был лишён. И отец, и мать могли доверить ему всякое дело по хозяйству – и огород в березень-месяц вскопать да потом, ежели на то будет милость Светлых Богов, урожай богатый собрать, и в лес за дровами сходить и за скотом присмотреть. Да и как не доверять, с нарочитым весельем думал Дорогобуд, коль один я у батюшки и у матушки остался? Старший и средний брат уже давно женились на девках из окрестных родов и своей семьёй обзавелись. Одному ему, Дорогобуду, о стариках своих заботиться нужно. Да и не бросить он их, как бы мать, захворавшая ещё в начале весны и до сих пор не перехворавшая, не уговаривала. Сынок, молвила она, ты за нас, стариков, не тревожься, мы, чай, как-нибудь сам управимся. Ты давай, с девицами гуляй да подбери ту, которая твоё сердце заставит биться. Но со сколькими девицами Дорогобуд не был знаком, сердце его молчало. Он ещё молод, а девицы никуда от него не денутся – жениться всегда успеется. Юноша твёрдо решил, что ни за что не бросит отца с матерью, пока те нуждаются в нём. Отец хоть и стар, но всё ещё крепок телом и дела хорошо делает, но Дорогобуд знал, что тому не хочется ещё отпускать младшего сына – один ведь тот у него остался!

Пока овцы спокойно себе паслись у небольшого гаю[2], лакомясь свежей летней травой, Дорогобуд умиротворённо наблюдал за ними, прижавшись спиной к крону могучего дуба, своей листвой укрывающий его от солнечного пекла. Дуб этот, на ветвях которого прорастали круглые жёлуди, был знаком юноше с детства – в те лета отец водил овец на пастбище вместе с сыном, попутно обучая не только обучая его этому пращурскому делу, но и по несколько раз сказывая ему кощуну[3] про этот самый дуб.

Когда-то, говорил батька[4], на этом месте стоял холм, а на том самом холме анты, что первыми освоили здешние земли, посветили капище Перуну Сврожичу, с шестью лепестками, в которых неугасимо горел огонь[5]. Сюда приходил с мольбами и дарами сам князь Чернислав, а после и его потомки.

– А где ж сейчас это капище? – спросил тогда внимательно слушавший Дорогобуд.

– После того, как началась бойня между кривонцами и их соседями – дебрянцами, капище было разрушено. Разгневался тогда Перун да от гнева его небо накрыли грозовые тучи, и молнии огненным вихрем посыпались на землю. И на месте, где было святилище, вырос этот самый Перунов дуб.

Когда грянули первые бойни между кривонцами и дебрянцами, родителей Дорогобуда ещё не было на земном свете, а сказания эти передавались от пращуров[6] к потомкам. А во второй день серпень-месяца[7], посвящённый Перуну-громовержцу, все мужчины и молодые парни рода Травяников хороводили вокруг священного дуба, а после клали зарезанного петуха и окропляли его кровью жертвенник в находившемся неподалёку капище. Совсем недавно, а именно прошлой зимой, Дорогобуд вернулся из своего годового пребывания в лесу, доказав тем самым, что он достоин зваться мужчиной и жить в дом отца. Теперь ж он имеет право участвовать в посвящённом богу грома празднику наравне совсем в последний месяц лета.

Уйдя в свои мысли, Дорогобуд совсем забыл об овцах, мирно жующих траву. Пересчитав всё стадо, юноша понял, что среди круга белой шерсти он не видит одну единственную. Овца с тёмно-серой шерстью, которую Дорогобуд про себя кличел[8] Пятнышко, отстала от своих сотоварищей и ушла невесть куда. Вскочив на ноги и выйдя из тени дуба на палящее солнце, Дорогобуд ещё раз пересчитал всё стадо и повнимательнее оглядел гай. Но без толку – Пятнышки среди них не было. А ежели Дорогобуд вернётся домой со стадом без полного состава, то матько с батькой будут раздосадованы.

Схватив с земли длинную ярлыгу[9], Дорогобуд вознёс молитву Велесу[10] с просьбой проследить за его стадом, и бросился вперёд в поисках Пятнышки.

Искать пришлось, к большому везению Дорогобуда, не долго. Пройдя по покрытой девичьими цветами[11] тропе, Дорогобуд вышел к водам Десницы, где в лучах яркого солнца увидел комок тёмно-серой шерсти, и, облегчённо вздохнув и свободно держа наготове ярылгу, юноша двинулся в сторону блеяющего животного. Только подойдя ближе Дорогобуд понял, что Пятнышко, оказывается всё это время здесь не траву жевала, а тыкалась своим семушковым[12] носом в неподвижное человеческое тело.

Дорогобуд в долю мгновения сначала опешил, а потом протянул ярылгу вперёд, обхватив Пятнышка за задние лапы и перетянул в свою сторону. Овечка жалобно забеляла, но подчинилась и встала рядом с хозяином. Дорогобуд же навострил очи и пригляделся к валяющемуся здесь телу.

А кромешная тьма, окутавшая сознание молодого юноши, брошенного где-то на меже[13], не думала исчезать. Рваная рубаха и штаны, синяки и царапины с запёкшейся кровью на руках и на лице, взлохмаченные и пропитанные грязью золотистые волосы отнюдь не напоминали в юноше когда-то полного жизненный силы княжича. Когда-то бушующий в его крови и венах Солнечный Огонь перестал полыхать, погаснув вовек. А тело было оторвано от родного края и брошено на чужбину.

Душа его пребывала на краю одновременного двух миров – Среднего и Нижнего, потому он не мог ни видеть, ни слышать того, что происходило вокруг него. На его рубахе не было никакой вышивки и защитных знаков – обыкновенная, рваная и местами испачканная ткань.

Дорогобуд осторожно приблизился к телу юнца и, присев на карточки, пальцами дотронулся до колеба[14] на вые[15] и убедился: незнакомец жив.

Откуда ж он мог взяться и кем приходиться? – думал Дорогобуд, вглядываясь в лицо парня, которому, судя по виду, было столько ж, сколько и ему. Зим 15, ни больше ни меньше. Как бы Дорогобуд не силился вспомнить, мог ли он видеть этого неизвестно как попавшего сюда юношу где-либо у окрестных родов, у него ничего не выходило. Будь он Травяником, Дорогобуд тут ж его узнал – каждого человека из своего рода он знал не только по лицу, но и поимённо! – Видать, путник какой-нибудь? Бродил-бродил да заплутал сам не ведает где.

На падкую нечисть, впрочем, юноша не походил. Будь оно так, не стала бы Мать-Сыра-Земля[16] держать его на себе, Заря-Зарница[17] не дала бы человеческим очам повидать его, а солнечные лучи Дажьбога давно бы превратили тело в пепел. Нет, не нечисть он. Да и не гоже будет бросить нуждающегося в помощи человека на попечение доли[18], коль коварна оказалась!

Бережно приподняв незнакомца с земли, Дорогобуд ловко перекинул одну его руку к себе на плечо, дабы удобнее было донести до дому. Только сейчас Дорогобуд понял, что кожа юноши отдаёт жаром, словно из недр незакрытой створкой печи. Горячка! Обругав себя за медлительность – да ведь каждый миг может стоит таинственному незнакомцу жизни – Дорогобуд двинулся вперёд, в сторону оставленного стада, попутно при помощи ярылги заставив Пятнышко двигаться за собой. Тот снова издала жалобное блеяние, но послушно поплёлся за хозяином на своих маленьких копытцах.

Не доходя до ворот, на встречу к Дорогобуду вышел Идан, сторожевой, с ве́жи[19] увидавший вернувшегося поселянина не в «обыденном» составе. Заметив вопросительный взгляд Идана, сын старшины ответил:

– Нашёл на берегу Десницы, он без сознания и охвачен горячкой. Отнеси его к моей матери и отцу, а я пока, - он кивнул на плутавшую за ним стадо овец, - загоню их в хлев.

Не став задавать лишние вопросы, Идан лишь кивнул и перенял незнакомца из рук Дорогобуда и направился в сторону дома старшины.

Вернувшись из овечьего загона, Дорогобуд с непривычным ему жаром влетел в батьковский[20] дом. Он сам не знает почему, но судьба неизвестного юноши весьма его занимала. Возможно потому, что незнакомы лица появлялись здесь редко, только, разве что, на полюдье[21], ежели князь присылал кого-другого.

Мать Дорогобуда, Хранимира, несмотря на давно не покидавшую её хворь, уже вовсю хлопотала над пришельцем, которого Идан посадил на лавку. По разрешению матери, судя по всему.[22] Заметив вошедшего Дорогобуда, она повернулась к нему и слегка нахмурила лоб.

– Ну, чего встал-то на пороге? Возьми ведро и поди набери воды в колодце да разогрей её поживее.

Кивнув, Дорогобуд вышел из дома, схватил лежавшее на пороге ведёрко и чуть ли не рысью побежал в сторону колодца. По пути ему попадались родичи, кто любопытно зарился, а кто пытался выпрашивать у парня о приведённого им незнакомце.

Слухи здесь разносятся быстрее роя мух и комаров. – недовольно заключил про себя Дорогобуд, уже с полным ведром воды возвратившись домой. Перелив набранную воду в железный чан, Дорогобуд при помощи кочерги доставал из печи раскалённые камушки и бросал их на дно посудины, не забывая благодарить Сварожич[23] за его дары.

Поставив нагревшийся чан с водой рядом с матерью, Дорогобуд вопросил:

– А где ж отец?

– До Умира к Рыжим Зайцам пошёл, на имянаречения к внуку, - ответила мать, немного дрожащими руками обмокнув приготовленные тряпки в чан с горячей водой, едва слышно вознося молитвы силе Сварожича.

Дорогобуд устало потёр переносицу, силясь вспомнить, что, оказывается, сегодня сыну его старшего брата, Умира, дадут первое родовое имя, с которым ему придётся жить до двенадцатой зимы. После двенадцатой зимы, согласно завету пращуров, уже повзрослевшему парню дадут новое имя, которое определить всю его дальнейшую судьбу.

– Чувствуется мне, у несчастного синяки по всему телу, - с жалостью в голосе произнесла мать, убирая светлую прядь со лба незнакомца, - Сними с него рубаху, сынок.

Сложив рубаху, Дорогобуд поставил её у изголовья лавки, на которой лежал найденный незнакомец, дабы сберечь её от влияния нечистой силы. Хоть вещица всего-навсего простая беззащитная ткань, но всё же чужая вещь и с ней стоит обходиться почтительно.

Мать охнула, когда поняла, что слова её были правдивы: жуткие синяки и царапины покрывали тело юноши от груди до живота, словно кто-то безостановочно избивал его, не щадя сил. Где-то на коже остались следы запёкшейся крови.

Дорогобуда передёрнуло от этого неприятного зрелища. Ему, конечно, бывало вступать с другими парнями в драки, где каждый старался вложить в удар кулака как можно больше силы. Но каждый имел соблюдал меру, осознавая, что главная цель этих «кулачных игрищ» заключается в том, чтоб оставить шишку на голове у сотоварища, но никак не пытаться убить. Убить человека – особенно родича! – в бою, ежели тот был нечестен – значило нанести на себя клеймо позора на всю оставшуюся жизнь. Смотря на искалеченное тело приведённого юноши, Дорогобуд гадал, что он мог такого натворить или сказать, чтоб заслужить позволить человеку – неважно, родич то аль нет – запятнать руки в собственной крови.

Выглядел парень хрупко. Во всяком случае, ему не сравниться в твёрдости рук Дорогобуда или в ширине плеч того же Идана. Ростом он хоть и был высок, но худощав. Дорогобуд не мог судить наверняка, но ему казалось, что руки этого парня не знали особой тяжести и чем-то походили на девичье.

От этой промелькнувшей мысли Дорогобуд громко усмехнулся, но тут же получил недовольный взгляд от матери и опустил голову. Не гоже усмехаться, коли под твоим отцовским кровом лежит человек, находящийся на грани двух миров. – пристыдил он самого себя.

– Бедное дитя, - сказала Хранимира, выжимая намоченную тряпицу, - Кто ж это тебя так?

Одну тряпицу Хранимира положила юноши на лоб, другой стала вытирать кровавые пятна с его крови. Против синяков мать Дорогобуда использовала смесь из лукавиц, хранимую ею в небольшом мешочке, с которым она редко когда расстаётся. Больше всего синяков было на руках, словно кто-то, кто их ему оставил, стремился переломать руки вовсе.

Только сейчас Дорогобуд заметил на пальце незнакомца перстень, который, как парень предполагал, был сделан из меди. Дорогобуд, водивший дружбу с сыном кузнеца, Радосветом, умел отличить Дары из Недр Земли между собой.

– Принеси мне ветку полыни, - приказала мать, обращаясь к сыну.

Дорогобуд молча подчинился: подойдя к одной из полок, наполненной горшками и гусятницами[24], парень скрёб оттуда небольшую и липкую ветку полыни, добытую матерью ещё минувшем летом. От горького запаха у Дорогобуда заложило в носу, но тот сумел сдержаться и не чихнуть. Вот не зря ж полню отпугивают всякую нечисть!

Приняв из рук сына пахучую ветку, Хранамира провела ею у носа неизвестного, надеясь, что горький запах вернёт его в сознание. Несколько мгновение ничего не происходило, незнакомец не сделал ни единого движения и не подавал никаких признаков жизни. Но потом его лицо немного скривилось, верхняя часть его губ слегка зашевелилась, и вот он уже чихнул, только очи так и остались закрытыми.

– Мати, - хрипловатым голосом прошептал он, - Почему же ты бросила меня? Почём оставила меня одного? Они хотят меня убить…Мати, они все желают моей смерти.

Дорогобуд и Хранамира не знали, что удивило их больше всего. То, что незнакомец сумел хоть что-либо сказать, то ли каким нездешним говором были произнесены привычные им антские слова. Но больше незнакомце ничего не сказал, лишь его грудь тихонько вздымалась при глубоком дыхание.

– Какое странное у него произношение, - сказал переступающий с ноги на ногу Дорогобуд, - Никогда раньше такого не слышал. Наполянцы из Кий-града и то по-нашему молвят.

– Видать, он из каких-то отдалённых антских земель, - задумчиво ответила на его заявление мать, не сводя глаз с незнакомца.

Всю ночь Дорогобуд ворочался на полати, двигаясь с боку на бок, не в силах уснуть. Все его думы были направлены на незнакомца, который так и продолжал смиренно лежать на лавке, с наложенными мокрыми тряпицами на теле. Жар, как потом сказала мать, ненадолго покинул его. Но горячка коварная и хитрющая сестрица – пришла один раз, может найти дорогу и во второй раз. Спозаранку[25] Дорогобуд, по просьбе матери, отправиться за родовым знахарем, предпочитавшего уединиться в крепких стенах Кривонска, дабы тот на всякий случай осмотрел незнакомца.

Как только на небе явила свой лик Утренняя Зарница, проворный Дорогобуд, привыкший просыпаться раньше всех в их поселение, спрыгнул с полати, быстро оделся и даже не думая умываться – бьющий в лицо ветерок и так полон утренней влаги! – выбежал из дому. Но не успел парень пройти и нескольких сажен и дойти до ворот, как увидел бежавшего к нему на встречу Идана. Лицо его даже в такое светлое утро казалось мрачнее тучи.

– Неведомо откуда, но на нас свалилась беда, - запыхаясь, ответил тот.

Не дав Дорогобуду сказать «о чём это ты?», Идан махнул рукой, призывая идти за собой. Дорогобуд молча подчинился, чувствуя, как зачаток тревоги возникает в глубине души.

Идан привёл его к воротам, вокруг который уже успела столпиться несколько взрослых мужчин Травяников, и у всех были встревоженные лица. Кто-то даже теребил защитные обереги под рубахой. Увидев подходящих Идана и сына старейшины, мужчины расступились, давая дорогу. От Дорогобуда не укрылось, с какой печалью и угрюмостью те на него поглядывают. И от такого внимания Дорогобуду стало не по себе.

На пару с Иданом распахнув ворота – ибо другие сторожи стояли в стороне и едва заметны тряслись, как осенние листья – Дорогобуд едва не отпрянул с позорным визгом, когда взору его очей открылась покрытая кровью и растерзанными человеческими телами земля. В воздухе висел смрадный запах гниющей плоти, а ледяные пальцы самой Морены-Смерти[26], казалась, обвиваются вокруг горла. Тела людей были словно вспороты чьими-то острыми когтями, и среди них Дорогобуд с тошнотворным ужасом узнал своего отца и старшего брата.

[1] Рок – год (кривонский диалект антского языка).

[2] Гай – небольшая роща (кривонский диалект антского языка).

[3] Кощуна – рассказ, миф.

[4] Батька – отец (кривонский диалект общеантского языка).

[5] Святилища Перуну – богу грозы и грома – возводились под открытым небом, а вокруг самого святилища было восемь (в более раннее время – шесть ям, так называемые «лепестки», внутри которых горел огонь. Шестизначный цветок считается символом грома и до сих пор используется в народной культуре.

[6] Пращур – предок.

[7] Серпень – славянское обозначение август-месяца, которое, к сожалению, не сохранилось в современном русском языке, но до сих пор используется в близкородственных ему языках – в украинском и в белорусском.

[8] Правильный вариант будет «кликал» от глагола «кликать», но здесь отличительной чертой стал кривонский диалект общеантского языка.

[9] Ярылга (иной вариант – герылга) – палка пастуха, с деревянным крюком на конце. Предназначена для ловли овец.

[10] Велес (Волос) – один из богов славянского пантеона, покровитель лесных зверей и скота. Также иногда ассоциируется с миром мёртвых.

[11] Девичьи цветы – старинное название ромашек.

[12] Семушковый – русское обозначение розового цвета.

[13] Межа – граница (от слова «между», кривонский диалект общеантского языка).

[14] Колеба (от глагола «колебать»), придумано автором и означает «пульс».

[15] Выя – в переводе с древнерусского языка означает «шея».

[16] Мать-Сыра-Земля – олицетворение земли в образе богини.

[17] Заря-Зарница – богиня-олицетворение зари.

[18] Доля – «судьба»

[19] Ве́жа – отдельно стоящая наблюдательная башня на территории Руси IX–XIII вв.

[20] Батьковский – «родительский» (кривонский диалект общеантского языка).

[21] Полюдье – время сбора дани.

[22] Здесь имеется ввиду, что у древних славян бытовала весомая разница между лавкой и скамьёй. Место на лавке считалось более престижным и служило данью «уважительного» отношения к гостям.

[23] Сварожич (Огонь Сварожич) – бог, олицетворяющий земной огонь.

[24] Гусятница – это керамическая утварь, использовавшаяся в Древней Руси для жарения мяса, рыбы, картофеля, приготовления запеканок и яичниц.

[25] Спозаранку – очень ранее утро.

[26] Морена – олицетворение смерти и холода в славянской мифологии.

Глава 2

– Кажись, через полверсты будет селище Крапивников, - прищурившись под яркими лучами весеннего солнца, сказал Данияр.

Длинноволосые юноши, вооружённые и оседлавшие коней, обратили свои выжидающие взоры на стоящего впереди вожака. Широкоплечий юноша с копной угольно чёрных волос неторопливо глядел вперёд, на тихое течение прозрачных вод Быстрицы[1]. Размышлял он о давно прошедшем пиру у Зданимира, князя соседнего Радзимивского княжества. Юноше всё ещё помнились ясные, словно с голубизну небес, глаза средней радзимивской княжны, Светозары. И робкую улыбку, которой та наградила его, Ярополка Кривонского, в миг их короткой встречи. Рано, конечно, тешить себя какими-то надеждами, но думал Ярополк, что хочется ему посвататься к ней.

Рано, - хмыкнул про себя Ярополк, - Уже двадцатый год пошёл. А всё хожу и хожу холостяком.

– Небось, а то красавице памятуешь, - утвердительно проговорил подошедший на своём жеребце Данияр. В голосе его не было осуждения – да и будет ему, княжича осуждать! – лишь искренняя весёлость и, кажется, понимание, - А ведь и взаправду хороша она собою, очень даже хороша.

Ярополк взглянул сначала на него, а потом остальную и на терпеливо стоящую позади дружинников. Стыд и смущение схватили его с лихвой. Пока верные соратники ожидают его решения, он, их вожак, о девице мечтает. Не гоже так дела делать, ой не гоже. Так бы мог промолвить дед, ежели ли сейчас видел внука своего.

– Крапивники, говоришь, - наконец-то произнёс Ярополк, - Добрый они люд. Каждый год дань хорошо платят, николи худо у них с этим не бывает. Будь по-твоему, поехали-ка к ним кров просить!

Пропустив вожака вперёд, длинноволосые юноши пришпорили коней и двинулись за ним по левому течению Быстрицы, вокруг которой раскинулись красочные луга со множеством цветов и берёз. И кривонцы, и радзимцы с давних времён помнили люльку, напеваемую матерями: Щебечет быстрый соловейко, над Быстрицей пролетай, в прозрачных водах напиваясь. Летит-летит он, соловейко, к гнёздышку своему, песенкой своею напеваясь.

– Проходи, княжич-светлый, проходи. Коней в хлеве можете оставить и проходит в дом. Нынче мои домочадцы как раз пироги испекли.

Низкорослый и седоволосый старейшина рода Крапивников с присущим добродушием устраивал княжича Ярополка и его сотоварищей, проявляя все стороны гостеприимства. Сначала, конечно, стоило людям увидать приближающуюся дружину во главе с Ярополком, как они тут же спохватились и каждый, смотря на друг друга, задавал немой вопрос: разве нынче время для полюдья? Но Ярополк успокоил людей, уверив их в том, что пришёл просить крова. Услышавший его старейшина едва сумел сдержаться от облегчённого вздоха. Не гоже показывать смятение при княжиче.

Ярополка и его товарищей обслуживала одна из дочерей старейшины и её подруги, столь же молоденькие и хорошенькие, как и их подруга. Юнцы позволили себе без стеснения заигрывать с девицами, когда их княжич, тем временем, немигающим взглядом уставился на языки пламене в ватаре.[2] Думами он вновь и вновь воротился в Радзмиславец, к небесноликой Светозаре. Ярополку казалось, что после встречи с ней его жизни на ветру[3] пришёл конец. Как только он со своими парнями прибудет в Кривонск, то при первой ж возможности заведёт с отцом разговор о желание посвататься к девушке из соседнего княжества. Он был уверен, что и мать, которой привык доверять все самые сокровенные тайны, готова будет принять и поддержать его выбор. Гонимый такими думами, Ярополк не сразу заметил, как все в этой тёплой избе стали во всё ухо слушать худенькую девицу с румяными щёчками и длинной русой косой.

– Молвят, что нечисть завелась у них. Несколько людей уже погублено.

Ярополк с любопытством взглянул на девушку.

— У кого ж это нечистая завелась?

— У соседей наших, у Травяников, - бодро ответила та, - Там у меня подружка живёт, часто видимся, когда к реке стирать идём. Теперь уж мне одной приходится там мается, не пускают родители её за околицу.

Ярополк задумался. Ведь давно ж в этих краях нечисть не видали, с чего бы ей сейчас явиться?

— А чего-то худого эти соседи ваши, Травяники, небось сделали, что к ним упырь явился, - заключил Данияр.

Все девицы в избе кто мигом ойкнул, а кто принялся сжимать обереги и молить о защите чуров. Ярополк нахмурился.

— С чего ты решил, что это именно упырь им людей погубил? - спросил он у товарища.

— А с чего бы нет? - пожал тот плечами.

— Так ведь не помирал у них никто смертью дурной, - воскликнула Дубрава, самая младшая среди нынешнего поколения рода Крапивников. Ей не так давно уже минула восемнадцатая зима.

— А для того, чтоб человек упырём сделался, нужно как-то не так помереть? – усмехнулся Данияр, стрельнув восхищённый взгляд на молодую красавицу с длинной светло-русой косой.

– Мне бабка говорила, что ежели был человек при жизни с нечистой силой связан, то душа его после смерти не найдёт покоя в чертогах Верхнего Мира, - продолжила Дубрава.

– А как именно связан? – не унимался Данияр. Ярополк лишь усмехался, видя, с каким удовольствием товарищ допытывается внимания явно понравившейся ему девицы.

– Ну, ворожбой тёмной там занимался, с ведьмами знался.

– А давно ли это всё случилось? – спросил княжич Ярополк.

– Седмицу назад, - был ему ответ.

В душе Ярополка, несколько мгновений назад полное тепла от мыслей о Светозаре, стала зарождаться не то тревога, не то стыд. Целую седмицу назад здесь, по его земле и по земле его пращуров прошёлся погубивший людей кровопийц, а он княжич, и не слыхивал ничего о таком и преспокойно себе наслаждался гостеприимство соседнего княжества. Откуда он мог взяться? И почему именно тут, в Кривонске?

– Так ещё и старейшина Травяников был при встрече с этой нечестью. Погиб несчастный, вместе со своими родичами, - сказала Дубрава, поплохевшая от своих же слов.

– Не знаете, были ли доложено о том князю? – вопросил Ярополк.

– У Травяников ведунья своя есть, - отвечала уже другая девица, чуть моложе самой Дубравы, но с лицом не менее на неё похожим. Видать, сестрица младшая, - Она сказала, что князь тут ничем не поможет. С нечестью бороться нужно не мечом и кулаками, ворожба, говорит, тут треба да милость наших богов.

– А за день до этого один из тамошних отроков нашёл какого-то парня на гаю, - вновь вклинилась в разговор Дубрава, - Он без сознания лежит в дом старейшины, его жена и средний сын о нём там заботятся, но тот в себя всё никак не придёт.

– Вот так беда у них, - присвистнул Данияр, - Небось, теперь в оба ока глядят, никого к себе не подпускают и не выпускают?

– Истинно так, - кивнула Дубрава, - Давеча подружка едва из дому вырвалась, дабы со мною повидаться. Молвит, что даже мужики ихние в лес за дровами идти побаиваются, и что теперь каждый у них в роду от страха дрожит, дети по ночам плачут и просят матерей, чтобы те не отпускали их от себя. Пришельца того неведомого некоторые винят, утверждают, что тот проклят и что теперь пало недоброе на всех них.

Дубрава, конечно, была той ещё говорливой девицей, потому и верит всему, что она молвит, необязательно. Но в душе Ярополка от её слов засела до сели неведомая ему тревога. Давненько уже нечист не давала о себе знать. Дед его, князь Чернислав, много лет тому назад сумел их утихомирить, что даже ведуньи его побаивались.

– А как именно те люди погибли? – полюбопытствовал княжич.

– Разорвали, говорят, их на части. Вся земля кровью была покрыта, а куски тела где только не валялись, - поёжившись, ответила ему Дубрава.

– Да какая ж нечисть на такое способна? – воскликнул до сего тихо сидевший и молча слушавший Милан, один из дружинников княжича, - Чтоб так взять и убить. Травяники что, никаких посмертных криков у себя за околицей не слыхивали? Не может ж быть такого, что им уже подкинули тела убитых.

– Нечисть разная бывает, - кивнул Данияр, - Мне дед сказывал, что у каждого из них имеются свои излюбленные способы человека убить. Русалка и болотник предпочитают затуманить разум заблудшего и уже потом его топят. Упыри выпивают кровь до суха, оставляя сплошь покрытое костями тело гнить на земле. Полудница любит калечит попавшего ей во время жатвы несчастного до смерти. А леший и лешачихи, ежели они сильно тобою недовольны, могут не только заплутать, но и лишить разума. Тогда только лишь смерть остаётся спасением.

Дубрава, в отличие от своих побледневших сестёр и подруг, слушала рассказы юного дружинника во всё ухо и впитывала каждое его слово с огромным любопытством. Бывало, что и ей дед с бабкой страшилки сказывали, только та вместе с другими девицами в лес одни надолго не хаживали. Сейчас ж, несмотря на заметную дрожь во всё теле, Дубраве хотелось как можно больше узнать о том таинственным существе, что убил нескольких Травяников. Быть может, знание это поможет понять, как нужно от него защищаться.

– И взаправду, - промолвил во всеуслышание Ярополк, - Большая беда у них переключилась. Нельзя это оставит просто так.

– Может, вам стоит навестить Травяников. Они хоть закрылись ото всех окрестных родов, но предоставить княжичу и его соратникам хлеб и кров не откажутся, - сказала Дубрава. На миг задумавшись, она решилась спросить, - А меня с собой возьмёте? Я вам, ежели что, дорогу подскажу.

– Да ты чего! – громко произнесла одна из девиц, во все очи глядя на Дубраву, как на поражённую, - От ихнего рода шарахаться во все стороны надо, а не лезть прямо на рогатину.[4]

– А от чего бы не взять? - рассмеялся Данияр, с нескрываемым для молодого парня удовольствием рассматривая лик и стан Дубравы, - Может, тогда и замуж за меня пойдёшь?

В избе все собравшиеся девушки из рода Крапивников поражённо ахнули, соратники ж Данияра сначала вытаращили на него очи, а потом, каждый дружно рассмеявшись, подошли и похлопали товарища по плечу. В чужой избе на ночь заглянул да девицу для себя нашёл.

Дубрава, засмутившись, не могла и слова просто промолвит. Потом ей вспомнились уже две её старшие замужние сёстры и мать, так упорно искавшая для младшей дочери хорошего жениха. А также принесённая прошедшей осенью жертва в честь Макоши, когда Дубрава просила богиню найти кого-то, кто заполучить её себе в жёны. И, кажись, сей жених наконец-то-таки нашёлся. Весьма очень хорош собою – не страшила какой-то, уже отлично! – высок и широкоплеч, с самим княжичем знается и в Кривонске живёт.

Едва дрожащими руками Дубрава развязала косник[5], распустив светло-русую косу длинными прямыми волнами. Потом, подойдя к Данияру, она вложила треугольный в его протянутую руку, тем самым принимая его предложение.

Наблюдавший за всем происходящим княжич Ярополк то улыбался, то слегка качал головой, поражаясь тому, как открытость и прыть его друга помогли ему устроить семейную жизнь за какие-то несколько мгновений.

На следующее утро Данияр явился к родительской избе Дубравы и, немного переговорив с её немного больным от старости лет отцом, оставил ему и её матери серебряную гривну за младшую дочь, пообещав забрать её приданое на обратном пути.

Забрав и оседлав коней, дружина Ярополка двинулась в ту сторону, где располагались родовые дома Травяников.

[1] Быстрица – придуманное автором название для обозначения реки Днепр.

[2] Ватара – в переводе с древнерусского языка означает очаг. Однокоренное слову «ватрушка».

[3] То бишь, жизни холостяка.

[4] Буквально переводится: лезть на рожон.

[5] Косник (накосник) – девичье украшение, олицетворявшее незамужнее положение у девушек и начавшее распространятся у древних славян с VII века н.э.

Глава 3

Дорогобуд, которого родители учили всегда стараться преодолевать трудности, никогда б мог не подумать, что в пятнадцать лет ему предстоит познать всю жестокость этого мира и в один день потерять сразу двух близких людей.

Отрок не помнил, как он сумел овладеть своими трясущимися ногами и вернуться обратно в избу, собраться с мыслями и рассказать матери об увиденном. Не помнил также, какие чувства отразились на лице матери раньше – страх или потрясение. Перед его взором до сих пор стояли отец и брат со вспоротыми животами, смотрящие в голубое небо незрячими очами. Запах медленно гниющей плоти и крови, казалось, заменили ему все другие привычные запахи. Он отчётливо ощущал присутствие прислужниц Морены-Смерти рядом с собой. Дорогобуд не обратил внимания, когда пришедшая в себя мать проскочила мимо него и вышла из дому. Но он хорошо слышал, как родичи всеми силами пытались уговорить её не выходить на околицу, а потом до его ушей донёсся полный животной боли женский крик. Дорогобуд зажмурил очи и до боли сжал руками виски.

На следующий день спозаранку, преодолевая холодный страх и отвращение, Травяники собрали тела погибших, возложили их на краду и передали огню. Крики женщин и детей, полные раздирающей душу боли и слёз, наполнили землю, где когда-то решил поселиться Травник и дать начало своему роду. Дорогобуд вместе с матерью и средним братом прощались со своими родными, которым предстояло преодолеть препятствия Нави, дабы потом попасть к пращурам.

После такого настигшего их горя Травяники решили не только реже выходить за околицу, но и на какое-то время прекратит всяческое общение с другими окрестными родами. Через несколько дней, когда род более или менее встал на ноги после неожиданного удара, было принято решение собрать вече и выбрать нового старейшину.

– Готов поспорить, что в постигшей нас беде виноват тот мальчишка, которого Дорогобуд с гая приволок! – кричали некоторые собравшиеся, с неприязнью смотря в сторону дома погибшего старейшины.

– Недоброе слово на нём лежит, теперь беды да несчастья будут ходить за нами попятам!

– Да ведь мы ж наведаем, кто он таков и откуда явился! Как можно было его в род пускать!

– Но не бросать ж его надобно было, - пытался успокоить собравшихся дед Збигнев, в стародавние времена ходивший на степняков, - Помереть б мог. Где потом его хоронить б было? На что нам ещё упырь?

Дорогобуд вместе с матерью в собрание участия не принимали. Оба не могли смириться с тем, что двое их родных ныне мертвы.

Такие потери быстро не забываются. – сказал б отец.

Лицо Хранамиры сузилось от пролитых слёз, вся она была бледна, как только что выпавший снег. С того самого дня она ничего не ела и не пила, а на попытки сына с ней заговорить отвечала твёрдым молчанием. Казалось, напади на них сейчас кто, она б и бровью не повела. До того сильной была её потеря.

Найденный Дорогобудом парень так ни разу и не пришёл в себя. Горячка прошла, но паренёк продолжал пребывать в глубоком сне. Дорогобуд время от времен кидал косые взгляды в его сторону и думал: а вдруг и вправду проклятого за порог дома притащил? Может, правы родичи и это из-за него навьи твари напали на ихних людей? Но думы эти уходили также быстро, как и приходили. Будь этот незнакомец нечистью, огонь их ватра не принял б его.

Время шло своим чередом, с того самого злополучного дня прошло уже три седмицы, а ноющая боль, окутавшая их с матерью дом, всё никак не хотела уходить. Дорогобуд старался во всём помогать матери, но и та бралась за домашние дела без какого бы то ни было настроя. Всё валилось и катилось вон из рук. Половина домашней скотина успела захворать, а через некоторое время и помереть, так что заботится уже стало ни о ком. Соседи болтали, что недобром словцом обмолвились о семье Дорогобуда, вот и застала их череда несчастий и бед.

– Ты их не слушай. Мало ли, про что бабьи плетут, - пытался привычными подбодрить Дорогобуда Идан привычными ему замечаниями, - Сам ж знаешь, им только повод дай – тут ж сплетни пойдут. Вот у меня на той седмице сестрёнка младшая поздно домой с вечёрки воротилась…

– Будет, - перебил своего разговорчивого друга Дорогобуд, одновременно стараясь идти неспешными ходьбой, дабы ненароком не пролить воду в деревянных вёдрах, - Мне на эти послухи вида никакого нет. Коли им в радость брехню плести – добро сотворя[1]. В том, что это брехня, у меня и сомнения нет.

– А знаешь ведь, всё очень даже странно, - пониженным голосом сказал пожавший плечами Идан, - Столько недоброго на вашу с матерью голову свалилось.

– Что ты хочешь сказать? ­­

– Ну, просто понимаешь... – начал было объяснять Идан, но резко смолк и устремил взор в сторону избы Дорогобуда.

– Ты чего это стих? – удивился Дорогобуд, но проследив за взором друга, сам тут ж притих и едва не уронил тяжёлые вёдра.

На пороге его дома стоял высокий, обнажённый по пояс худощавый парень с растрёпанными золотыми волосами. Озирался он по сторонам то ли в недоумение, то ли в страхе. И когда Дорогобуд и Идан медленно подошли к нему, он сперва не обратил на них никакого внимания, а потом, быстро отморгавшись, переменился в лице.

– Ты гляди-ка, очухался наш незваный, - усмехнулся Идан, - Эй, а ты по-нашему молвишь? Разумеешь меня?

Услышав его слова, парень отпрянул прочь словно кипятком ошпаренный и едва не уронил стоявшее у стены корыто. Он вытянул вперёд себя руку, как бы стараясь оборониться. Через мгновение он в немом ступоре посмотрел сначала на стоявших перед ним парней, потом на свою ж протянутую руку.

– Ты чего это? – осторожно спросил Дорогобуд, - Тебе нечего боятся. Никто не желает тебе зла.

– В-вы кто? Где я? Что вы со мной сделали?! – вскричал пришелец, тем самым немало удивив двух друзей.

– Чудного всё-таки ты к нам приволок, - сказал Идан, толкнув Дорогобуда плечом, потом вновь обратился к незнакомцу, - Тебя без сознания нашли, под кров свой притащили и вырвали тебя из рук лихорадки.

– Где нашли? – допытывался парень, всё никак не хотевшей успокоиться.

– На берегу реки, - ответил ему Дорогобуд, - Меня Дорогобудом кличут. А это Идан, наш сторожевой.

– Язык б у тебя отсох, - проворчал Идан, - Кто ж незнакомцам имя своё родимое открывает?

– Он под моим кровом ночевал. А то уже и не чужак, поди.

– Ну и дурак ты этакий!

– Сколько я был без сознания? – не обращая внимания на начавшуюся между друзьями перебранку, вопросил пришелец.

– Три седмицы, - было ему ответом от Дорогобуда, - Может, зайдёшь в дом? Там спокойно потолкуем.

Незнакомец до побеления сжал руки в кулаки, несколько раз вдохнул и выдохнул, потом молча зашёл обратно дом, не удостоив взглядом внимательно наблюдавших за ним отроков.

– Лучше б ты девку какую-нибудь нашёл, - весело произнёс Идан, - Чай, поразговорчивее этого юродивого была.

– Не до девок сейчас, - ответил Дорогобуд, пожелал другу удачного дня, схватил вёдра и зашёл в дом.

Матери, в последнее время не отходившей от ватра, на месте не было. Спозаранку она быстро собралась и отправилась вместе с дарами к капищу Макоши, что находился на высоком холме недалеко от княжеского детинца. Дорогобуд хотел сопровождать её, но Хранамира настояла на том, чтоб сын остался дома и приглядел за незнакомцем – вдруг очнётся. И как видно, не зря.

Золотоволосый парень сидел, прикрыв лицом руками, на той лавке, с которой не вставал последние несколько дней. Дорогобуд подошёл к стоявшему возле стены ларцу, вынул оттуда чистую рубаху из своего запаса и отдал незнакомцу.

– Возьми. Твоя была порвана и вся в кровавых пятнах.

– В кровавых? – вопросил парень, убрав руки с лица и посмотрев на Дорогобуда своими светло-зелёными очами.

– Когда я тебя нашёл, половина твоего тела была в синяках и в порезах. Кто ж это тебя так?

Парень не ответил, но рубаху принял. Ростом он был с Дорогобуда, потому и легко ему подошла.

– Спасибо, - тихо произнёс он, - И за то, что выходили, тоже спасибо.

– Это ты мою мати благодарить должен, - улыбнулся Дорогобуд, - В лечебных травах не хуже всякой знахарки ведает. Ты, быть может, голоден? Принести тебе чего-нибудь?

– Буду рад разделить с тобой хлеб, - ответил отрок.

Дорогобуд кивнул, хотел было броситься к лубяному коробу, где хранился недавно испечённый хлеб, но остановился на полушаге, повернулся к не сводившему с него очей незнакомцу, и спросил.

– А тебе как звать-то?

Парень на миг задумался, видимо думая, стоит ли открывать сейчас своё настоящее имя. Но приняв к сведению всю ту заботу, которой его окружил этот повстречавшийся ему Дорогобуд и то, что тот сразу накличал себя, ответил.

– Ваней меня кличут.

[1] Добро сотворя – пожалуйста.

Глава 4

Ваня, привыкший в любой беде не терять надежды, никогда бы не смел предположить, что их вражда с Великдаром способна перейти всевозможные границы. Человек, к которому он хоть и питал нескрываемую ненависть, всё же был ему родич и младший княжич всегда старался не сделать по отношению с братом то, о чём потом можно было бы пожалеть. Но Великдар, всегда мечтавший быть первым во всём и половину жизни потративший на получение хоть какого-то внимания от князя Волеслава, решил, что больше не намерен терпеть общество младшего родича. И нашёл способ убрать его с дороги.

– Вражда между родичами ещё никого до добра не довела. И воображать дико, чем она кончится. А судьба дебрянцев вас не волнует? Что будет с ними, ежели в вашей семье начнётся междоусобица?

Лель был прав в одном: судьба дебрянцев Великдара нисколько не волновала. Скоро посадские люди заметят отсутствие младшего княжича, потом зарождающиеся слухи и тревога охватят все окрестные роды их княжества. Как бы ни старался Великдар, а скрыт пропажу Ивана у него никак не выйдет. Он вернётся, а дальше…

А что – дальше? – думал Ваня, - Мы продолжим дальше жить, как ни в чём не бывало? Каким-то неведомым мне образом ему удалось лишить меня моих сил. Вся Дебра и наша семья сейчас находятся в его распоряжение. Дедушка, Горицвета, Листопадница… Их судьбы теперь зависят от одного только слова этого выродка…

Самое загадочное заключается в том, что Ваня взаправду не помнит, как именно Великдару удалось избавиться от него. Последним воспоминанием ему был очередной разговор с лекарями и знахарями, что боролись за выздоровление деда, после чего он собирался уйти себе в гридницу. А после – тьма, которую он, сын Владыки Света, не способен был никак изгнать. Он перестал чувствовать тот жгучий Солнечный Огонь, к которому он привык с малых лет. Он перестал слышать шелест листвы на деревьях, голоса птиц и грызунов. Со стороны казалось, что сам он весь будто бы погас.

– Слушай, а как так вышло, что ты очутился на берегу реки без сознания? – вопросил давший ему кров тот, кого кликали Дорогобудом.

Ваня, несмотря на полную потерю телесных сил и долговременный голод, так и не притронулся к поданной ему еде. Думы о родне, о потере сил, о тревожном его положение не давали ему покоя и притупляли боль от принесённых ему ранений, коих на теле было не мало. Желания с кем-либо вести беседу у него не было. Напротив – он был предпочёл укрыться в каком-нибудь тёмном углу и полностью слиться с тьмой, которая уже успела его захватить.

Ваня поднял потускневшие очи на Дорогобуда, не сводившего с него изучающего взгляда. Отрок из рода Травяников не наигранно беспокоил никем нежданный гость. Ни есть, ни пить ему не хочется – коль помрёт таким чередом, то не получится его здесь, на земле своего схоронить. Нельзя так.

– Не тревожься, не помру, - проворчал тот, кто назвался Ваней, по лицу Дорогобуда познав его думы. Для полной убедительности, он взял ломот хлеба, отломал и отправил кусок в рот. Желудок жалостно заскулил после долго отсутствия трапезы.

– Извини, - произнёс Дорогобуд, ставшему совестно от своих же дум, - Тревожно приходится мне с матерью в последние дни. Знать не знаем, какая ещё беда на наши головы обрушится. Во всём ищем намёки, словно бы чудные какие-то.

– А отец твой где? – спросил Ваня, заметив, что в ходе этого и прежнего (первого) их разговора отрок ни разу не упомянул своего старшего родителя. Про мать Дорогобуд успел поведать, что та ушла отдавать дары в капище Макоши, а про отца не обмолвился ни словом.

По лицу Дорогобуда пробежала тень боли, терзающую его сердце и дух уже на протяжении долгого времени. Ваня это заметил, и вопросительно приподнял брови.

– Несколько дней назад отца не стало, - произнёс Дорогобуд, - Говорю же, тяжко нам с матерью приходится.

– Извини, - сказал слегка засмущавшийся Ваня, - Не стоило спрашивать.

– Не держу зла на тебя за это, - пожал плечами Дорогобуд, - Жизнь моя изменилась, и стараюсь с этим свыкнуться. Да пока не получается.

– Я понимаю твою боль, - неожиданно для себя сказал Ваня, - Мне всего четырнадцать, а я уже успел потерять половину своих родичей. Кроме тёти и сестры у меня больше никого не осталось.

И виной всему – я сам. Я и моя несчастливая доля. – думал про себя Ваня, глотая ком в горле.

– Дюжина нажалую[1], - искренне произнёс Дорогобуд, - А где находится твой родимый дом? Как ты попал сюда?

Ваня ждал этого вопроса также, как и боялся. Как бы он ни был благодарен этому парню и его матери за помощь и заботу, всё же рассказать им о том, кто он на самом деле – никак нельзя. По говору Дорогобуда Иван понял, что в надежде избавиться от него раз и навсегда, Великдар каким-то образом отправил его в землю кривонцев. Каким именно образом, догадаться было не трудно. Без ворожбы тут никак не обошлось. Отношения между Деброй и Кривонском на протяжении нескольких лет были тихими. За это время дебрянцы успели забыть не только о кровопролитных войнах, но и о существование западного соседа. Был ли у Великдара изначально такой замысел и хочет ли он тем самым обвинить кривонцев в пропаже младшего княжича, чтобы вновь напомнить дебрянцам и кривонцах – Ваня не знал.

Дорогобуд уже не надеялся получить ответ на свой вопрос, но Ване не хотелось лишний раз порождать сильные сомнения в свою сторону, потому он наконец ответил:

– Я из Радзимивских земель. Из города Гражусь, что расположен на Лятусь-реке, берущая своё начале с воды Быстрицы. Как попал сюда – не знаю. На нас снова напали судовы[1], а потом я каким-то чудом оказался здесь, на твоей земле. Ты же кривонец, верно?

– Да, - кивнул Дорогобуд, - По говору узнал?

– Точно, - Ваня постарался натянуть на лицо улыбку, но вместо неё вышло что-то вроде кривой рожи, которыми смешат только что открывших очи младенцев. Всё же от собственной ложи приятно не было, но и другого выхода он не видел.

– Ты собираешься вернуться домой? – спросил Дорогобуд, сложив руки на столе, - Твои тётя с сестрой небось волнуются за тебя.

– Надо бы.

Надо бы – да вот куда? Как ему вернуться обратно в Дебрянск? Как справиться с Великдаром без сил?

– Но боюсь, что их уже и нет в живых. Нападение было сильным, - продолжил Ваня, - Будь добр, разреши мне остаться ещё ненадолго. Если нужно, то в чём угодно по дому помочь могу.

Сказал – и сам едва не рассмеялся. За все свои четырнадцать ему, младшему княжичу, никогда не доводилось ни дрова наколоть, ни посуду помыть, ни одежду постирать, ни за скотиной поухаживать. Ни даже вёдра с водой потаскать – для всего этого в тереме были холопы и челядь. Или же ворожба, благодаря которой любая прихоть была исполнима.

– Гонят тебя не стану, - ответствовал ему Дорогобуд, - Оставайся, коль идти некуда. А вот мне помощь и вправду б пригодился. Братья-то вне родной избы все. Один женился и детей своих воспитывает, другой отправился в Небесные Чертоги вместе с батькой.

– Ты и брата потерял? – Ваня отложил в сторону недоеденный ломот хлеба и с сочувствием посмотрел на Дорогобуда.

Дорогобуд лишь махнул рукой.

– То уже минувшее. Тризну[2] мы уже провели, зараз нужно думать о будущем.

Думать о будущем. А есть ли у меня будущее, ежели даже прошлое безвозвратно отнято? – печально мыслил Ваня.

– Дорогобуд! – со стороны улицы послышался крик, и через миг в избу ворвался слегка запыхавшийся Идан, - Там княжич наш со своею дружинной прибыл. Тебя видеть хотят.

[1] Дюжина нажалую – Мне очень жаль.

[2] Судовы – название одного из балтских племён в древнерусских летописях.

[3] Тризна - совокупность языческих погребальных обрядов у восточных славян либо их часть, состоявшая из песен, плясок, пиршества и военных состязаний в честь покойного.

Глава 5

Когда-то давно Дорогобуд посещал защищённый крепкими стенами Кривонск. На княжий терем ему удалось увидеть лишь издали, но даже так он сумел удивиться красоте сооружения и гадать, как, наверное, хорошо живётся в таком месте и как знаменательно[1] быть княжичем или хотя б его приближённым. Богатые одеяния, посуда, гости с дальних земель и их дары.

Конечно, в любое другое время он мог быть невероятно счастлив свидится с Ярополком, сыном князя Окимира и славной княжны Олеси. Но в нынешнее время, когда его сердце и душа полны обидой и злобой на несправедливую судьбу, видеться с кем-либо со стороны ему вовсе не хотелось. Только против воли не попрёшь: ежели привела доля любимого народом человека к тебе – будь добр принят, иначе врагом сделаешься в людских очах. И как сын покойного старейшины Дорогобуд обязан предложить княжичу хлеб да кров, ежели тот об этом попросить.

Пришелец, коего кликали Ваней, выходит с Дорогобудом отказался, от чего последний ни много ни мало опешил. Парень объяснил это тем, что ему, человеку не ихнего рода, являться к другим лучше не стоит. Дескать, чтобы не подумали ничего худого. Дорогобуд хоть и хотел воспротивиться, но всё ж промолчал. Коль не хочет парень показаться, тот и принуждать не станет. Воля его. Прими да пойми. И собиравшийся было спросить об пришельце Идан быстро замолчал, заметив многозначительный погляд Дорогобуда.

Стоявший возле избы Ярополк терпеливо ждал, переступая с одной ноги на другой. Пройти через чур без дозволения на то хозяев он не решался, зная и понимая удел обычаев антов. И когда к нему на встречу вышел крепкий на вид отрок лет четырнадцати, Ярополк мысленно обрадовался окончанию ожидания. Дорогобуд неумело поклонился, низко опустившись на одно колено и дотронувшись пальцами правой руки к земле.

– Приветствую тебя, княжич светлый! Да будет с тобой добро и свет.

– И тебе здравствовать желаю, добрый молодец. С делом я к вам явился. Слыхал, беда тут у вас недавно приключилась.

От слов по лбу Дорогобуда пробежала капелька холодного липкого пота. Значит, и не только до окрестных поселений, но и до самого посада весть о случившемся горе дошла.

– Не лгут сие слухи, княжич, - ответил ему Дорогобуд, не без тревоги заглядывая в его голубые очи, - Приключилась у нас тут невзгода. До сих пор всем родом забыться не можем. Ежели желаешь, княжич, потолкуем и я тебе всё что хочешь поведаю.

– А ведь не гоже с княжим сыном у порога толковаться, - насмешливо отчеканил один из дружинников князь, что сопровождали его, - В дом, что ли, пригласил. Аль не принято у тебя так?

Дорогобуд зачуял, как запригожились[2] кончики ушей. Конечно, молвить с Ярополком на пороге взаправду невзрачно и совесть требует соблюсти законы гостеприимства. Только как быть с находящимся в дом Ваней Дорогобуд не знал. Надеялся лишь, что парень не растеряется и найдёт нужные слова.

– Данияр, не молви ничего, коль на то не будет причины, - полуобернувшись, сказал своему сотоварищу Ярополк.

– Виноват, княжич светлый, виноват, - произнёс Дорогобуд, - Заходи, будь моим гостем.

– Ты моего товарища не слушай, - ответил ему Ярополк, - Не посчитай за обиду, славный молодец, но принят твоё добро я не могу – в Кривонск возвратиться надобно. Ты лучше побыстрее мне расскажи, что у вас тут случилось.

Дорогобуд слегка приуныл из-за этого отказа, но ввиду не подал.

– Воля твоя, княжич, - промолвил он, - Седмицу назад мой отец вместе со средним братцем ушли к нашему старшему, что живёт у Рыжих Зайцев в нескольких вёрстах от нашего селения. На следующий день, спозаранку, ко мне явился Идан и сообщил, что настигла нас беда. А выйдя за околицу, я увидел разорванные и разбросанные по земле тела людей. Среди них был и мой отец вместе с братом.

Тот день Дорогобуд не может вспоминать без содрогания во всём теле. Запах гниющей плоти и крови до сих ему отчётливо помнился вместе с громким и душераздирающим криком матери. Жизнь никогда не будет прежней – это отрок хорошо осознавал.

– Сочувствую, - обмолвился Ярополк, на лице которого проступила тень, - А кто ещё был среди погибших?

– Некоторые травяники. Никто не знает, как они там оказались, даже их жёны и дети. Ведь отец с братом трогались в путь одни.

– Не думал, как это могло случиться, и кто может быть в этом виновен?

– Думал.

– Ну, что-нибудь пришло на ум?

Дорогобуд покачал головой.

– В наших окрестностях уже много лет не встречалось никакой нечисти. Поганой смертью никто не помирал и упырём не делался. Мы свято почитаем богов и ведём правдивое житие. Не знаю, за что нас постигла такая нелёгкая участь.

Но, несмотря ни на что, ему очень хотелось и хочется выяснить, какая нелюдимая тварь виновна в смерти его родных. Ежели ему удалось выйти на его след, то он бы живого места на нём не оставил. И не важно, как опасна может быть это тварюга.

– А может, кто-то из ваших дела какие-то имел с ведьмой аль с колдуном? Есть у вас такие поблизости?

Со спины дружинника, которого Ярополк назвал Данияром, вперёд вступила молоденькая девушка восемнадцати лет от роду. Распушенные светло-русые волосы говорили о замужестве, а в светлых очах виднелась храбрость, позволившая ей вступить в княжескую молву.

– Ведунья у нас есть, - с лёгким смущением ответил Дорогобуд, заставляя себя не разглядывать красивую, но всё ж замужнюю девку, - Живёт тут неподалёку. Идём мы к ней, ежели на то имеется нужда. Она в травах хорошо разбирается, скот больной лечит.

– Может, обидели вы её чем? Дурным словом вспомнили аль не отблагодарили? – продолжала напутствовать девица, не убирая любопытных очей от Дорогобуда.

– Она у нас хоть и сварливая, но обид не держит и на помощь своим всегда придёт, - снова ответствовал Дорогобуд, не вспомнив ни единого раза, когда б их родовая ведунья могла на них из-за чего-то разозлиться, а то и вовсе поганую ворожбу наслать, - А за тёмной ворожбой у нас никого не ловили. Был, конечно, один такой мужичок, жил он десятилетия назад у нас, меня да отца моего тогда на свете белом не было.

– Какой такой мужичок? – спросил у него Ярополк, про себя отмечая чрезмерную любопытность приведшей их сюда девицы. Всё ж, удачно Данияр для себя жену сыскал.

– Ну, я всего знать не знаю, княжич, - сказал Дорогобуд, почёсывая затылок и силясь вспомнить россказни отца и деда с бабой, - Говорю ж, давно это было. Жил у нас тут человек, жены и детей у него не было, один всем хозяйством руководил. Был как-то очень нелюдим, по гостьям не ходил и к себе никого не звал, а если с ним и пытался кто заговорить, то он как-то странно шарахался и чуть ли не зубы скалил. Поговаривают, что там, где б он не проходил, трав чернела и помирала, а ежели проходил около чьих-нибудь домов, то скотина у хозяев хворала и помирала на следующий ж день. Или ж могло молоко у коров пропасть да позже появлялись заломы на полях. Сначала люди думали, что это всё случайности да про байки с мгновенно пожухшей травой никто не верил. Но потом люди стали находить у себя во дворах разную живность: кто гадюку на крыльце, кто жабу в бане. У кого-то даже стали пропадать со дворов куски навоза скотины, тряпки, соломы или мелкие щепки, после чего людей настигали беды и хозяйство начинало гибнуть, а мужичка того, коего люди прозвали колдуном, напротив, блага дела шли.

– И что ж, раз люди стали этого самого мужичка кликать колдуном, значит, и всей силой пытались на него пойти? – уточнил у Дорогобуда внимательно слушавший Ярополк.

– Хотели, да только не успели, - пожал плечами Дорогобуд, - После того, как у человека, хата которого находилась рядом от хаты колдуна, помер не только весь скот, но и сын его старшего постигла несчастье – заговорённая девица к нему охладела и крепко-накрепко отказалась становиться ему женою – колдун этот внезапно помер. На следующий день наше поселение настигла буря с дождями и продолжалось это всё, как люди молвят, целую седмицу.

– А что стало с домом колдуна? Он ж всё ещё стоит? – спросила девица, что звалась Дубравой.

Дорогобуд покачал головой в знак отрицания и промолвил:

– На другой день, когда началась буря с дождями, тело колдуна куда-то запропастилось. А дом люди решили сжечь на Навий день, обугленные доски бросить в реку, дабы вода смыла всю нечистую силу, а место, где этот самый дом стоял, закололи кольями.

Княжич Ярополк задумчиво почесал щетину на подбородке, размышляя, насколько правдивы могут быть слова травяника. Конечно, в существование колдунов и подобным им ведьм со знахарями никто не сомневался – много было тех, кто по той или иной причине отдавал себя во власть Нави. Он хотел понять, может ли жившей много лет назад колдун быть связан с ныне настигшей травяников бедой. А коль случилась беда, то оставлять людей с нею наедине никак нельзя – он, сын князя, должен как-то попытаться им помочь, хоть и с ворожбой никогда не знался. У него на примете был один человек, способен либо помочь, либо дать подсказку, как быть в таких делах. Но для молвы с ним ему нужно возвратиться в Кривонск, повидаться с отцом и матерью.

– Спасибо тебе, добрый молодец, - Ярополк улыбнулся сжал плечо Дорогоубда в знак благодарности, - Мне жаль, что вашему роду пришлось столкнуться с такой бедой, но попытаюсь вам помочь и разыскать ту тварюгу, принёсшую вам несчастья.

Дорогобуд если и был удивлён желанию Ярополка разобраться во всём этом, то постарался никак это не выразить на лице. Всё-таки, он княжич, а через несколько лет будет править Кривонском и его окрестностями заместо своего батюшки. Помогать и содействовать в делах своих людей – его долг.

Дорогобуд благодарно улыбнулся, надеясь, что Ярополк и вправду поможет.

– Ну, будь здоров. Пора возвратиться в Кривонск, - Ярополк повернулся к своим товарищам и те согласны загудели.

– Доброй тебе дорог, княжич, - ответствовал ему Дорогобуд.

Когда гости вместе с проводившим их Иданом покинули двор, Дорогобуд, громко вздохнув, вернулся обратно в дом, заметив продолжавшего сидеть на лавке Ваню. Тот встретил хозяина дома занимательным взглядом в светло-зелёных очах, дающих понять, что какую-то часть разговора он слышал. А может, и всю целом.

– Значит, на твоего отца и брата напала нечисть?

[1] Знаменательно – интересно.

[2] Запригожились – покраснели.

Глава 6

— А никто из ваших не пытался устроить охоту на эту нечисть? Ну, пойти на неё с рогатиной, например. Дорогобуд отрицательно покачал головой. — Мы даже не знаем, бродит ли оно до сих пор в наших окрестностях. С тех пор оно себя никак не показывало. После беседы с княжичем Ярополком Дорогобуду пришлось рассказать Ване всю правду о смерти его отца и брата. На удивление, запредельец не выглядел напуганным. Напротив, в его очах читалась чистейшая занимательность, как будто бы раньше ему доводилось сталкиваться с нечто подобным. — Мне кажется, что появление этого неизвестного существа может связано с тем колдуном, про которого ты молвил. — С чего бы это вдруг? - нахмурился Дорогобуд. С каждым новым словом отрок вызывал у него ещё больше удивления и, чего уж скрывать, подозрения, - Он ведь помер много зим тому назад. О нём и добрая половина травяников перестала вспоминать. — Они-то да, - согласно кивнул Ваня, - Но вот его потомки по сей день могут помнить о нём и о его наследие. — Потомки? - Дорогобуд вопросительно изогнул бровь, - Не припомню, чтоб кто-то сказывал о том, что у него была семья. Нелюдим он был. — Всего знать невозможно, - Ваня пожал плечами, - Ежели мы чего-то не знаем, то это ещё не значит, что этого не могло быть. Сам Иван не был честен с Дорогобудом до конца: он вводил его по ложному пути, рассказывая о себе и о своей жизни. А приход кривонского княжича его насторожил до мурашек в теле. Ему казалось, что когда-то давно он слышал отдалённо похожий голос. Такой же низкий, но твёрдый. Только никак не мог вспомнить, где. Но не только это его насторожило: рядом с этим Ярополком чувствовалось присутствие хоть и слабой, но всё же какой-никакой ворожбы. Конечно, он не мог сказать наверняка - голова всё ещё продолжала предательски болеть, разум до сих пор отказывался осознавать исход положения. Но Ваня, вопреки всему, очень сильно удивился этому явлению, потому что оно показывало, что какая-то часть силы в нём всё же сохранилась, несмотря на проклятое кольцо, на которое он время от времени бросал ненавистные взгляды и которые, кстати, не укрылись от взора Дорогобуда, но тот предпочёл не задавать лишних вопросов. Не нравится ему это безделушка - ему-то от этого что? Понять, что он носит его на руке только потому, что это может быть чей-то подарок и грех от него отрекаться, вот и ненавидит колечко по-тихому.

– Ну, и что ж это даёт? – спросил Дорогобуд, - Как найти это чудище, и, главное, как от него избавиться?

– Чтобы избавиться от чудища, надо понять, что оно и себя представляет. Нечисти в антских землях много, о каждом знать никак нельзя.

– Княжич Ярополк обещал помочь, - не скрывая надежды не только в душе, но в голосе, произнёс травяник.

– А у них что, в Кривонске имеется свой сильный ворожей или ворожея? – уточнил Ваня.

– Нет, - Дорогобуд отрицательно покачал головой, - Князь Окимир никакой ворожбы не терпеть. Вот и нет среди посадников ни одного, кто б ворожбы ведал.

– Тогда как же они могут помочь? – Ване совсем не хотелось расстраивать одного из хозяин приютившего его крова, но и оберегать его на пустые надежды было бы низко, - Нельзя же на опасную нечисть простым копьём идти. Без колдовства тут не обойтись.

Дорогобуд от досады закусил губу. Он-то прекрасно понимал, что в речах пришельца есть смысл, но вот унять давящую боль и жажду мести это никак не могло. Коль собрался за отца и брата слово и честь держать, то так тому и быть, а отступление будет равносильно трусости и предательству.

– По очам твоим вижу, что ты настроен решительно, - произнёс Ваня, вставая и подходя к открытому окну, - Покажешь, где стоял дом этого колдуна?

Дорогобуд непонимающе нахмурился. Чем дальше у них заходил разговор, тем больше незваный гость вызывал в нём не столько удивления, сколько подозрительности. С чего он так расспрашивает про местного колдуна, которого и нынешние травяники в жизни никогда не видали и лишь сновали о нём думы для малолетних детей? Неужто, что ли, и сам раньше с ворожбой дела имела, да только говорить об этом не желает? Коли так, то неза это ли его избили и в реку бросили, а тот возьми да выживи?

– Показать то могу, - ответил ему Дорогобуд, - Только что это даст?

– У меня бабка всякой лечебной ворожбой занималась, - озвучил Иван на ходу придуманную историю, - С нечестью, конечно, прямого дела не имела. Но болезни разные лечила, духов всяких изгоняла.

– Так ты что, ворожбе у бабки учился? - удивлённо присвистнул Дорогобуд. В его понимании каждый уважающий себя и батьков сын должен уметь и на поле работать, и дрова рубить, и крепкие избы возводить. А ежели на то и пошло, то и рогатину в руках учиться держать. Дабы если какая беда, сразу броситься на защиту собственной грудью.

– Меня сызмальства к такому приучали, - сказал Ваня, не сдержавшись и закатив очи. По хоть и по-своему, но правильно растолковал двусмысленный взгляд своего собеседника, - Я хотя бы попытаюсь тебе помочь. И отблагодарить за заботу, конечно же.

Стремление узреть воочию дом местного колдуна для Ивана заключалась не сколько желанием отплатить добром на добро этому парню, сколько попытаться избавиться от ненавистного бремя в виде кольца на пальце. Ване хорошо была известно, что места, в которых когда-то жил тот или иной ворожей, способно на протяжении некоторых лет хранить в себе остатки принадлежавшей ему силе. И если знающему человеку почувствовать эту силу, ощутить её на кониках своих пальцев, то любое наложенное колдовство можно снять, не имея доступ к своему собственному дару. Хоть и маленькая, но всё же надежда. И Ваня всенепременно решился ею воспользоваться. Он вновь бросил ненавистный взгляд на свой палец, обременённое медным украшением, что это вновь не укрылось от взора Дорогобуда.

– А что не так с этим кольцом? - всё-таки спросил он.

Ваня не успелся найти, что ответит на его вопрос, как отворилась входная дверь и на пороге избы предстала сама хозяйка. Хранамира не без удивления посмотрела в сторону Ивана, который до этого несколько седмиц пролежал на лавке ни живой ни мёртвый.

– Матушка, - поприветствовал мать Дорогобуд, - А наш гость, как видишь, уже полностью оклемался.

– Без тебя вижу, не слепая, - огрызнулась женщина на сына, не сводя очей с золотоволосого отрока, - Ну здравствую, незванный молодец. Лучше тебе уже?

– Здравствую и ты, матушка, - Ваня чуть наклонил голову вниз в сторону женщины, что приходилась матерью его собеседника, - Спасибо тебе и твоим заботам. Мне уже намного лучше.

– Рада слышать, - удовлетворенно кивнула Хранамира.

Дорогобуд хорошо знал свою мать. Она была тем самым человеком, который, ежели того захочется, возьмёт и будет расспрашивать гостья обо всём. Какого он роду и племени, кто его батьки, кто у них на земле князь. Но после того, как Иван ответил на единственный вопрос, Хранамира лишь прошла мимо него и встала у червонного кута. Уста её зашевелились в тихой мольбе к чурам.

– Мати, что с тобою? - оказавшись рядом с женщиной, вопросил Дорогобуд, когда Хранамира с тяжёлым вздохом опустилась на лавку.

Хранамира подняла очи, с тоской глянула на сына и протянула его к себе. Голова её затряслась на плече у Дорогобуда, рубаха тут же намокла от пролитых слёз. Тяжесть прожитых бед вновь опустилась на её хрупкие старческие плечи.

Ваня, не желая смотреть на оставшихся у друг у друга сына и мать, отвернулся. Но разум уже начал просветлят воспоминания из далёкого детства, когда его собственная мать, любимая народом княжна Олеся, ещё была рядом и так же обнимала его самого. В этих объятиях Ваня чувствовал себя в безопасности: ему не были страшны ни жуткие кошмары, ни вой волков в голодную зимнюю ночь. Да вот только у всего приятного есть свой срок.

– Прости меня, Дорогобудушка. Прости, - шептала Хранамира, всё крепче прижимая к своей груди младшего сына.

– За что, мати? За что просишь ты у меня прощения? - недоумевал отрок.

Но Хранамира не ответила. Заместо слов уста её выдавали жалобные стоны, а слёзы новой волной продолжали катиться по щекам.

Вскоре она успокоилась, вытерла мокрое лицо и сказав, что хочет отдохнуть, выпроводила сына и Ваню из дому, попросив их погулять годзину-другую.

– Мне правда очень жаль, что тебе и матушке твоей пришлось пережить такое, - произнёс Ваня, когда Дорогоубд закрыл за ними дверь, оставляя Хранамиру на попечение домашним чурам.

– Ещё не понятно, переживём аль нет, - ответил ему Дорогобуд, устала протирая веки, - Ты, кажется, хотел посетить место, где стоял дом колдуна?

Глава 7

Кривонцы очень любили и жаловали Ярополка. Да как же может быть иначе - княжича своего не любить? Собою пригож, в руках силён, душою добр. Каждая незамужняя кривонка представляет себя в его крепких объятиях, мечтает стать ему женою. Но только понимают они, что мечты остаются мечтами, а рядом с сыном Окимира должна стоят девушка подстать ему. Сам же Ярополк жадным не было - каждой смотрящей на него девице посылал он улыбку, ясную, как чистое утреннее небо. Как и сейчас, когда княжич наконец-то вернулся из соседних земель, у ворот детинца его вышли встречать посадские люди, среди коих были не только молоденькие румяные девицы, но и жёны с мужьями и детьми, да старики со своими домочадцами. Дети забирались на плечи отцов, дабы получше рассмотреть княжича на коне. Некоторые махали в знак приветствия, и если Ярополк это замечал и махал в ответ, то по толпе мигом разносился громкий восторженный крик.

Когда двери детинца закрылись, оставляя посадский люд позади, Ярополк наконец сумел убрать жизнерадостную улыбку с лица, которую он вынужден был показывать каждый раз, когда как тревожные мысли совсем не вызвали радости. А беспокоит люд почём зря пока не стоит. Сначала нужно всё рассказать отцу с матерью, а там уже они вместе решать, что делать дальше. В том, чтобы попытаться скрыть от отца новость, которую он сам узнал несколько годзин назад, не было никакого смысла. У князья Окимира имеются очи и уши по всей подвластной ему земле, и коль он захочет, то легко сможет узнать, где был его единственный сын и с кем и когда держал молву. И главную, какую именно молву.

Оставив своего верного жеребца в конюшне и на остатнник[1] потрепав его по морде, Ярополк пошёл в сторону родного терема, на крыльце коего его уже ожидали князь и княгиня. Последняя не стала дожидаться, когда сын переступить оставшиеся разделять их шаги и сама побежала к нему на встречу.

– Мати! - крикнул Ярополк, крепко обняв повисшую у него на шее женщину.

Окомир продолжал стоять на месте и с улыбкой на лице смотрел на своего сына и на жену, за которую ему в своей время пришлось побороться. Одни воспоминания об тех днях вызвали в нём не то тревогу, не то немой страх. Страх, который продолжает преследовать его каждую весеннюю ночь.

– Отец.

Ярополк, приученный в детстве кланяться в присутствие отца, за месяцы своей свободной отроческой жизни не разучился этому порядку: когда мама всё же отпустила его из своих объятий, Ярополк подошёл к крыльцу, улыбнулся кривонскому князю и склонился вниз, кончиками пальцев коснувшись землю.

Стоило Окомиру услышать голос сына, как тут же все тревоги и страхи исчезли, а на их место пришла отцовская гордость за широкоплечего юношу, коего подарили ему боги и чуры.

– Приветствую тебя, сын, - как только Ярополк поднялся, отец, как и мать, также заключил его в объятия, - Хвалам богам и пращурам, ты добрался до родимого дома цел и невредим. Как там поживают наши соседи и союзники?

– Радзимивцы оказали мне и моим сотоварищам по оружию добрый и честный приём, отец. Князь Изяслав желает тебе с матушкой и всему Кривонску добра и милости богов.

Окомир довольно кивнул. С Изяславом Радзимивским у него были добросовестные отношения, как и впрочем с остальными сосдними княжествами. Кроме, конечно, того, что располагалось на восточном берегу Десницы. Только те уже на протяжении нескольких лет не подавали никаких признаков жизни: никто с той стороны не пытался пробраться к кривонским родам, никто не объявлял им борьбы. И если б не те ж раздимивцы, с которыми дебрянский князь вёл торговлю, Окомир вообще б подумал, что те земле совсем опустели по какой-то неизвестной причине.

После встреченной молвы с батьками Ярополк велел челяди[2] затопить баню. Отец объявил, что в честь успешного возвращения княжича в гриднице будет устроен пир в кругу семьи, где помимо самого Ярополка будет и князя с княгиней будут присутствовать младший брат Окомира со своими младшими дочерями. Дядю, коего звали Путша, был наместником в Нежтине - городе, расположенном в нескольких вёрстах от Кривонска. Своего племянника Путша любил. Когда Ярополк вошёл в лета отрока, дядя учил его держаться в седле, биться на мечах и, чего уж греха таит, как девкам всегда в ласках угождать, коль уже время пришло.

***

После того, как княжич вышел из бани, он переоделся в подаренный Изяславом шёлковый кафтан и кожаные сапоги, который, ежели верить словам радзимивца, был привезён купцами из Восточных стран. В трапезной тем часом уже собрались все родные, среди которых, помимо отца и дяди, была и княгиня. А также жена и дочери Пушаты. В некоторых антских княжествах женщинам, будь то жёны, дочери или сёстры, воспрещалось садиться за один стол наравне с мужчинами. Кривонцы же считали, что женщина, хранительница семейного ватара[3] - свято, и воспрещать ей что-либо против её воле равносильно богохульству. Да и княгиня, кою звали Олесей, была душой и нравом добра, приветлива, справедлива, а лицом дюже красива. Народ её уважал и любил за все эти черты. А Ярополк – тем паче, ведь мать одна знала о его мечтах и думах о радзимивской княжне Светозаре. Она одна не заводила молву о затянувшейся жизни княжича-холостяка. И, кажется, принимала чувства сына.

Зайдя, Ярополк поприветствовал Пушатину жену, потрепал по макушке его дочерей и уселся напротив улыбнувшегося ему отца.

– Ах какой красавец! – Пушата похлопал племянника по плечу и одобрительно сжал, - Небось, подарочек от соседа?

– От него самого, - кивнул Ярополк, подставляя свой куб чашнику[4], чтобы тот налил ему сыта[5], - Молодцы они, соседи наши. Гостеприимству обучены. Мне и моим товарищам оказали хороший приём.

– А девки, ежели верить молве, у них диво как хороши! – произнёс Пушата со свойственной ему зазорностью. Ярополк же мысленно вздохнул, отлично понимая, к чему клонить дядя.

– Хороши, - согласился он. Перевёл взгляд своих голубых очей на мать и улыбнулся, - Да только вот кривонки наши ничем не хуже.

– Ну, с этим и не поспоришь, - Пушата подставил опустошённый куб подошедшему чашнику, - Появилась ли среди них та, что собою пригожа, и к которой ты б хотел свататься? Пора б уже.

Боги, - обречённо подумал про себя Ярополк, - Неужели снова?

Что ему на это ответит? Рано ещё, что ли? Снова? Будь на то его воля, он б прям в сей ж час готов был вновь оседлать коня и поскакать к Изяславу просить руки его дочери. Но для начала нужно было побеседовать с отцом, вопросить, готов ли тот породниться с северным соседом. Любовь Ярополка к Светозаре была сильна и крепка, но идти против завета пращуров и отцовского позволения он не мог. От зрелища[6] потом ступить некуда будет не только ему, но всей его семье. А Светозаре, в ответных чувствах которой не было сомнений – ведь даже в миг короткой встречи очи лгать не будут! - тем хуже.

– Брат, - обратился к Пушате князь Окомир, - Ты ж видишь: молод ещё парень. Успеется ещё ему.

Торопить сына связать себя свадебными узами ему не хотелось. Ему ли не знать, что такое любовь, как чувство. И на что готов пойти мужчина ради той, что засела в его сердце и денно нощно проникает в думы. Окомир перевёл взгляд на жену, которая ради того, чтобы быть с ним сейчас с ним, вынуждена была пойти на многое. Та одобрительно ему улыбнулась.

– Странное нынче поколение пошло, - задумчиво протянул Пушата, - Как миловаться с девкой, так они сразу. А как законом древним себя с нею связать, так у них потом всё успеется.

Добродея, дядина жена, укоризненно поглядела на него, а все остальные за столом дружно рассмеялись такому выводу. А перед очами у Ярополка в который раз появилось лицо Светозары. Румяное, светлоокое, добродушное, полное лучшей девичей красотой. Какому бы юноше не хотелось обнять её, прижаться губами к её губам, почувствовать тепло её тела и не отпускать долго-долго. Ярополк умел ждать, и её он точно дождётся, когда придёт час.

– Поговаривают, у дебрянцев новый князь появился.

Царившая доселе радость в миг сникла. Ушедший в свои мысли Ярополк и не знавший, куда уходил разговор, вылезь из пучины мечтаний только тогда, когда все голоса смолкли и Окомир вцепился в брата немигающим взглядом, а княгиня резко втянула носом воздух. Перед её очами встало лицо, которое, как ей казалось, уже давно успело выветриться из памяти.

– На место старого Волеслава пришёл сын его старшей дочери, Великдар, - продолжил тем временем Пушата.

– Так у него ж ещё один внук был, разве нет? – вклинился Ярополк, вспомнивший рассказы людей, что приходили торговать в Кривонск из тех земель, которые находятся восточнее Дебрянска. Те поговаривали, что в семье Волеслава было трое детей – сын и двоя дочерей. Первый погиб в весьма таинственных и никому неизвестных обстоятельствах, от вторых у него было двое внуков. И Великдар, кажется, был старшим.

– Да, сын младшей дочери, которая померла много лет назад. Есть слух, что второй внук Волеслава то ли сам погиб, то ли Великдар решил его устранить. А учитывая, какой непростой нрав у этого парня, такое вполне могло быть. Как б то ни было, народ уже справил память по младшему.

Княгиня Олеся сжала губы, обдумывая и не желая верить во всё услышанное. Великдар, о котором говорили с опаской, был не просто новым правителем, а признаком грядущих перемен, способных вызвать тревогу. Она-то знала, кем был отец сына её старшей сестры, которую родители недолюбливали из-за навязчивого нрава. Эта же навязчивость свела её с парнем, чьи предки на протяжении долгих лет воевали и проливали кровь кривонцев. Ей слабо верилось, что Великдар не мог не пойти в отца.

И младший… Сын младшей дочери Волеслава. Её сын. Неужели, думала она, они избавились от него?!

– Разве можно поставить во главе княжества родичаубийцу? – удивился Ярополк.

– Дебрянцы привыкли подчиняться, - пожал плечами Пушата, - Считают, что Владыка Света их покровитель, потому им всё одно, кто правит ими в Яви.

На этих слова Пушата усмехнулся и сделал большой глоток из куба. Окомир угрюмо молчал, княгиня же, внезапно для всех, зажала рот рукой и стремительно вышла из трапезной.

– Мати, - удивлённо произнёс Ярополк и уже хотел вскочить с места и пойти за ней, но отец жестом остановил его порыв.

– Ей с утра нездоровиться. Пускай побудет одна.

Теперь Ярополк не менее удивлённо посмотрел на отца. Коль матери взаправду неможилось, он б первым пошёл за нею. Но сейчас он остался сидеть с какими-то неведомыми и тревожными думами.

А княжичу хотелось дать себе оплеуха, потому что только сейчас ему вспомнился разговор с парнем-травяником и обещание помочь в обрушившейся на них беде. Но лицо отца явственно говорило о том, что на сегодня эту молву придётся отложить.

***

Ворвавшись на ватных ногах в одрину[7], княгиня Олеся велела своим ключницам оставаться и ждать за дверью. Очи, переполненные слёз, метались по сторонам так, словно она впервые оказалась в этих стенах. Но стоило ей найти наткнуться взглядом на ларец, она тут же кинулась к нему, дрожащими руками отворила тяжёлую крышку и стала рыться в многочисленных украшениях, пока не достигла самого дна, где хранилась заботливо сложенная детская рубашонка. Вышивка на этой хрупкой ткани когда-то была сделана её собственной рукой. И от одного вида расположенного посреди цветка и стоящих подле него двух птиц с расправленными крыльями новый поток слёз побежал по щекам княгини.

Прижав рубашонку к груди, она, как и много лет тому назад, снова начала падать в пучину тёмных воспоминаний той ночи, когда в последний раз смотрела в светло-зелёные очи своего брошенного пятилетнего сына, которого видела тогда в последний раз.

[1] На последок.

[2] Челядь (ед. — челядин) — слуги, прислуга, зависимое население. Также челядью могли быть родственники или друзья хозяина, которые не имели дома и денег и жили за его счёт.

[3] Ватара – очаг.

[4] Чашник – виночерпий.

[5] Сыта – напиток, вода, подслащённая мёдом, медовый взвар, разварной мёд на воде.

[6] Зрелище – позор.

[7] Одрина – спальня, опочивальня.

Глава 8

– И долго нам ещё идти?

Дорогобуд сдержал рвущийся наружу вздох – уже который раз за одни только час. Плетущийся сзади светловолосый пришелиц, которому приспичило посмотреть на руины дома когда-то живущего среди Травяников колдуна, за это короткое время успел несколько раз задать один и тот же вопрос. И за такое короткое время успеть поднадоесть Дорогобуду.

– Немного осталось. Скоро уже придём, - ответил парень.

– Тоже самое ты говорил и в прошлый раз, - недовольно произнёс Ваня, не без труда поравнявшись с быстроногим парнем. На самом деле, они успели преодолеть не так уж и много вёрст, но, тем не менее, на лице чужеземца уже успели проступить капельки пота. А дыхание сбилось так, будто бы он только что таскал ведро воды с колодца.

– Потому что с прошло раза ничего не поменялось, - огрызнулся Дорогобуд, - Не моя то вина, что тот колдун решил поселиться так далеко от люда. А ты, как видать, пирожки за оби щёки не уплетаешь, так от чего ж так умаялся?

– Долго в отключке пробыл, ежели ты запамятовал, - Ваня провёл рукой по волосам, которые, как давно уже заметил Дорогобуд, от чего-то становятся ещё ярче в лучах дневного светила.

После Ваниного ответа Дорогобуду захотелось прикусить язык. Ну конечно, парень то три седмицы без сознания провёл. Так чему теперь диву давать, что он едва успевает.

– Я всё ж не до конца разумею, что ты собираешься делать на том месте. Там ведь даже развалин нет – люди в тот день, как дом спалили, всё в реку кинули и словом крепким закрепили. Колья там только одни.

– На любых местах могут меняться жители, забываться обычаи и языки. Но сила не теряется никогда, а ежели там проживали колдуны или чародейки – тем паче, - начала объяснять Ваня, - И ежели знать, как этой силой воспользоваться, то можно получить ответы на любые вопросы.

– А совладать с этой силой ты сможешь? Ведь тот колдун добра людям не сулил.

В какой-то миг Дорогобуд подумал: а не совершает ли он ошибку, отводя малознакомого парня на то место, где когда-то жил душегуб? Он ведь не мог знать, что у этого Вани в голове. Выглядел он хоть и безобидно, но часто хмурился и о чём-то много думал. И на то кольцо всё не прекращал зло пялиться. Да и где это видно, чтобы молодой парень о ворожбе что-то ведал?

– У любого колдуна, чародейки, волхва и знахаря есть два пути: либо использовать тайные знания и силу во благо, либо направить это всё во зло.

– В кощунах колдуны и всякие ведьмы особо не желают никому добра, - задумчиво протянул Дорогобуд, попутно оглядываясь назад. До захода солнца ещё есть время. Он надеялся, что чужеземец по-быстрому сделает свои никому неведомые дела и они окажутся под крышей дома до того, как на их поселение опустится ночь. Бродить за околицей в темень, когда на воле бродит всякая нечисть, было последним, что Дорогобуду хотелось.

– В кощунах есть как доля правды, так доля и неправды, - на лице Ивана появилась улыбка, которую Дорогобуд наблюдал впервые.

– А как именно ты собираешься мне помочь?

Этот вопрос мучил Дорогобуда с тех самых пор, как они выдвинулись в дорогу. Даже если пришелец говорит правду и в самом деле что-то смыслить в ворожбе, то как сможет определить, что за нечисть напала на их поселение и погубило столько людей. Да ежели они выйдут на неё – что дальше? Двое молодых парней против чудища не справятся, а собрать кого-то из мужиков на подмогу Дорогобуд не додумался.

Ваня не ответил. Снова над чем-то задумавшись, он молча шёл рядом. Дорогобуд было открыл рот, чтобы снова повторить свой вопрос, но тут закрыл, когда Ваня резко дёрнулся вперёд и с шипением сквозь зубы схватился за желудок.

– Ты в порядке? – вопросил Дорогобуд, резко замерев на месте.

Дорогобуд не заметил капельки слёз, что образовались вокруг Ваниных очей. Не услышал, с какой болью он тихо прошептал:

– Деда…

Глава 9

3014 год от Сотворения Мира

Дебрянская земля

Ведунья Лощаница, чьи знания и умения не ведали границ, и чьим именем взрослые страшили детей, никогда не думал, что её способности могут вызвать сомнения. Дома, где она жила, был построен той, что пришла на эту землю вместе с Мудреславом. Она творила ворожбу, от которой даже знахари предпочитали бежать куда подальше. Она могла слушать Лес и всех его обитателей. Для неё князья и их семьи были никем. Она привыкла слушаться Леса, его жителей, духов, и тех, кто обитает в Нави.

И всё же сейчас она, вся сгорбленная и заросшая седыми волосами, вынуждена была держать ответ перед самовлюблённым мальчишкой, который предательством родичей открыл себе путь к власти.

– Всё ли ты сделала так, как подобает? – спросил высокий, плечистый, русоволосый, светлоокий и разодетый в красиво сшитый восточных кафтан юноша, который нынче готов выйти и держать ответ перед посадскими людьми как новый князь Дебры, - Дороги назад ему не будет?

– Всё сделала, светлейший. Отныне он не побеспокоит тебя и не помещает твоему правлению над нашей землёю.

– А что с людьми? Они забудут о существовании того поганца?

– Забудут, княже, забудут. Ветра вчера разнесли по всем окрестным городам горький запах полыни, мною заговорённый. Совсем скоро люд и не посмеет подумать, что у нашего покойного князья могли быть иные родичи.

– Добро, - не сдержав то ли довольной, то ли победоносной улыбки, кивнул Великдар, - Благодарю тебя.

– Я, княже, своё слово сдержала, как видишь. Но и ты, будь добр, от своего не отрекайся.

Чтобы тебе пусто было, карга старая, - злобно промолвил про себя Великдар, - Жаль, от неё избавиться так просто нельзя. Чай, вдруг ещё пригодится.

– Племяшку мою, Веселину, к себе возьми. Будет она тебе женою послушною, во всём, что ни попросишь, помогающую.

О выгоде, которую ведунья хотела получить за помощь, Великдар помнил. Времени хорошенько задуматься об этом у него было – хотелось как можно скорее убрать со своей дороги светловолосого парня, на протяжении многих лет бывшего ему настоящим препятствием на пути достижения своих целей. И старика, который много лет никого, кроме того поганца, не видел вокруг себя.

И Веселину эту, с которой впервые встретился во время полюдья, он помнил. Статная девица с длинной светлой косой и красивым челом привлекла его взор. Она была смешлива, задириста, и совсем не возражала, когда Великдар льнул к ней. Так почему бы и нет?

Мать, конечно, будет против – она-то надеялась, что единственный сын возьмёт в жёны какую-нибудь княжескую дочь. Великдар, так или иначе, убедить её в правильности этого решения. Если Веселина обладает такими же знаниями и навыками, как и её тётка, то пользы от неё будет куда больше, чем от простой смертной бабы.

– Что молвил – помню, и от своих же слов не отказываюсь, - уклончиво ответил ей Великдар и кивком указал на дверь, - Будь здорова.

– И ты, светлейший, здрав будь.

Того, что новоиспечённый князь может обмануть, она не боялась. Каждый знал, что тягаться с ней – себе дороже будет. Тот же княжич Иван, дитя светлоликого Дажьбога, при всей своей силы супротив её колдовства пойти не смог. А его простой смертный родич – тем паче ни ей, ни её Веселине не страшен. Совсем скоро князь пошлёт к ней сватов, а когда у них появятся дети, Лощеница сделает всё, чтобы тайная сила, которую скрывает в себе кровь потомков Мудреслава, досталась ей. Сейчас ей остаётся лишь ждать.

***

Листопадница со своей дочерью на княжьей молве перед посадом не присутствовали. Заместо этого женщина, которая много лет назад стала вдовой, стояла на коленях перед красным углом и молился всем богам и чурам. Горицвета тихонько сопела на лавке. После вести об ушедшем дедушке и внезапной гибели Вани мать и дочь выплакали все очи и не находили себе покоя. Вернее, не находила Листопадница – бедняжка Горицвета, на чью долью выпало несчастье потерять столько родных, не могла о чём-либо догадываться или предвидеть все тяготы. А Листопадница, напротив, все этим и занималась с той самой прошлой седмицы, когда тело Волеслава и Ивана были положены на крады и переданы пламени.

Бывший князь, потерявший двух своих детей, ушёл тихо. Хворь, что крепкой хваткой охватила его тело, испустила дух. Случилось это в тот день, когда истерзанное тело Вани было найдено охотниками в лесу. Волеслав тем утром долго кликал внука, а когда тот не приходил, лекари открыли ему горькую правду, которую он не смог перенести и к вечеру его не стало.

Листопадница в смерть Ивана не верила. Она знала, что лесные жители ни за что не тронули бы сына того, чей свет даёт им тепло и жизнь. О ненависти Великдара и его матери к этому несчастному парню, рано потерявшего близкого человека, она была наслышана. И не была дурой, чтобы сложить всё одно к одному: видя, что Волеслав при смерти, сын Осеняны посчитал это для себя знамением и решил расчистить себе дорогу. Только как ему это удалось и где сейчас может быть Ваня, Листопадница не знала и не понимала.

Но оставаться здесь и ждать, пока Великдар с Осеняной будут решать их с Горицветой судьбу она не собиралась. Вчера она послала гонца к своему брату, который нынче был воеводой при пурванском князе Пересвете. Листопадница хотела предупредить брата, что она вместе с дочерью собирается покинуть Дебрянск и вернуться обратно в пурванские земли, откуда она сама была родом, по реке Белой. Теперь остаётся лишь дождаться, когда солнце уйдёт за зенит.

***

– Ну что, княже, за тебя! – в один голос проговорили Брячислав и Тихомир, которые одними из первых успели осушить свои кубки с хмельным напитком.

После молвы у посада в трапезной терема был назначен пир в честь восшествия нового князья. Среди гостей были парни из дружины Велкдара и бояре. Вокруг сновали челядинки и наливали медовухи из больших ковшей тем, чьи кубки уже успели опустеть. Великдар не помнил, когда в последний раз ему доводилось чувствовать себя таким довольным. Потому что сейчас, восседая на том месте, которое когда-то принадлежало Волеславу, он целиком и полностью осознавал свою значимость. Теперь вся Дебра со всем своим людом и богатствами принадлежит одному ему. Теперь он – продолжатель дела Мудреслава, достойный сын своего почившего с мечом в руке отца. И плевать ему было, какой ценой всё это досталось. Потому что теперь полноправный хозяин этого терема – он.

– Небось, жёнушку себе уже подобрал, а? – спросил уже захмелевший Ждан, с любвеобильностью которого были знакомы уже многие дебрянки.

Великдар улыбнулся. На ум вновь пришло красивое лицо Веселины, её звонкий смех и весёлость. Однако он ловил себя на мысли, что раньше ни одна девка не привлекала его внимания так, как это сделала племянница ведуньи. Это с кем угодно Великдар мог быть строг и горяч, с девками же, напротив, всегда был ласков и приветлив. Потому от него ни одна не шарахалась. И завтра он пошлёт сваты в родительский дом Веселины. Чтобы укрепить свои права у власти, ему как можно скорее нужен наследник. Он молил богов о милости, желал, чтобы несмотря ни на что, они были на его стороне. Кто-то мог бы сказать, что после того, как он убил человека своей же крови, светлые боги должны будут от него отвернуться. И ни на кого, кроме Морока, ему надежды не будет. Но Великдар был твёрдо убеждён, что он просто-напросто взял то, что принадлежит ему по праву. Как - неважно.

Бывало, что мыслями он вновь возвращался в тот миг, когда пытавшийся оборонятся Иван наградил его последним, полным гнева и отчаяния взглядом. После он не только отнял то, что представляло саму его суть, но и закончил его пребывание на этой земле. И в своей жизни.

Мысли эти его никак не тягали. Он успокаивал себя тем, что Иван сам во всём виноват: не будь он тем, кем стал после пропажи матери, отношения с ним могли сложиться иначе. Он сам выбрал путь вражды, который привёл его к краху.

Внезапно для всех Великдар рассмеялся. И его громкий и хриплый, как у сумасшедшего, смех эхом разнёсся по терему, заглушая звон кубков и голоса гостей. Это был смех победителя. Смех того, кто не остановится ни перед чем, чтобы получить желаемое.

Глава 10

— Ишь, глупая девка! Чего встала по среди дороги? Шагай, давай! - крикнула сварливая бабка, обогнав и плюнув под ноги ненавистной ей девице.

Веселина, скривившись то ли от злости, то ли от тяжести коромысла, молча проглотила обиду и продолжила свой путь к дому. Иначе она сделать не могла: односельчане посейчас только и делают, что терпят. А стоит ей в открытую применить ворожбу, как они один за другим схватятся за топоры и вилы и погонят её восвояси.

О том, что дочь мельника Могута является потомственной ворожеёй знали все жители поселения. Скрываться не имело смысла, ведь вместе с этим все знали и про ведунью Лощеницу, которая приходится Веселине тёткой по матери. Сама мать померла, только успев дать жизнь новорождённой дочери. До семи лет девочку воспитывала у себя Лощеница, а после того, как отец вновь женился, Веселина перебралась в отчий дом по его же требованию.

Да только спокойной жизни в доме отца Веселина никогда не видала. Дар дочери он не одобрял, любые её попытки ворожить он принимал за якшание с нечистью. Мачеха же с её сыновьями, которых Веселина ни в какую не хотела называть своими братьями, вовсе в открытую её то побаивались, то временами презирали и взваливали на неё всякую работу, лишь бы от очей прочь убрать.

Будь у Веселины воля, она бы, недолго раздумывая, при помощи ворожбы могла отчитаться за подобное обращение с собой. Но она терпела, потому что тётка говорила ей, что дар, который передаётся женщинам в их роду уже не одно поколение, достоин более дельного применения, и из-за желания наказать обидчиков она далеко не уйдёт. Рано или поздно придёт время, когда она покинет ненавистный ей дом и людей, так ненавидящих и боящихся её саму.

Ей остаётся лишь ждать, когда новый князь Великдар пошлёт к ней сватов. В том, что он это сделает, она не сомневалась - и она, и Лощаница постарались, чтобы вчерашний княжич дал слово и не нарушил его. Веселина ещё не была так сильна, как её тётка, способная, коли потребуется, вытащить мёртвого из владений Вия. Но и её сил - как колдовских, так и женских - было достаточно, чтобы очаровать Великдара и стать княгиней. Вот тогда-то судьбы всех, кто посмел перейти ей дорогу, будут у неё в ладони. Ей остаётся лишь ждать.

Этими мыслями она тешила себя не только последние несколько месяцев, но и сейчас, чтобы усмирить рвущийся наружу гнев. Да так подалась им, что, дойдя до дому, не заметила притаившегося у калитки одного из братьев. Вернулась в явь лишь тогда, когда споткнулась об подставленную им подножку и вместе с коромыслом, чудом не переломавшим ей шею, потянулась вниз.

Хохот ублюдка отца разлился так же быстро, как и вода из опрокинутых вёдер. Веселина убрала в сторону ненавистное ей коромысло и, отряхивая грязь с рубахи, взглянула на не менее ненавистного ей брата.

— Совсем, что ли, из ума выжил?! - что есть мочи крикнула Веселина, - Такой здоровенный, словно нажравшийся мёда бер, а ума никак за столько лет не нажил!

Стоящего и хохочущего перед Веселиной парня звали Залазарь. Телом и мощью он, в отличие от старшего брата, пошёл в отца, а вот полным отсутствием ума, кажись, в матушку. Из всех домочадцев он и его мать чаще всего выводили Веселину на гнев.

— Так под ноги надо смотреть, когда идёшь, а не в грёзах плыть, - сказал Залазарь. Глядя на перепачканную в грязи и покрасневшее от злости лицо сестры он не мог убавить свой задор.

— Много то ты говоришь! Сидишь целыми днями дома, по хозяйству ничего не делаешь, только за кулаками махать да за девками бегать ты горазд.

— Ну, я же не ты - со мной люди приветливы и никогда, словно от какого-то зверя, не шарахаются. Лучше снова пойди к колодцу и набери воды. А то из-за твоей неуклюжести мы баню не натопим, - презрительно произнёс Залазарь, кивнув на раскинутые вёдра.

Веселина сжала ладони в кулаки. Если бы она только могла, то прямо бы сейчас заставила этого ублюдка пробежать через всё поселение по несколько раз, чтобы потом он не нашёл в себе ни встать, ни что-нибудь сказать. Или сделать так, чтобы его семя было не способно дать плоды, дабы потом он всю жизнь промучался без наследников, которые, скорее всего, могут народиться такими же тупоголовыми здоровяками.

Но нельзя. Нельзя, чтобы потом об этом разузнали все поселенцы, которые тут же попытаются её прогнать. Все старания пойдут прахом. И жди тогда сватов от князя!

Веселина глубоко вздохнула, стараясь унять бурю чувств, что раздирала её изнутри. Она знала - ссориться с Залазарем бесполезно, да и опасно. Его глупая самоуверенность была словно броня, через которую не пробиться словами. Поэтому ей снова пришлось молча подчиниться: забежав в дом - благо, что сейчас все, кроме этого баламошки Залазаря, трудились на поле и внутри было пусто - она быстро сменила загрязняю рубаху на чистую. Потом подняла раскинутые вёдра, закрепила их на крюках коромысла, и кинув злобный взгляд на всё ещё усмехающегося брата, снова пошла в сторону колодца.

Сейчас во дворе стоял конец червень-месяц и люд готовился к приближению Летнего Сварожья, а после и Макушки лета. Молодёжь готовилась отправиться в лес и петь песни во имя Сварога перед ярким костром, а каждая мать, бабка, дочь или сестра хлопотали у печи, чтобы семья могла накрыть богатый стол и разжечь огонь во всём доме. После застолий устраивались кулачные бои между молодыми и сильными юнцами, гуляния, и ярмарка в Дебрянске, куда можно было свести всех своих домочадцев.

Веселина всех этих веселий не разделяла. Ей, потомственной ворожее, с богами было проще общаться через заклинания и обряды, а не через застолье и пьяные гулянки. К тому же, ей было отвратно сидеть за одним столом с такими людьми, как мачеха и Залазрь. Отец и старший сын были не лучше - под науськиванием мачехи их взгляды без слов говорили, что они были бы не против, если бы на столом их было на одного человека меньше. Подпускать ворожейку к священному огню ватара они считали низким делом. Но и выгнать не могли: негоже ей, что с нечистью игры ведёт, подле изб добрых людей бродить.

Веселина лишь сидела молча и до боли сжимала челюсти. Молчала, злилась, терпела и твердила самой себе: придёт час, когда за семейным столом Могута некому будет собираться. А пока, девка, жди и не давая поводов для сомнений в своей покорности.

До колодца Веселина так и не дошла. Внезапно в этот знойный летний день поднялся прохладный, пробирающих до самых костей ветер. И дул он со стороны леса, на границе которого стояло их поселение. И это был знак, который Веселина сразу же поняла. В этот раз вёдра оказались на земле уже по её воле.

Стремглав выйдя за ворота, Веселина сумела разглядеть сгорбленную седую старушку, ожидавшую её на улесье. Каждый, кому доводилось видится или иметь дело с Лощеницой, могли бы паклятся перед чурами, что на лице этой не такой уж и старшей по годам, но сильно старой женщины ни разу не проступало что-то похожее на улыбку. Сейчас же, при виде любимой племянницы, которую она считала своею дочерью, на морщинистом лице ведуньи сияла именно улыбка. Для Веселины ведунья была единственным человеком, с которым она всегда была добра и приветлива.

— Здравствуй, матушка, - за те первые семь лет жизни Веселина привыкла обращаться к тётке не иначе, как к матери, которую у неё так быстро и несправедливо отняла судьба.

— И тебе не хворать, племяша, - Лощеница протянула руки, и Веселина, не мешкая, вложила свои в ответ. - Я только что была у Великдара.

— О боги, - выдохнула Веселина, - И как всё прошло?

— Как и должно было, - Лощеница крепче сжала её ладони, - Он своё слово сдержит и будет к тебе свататься. Ты же уж проследи, чтобы твои непутёвые домочадцы всё дело не испортили.

— Прослежу, - пообещала Веселина и решилась задать вопрос, который терзал её не меньше ожидания скорейшего ухода из ненавистного ей дома, - А что с княжичем Иваном? С ним сумели справиться?

Про младшего и золотоволосого внука почившего князя Волеслава слыхали все на Дебрянской земле. Все знали о том, что его отец - златоликий Дажьбог, и о силе, дарованной ему от отца. Но не все знали об опасности этой силы и о настоящем нраве этого княжеского внука. Он не был простым ворожеем, он - получеловек-полубог, которого сильно ранили потери родных.

— По поводу него можешь не переживать, - улыбка Лощеницы на миг превратилась в оскал, - Он в изгнании. Путь домой ему закрыть вовеки. И скоро каждый на Дебрянской земле забудет, что в княжеской семье был младший внук.

— Но почему его нельзя было убить? Может, мы смогли бы забрать его силы себе...

— Не мели чепуху, девка, - строго отдёрнула племянницу Лощеница и невзначай оглянулась по сторонам, дабы убедится, что рядом нет никаких лишних ушей, - Убить сына Дажьбога - значит оскорбить самого Владыку Дневного Светила. Да и нельзя забрать силу у того, в ком она живёт с рождения. Великдар использовал подаренное мною кольцо, благодаря которому сила его родича будет подавлена, заключена в железные цепи внутри него. И он никогда не сможет творить ворожбу.

— А что это за кольцо такое? - поинтересовалась Веселина. В свои замыслы Лощеница никогда не посвящала, лишь утверждала, что ей не о чём волноваться. И сейчас девица получила такой же ответ.

— Сие знание тебе ни к чему. О том, что это за кольцо, ведаю только я - ни тебе, ни Великдару, ни кому-либо другому об этом знать не стоить. Я лишь обещаю, что Иван на этой земле больше никогда не появится.

Веселина молча кивнула. Она слишком хорошо знала свою тётку, чтобы сразу понять и не задавать лишних вопросов: ежели она чего-то отказывается говорить, то на это имеется великая причина. В их роду Лощеница была одной из сильнейших ведуний, и её знаниям, кажется, не было предела. Её отварами и заговорами лечились любые хвори, ей были слышны и понятны голоса зверей и растений, течения реки могли сменить свой путь по одному лишь её слову. Тётка её была сильна, и Веселина, рано или поздно, всем сердцем желала постичь те же знания.

— Ты, дорогая моя, вот что лучше сделай.

Лощеница выпустила руки Веселины из своей ладони и потянулась к висящей у неё на плече маленькой лапоти, где она обычно носила всякие травы, если помощь человеку требовалась на дому.

— Держи. И смотри, спрячь хорошенько от чужих очей, - сказала она и протянула Веселине покромку с красной вышивкой, - Это принадлежало Великдару, когда он ещё в отроках ходил. На день Летнего Сварожья, когда солнце уйдёт за зенит, сходи к берегам Десницы, возьми с собой курильницу, три пары девясила и сожги их. Потом кинь в огонь покромку Великдара и произнеси заклинание, которому я тебя научила. Поняла?

— Поняла, - кивнула Веселина и довольно улыбнулась, - После чего Великдар больше ни на одну девицу, кроме меня, не взглянет.

— Именно, - подтвердила Лощеница, - Лишь ты одна будешь в его сердце. Главное, не ошибись и сделай всё правильно.

— Не ошибусь, - пообещала Веселина, - Спасибо тебе, матушка. За всё спасибо.

— Рано ещё благодарить. Вот как княгиней станешь, тогда и спасибо скажешь, - отчеканила ведунья, - Ну всё, ступай давай. И запомни: никто не должен тебя видеть, когда ворожбу сию будешь творить.

Веселина снова кивнула и, попрощавшись с тёткой, ушла, сжимая покромку в руке. Лощеница смотрела ей вослед и продолжала улыбаться, обнажив пожелтевшие зубы. Совсем скоро всё её замыслы обратятся в явь. Ей, как и племяннице, надо лишь ждать. А ждать она умела. Главное, чтобы Веселина не подвела. Да и не может она подвести: её судьба уже давно предрешена. И только богам под силу её изменить. Но Лощеница сделала всё возможное, дабы светлые боги не могли обратить свой взор на её племянницу.

***

Кривонское княжество.

Сила, хотя и слабая, в этих местах всё же была. Ваня чувствовал её трепкий запах, ощущал на кончиках пальцев. Только провести через себя и использовать её в своих целях он, как оказалось, не мог. Его собственные силы были закрыть где-то на глубине его существа, он не мог даже услышать и распознать голоса зверей, птиц и трав. Всё, к чему он привыкал на протяжении всей жизни, уснуло.

Но при этом он мог опознавать присутствие чужой силы, да только что с нею делать, он понятия не имел. Он упросил Дорогобуда привести его сюда, сказав, что попытается ему помочь отыскать то чудище, которое погубило его отца и брата. Как - он и сам не знал. Ему хотелось проверить малую, но всё же какую-никакую надежду избавиться от проклятого кольца. Где и у кого Великдар его достал, Ваня, снова же, понятия не имел. Точно также ему было неведомо, как Великдар смог загнать его в свою ловушку. В памяти был провал, через которой нельзя было переступить.

Дорогобуд же молчал стоял рядом и наблюдал за тем, как Ваня идёт от одного колья к другому. Чего этим хочет добиться пришелец он не знал, но и вопросов не задавал.

С самых первых мгновений их знакомства Иван вёл Дорогобуда по ложному пути. Он не мог рассказать всю правду о себе, прекрасно понимая, что тогда доброта парня сменится не то на гнев от изначальной лжи, не то на страх быть пойманным из-за того, что он и его мать оказали помощь не просто какому-то дебрянцу, а самому внуку правителя ненавистного им княжества.

— Извини меня, - вздохнув, Ваня повернулся к Дорогобуду и взглянул на того с сожалением, - Я переоценил свои возможности. Обычно места, где когда-то жил человек с колдовской силой, дают понять, ходить ли по окрестностям какая-то нечисть. Но тут...ничего.

Разумеется, всю эту небылицу он сочинил на ходу. Всякий, кто хоть раз прибегал к ворожбе, прекрасно знает, как трудно уловить присутствие нежити. Но Дорогобуд был далёк от ворожбы и чародейства, а потому и эта выдумка вполне сошла бы для него за правду. И хотя собственная ложь жгла Ваню изнутри, иного выхода он не видел.

Дорогобуд, не меняя выражения лица, кивнул. Он не был обманут, но и не собирался выдавать своего знания. Он видел, как Ваня, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза, бродил среди покосившихся кольев, вглядываясь в землю, в воздух, в пустоту. В его очах читалась отчаянная, почти детская мольба, обращённая к чему-то, что, как он надеялся, должно было откликнуться. Но отклика не было. Лишь тишина, густая и вязкая, словно смола, окутывала это место, которое пугало многих Травяников.

Ваня замешкался, а потом снова присел и приложил ладонь к одному из кольев. Дерево было холодным, шершавым, пропитанным запахом сырой земли и чего-то ещё, неуловимого, но тревожного. Он закрыл очи, пытаясь уловить хоть малейший отзвук, хоть намёк на то, что искал. Но в ответ – лишь глухое молчание, словно сама земля отказывалась говорить с ним. Его собственная сила, та, что когда-то была продолжением его самого, теперь казалась чужой, запертой в глубинах его души, недоступной и непостижимой. Он был как слепой, пытающийся разглядеть цвета в кромешней тьме, как глухой, жаждущий услышать шёпот ветра. И чувство беспомощности, которое всегда было ему чуждым, тянуло из него все надежды на спасение.

Он не был дураком и хорошо понимал, что Дорогобуд тоже не таков: парень прекрасно видит его растерянность, его бессилие. И это понимание причиняло ему ещё большую боль, чем собственная беспомощность. Он солгал, чтобы получить эту возможность, чтобы оказаться здесь, на земле, где, как он надеялся, таился ключ к его спасению. Но теперь, столкнувшись с мерзкой правдой, он понимал, насколько хрупка и ничтожна была его надежда.

— Я думал, что смогу почувствовать и найти след того, кто причинил вред твоей семье. Но здесь ничего нет. Только одна пустота.

Он не знал, что ещё сказать. Слова казались бессмысленными, пустыми, как и это место. Он чувствовал на себе взгляд Дорогобуда, спокойный, наблюдательный, но, как ему показалось, без осуждения. И это было, пожалуй, самым тяжёлым. Он был пойман в ловушку собственной лжи, и теперь ему предстояло найти выход, не раскрыв своей истинной сущности, не потеряв того немногого, что он успел обрести в лице этого странного, молчаливого спутника. Хоть и был кривонцем, он всё же спас ему жизнь.

Настоящих друзей у него никогда не было. Подле него всегда были только дедушка, Листопадница и Горицвета. Иногда ещё Лель, его сёстры берегини и другие духи, которые сами к нему наведывались. Но теперь его семья далеко. Особенно дедушка, смерть которого он явственно ощутил даже вдали от родимого терема. А это значит, что Великдар добился своего и стал князем. Он победил.

Дорогобуд тихонько подошёл и присел подле Вани. И наконец нарушил молчание.

— А знаешь, отец мне всегда говорил, что пустота тоже может быть полна. Просто не всегда её можно увидит взарю. Иногда нужно начать слушать сердце.

Ваня взглянул на своего спутнка. Лицо Дорогобуда оставалось непроницаемым, но в его очах мелькнул едва уловимый отблеск понимания.

— Я тебя очень хорошо понимаю. Ты, как и я, потерял родных. Ты пришёл сюда, потому что хотел найти какой-то ответ для себя. Какой - спрашивать не буду, это твоё право не говорить. Нам обоим сейчас тяжело.

— И знаешь, что ещё? — продолжил Дорогобуд, положив руку на Ванино плечо, а его голос стал чуть тише, словно он делился сокровенным, - Отец ещё говорил, что иногда именно в этой пустоте, в этом безмолвии, и рождаются самые важные истины. Те, что не услышишь в шуме мира, не увидишь в ярком свете. Они приходят, когда ты готов их принять. Когда твоё сердце открыто, даже если оно разбито.

Ваня кивнул, не отводя взгляда. Он чувствовал, как слова Дорогобуда отзываются в нём, словно эхо его собственных невысказанных мыслей. В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра и редким криком летних птицы, они оба находили нечто большее, чем просто утешение. Они находили понимание, в котором оба нуждались.

— Ладно, - вздохнул Дорогобуд, - Пошли, что ли, домой. А то скоро стемнеет, а идти нам не мало.

Ваня закусил губу. Слышать от парня, которого он знает всего день, слова о доме было непривычно. Потому что своего дома у него уже нет.

— Так ты что, всё-таки не прогонишь меня? - спросил он.

Дорогобуд взглянул на Ваню так, словно тот был умалишённым.

— Конечно же нет. Где же это видано, чтобы госят, у которого беда произошла, на улицу гнать? Я же уже говорил: оставайся, сколько тебе нужно. Моя изба – твой дом, пока тебе это нужно. И мати моя тоже тебя никуда не отпустит. Она у меня добрая, хоть и строгая бывает. А уж гостя в беде она и подавно не обидит. Так что не думай об этом больше. Пошли, а то и правда, солнце скоро за лес сядет.

Взгляд Вани сам собой устремился ввысь. Яркое солнце, казалось, смотрело прямо на него, и в его сиянии на миг проступил образ бородатого мужчины, приветливо улыбающегося. И Ваня невольно улыбнулся в ответ.

Когда за двумя путниками осталась лишь одна земляная пыль, из-за деревья вышла притаившаяся девица, которой недавно стукнула восемнадцатая зима. Хотя колдовское сияние её голубых очей выдавал истинный, усталый и многолетний возраст.

Она подошла к месту, где когда-то проживал человек, многие годы внушавший страх роду Травяников. Присела на корточки и набрала в руку горсть сухой и не по-летнему холодной земли. На её красивом лице появилась довольная улыбка, больше напоминающая оскал изголодавшегося зверя.

— Не волнуйся, родич ты мой. Я обещаю тебе, что совсем скоро от Травяников останется лишь одно ничтожное напоминание.

Земля едва заметно дрогнула, будто соглашаясь с её словами.

Глава 11

Кривонское княжество

Капище богине Макоши был поставлен первой княгиней, которая по воле судьбы стала женой Крива – основателя Кривонска, сумевшего объединить под своей властью все разрозненные и раскинутые по востоку Антии племена северянцев. Кроме одного – Дебрянска, откуда родом была нынешняя княгиня Олеся, посейчас державшая путь к святилищу Матери Судеб. О её намерениях не знал никто: ни ключницы, ни челядинки, ни сын Ярополк, ни, тем более, муж.

Святилище Макоши было скрыто в самой чаще древнего леса, где проходила граница между землями кривонцев и радзимивцев. Здесь, среди вековых дубов, чьи ветви касались неба, и мхов, покрывавших камни, царила особый уют. Олеся знала, что Макошь слышит мольбы всех матерей, и только она могла дать ей ответы.

Олеся не страшилась бродить одной среди леса или встретиться с каким-нибудь зверем. Ей, выросшей в Дебре, лес был домом, а его обитатели – друзьями. Лишь одно её беспокоило: услышать ли богиня мольбы той, что бросила своё родное дитя ради других? Будет ли она к ней благосклонна?

С тех пор, как Ярополк вернулся от радзимивцев, прошла ровна седмица. И все эти дни Олеся не могла спокойно сомкнуть очей – волнение, тревога, разрывающееся от боли сердце мало-помалу стирали румянец с её щёк, жизнь переставала казаться спокойной. Она не могла думать ни о чём, кроме как о младшем сыне, которого она помнила пятилетним и невинным ребёнком. Ей не хотелось верить, что его больше нет среди живых. Ни одна мать никогда не поверить в это. Даже та, что бросила.

Путь к капищу был нелегок: тропа, что вела к нему, петляла среди замшелых валунов, переплеталась с корнями могучих деревьев, словно пытаясь сбить с толку тех путников, что не ищут его с чистым сердцем. Но те, кто знал, как найти дорогу, чувствовали зов – тонкий, едва уловимый, словно шёпот самой природы. По этому самому зову и шла княгиня.

Сама она никогда ворожбой не занималась. Да и никто в семье, где родилась и выросла, к нему отношения не имел. Ваня был первым, кому была дана подобная сила. Случайно ли ей тогда повстречался Дажьбог – Олеся не знала. Точно так же она не знала, зачем ей был дарован Ваня, которому была предначертана судьба вырасти без матери. Олеся, несмотря ни на что, любила этого ребёнка. Только уже тогда у неё был другой сын, которого она старательно прятала от своей семьи. В особенности от отца. Но долго это продолжатся не могло, потому что отцом Ярополка был Окомир, и ей нужно было выбрать одно из двух: либо уйти со старшим сыном в Кривонск, либо навсегда разлучиться с ним и остаться с Ваней. Тогда, будучи ещё молодой, легкомысленной и влюблённой в наследника вражеского княжества, девушкой, она сделала тот выбор, который на протяжении стольких лет терзал её всю.

Олеся надеялась, что рядом с отцом, Волеславом, её брошенному сыну ничего не угрожает. Как же наивна и глупа она была! Отец родной, души в ней не чаявший, не был защищён от рук Мораны, которая приходит за душой человека, когда наступает час. И сестра её, которая всю жизнь её, Олесю, недолюбливала, добилась желанного – теперь её сын будет править Деброй. А это значит, что Кривонску нужно готовиться к худшему.

Наконец, лес расступался, открывая небольшую поляну. Она была неровной, покрытой мягким, зелёным мхом. Тут же и стояло капище, рядом с котором рос дуб с широким стволом и тянущимися к небу большими ветвями. Священное древо сына Макоши – Перуна-громовержца.

У порога святилища княгиню встретили две служительницы богини. Их облачения, длинные рубахи, отмеченные узором Священного Древа, излучали древнюю силу. Молчаливым кивком они приветствовали княгиню, а затем, едва заметным движением руки, указали пригласили войти.

Она ступила в полумрак святилища, где воздух был густым, пропитанным запахом трав и дымком тлеющих угольков. Перед каменным ликом богини, укутанным в расшитые полотна, Олеся преклонила колени. Её руки, привыкшие за годы к нежным тканям и блеску драгоценностей, теперь сплелись в молитвенном жесте.

­– О, Макошь, Великая Мать, прошу, услышь меня! – прошептала она, и голос её дрожал. – Ты, что плетешь нити судеб, ты, что знаешь всё, что было и что будет, скажи мне, жив ли мой сын, Иван? Горит ли в его душе огонь житья? Ходит ли он ещё по миру живых?

Олеся ждала, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину, которая казалась наполненной невысказанными ответами. Она знала, что Макошь не спешит, что каждое слово, каждый вздох имеет значение в этом священном для всех антов месте. Её сердце билось всё чаще на пару с древним ритмом леса, который находится за стенами капища, и она чувствовала, как её собственная нить судьбы переплетается с бесчисленными другими, видимыми и невидимыми.

Внезапно, словно из самых глубин, в её сознании возник образ, который она никогда не желала забывать. Неясный, мерцающий, но наполненный жизнью. Она увидела мальчика, но не того пятилетнего ребёнка, которого помнила, а юношу, чьи золотые волосы колыхались на ветру и сияли на солнце. Он стоял на берегу реки, его полный боли задумчивый взгляд был устремлён вдаль. В его очах горел тот самый огонь, о котором она спрашивала – огонь жизни, стремления и, возможно, даже надежды.

Олеся хотела окликнуть его, заставить повернуться. Хотела броситься к нему, поцеловать в макушку и прижать к своей материнской груди, как будто спасая от одиночества. Она жаждала его прощения и мечтала, чтобы теперь он всегда был рядом с нею.

Образ исчез так же внезапно, как и появился. Олеся подняла голову, её очи были полны слёз, но это были слёзы не отчаяния, а благодарности. Макошь услышала её. Она не дала прямого ответа, не произнесла слов, но показала. Показала, что её сын всё-так жив.

Княгиня встала, чувствуя, как тяжесть, давившая на неё всё это время, стала потихоньку отступать. Она не знала, где сейчас её сын, и не знала, когда сможет его увидеть. Но теперь она знала главное: он жив. И этого было достаточно, чтобы вновь обрести силы.

Она поклонилась образу богини ещё раз, на этот раз с глубоким чувством признательности, и повернулась к выходу. Служительницы всё так же молчаливо кивнули, провожая её взглядом. Они, как и она, были женщинами, потому в их верности княгиня не сомневалась – никто не узнает, что она была здесь и о чём просила богиню.

Лес встретил её прохладой и пением птиц. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, освещая дорогу назад.

Олеся шла, и каждый её шаг был твёрже предыдущего. Она знала, что впереди и её, и весь Кривонск ждут новые испытания. Ей предстоит столкнуться с последствиями своего выбора. Но теперь же она шла не с чувством отчаяния, а с тихой уверенностью в сердце. Макошь дала ей не только ответ, но и силу. Силу матери, которая готова бороться за своих детей, даже если они далеко, даже если их пути разошлись. И эта сила была сильнее любых врагов и любых невзгод.

Глава 12

Сызмальства Ваня усвоил один урок: он – княжич. И никто и никогда не посмеет в этом усомниться. Работа в поле, хлопоты по хозяйству, чистка курятника и выгул скота – всё это чуждо тому, кто уродился носить заморские и восточные кафтаны и упражняться в ворожбе. А его домом являлся терем, где прислуживали холопы и челядинки. Его руки были приучены плести и направлять заклинания. Всякая тяжёлая работа и труд в поте лица были всегда от него далеки и совершенно незнакомы.

Поэтому топор, который он всевозможными стараниями держал в своих вспотевших руках, соскальзывал каждый раз, когда он хотел ударить им по бревну. А ведь задача от Дорогобуда была простая: пойти и наколоть дрова для печи. Ваня думал, что задача и вправду простая, но достаточно быстро убедился в обратном, когда спустя каких-то десять частей[1] проклятий топор то падал с рук, то бил мимо не менее проклятого бревна, которое, как ему казалось, преспокойно грелось на солнце и мысленно усмехалась его неудачам.

Ваня старался не давать волю истинным чувствам. Хоть вся ладонь и была протыкана занозами от рукоятки топора, а пот градом катился с лица, и мокрая рубаха прилипала к телу, он пытался сдержаться. Сдержаться и не начать проклинать вслух долю, которая оказалась к нему так несправедлива. А также Великдара со всеми его товарищами, которые ни раз называли Ваню заслуживающим носить подол, а не порты. И это несмотря на то, что он княжич, за которого князь Волеслав мог покарать любого. Да только Ваня, даже когда хотел, не мог рассказать ему ничего, зная, что Великдар потом не оставить такую «дерзость» безнаказанной. Про себя же он желал ненавистному родичу самых страшных и мучительных страданий в его земной жизни.

За неудачами Вани наблюдал Дорогобуд, который в это время таскал мешки муки и клети. Завтра день Летнего Сварога и мать должна будет испечь хлеб для всех членов семьи. Даже для тех, кого уже нет рядом, и кто не сможет сесть с ними за один стол.

Глядя на то, как нашедший у них приюта парень пыхтит в топор в руках, Дорогобуд не мог не рассмеяться. Ваня же на его веселье внимания не обращал. К его гневу прибавилось чувство стыда, которое больше и больше выводило из себя.

Будь сейчас при нём ворожба, он бы не стал попусту тратить время и одним только взглядом мог расколоть бревно на несколько мелких щепок. Но теперь никакой силы при нём не было, а значит, и руки его были бесполезны. Как и он сам.

– Чего это ты так с ним долго возишься? – вопросил подошедший к нему Дорогобуд. Ваня сначала снова не обратил на него никакого внимания, пока тот не выхватил из его руки топор и не сдвинул пришлого дебрянца в сторону. Короткий замах орудие – и бревно откололось на две части.

– Вот водишь, ничего сложно, - улыбнулся Дорогобуд, опустив топор и взглянув на Ваню, - Ты что же, никогда раньше этого не делал?

В ответ Ваня лишь пробубнил под нос что-то непонятное и смущённо опустил голову. Да, без ворожбы он совершенно бесполезен. Всё, чему его когда-то учили волхвы, осталось в прошлом. Теперь придётся выживать, как простые люди.

– Ладно уж, - снова подал голос Дорогобуд и подбадривающе похлопал Ваню по плечу, - Пойди, что ли, в клеть. Там остался один мешок муки, возьми и отнеси его моей мати, - и, сам слегка смутившись, уточнил, - Надеюсь, справишься?

Ваня лишь сдержанно кивнул и пошёл в сторону клети.

Самому себе признаться в своей беспомощности было сложно. Да только правда отчётливо колола в очи. Ваня лишь был благодарен судьбе за то, что сумел сохранить жизнь. И что у него пути попались такие добрые сердцем и душой люди. Но всё же он задавался вопросом: что теперь ему делать дальше? Как жить, зная, что находишься на земле тех, с кем долгое время враждовали твои предки? Как жить рядом с людьми, которые дали тебе добро, а ты им – грязную ложь? Как жить с пониманием, что прошлое вдребезги разбито, а то, что делало тебя особенным, исчезло? Одни сплошные вопросы без ответов.

Водрузив мешок на плечо, Ваня сначала поморщился от его тяжести, а потом, снова пыхтя, заставил себя терпеть и потащил муку к хозяйке дома.

Хранамира уже вовсю металась между расставленными на столе плошками и горшками, в которых были закваска, мука, вода, соль и мёд. Увидев пришедшего Ивана, хозяйка кивнула в знак приветствия. Ваня, положив мешок, также молча кивнул в ответ, потому что каждому анту было известно, что такой дар Матери Земли, как хлеб, должен печься в полной тишине. Когда же пекут млины[2], то хозяйка проводит над получившимся круглым куском четыре точки, тем самым защищая продовольствие от навьих духов[3].

Когда-то давно Ваня и сам пёк хлеб. Конечно, у княжеского внука должны быть совсем другие заботы, но сын Дажьбога никогда не был похож на других княжичей. Раньше, в тайне от дедушки и вездесущего Великдара, ему удавалось незаметно пробраться к стряпухам и челядинкам в стряпущую избу и наблюдать за их работой – особенно за печкой хлеба. Однажды ему всё же удалось уговорить главную стряпуху научить его этому ремеслу.

И вот теперь, спустя время, он снова стоял рядом с печью, чувствуя знакомый и приятный запах свежего белого теста и тепла от печного огня. Хоть и далеко от родного дома, от знакомых лиц, но всё же.

Хранамира, заметив его любопытство, лишь улыбнулась краешком губ, не нарушая священной тишины. Ваня же, вспоминая уроки старой стряпухи, невольно развернулся и вышел из дому. Под непонимающий взгляд Дорогобуда, который всё ещё колол дрова, Ваня быстро вымыл руки у колодца, потом снова вернулся в дом и, подавшись вперёд, потянулся к плошке с мукой. Его руки, привыкшие к тонким движениям ворожбы, теперь неуклюже, но с настойчивостью, пытались повторить движения Хранамиры. Он чувствовал, как мука прилипает к пальцам, как тесто поддается, а потом снова сопротивляется. Ему никогда не нравилось использовать мутовку[4] - Ваня был уверен, что тесто так же имеет душу, как и деревья с растениями вокруг. Поэтому к нему стоит прикасаться такими же живыми человеческими руками. И это было совсем не похоже на ворожбу, но в этом тоже была своя, особая сила. Сила созидания, сила жизни.

Ваня вспомнил, как Великдар однажды застал его за этим занятием и разразился гневной тирадой о том, что княжичу не подобает марать руки в муке, когда его место – либо в тереме, либо в капище Дажьбога среди волхвов. Вуйчич[5] тогда даже доложил обо всём Волеславу, но тот лишь мягко намекнул младшему внуку, что ему не стоит заниматься подобными делами. Ваня тогда лишь молча выслушал обоих, но не послушал и продолжал ходить к стряпухам. Только, прежде чем покинуть терем, он использовал заклинания отвода очей, чтобы оставаться никем незамеченным. Отказаться от этого занятия Ваня не мог, потому что всегда чувствовал, что в этом простом, земном и людском деле есть что-то настоящее, что-то, чего не хватало в его обыденной жизни, когда время не отнимается ворожбой и заклинаниями.

Теперь же, когда ворожба была недоступна, а привычная княжеская жизнь казался лишь далёким эхом прошлого, эти простые навыки обретали новый смысл. Он смотрел на Хранамиру, на её уверенные, отточенные движения, и понимал, что это и есть настоящая сила. Сила, которая кормит, согревает, дает жизнь. И он с жадностью впитывал каждое движение.

Возможно, - думал Ваня, - В этом новом, непривычном мире, где топор соскальзывал с рук, а мешок муки казался неподъёмным, можно найти себя нового. Настоящего себя, без ворожбы и княжеских кафтанов, но с руками, которые могли месить тесто, и сердцем, которое нужно научить ценить простой, земной труд.

Хранамира, с той же доброй улыбкой наблюдая за Ваней, кивком указала на скамью, где рядом с ней было свободное место. Ваня, не раздумывая, присел, и его взгляд упал на её руки, ловко работающие с тестом. Он видел, как она, не глядя, отмеряла нужное количество муки, как уверенно замешивала, как тесто под её пальцами становилось податливым. В каждом её движении чувствовалась вековая мудрость, передаваемая из поколения в поколение, от матери к дочери, от бабушки к внучке.

Невольно ему вспомнилась сестрица Горицвета, которая не особо любила ткать и сидеть за станком. Сколько же страдали беложилы[6] бедной Листопадницы от непослушания её шустрой дочери! Ваня был уверен, что стоит дать в руки этой десятилетней девочки меч, то она будет пугать недругов не хуже всякого дружинника.

Ему оставалось лишь молить богов, чтобы с сестрой и её матерью ничего не случилось. Пусть они будут вдали от Дебрянска, от дорогих одеяний и вкусной еды, от Великдара и Осеняны. Главное, чтобы были живы. А там, если судьба будет милостива, они снова когда-нибудь встретятся.

Вошедший в дом Дорогобуд ничуть не удивился, когда застал Ваню с плошкой. Он уже понял, что этот парень не из тех, кто с радостью бы полез в кулачные бои. Никогда раньше он не встречал радзимвцев и не знал, какими он могут быть. В его понимание Ваня отличался от других антов тем, что был скрытен, сдержан, говорил не так много и всё чаще прислушивался к звукам реки и леса. Но всё же в нём была своя особенность. Какая – ещё предстоит узнать.

***

Уже на закате Хранамира позвала обоих парней в дом на вечерю[7]. И оба сидели за столом, который в доме Дорогобуда, как и в других домах антов, стоял в красном углу, и молча наблюдали за тем, как при помощи садника[8] Хранамира вынимает приготовленный хлеб из печи.

Ваня кинул короткий взгляд на Дорогобуда: тот сидел заметно напряжённый и прикусывал губу. После всех бед, которые свалились на его семью, он надеялся, что теперь чуры смогут их защитить и священный Дар Богов[9] не предречёт невзгоды. Сам Ваня тоже надеялся, что несчастья больше не постигнуть эту семью.

Когда Хранамира вынула из печи первый ломоть коврига[10], Дорогобуд и Ваня смогли одновременно выдохнуть с облегчением, потому что макушка хлеба была наклонена вовнутрь печи. А это значит, что беды минули.

– Хвалам богам, - произнёс Дорогобуд и, повернувшись к чурам, прочитал короткую молитву, после чего приступил к еде.

Ване оставалось лишь вздохнуть – тут-то его чуров не было – сердечно поблагодарить хозяйку дома и взяться за межеумок[11], которая до этого лежала черпалом вниз, дабы недобрые духи не испортили трапезу.

Приготовленное матерью Дорогобуда тюря точь-в-точь было таким, каким его делали стряпухи в Дебрянске. Поэтому Ваня уплетал всё так, словно не ел до этого очень долгое время.

– Ешь помедленнее, - сказал Дорогобуд, слегка толкнув его локтем, - Ещё подавишься.

– Не могу, - улыбнулся Ваня, отломив кусок свежеиспечённого и вкусно пахнущего коврига, - Это очень вкусно. Давно такого не ел.

– А разве раздимвцы тоже готовят тюрю? Я думал, это только у нас тут. Ну, ещё, может, у дебрянцев тоже есть.

Миг – и межеумок из рук Вани полетел в ставчик[12] с супом, чуть не расплескав мелкие капельки по столу.

– Что-то не так? – спросил Дорогобуд, приподняв бровь.

Ваня сдержался, чтобы не закатить очи в порыве отчаяния. Он-то надеялся, что ещё нескоро услышит имени людей, к коим он сам принадлежит. Но, видимо, злая доля решила иначе. Ему даже показалось, что проклятое кольцо на пальце чутка сжалось.

– Нет, всё хорошо, - ответил Ваня, постаравшись передать лицу безразличие, - Насколько я знаю, вы не в ладах с дебрянцами?

Дорогобуд ответил не сразу. Спокойное выражение лица говорило о том, что он этот самый ответ обдумывает. Ваня же не торопил, но чувствовал, что с каждой частью напрягается всё больше. Чего он боялся услышать? Что прямо сейчас Дорогобуд скажет, что для него дебрянцы – последние сволочи, которые не давали покою кривонцам многие годы и сам он их терпеть не может?

Сам Ваня к кривонцам относился…никак. Он, конечно, знал обо всех обидах, которые когда-то были между этими двумя северянцами, и которые несколько раз заканчивались кровавыми битва на пограничье. Его дедушка в первые годы своего правления пытался наладить отношения с соседом, но правящий князь кривонцев делал вид, что этих попыток не было и под его руководством кривоцнем продолжали совершать набеги на дебрянские поселения, а дебрянцы – на кривонские. Ваня точно не знал, страдал ли когда-то от рук его людей род Травяников, в чьём поселении он посейчас находится.

– Отношения с восточным соседом у нас всегда были недружеские, - наконец-то ответил Дорогобуд, сделав большой глоток кваса из своего кубка. Ваня, осознав, что за время ожидания в горло пересохло, сделал тоже самое, - Дед мой рассказывал, что во время правления Чернислава – батьки нашего нынешнего князя – кривонцы и дебрянцы охотно проливали кровь друг друга. Так уж получилось, что мы не ладим с тех самых пор, как там, на востоке, среди дремучих лесов появилась жизнь. Ведь дебрянцы те же северянцы, что и мы, находившихся под властью самого первого кривонского князья, который желал собрать всех северянцев от Десницы до Зоряцы.

– А предки дебрянцев не возжелали признавать власть кривонцев и решили пойти своей дорогой, - стараясь сохранить невозмутимый вид, заключил Иван, - И после этого началась вражда.

– Почти, - кивнул Дорогобуд, - В первые лета всё было не так уж и плохо. Ихний князь, Мудреслав, захотел заключить с нами мир. А кривонский князь что? Он не был против. Даже, аще[13] не ошибаюсь, хотел выдать свою дочь за правителя дебрянцев для укрепления союза. Но всё оборвалось, когда те северянцы, которые проживали на берегах Семицы, решили платить дань дебрянцам, а не кривонцам. То ли Мудреслав их к этому подговорил, то ли это было их, семицев, решение – не знаю.

– Мудреслав был достоин своего имени, - осторожно возразил Ваня, - Он многим сделал добра и его многие уважали и ценили. Подговорить кого-то пойти против других – он бы никогда такого не сделал. Просто дебрянцы требовали меньше дани и не лезли в дела тамошних родов.

– А тебе откуда это знать? – удивлённо вопросил Дорогобуд.

– Ну, - замялся Ваня, пытаясь подобрать нужные слова и в который раз проглатывал отвращение от своей лжи, - Мне так отец сказывал. Радзмиславцы всегда дружили с дебрянцами. Нам они всегда казались мирными.

– Так это сейчас они такие, - усмехнулся Дорогобуд, - В последние годы от них ни слуху, ни духу. Словно и не было на тех землях никого.

– И почему же так?

– Насколько я мне известно, тамошний князь… Как же его звали?

– Волеслав, кажется, - подсказал Ваня. И стоило имени дедушки слететь с языка, как в горле вновь встал противный ком боли.

– Кажись, так, - кивнул Дорогобуд, - В общем, с тех пор, как дебрянцами стал править Волеслав, набеги и кровопролитие остановились. Не могу сказать, что между нами наступил мир, но на пограничных землях вооружённых дебрянцев уже давно никто не видывал.

Ваня, честно признаться, и сам не знал, что могло послужить для дедушки причиной приостановить вражду между двумя княжествами. Каких-то торговых дел он с кривонцами не вёл, наоборот, старательно делал вид, что тех и вовсе не существует.

– А ведь кривонцы тоже прекратили совершать набеги на земли Дебры, верно?

– Верно, - ответил Дорогобуд, почти опустошивший ставчик, - Наш князь Окомир не стремиться ни враждовать, ни дружить с дебрянцами. Почему вдруг – не знаю.

Ване хотелось продолжить разговор и выяснить у Дорогобуда, например, нападали ли дебрянцы на его поселение, ненавидит ли он их сам? Хотел, но не стал, потому что это может вызывать у новообретённого друга подозрения насчёт него. И тогда сложно будет придумать в своё оправдание. Да и тюря, к которому он потерял интерес во время разговора, стоило доесть, чтобы ненароком не обидеть хозяйку.

***

– Скажи, ты бывал когда-нибудь на ярмарках?

Вопрос Дорогобуда был задан уже после того, как солнце полностью скрылось за венецом[14], Хранамира ушла в женскую половину избы, а в той части, где были располагались полати для юношей, потушены все лучины.

– Ну, бывал однажды.

И тут он нисколько не соврал. На ярмарках, которые каждой весной и летом устраивались в Дебрянске, он бывал и не единожды. Ему нравилось бродить между прилавками, смотреть, кто какой товар продаёт и немного побеседовать с торговцами, многие из которых могли быть либо антами, либо заморскими жителями, худо-бегло говоривших по-антски. А том, что он княжич, Ваня не говорил, иначе каждый бы из торговцев пытался привлечь его внимание к своим тканям или к чему-то ещё.

– Я ведь зачем спрашиваю, - произнёс Дорогобуд, стягивая с себя рубаху и забираясь на полат, - Завтра же день Летнего Сварога. В честь этого в Кривонске будет проводиться большая ярмарка, где соберутся торговцы со многих антских земель и не только. Я и мой друг Идан – ты с ним уже знаком – собираемся пойти туда в полдень. Если хочешь, можешь пойти с нами.

Ваня, уже лежавший на полати и натянувший на себя льняное полотно, задумался. С одной стороны, ему не хотелось никуда выходить из поселения Травяников и идти в самое сердце кривонской земли. С другой стороны, ему было любопытно посмотреть на ярмарку, о которой говорил Дорогобуд.

– А далеко ли до Кривонска? - спросил Ваня. – Не очень, – ответил Дорогобуд, - Пешком быстро дойдём. Хотя, конечно, в такую жару было бы лучше дойти на конях. У Идана как раз три найдутся. Ты умеешь держаться в седле?

– Увы, - честно ответил Ваня, - Никогда не доводилось. А что там будут продавать? – Да всё, что душе угодно, – в голосе Дорогобуд послышалась усмешка то ли заданному Ваней вопросу, то ли новости, что гость никогда коней не видал, – Ткани, украшения, оружие, посуду, еду… Чего только нет!

Ваня представил себе толпу громко галдящих людей, яркие прилавки, запахи пряностей и свежеиспечённого хлеба. Всё это вольно-невольно навеивало воспоминания о родном доме.

– Ну так что, пойдёшь с нами? – спросил Дорогобуд.

Ваня немного помолчал, обдумывая всё за и против. А чего он, спрашивается, боится? Сейчас в нём уже сложно узнать тогдашнего младшего внука Волеслава, которого и в очи мало кто из незнакомых видел.

– Пойду, - наконец ответил Ваня, - Но только разве что побродить и посмотреть. Кун[15] у меня нет, поэтому покупать ничего не буду.

– О боги! - громко вздохнул Дорогобуд, - Говоришь, точно как маленький. Если тебе чего-нибудь захочется, можешь сказать мне – я смогу одолжить тебе куну. И, будь добр, не спорь.

Ваня лишь кивнул, хотя Дорогобуд уже не мог этого видеть в темноте. Он закрыл очи и уснул с горькой мыслью, что впервые будет встречать день Летнего Сварога, а после и Купалу далеко от родимых мест и людей.

[1] Минут

[2] Раньше так называли привычные нам «блины». Происходить от глагола «молоть».

[3] Имеется в виду знак засеянного поля: ромб, разделённый на четыре части, внутри которых есть точки – посеянное зерно.

[4] Кухонная утварь для взбалтывания теста.

[5] Двоюродный брат со стороны матери.

[6] Нервы.

[7] Ужин

[8] Хлебная лопата.

[9] Тут имеется в виду сам хлеб.

[10] Большой круглый печёный хлеб, который появился в Древней Руси.

[11] Широкая ложка средней величины.

[12] Деревянная тарелка.

[13] Если.

[14] Зенитом

[15] Весовая и денежная единица, а также название монет в Древней Руси.

Глава 13

Когда-то очень давно, так, что люд и события минувших зим стали кощунами, жил в роду Травяников человек, коего местные нарекли колдуном. А истинна в том была: он, сызмальства нелюбимый и загадочный, и взаправду был тем, кому ворожба откликалась и тем, кто сам ей откликался.

Мать его боялась. Особенно, когда он вошёл в лета отрока и стал всё чаще пропадать из дому, а когда возвращался, был всё больше тих и скрытен. Кем был его отец – он не знал. Мать старалась не упоминать о нём не единого слова, потому как она сама не ведала, от кого разрешилась. В её воспоминаниях отец её нежеланного и вызывающего страх сына, был лицом и нравом пригож, речами сладок и сердцем добр. Она, тогда ещё молодая и наивная девица, подалась ему, чтобы потом остаться одной с дитём в чреве и с презрением в очах людей. А те шептались, что батькой её странного сына был никто иной, как один из духов Нави. Сама она отплёвывалась от таких слухов, но со временем стала понимать, что, быть может, это не такие уж и лживые слухи.

Долго он скрывал свои знания и умения, долго сам скрывался от людей, которые косо и со злом на него глядели. Но были дни, вечера и ночи, когда он выходил из-за тени и, чтобы люди не болтали почём зря, всячески им вредил. Скот отправить, посевы срезать, хворь какую нагнать – всё это было его рук дело, его тёмная ворожба, от которой добрый люд старается держаться как можно дальше. А Травяники хоть и были болтливы и охотливы на небылицы, всё же дураками не были. Каждый понимал, от кого идут все беды. Но пойти в открытую против колдуна боялись.

Год шёл за годом, а время, как известно, никого из смертных не щадить. Так и мимо колдуна, несмотря на всю его силу, время не прошло. Голову его покрыла седина, ноги стали дряхлы и совсем его не слушались. Мать, столько лет его боявшаяся, давно померла и остался он совсем один. Не мог он уже применять знания и творить прежние злодеяния. Но знания – не водица, просто так от них никак не избавиться. Передать их он лишь одному человеку. Той, что, несмотря ни на что, всегда была рядом с ним. Той, кого он называл своей дочерью, хоть она и не была крови. Он нашёл её, плачущую и кричащую, на месте древнего капища, где когда-то поклонялись хозяйке стужи и смерти – Морене. Взял её себе на воспитание и нарёк Збигневой. Растил, хвалил, лелеял и учил всему, что знал и умел сам.

И жили в страхе все эти годы Травяники. Матери не разрешали детям подолгу гулять или уходить далеко от дома, мужики сами выводили скот, дабы тот не помер от рук окаянного. О той, что стала ему наречённою дочерью, не ведал никто, потому что скрывал её колдун от очей своих недругов. Сама Збигнева, которая росла жестокой и нетерпящий отказов, при помощи колдовства наводила на людей морок, который не позволял им видеть её. А если она и появлялась на людях, то заместо неё они видели совсем другую и, аки им казалось, знакомую девицу.

Но даже самый сильный морок не мог вечно скрывать правду. Збигнева росла, и её сила, подобно дикому зверю, рвалась наружу. Она уже не довольствовалась мелкими пакостями, что творил её приёмный отец. Её душа, что принадлежала всегда Морене, жаждала большего, её полное коварства сердце стремилось к власти и могуществу. Она видела, как стареет вовсе не безразличный ей колдун, видела, как угасает его сила, и понимала, что скоро придёт её время.

Травяники же, хоть и жили в страхе, но не теряли надежды. Они верили, что рано или поздно зло будет наказано, что придёт день, когда они смогут вздохнуть свободно. И вот, когда колдун совсем ослаб, когда его глаза уже не горели прежним огнём, а руки дрожали от бессилия, Збигнева решила действовать. Она знала, что её время пришло. Она вышла из тени, явившись перед людьми не в обличье знакомой девицы, а в своём истинном, пугающем виде. Её глаза горели холодным пламенем, а голос, казалось, проникал в самые глубины души, заставляя сердца сжиматься от ужаса. Она была воплощением древней силы, что дремала в ней с самого рождения, и теперь она пробудилась, чтобы заявить о себе всем.

Всё шло так, как того хотела она и её приёмный отец –род Травяников скоро должен был исчезнуть с этого света. Но всё изменилось, когда на её пути откуда ни возьмись появился чародей.

Он был молод, но взгляд его был стар, как сами горы, а в руках он держал посох, что, по слухам, был вырезан из ветви Мирового Древа. Чародей не был из этих мест, пришёл он издалека, ведомый древними пророчествами и зовом земли, что стонала под гнётом тёмной ворожбы. Он не боялся ни Збигневы, ни её силы, ибо сам был хранителем света, что способен был рассеять любую тьму.

И вот, на древнем капище, где когда-то поклонялись Морене, сошлись две силы: одна – холодная и разрушительная, другая – тёплая и созидательная. Збигнева, полная ярости и презрения, обрушила на чародея всю мощь своей колдовской силы. Земля дрожала, небо потемнело, а ветер завывал, разнося по округе леденящие душу крики. Но чародей стоял непоколебимо, отражая удары Збигневы своим посохом, что светился мягким, но мощным светом. Он не стремился уничтожить её, но лишь остановить, вернуть равновесие, что было нарушено.

Битва длилась долго, и казалось, что ей не будет конца. Травяники, спрятавшись в своих домах, молились своим чурам и всем богам, чтобы этот кошмар поскорее закончился. И вот, когда Збигнева, измотанная и разъярённая, собрала последние силы для решающего удара, чародей поднял свой посох к небу. Из него вырвался луч света, что пронзил тьму и окутал Збигневу. А когда тьма рассеялась, на месте, где только что стояла Збигнева, была лишь сожжённая трава.

Травяники же, освобождённые от гнёта тёмной ворожбы, долго не могли поверить своему счастью. Они вышли из своих домов, с опаской оглядываясь по сторонам, но вскоре поняли, что кошмар закончился. Солнце снова светило ярко, птицы пели свои песни, а ветер шелестел листвой деревьев, разнося по округе запахи свежей травы и цветов.

Когда же они пришли к дому колдуна, то тела его там не обнаружили. Понадеялись, что оно сгинуло вместе с той проклятой. Сам дом Травяники сожгли на Навий день[1], а обугленные доски сбросили в реку, дабы вода смыла всю нечистую силу. Место, где этот дом стоял многие лета, закололи кольями.

Чародей же, выполнив предназначенную им Долей задачу, мог бы уйти и больше никогда не появляться в этих землях. Но что-то удерживало его. Возможно, это был отголосок той древней силы, которую усмирил, или же тихий зов земли, что ещё не до конца оправилась от ран. Он остался. Не для того, чтобы править или учить, а чтобы исцелять. Он ходил по деревням и поселениям Кривонской земли, помогая людям восстанавливать посевы, лечить скот, утешать тех, кто потерял близких. Его присутствие было подобно глотку свежего воздуха для израненных душ Травяников. Он никогда не говорил много, но каждое его слово было наполнено мудростью и состраданием.

Со временем люди стали забывать о страхе, что сковывал их столько лет. Они снова начали смеяться, петь песни и радоваться жизни. Дети безбоязненно играли на лугах, а матери не боялись отпускать их далеко от дома. Чародей же, видя, как жизнь возвращается в эти земли, чувствовал, что его путь подходит к концу. Он не искал славы, не ждал благодарности. Его целью было лишь восстановить равновесие, и он её достиг.

Однажды утром, когда солнце только-только показалось из-за горизонта, Травяники обнаружили, что дом, который они возвели чародею, пустует. Он ушёл так же тихо, как и появился, оставив после себя лишь светлую память и возрождённую надежду. Никто не знал, куда он направился, но все верили, что он отправился туда, где его помощь была нужна больше всего.

А на месте древнего капища, где когда-то сошлись две силы, теперь рос могучий дуб. Его корни глубоко уходили в землю, а ветви тянулись к небу, словно обнимая весь мир. И каждый год, в день, когда чародей победил Збигневу, на его ветвях распускались жёлуди и казавшаяся яркой на лучах солнца листва, что светились мягким, тёплым светом, напоминая Травяникам о том, что даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. И так жили они, передавая из поколения в поколение сказания о колдуне, его приёмной дочери и чародее, что принёс свет в их земли, помня, что зло всегда будет побеждено, если есть те, кто готов бороться за добро.

И так было долгое время, пока однажды ветви на этом самом дубу не начали падать, а ствол мала-помалу разрушаться. И в ночь Навьего дня из разрушенного ствола вылезла молодая девица со светло-русой косой и голубыми очами, в которых, помимо колдовства, горел огнь гнева и отмщения. Она вновь ходила по земле, откуда её когда-то изгнали в недра царства Вея. Она вернулась, чтобы те, кто погубил её и человека, бывшего ей когда-то отцом, поплатились. Теперь же она была сильна как никогда.

При помощи своего колдовства она стёрла Травяникам память о себе самой, оставив лишь отголоски о своём названном отце. Сначала привыкшие жить в мире Травяники не видел ничего, пока однажды, тот, кто был младшим сыном старосты и кого звали Дорогобудом, не заметил кое-какие странности: то птицы замолкали без причины, то скот начинал метаться в страхе, то деревья склонялись, будто от невидимого удара. Парень пытался говорить об этом со своими родичами и товарищами, но те лишь махали рукой и утверждали, что у него, у Дорогобуда, разыгралось воображение. Дорогобуд лишь молча хмурился на эти замечания, но доказать что-либо не пытался, потому что сам совсем не понимал, что же происходит.

В этом парне вновь вернувшаяся Збигнева чуяла затаённую угрозу. Он был совершенно обычным и ворожбой не пах, но было в нём что-то, что заставляло невольно наблюдать за ним издалека. Она видела, как он, гуляя вместе с овцами по гаю, наткнулся незнакомого и пребывающего вне сознания парня, и как решился ему помочь, приведя к себе. И в этом золотоволосом незнакомце она чуяла закрытую силу, от одного запаха которой она, словно увидевшая собаку кошка, с шипением металась в сторону.

Чтобы уже наконец проявить себя, Збигнева наслала проклятье на младшего сына местного старосты, дабы тот, сам того не ведая, собственноручно лишил жизни своих родных. И, наблюдая за тем, как страдают и трясутся в страхе её губители, она плотоядно улыбалась.

Морена, которую Збигнева звала своей матерью, была ею довольна. Однажды, позвав Збигневу в чащу леса, где деревья при появлении богини стали покрываться инеем, она сказала:

– Мальчишка, которого привёл тот Травяник, может быть опасен. Не спускай с него очей и не смей ему вредить. Он нужен владыке Вею. Следи за ним, дождись нужного мига и сделай всё, чтобы привлечь его на свою сторону.

[1] День почитания душ умерших, который отмечался древними славянами то ли 1 марта, то ли 19 апреля.

Глава 14

Кривонское княжество

Чтобы она могла сказать ему, если хотя бы раз за столько лет смогла увидеть? Попросить прощения? Объяснить, почему она сделала такой выбор? Рассказать, как тяжело ей было все эти годы, зная, что он растёт и воспитывается без неё? А понял бы он, простил бы? Мог ли остаться рядом с ней?

Все эти вопросы не давали княгине Олесе покоя. Старые раны вновь разошлись и кровоточили. И даже зная, что её сын всё ещё жив, она не находила себе места. Даже сегодня, в день Летнего Сварога, её лик был печален и задумчив. И это не могло укрыться от её мужа, который не спускал с неё очей после визита Пушаты. Окомир не был дураком, хорошо понимал, чем терзается его любимая, поэтому не лез с вопросами и молча наблюдал со стороны. Он и дальше бы не стал её трогать, да только сегодняшний день не был обычным. В честь Летнего Сварога князь и княгиня должны будут выйти не только к посадским людям, но и ко всем тем, кто придёт в Кривонск на ярмарку, чтобы произнести речь. И будь на то воля Окомира, он бы позволил жене не выходить из их хоромины[1], но произнести речь без княгини будет одинаково оскорбительно как для Богов, так и для граждан. Княгиню все любили, нельзя было допустить, чтобы потом о ней пошл дурные и лживые слухи. Окомир усвоил много отцовский уроков, одним из которых был долго перед своим людом. Стоит только дать повод, как потом придётся исправлять последствия.

Сейчас, зайдя к своей княгине, Окомир, как и боялся, застал её стоящую у распахнутых ставен и в задумчивости глядящую куда-то вдаль. Она не обернулась, потому что и так понимала, кто сейчас перед ней. Будь это Ярополк, то он, как подобает каждому разумному сыну, без сомнения, прежде чем зайти, постучался бы и попросил дозволения. А ключницы и вовсе не посмели бы войти без зова. Лишь он, её муж, мог позволить себе такую вольность, зная, что его присутствие никогда не будет ей в тягость.

Окомир медленно подошёл и встал рядом, обняв её за плечи. Его прикосновение было тёплым и уверенным, как скала, о которую разбиваются волны гнетущих её тревог. Он не стал смотреть вдаль, туда, где терялся её взгляд, а смотрел на неё, на отражение её печали в потемневших очах.

– Тяжко тебе, люба моя, - тихо, почти шёпотом, произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение, - Душа твоя не на месте, словно птица, что бьётся в клетке.

Олеся вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, она чуть прижалась к его сильному плечу, ища опоры, которой он был для неё столько лет.

– Ваня жив, - прошептала Олеся, а потом, повернувшись и посмотрев на Окомира, продолжила, - Он жив. Мой сын жив.

Окомир замер. Ему показалось, что он не так понял слова жены, или же она вовсе хотела сказать кое-что другое. Но яркий проблеск радости в её зелёных очах безо всяких сомнений говорил, что её слова – чистая правда, в которой она, мать, не смеет сомневаться.

– Откуда ты знаешь? – вопросил князь.

– Я ходила и просила Макошь рассказать мне о нём. Он жив. Осеняна и Великдар сделали так, чтобы все поверили в его смерть. Я видела его… Он так вырос, так изменился… Он был так близко, а я даже не смогла коснуться его. Боги, какая ж это мука!

Слёзы навернулись на её ресницы. Окомир тут же смахнул их большим пальцем, поцеловал в лоб и крепко, словно боясь потерять, обнял.

Он помнил все преграды, через которые им пришлось пройти, чтобы посейчас быть вместе. Помнил, как сам того не желая, пропитал свой клинок кровью её брата, лишив его жизни. Помнил тот горящий взгляд детских зелёных очей в ночной тьме. Помнил, как разлучил жену с родным домом, с родителями, с младшим сыном… Но сейчас, спустя много лет, он также понимал, что ни о чём не жалеет. Олеся была его первой и настоящей любовью с самого первого дня их встречи, с самого первого взгляда, с самых первых сказанных друг другу слов. Именно её он хотел получить, только её хотел в будущем видеть своей княгиней и матерью своего первенца. И он получил всё это. Да только цена была слишком дорогой. Особенно для Олеси.

– Ты знаешь, где он и что с ним? – решился спросить Окомир.

– Нет, - тихо ответила ему княгиня, - Я видела его на берегу реки. Что это за река и на чьей земле находится – я не знаю.

– Великдар не стал б оставлять его в своих владениях, - задумчиво протянул Окомир, - Если он не решился убить Ивана, то убрал его со своего пути иным способом – изгнанием.

Окомира терзали противоречивые чувства. С одной стороны, он испытывал облегчение, зная, что сердце его жены наконец исцелилось от старой раны — боли по оставленному когда-то ребёнку. Сыну, которым она пожертвовала ради их общего первенца. Но с другой стороны, душу его леденил страх. Окомир помнил о могуществе младшего внука Волеслава, и одна лишь мысль о том, куда Великдар мог изгнать столь грозную силу, отзывалась в нём дурнотой.

Мог ли откуда-то знать, с кем в ту ночь сбежала его мать и где её нужно искать? Станет ли он, водимый злобой, мстит им всем?

Княгиня оторвалась от груди мужа, её взгляд встретился с его.

– Одно не даёт мне покоя, - прошептала она, - Как они сумели одолеть Ваню? Он же не из простых, я помню его силу. Как ж Дажьбог, - при имени Владыки Небесного Светила она невольно вздрогнула, - мог допустить подобное?

– У Богов своя игра, свои правила, - ответил ей Окомир. Он сам много лет задавался один им тем же вопросом: зачем Дажьбог выбрал именно Олесю, зачем даровал ей своего сына? – Мы не знаем, что у Великдара на уме. Не знаем, каким оружием он обладает.

– Это ворожба, - произнесла Олеся, - Тёмная ворожба. Иначе бы он не справился с Ваней.

Ещё во времена правления Чернислава все, кто имел дел с ворожбой, не допускались к их стольному граду. Окомир прекрасно понимал значимость такого запрета, и сам, став князем, его не изменил. Исключением были лишь волхвы в капищах – те общались с Богами и не могли желать никому зла.

Кривонск был далёк от рук недобрых колдунов, а вот окрестные роды, чьи земли принадлежали Окомиру – нет. Князь ещё не мог забыть недавний разговор с Ярополком, который поведал ему о роде Травяников и настигшей их беде.

– Я говорил с Ярополком. Возвращаясь от радзимвцев, он заглянул в одно из окрестных поселений. Там, говорят, ночью на людей напала какая-то нечисть.

– Боги, - ахнула Олеся, прижав руки к сердцу, - Много людей пострадало?

– Много, - с сожалением кивнул Окомир, - Хуже всего, что Ярополк пообещал им помочь. Как – он и сам не знает. Вот и я не знаю. А обещание уже никак не воротишь.

Губы княгини волей-неволей приподнялись в полуулыбке. В этом и был весь её старший сын – смелый, добрый, и всегда готовый протянуть длань помощи каждому, кто в этом нуждается. Ей, как матери, хотелось верить, что старший сын смог бы поладить с Ваней, ежели тому будет способствовать доля.

– Тебя ведь ещё что-то тревожить, верно? – спросила у мужа Олеся, прикоснувшись ладонью к его щеке.

Княгиня хорошо знала того, кому однажды потянулось её молодое и наивное девичье сердце. По выражению его лица она оценила, что он чего-то не договаривает?

Окомир взял её руку, и его губы, словно теплое дыхание, коснулись сначала ладони, затем нежного запястья, и наконец, кончиков пальцев.

– Княгиня моя, - произнёс Окомир, - Мне не хочется никак образить[2] твои чувства. Но меня тревожит, что земля Травяников расположена не так далеко от земель твоего покойного отца.

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась княгиня.

Окомир вздохнул и как будто извиняюще посмотрел на жену.

– Я думаю, не мог ли Великдар изгнать Ивана на нашу землю? Вдруг он посейчас находится у Травяников и хочет привлечь наше внимание?

Миг – и рука Олеси, которую он так нежно сжимал в своих пальцах, опустилась, а сама она сделала шаг назад. Ох, как бы она сейчас хотела, чтобы слова мужа ей просто послышались!

– Думаешь, нападение на тех несчастных людей – дело рук моего сына?

– Я не утверждаю наверняка, - продолжил Окомир, - Просто это всё очень неожиданно. Смерть Волеслава, восхождение Великдара. Нападение нечисти на окрестный род. А теперь ты говоришь, что Иван – жив.

– Ваня не мог такого сделать, - оцельным[3], совершенным непривычным ей голосом ответила княгиня, - Я знаю его. Я помню, как он мечтал использовать свой дар во благо. Он воплощение света. Он не может поддаться злу. Я знаю, я – его мать!

– Прошло много лет, - Окомир понимал, что, возможно, прямо сейчас ему стоило бы остановится. Но страх за семью, город и народ в нём всё же был и трепетал, - Ты не можешь знать, как он жил и что с ним было…

– Князь, - оборвала мужа Олеся. Никогда раньше она бы и помыслить о подобным не могла. Но только не сейчас, когда ей приходится выслушивать лживые обвинения в сторону близкого её сердцу человека, - Прошу, не надо. Я никогда не поверю, что мальчик, которого я вынуждена была оставить ради тебя и нашего общего сына, способен совершить зло. Никогда.

Произнеся эти слова, она вновь обратилась к распахнутым ставням, внимательно вслушиваясь в гомон горожан, стекавшихся на ярмарку.

Окомир долго смотрел ей в спину, прежде чем уйти. Молчание было его последним словом.

[1] Комната

[2] Обидеть, оскорбить.

[3] Оцель – сталь.

Глава 15

Кривонское княжество

Червень-месяц по праву считается самым ярким и живым месяцем во всём Годовом Круге. В эту пору Мать-Земля входит в силу, достигает своего расцвета, показывает всю свою мощь и красоту и щедро одаривает мир богатством вапов[1] и запахов. Солнце, достигнув вершины небесного чертога, ласкает каждый росток, наполняя его живительной силой. Леса шумят листвой, словно приветствуя приход лета, а поля покрываются ковром из цветов, привлекая пчёл и мотыльков. Воздух пропитан запахом свежей травы, мёда и цветущих трав. Дни становятся длиннее, а ночи короче, даря людям возможность насладиться каждым мгновением этого волшебного времени.

Именно на летнее время и на червень и липень-месяц приходятся важные дни для всех антских племён – Летнее Сварожье и Купала. В эти дни анты должны забывать об вражде, сплотится и почтить общих Богов.

Раньше из-за сильной опеки со стороны Волеслава Ване редко доводилось выбираться куда-нибудь надолго. Большую часть времени он проводили либо сидя в тереме, либо обучаясь у волхвов в капищах своего отца. Один из них стоял на Солнечных Холмах – священное место, куда простому люду было нельзя попасть. Именно там он чаще всего учился обуздать свою силу, там же он выучился многим заклинаниям, которые использовал либо чтобы утолить собственную нудность, либо веселил Горицвету и некоторых детей из посадских семей.

Очень редко ему доводилось использовать ворожбу против кого-либо. Кроме, наверное, того случая с ведуньей Лощеницой и с той утопленницей в водах Несеверянки. И тех дней, когда он был младшим и применял силу супротив дружинников Великдара, которые, как и родич, любили потешатся над ним. Для них это заканчивалось несильными ожогами, для Вани – тумаками от Великдара и строгими наставлениями от деда и волхвов. Последние утверждали, что такой дар нельзя исчерпывать на всяких недоумков, а использовать во благо. Ваня эти слова лишь мысленно усмехался.

Будь на то его воля, он бы заставил таких как товарищи Великдара заплатить за брошенные издевательства. Но заместо этого он терпел, ходил с опущенной головой и молча принимал всё как есть. И вот, всё закончилось тем, что его каким-то неведомым образом заманили в ловушку, лишили сил и изгнали на вражескую землю с надеждой избавится навсегда.

Прямо сейчас трое молодых парней – Ваня, Дорогобуд и сторожевой башни Травяников Идан. Последние два шли впереди, Ваня же плёлся сзади, то и дело оглядываясь по сторонам. Ему всё ещё трудно было свыкнуться с тем, что отныне он не может ни слышать шелеста травы и цветов, ни чувствовать бегущий по стволам деревьев пасок[2]. А жар от солнца, который в эту пору был силён, вовсе время от времени блуждал разум.

Выглядел он при этом столь странно, что Идан неустанно оборачивался в его сторону и не мог сдержать рвущийся наружу смешок.

– Дай попить, - сказал Идан, обращаясь к Дорогобуду. Тот в ответ Дорогобуд тут же протянул ему бурдюк с водой. Сделав пару глотков, он спросил:

– Зачем ты позвал его с нами?

– Разве он тебе мешает? – вопросом на вопрос ответил Дорогобуд.

– Мы б сейчас могли ехать верхом и не шагать по этой жаре. Но твой дружок не умеет держаться в седле. И бывают ж такие!

– Негоже оставлять его одного дома. Побродить с нами, город посмотрит. Что не так-то? - пожал плечами Дорогобуд.

– Да ты что, не видишь? Он ж юродивый какой-то! По сторонам головой вертит, словно ищет али потерял кого. Чуть ли не мимо каждого цветка приостанавливается!

– Он многое пережил, - вздохнул Дорогобуд, которому в этот день совершенно не хотелось устраивать споры, - На его поселение напали, родных перебили, а его самого занесло сюда.

– А ты хотя б спросил у него, как это случилось? Коли его в реку бросили, то он должен был утонуть и всё.

– Боги, видать, уберегли, - сказал Дорогобуд, - Он и сам не знает, как ему удалось выжить и попасть сюда.

– И ты ему веришь? – нахмурился Идан.

– Он спал под моим кровом и вкушал мой хлеб, - снова пожал плечами Дорогобуд, - Причин не доверять ему у меня нет. Он – друг.

Идан бы мог и дальше продолжить спор, но, зная своего товарища и его твёрдую веру в людей, не стал. Он Дорогобуду ни брат, ни зять, чтобы как-то пытаться его вразумить. Ежели хочет и дальше возиться с этим юродивым – его право.

Солнце на безоблачном небе, словно огненный щит, клонилось к западу. Дорога, по которой шли путники, была избита копытами коней и колёсами телег, вилась по холмам, поросшим густой листвой и деревьями. Здесь росли многолетние дубы и сосны, и, словно стражи, стояли по обе стороны пути, шелестя листвой в дневном ветре.

Миновав поля, которые были засеяны рожью и пшеницей, травяники и Ваня проходили мимо небольших деревушек, где дымились печи и по улице разносились песни, восхваляющие Сварога и его жену Ладу. Наконец, когда последняя маленькая деревушка оказалась позади, впереди показались очертания большого града, который стоял на высоком холме, омываемом водами Десницы, что широкой полосой извивалась у его подножия. Стены града, сложенные из толстых брёвен, были высоки и неприступны, увенчанные остроконечными башнями. На стенах виднелись дозорные, что зорко осматривали окрестности.

Путники подошли к воротам града. Они были массивными, окованными железом, с тяжелыми засовами. Над воротами возвышалась сторожевая башня, откуда доносились голоса стражников. Сегодня же эти врата были открыты для всех Кривонской земли.

– Ну наконец-то! – воскликнул Идан и зашагал ещё быстрее, - Думал, что помру в этом в этом пекле и не дойду.

Дорогобуд лишь с улыбкой покачал головой и чутка сбавил шаг, чтобы поравняться с Ваней.

– Впечатляет, правда? – спросил он у золотоволосого, который внимательно рассматривал открывшийся перед ним вид.

– Да, - тихо ответил Ваня, его голос звучал немного приглушенно, словно он говорил сквозь завесу, - Никогда не видел ничего подобного.

Его взгляд скользил по величественным стенам, по остроконечным вершинам башен, что тянулись к самому небу, по столь знакомой и родной ему широкой реке, что обнимала град, словно верный страж. В его очах отражалось не только восхищение, но и какая-то глубокая, почти детская растерянность. Он, дитя той земли, с которой воевали кривонцы, сейчас собирается войти в самое сердце их владений. И одним Богам лишь известно, чем это для всё закончится.

– Пошли, - поторопил его Дорогобуд, - А иначе, боюсь, Идана с его задором потом придётся спасть от городской стражи.

За стенами града, на вершине холма, возвышался детинец - сердце Кривонска. Там, среди множества изб, стояли капища и образы Богов. Казалось, что сам град дышит жизнью, наполненный скрипом телег и гомоном людских голосов, собравшихся на ярмарку.

Вокруг града, на склонах холма, раскинулись посады - слободы, где жили ремесленники и торговцы. Деревянные дома, крытые соломой или дранкой, теснились один к другому, образуя узкие улочки. Из труб вился дымок, разнося по округе запахи печеного хлеба и жареного мяса.

Местность вокруг града была по-летнему живой. С одной стороны, Десница, широкая и полноводная, несла свои воды к Быстрице. На её берегах зеленели луга, где паслись стада коров и овец. С другой стороны, простирались густые леса, полные дичи и ягод. А вдали виднелись холмы, покрытые деревьями, которые на ровне с образами Богов охраняли покой града.

В душе Вани нынче базланили[3] разные чувства. Весь этот град очень напоминали ему родной и далёкий Дебрянск. Тут были такие же деревянные постройки, богатая зеленью местность, тот же язык и те же Боги. Но он всё одно понимал, что ему здесь не место, что здесь – чужбина, где он простой пленник. А решение вернуться назад будет равносильно смерти, ему же, несмотря на все тяготы, умирать совсем не хотелось. Аще он не погиб, то на то была воля Матери Судеб. Значит, он будет бороться за право жить.

По мере того, как путники заходили в город, где уже собралась немалая толпа, зрелище становилось всё более захватывающим. Палатки и кровли пестрели яркими цветами. Здесь были купцы из дальних земель, привёзшие диковинные ткани, блестящие украшения и острые мечи. Ремесленники выставляли свои изделия: искусно выкованные топоры и ножи, глиняную посуду, расписанную узорами, кожаные пояса и сапоги, резные деревянные игрушки.

На ярмарке было людно. Мужчины и женщины из самого града и окрестных родов в простых рубахах и поршнях, купцы в дорогих одеждах, дружинники с мечами на поясах. Всё смешалось в этом живом потоке.

– Предлагаю пойти в крчеменицу[4], - предложил Идан, чьи очи горели от вида то ли имеющихся тут товаров, то ли проходящих мимо пригожих девиц.

– Нет, - тут же возразил Дорогобуд, - Нам нужно будет вернуться обратно до заката. И лучше всего на свежую голову.

– Да ладно тебе, - отмахнулся Идан, - Я ж не предлагаю удариться головою в задор. В тутошних крчеменицах, говорят, подают хороший квас. Мы обязаны его попробовать!

– Дом вернёмся – там и выпьешь квасу, - стоял на своём Дорогобуд.

Идан уже было хотел горячо возразить, как неожиданно для всех голос подал молчавший до этого Ваня.

– Я бы не прочь пойти. Никогда раньше в крчеменицах не был и тамошних напитков не пробовал.

Сказал – и самому же захотелось рассмеяться. Он, княжич, никогда бы в жизни и мысли не допустил перейти порог в подобных местах. Но теперь он лишился не только своих сил, но и княжеского имени. Теперь он простой парень, в чьём окружении кривонцы, считающие его за пережившего страшные беды и попавшего по наитью судьбы в их краях.

Если после его слов Дорогобуд был в лёгком замешательстве, то Идан, напротив, улыбнулся от уха до уха и так сильно хлопнул Ваню по спине, что тот даже пошатнулся на ровном месте.

– Вот это по-нашему! Ну, Дорогобуд, два голоса против твоего! Идёмте! Я знаю, где тут хорошая крчеменица.

Идан пошёл вперёд, не забывая на ходу оборачиваться и подмигивать хорошеньким девушкам. Наблюдая за этим, Дорогобуд подозревал, что уговорить друга вернуться домой будет непросто.

– А с ним не заскучаешь, - произнёс идущий рядом Ваня.

– Это уж точно, - хмыкнул Дорогобуд, - Он в какие только передряги меня не втягивал. Ему б свой задор и буйный нрав в правильное русло направить. Его отец хочет отправить во благо князя, а он всё отнекивается.

– А ты бы хотел, чтобы он ушёл? Вы же с ним, как видно, близкие друзья, - спросил Ваня, попутно рассматривая товары на прилавках и стараясь не потерять путников в людской толпе.

– Да я б и сам был не прочь пойти во служение в княжую дружину. Конечно, меч в руке держу куда хуже, чем Идан, но тоже кое-что имею. Меня ведь отец всему обучал, он ж и сам хотел, чтобы мои умения служили во благо княжества. Но мама была против, молвила, что я нужен роду.

При этих словах веселья в его голосе поубавилось. Вслух он этого не говорил, но и так можно было понять, что пережитое всё ещё его не отпускало. Он, кажется, всё бы отдал, чтобы отец с братом разделил сегодняшний утренний хлеб вместе с ним и матерью. А он и его мать, добрая душой Хранамира, попросил его, совершенно появившегося в их жизни Ваню, разделить ковригу и почтить Сварога-Отца вместе с ними. Ваня был настолько тронут очередной проявленной добротой, что понял: хоть его и лишили многого, жизнь у него никто не отнимет. А разе на его пути попались такие чистосердечные люди, то, значит, хотя бы сохранённую жизнь стоит благодарить тяжёлую долю.

– А теперь думать о чём-либо, кроме благополучия моей матери, я не могу. Я должен быть рядом с ней столько, сколько нужно, - продолжил Дорогобуд.

– Я бы поступил точно так же, - кивнул Ваня, и слегка запнувшись, решился добавить, - Если бы только знал, жива ли она и где её искать. Она бесследно пропала, когда мне было всего пять лет от роду. Что именно с ней мог случится – никто из моих не знал.

А даже если бы и нашёл, то что? Узнала бы она его? Может, она исчезла непросто так и тому была какая-то причина или целый ряд причин? Подобные вопросы преследовали Ваню на протяжении многих лет не только наяву, но и во снах, когда граница между Мирами очень тонка. Одно он знал точно: его мамы не было среди душ умерших, когда те возвращаются на Навий день к своим родичам. Будучи ещё наивным ребёнком, он своими руками делал требу[5], клал её в углу комнаты и всю ночь не смыкал очей, надеясь увидеть или почувствовать присутствие матери. Но этого не случалось и где-то к двенадцатой своей зиме он понял, что мать всё ещё среди живых.

– Мне б хотелось найти ту тварь, что так бесчеловечно убила моего отца и брата, - тихо, чтобы никто, кроме Вани не услышал, произнёс Дорогобуд, - Готов уничтожить её голыми руками. Только б знать, кто это тварь и где её искать.

Ваня сжал кулаки. Его собственная боль, казалось, на мгновение отступила, уступая место сочувствию к новому другу. Он понимал Дорогобуда как никто другой. Не жажду мести - судьбу своего родича Великдара он отдал Богам - а желание увидеть того, кто так подло отнял у тебя самое дорогое. Уже на протяжении многих лет он гадал, кто был тот человек, который забрал жизнь у его дяди Белослава, обрек его отца на мучительные душевные боли, а дочь оставил почти сиротой. Хотел взглянуть ему в очи и просто спросить: зачем? Почему?

– Хотелось бы мне тебе помочь, - вздохнул Ваня, - Но, увы, я мало что могу. Только, разве что, попросить тебя не сдаваться и верить в справедливость.

Во взгляде Вани Дорогобуд не только сочувствие, а какую-то непонятную ему решимость, схожей с его собственной.

– Знаешь, отец всегда учил меня верить в судьбу. Говорил, что ничего в ней не бывает просто так. Встреча с каждым человеком на нашем пути была предопределена ещё до того, как мы пришли в этом мир. Поэтому, мне хочется верить, что судьба свела меня с тобой не просто так.

Идан, который до этого момента был поглощён разговором с очередной красавицей, обернулся и указал на двухъярусное деревянное здание.

– Похоже, сейчас начнётся самое занимательное, - рассмеялся Дорогобуд и по-дружески приобняв Ваню за плечо, повёл его вперёд.

***

Внутри крчеменицы витал полумрак, рассеиваемый лишь мерцанием нескольких лучин, вставленных в железные подсвечники, и отблесками огня из огромного ватара, сложенного из камня. Ватар, занимавший добрую часть стены, в любой крчеменице был источником тепла и света. В нём весело потрескивали поленья, отбрасывая причудливые тени на бревенчатые стены. Над огнём висел чугунный котёл, из которого доносился весьма неплохой для таких мест запах наваристой похлёбки.

Воздух здесь был густым, пропитанным запашком дыма, кваса, кислой капусты, пота и немытых тел. Если для никогда не бывавшего в подобных местах Вани эти запашки были тяжёлыми, то для привыкших ко всему Дорогобуду и Идану это всё казалось уютным и обволакивающим. Пол был земляным, утоптанным до блеска, кое-где присыпанным соломой. По стенам, на грубых полках, стояли глиняные горшки, деревянные миски и кружки.

Вдоль стен тянулись длинные, грубо сколоченные столы и лавки. За ними сидели путники: бородатые купцы в тяжелых тулупах, простой люд в кафтанах, охотники с луками и колчанами, а порой и заезжие воины с оружием на поясе. Все они, уставшие от дороги, жадно поглощали горячую еду, запивая ее крепким квасом или хмельным медом. Разговоры велись негромко, прерываемые стуком кружек и чавканьем.

Стойка, возле которой был крупный чернобородый мужчина, была массивной, вытесанной из цельного, толстого бревна, почерневшего от времени и бесчисленных пролитых напитков. Её поверхность, когда-то, возможно, гладкая, теперь была испещрена щербинами, царапинами и темными пятнами. Дерево было отполировано до блеска локтями и ладонями сотен путников, купцов, воинов и простолюдинов, оставивших на нем свой невидимый след.

– Ну что, - довольный всем Идан по-детски хлопнул по рукам и обратился к товарищам, - Вы пойдите и займите нам место, а я пойду закажу нам попить.

– Нет, - возразил Дорогобуд, прекрасно знавший своего друга, - Ты идёшь искать нам место. А мы с Ваней пойдём закажем нам квасу.

– Боги, какой ж ты всё-таки баламошка[6], - проворчал Идан, - Я ж своего добьюсь, ты знаешь. Не сейчас, так потом.

– Знаю. Поэтому и хочу, чтобы это было потом. Иди найди свободный место.

– А если не найду? – с вызовом спросил Идан, уже разворачиваясь.

– Значит, будем стоять, - невозмутимо ответил Дорогобуд, - Или ты будешь стоять, а мы с Ваней пить квас. Выбор за тобой.

Идан лишь махнул рукой, но озорные искорки не исчезли. Он знал, что Дорогобуд не уступит, но и сам он не собирался сдаваться. Это была их вечная игра, и каждый раз она приносила им немало веселья.

– Ну ладно, ладно, - пробурчал Идан, уже удаляясь в толпу, - Не сейчас – так потом.

Дорогобуд, как всегда, в ответ лишь покачал головой. Идан был немного старше него самого и Вани, но вот ума – как у только что родившегося щенка.

– А что это за слово – баламошка? Впервые слышу, - поинтересовался Ваня, следуя за травяником к стойке и стараясь не морщиться каждый раз, когда он плечо дотрагивался до какого-нибудь потного и пьяного посетителя.

– Это означает, что человек либо дурак, либо ни к чему не годный, - отозвался Дорогобуд, - Слово вообще не нашенское. Его половцы сюда принесли, а мы взяли и переняли.

Об иноязычных и воинственных половцах слышали и слагали кощуны многие анты. С берегов Десницы они ушли несколько столетий назад после того, как некий Ратибор привёл домой молодую половчанку, которая принадлежала ихнему вождю. Только прежде чем уйти, вождь и его племя перебило поселение, в котором родился и рос этот Ратибор до самой смерти.

Но не все они были нравом грозны и воинственны. Кто-то, поселившись рядом с антами, старались жить смирно и лишний раз не тревожили коренных жителей. А кто-то даже из половецких мужчин брали себе в жёны антских девушек и заводили с ними детей, на лицах которых были черты обоих племён. Вот как, например, мужчина за стойкой, который ловко работала руками и наливал всем желанные напитки. Чёрные, как ночь, волосы, борода, очи и смуглая кожа выдавали в нём явное присутствие половецкой крови.

Дождавшись, пока грузный мужчина в красном кафтане примет из рук чернобородого кубки с, судя по запаху, мёдом и благополучно уйдёт, Дорогобуд произнёс:

– День тебе добрый, хозяин. Да озарить Сварог твой путь! Нам, пожалуйста, три кубка квасу.

Бородач лишь равнодушно взглянул на двух парней – похоже, проявлять дружелюбие он был не намерен.

– Есть чем заплатить? – прохрипел бородач таким низким голосом, что Ваня предпринял всю силу воли, чтобы не отшатнуться в отвращении.

Вопрос им был задан не зря: ему, привыкшему получать выгоду за свой труд, смутили два молодых парня, у которых даже не начали проступать усы на лице.

– Конечно, - Дорогобуд полез в свою заплечную суму за мошной[7] и достал оттуда куну.

Бородач, не отрывая взгляда от куны, которую Дорогобуд положил на стойку, кивнул. Его пальцы, покрытые мозолями и въевшейся грязью, ловко подхватили монету.

– Три кубка, говоришь? - прохрипел он, уже направляясь к бочонкам, – Квас у нас знатный, не жалуются. Свежий, как полагается.

Дорогобуд с облегчением выдохнул. Он уже начал беспокоиться, что их могут и вовсе могут не заметить. В этом шумном, многолюдном месте, где каждый боролся за своё место, а точнее – за глоток прохладного напитка, вежливость и уважение были не всегда в цене.

– Я так понимаю, что вы – друзья Идана? – спросил бородач, возвращаясь с тремя глиняными кубками, наполненными до краев тёмной, вкусно пахнущей жидкостью,

– Да, - удивился Дорогобуд то ли внезапной разговорчивостью хозяина этого места, то ли тому, что тот знает его друга, - А вам откуда его знаете?

– Так он часто здесь бывает, - пожал плечами бородачи, - Небось, уже где-то примостился, пока вы тут за квасом стояли?

Бородач усмехнулся, обнажив ряд неровных, пожелтевших зубов.

– Приключений, говоришь? Ну, это у него, пожалуй, получится. Этот ваш Идан, он как тот дикий конь – вроде и с виду благородный, а норовом упрямый. Не каждый сможет его обуздать. Вы, будьте добры, передайте ему, что он должен мне заплатить ещё за прошлый визит.

Дорогобуд кивнул, передавая один кубок Ване.

– Передадим, хозяин. Спасибо тебе!

***

Ваня сделал первый глоток кваса. Прохлада и лёгкая кислинка приятно освежили. Он посмотрел на Дорогобуда, который с удовольствием пригубил свой кубок. И даже этот шумное, полное незнакомцев место, казалось, начало ему нравится. Он думал, что, наверное, вот такой должна быть простая жизнь. Без богатых теремов, холопов, челядинок и без каких-либо телохранителей, которые не дают ступить лишнего шагу. И, конечно, без ворожбы.

– Кстати, я слышал, что сегодня государь и государыня должны будут произнести речь на княжеском дворе, - объявил Идан, который вернулся за стол с ещё одним наполненным до краёв кубком – одного ему, как предполагалось, не хватило.

– Не боишься, что смочишь порты? – усмехнулся Дорогобуд, - До дома дотерпишь? Тут задок[8] нет.

Идан сделал вид, что не услышал шутливых слов друга и, сделав большой глоток холодного напитка, внезапно перешёл на шёпот продолжил:

– Ходит молва, что княгиня – неписанная красавица. Князь бережёт её как самое дорогое сокровище, велит стражникам постоянно сопутствовать с ней и никому не разглашает её имя. Как её зовут – не знает никто. Всем, кто служит в княжеском тереме, строго-настрого запрещается где-либо и кому-либо называть её имени. Аще они этот наказ нарушили – всё, им каюк.

– Это значит «конец», - пояснил Дорогобуд, заметив непонимание на лице Вани, - Тоже половцы принесли.

– Так, а к чему такие запреты? – также шёпотом вопросил Ваня, - Насколько мне ведомо, в иных княжествах народ знает княгинь по имени. Некоторые даже просят их о помощи.

– Так и у нас так же, - улыбнулся Дорогобуд, - На нашей земле княгиню все любят. Она очень добра и никогда не отказывает тем, кто обращается к ней со своей бедой. Похоже, князь настолько её любит, что не разрешает чужим ушам услышать её имя – мало ли, какую пакость могут накликать всякие душегубы. Во время речи на важные дни она стоит подле мужа, после сама берёт слово. Так каждый может мимолётом увидит её лик и услышать голос.

Ваня задумался и невольно вспомнил свою бабушку, любимую дебрянцами княгиню Добраву. После неожиданной потери двух своих детей она, как и муж, хоть и растеряла все радости в земной жизни, всё же не отказывала ни одному человеку, который приходил к ней за помощью. Особенно молодым матерям с детьми на руках, чьи кормильцы либо погибли от рук лесного зверя, либо были кем-то убиты во время выяснения отношений. И так было вплоть до такого, как её дух улетел в Ирий к пращурам.

– Поговаривают, что она чужачка, - громко выдохнув после очередного глотка, произнёс Идан, - Якобы из далёких земель к нам явилась.

– Тиши ты! – отдёрнул его Дорогобуд, опасливо оглядевшись по сторонам, - Одним Богам ведомо, что с тобой сделают за такие слова.

– По макушке погладят, - хмыкнул Идан, которому явно было всё равно на обилие людей в крчеменице, - Ты ж сам разумеешь, что слухи не берутся из ни откуда. Не спорю – наша княгиня очень добра и народом любима. Но такая скрытность вызывает вопросы.

– Ну даже если и так – тебе-то от этого что? Одно радует: мы можем воочию увидит княгиню в час праздничных речей, - промолвил Дорогобуд.

– Да просто любопытно, - стоял на своём Идан, - Я люблю всякие сплетни.

– Прямо как девица, - не без издёвки сказал внезапно подошедший бородач, поставивший перед тремя гостями плошку со свежевыпеченными и вкусно пахнущими пирожками. Потом пристально посмотрел на Идана, - Если и сегодня не заплатишь, то в следующий раз не пущу за порог. Понял?

Идан как-то странно развёл руками и перевёл весёлый взгляд на Дорогобуда. Тот, кажется, без слов понял товарища – со вздохом закатив очи, он потянулся за мошной и достал оттуда две куны, которые потом упали на протянутую и широкую ладонь хозяина крчеменицы. После чего тот вернулся к стойке, возле которой уже столпилась новая толпа.

– Вот именно поэтому мне не нравится ходить с ним куда-то, - пробормотал Дорогобуд, обращаясь к Ване, - Поэтому, запомни на будущее: никогда на давай ему ничего в долг.

– Вот кстати, - снова подал голос Идан, схватившись за пирожок и жадно, словно не ел долгое время, вцепился зубами в мягкое тесто, - Ты к нам как, надолго? Домой не собираешься возвратиться?

Дорогобуд с досадой посмотрел на друга, когда Ваня лишь равнодушно пожал плечами.

– Было бы ещё куда возвратиться. На моё поселение напали судовы, а всех родных, которые у меня оставались, перебили. Пока поживу здесь, а там уже видно будет.

Особых надежд у него было. Единственное, что можно было сделать, это пытаться плыть по течению и ждать, что оно куда-то приведёт. Вся его прошлая жизнь вместе с Дебрянском были оторваны от него самого, уничтожены и потеряны, кажется, навеки.

– Неспокойное нынче время, - задумчиво протянул Идан, жуя пирожок, - Живёшь себе и думаешь, что ничего не предвещает беды. Урожай богатый, скотина плодится, обычаи пращуров не забываются – что может пойти не так? А тут, откуда не возьмись, беду кто-то накликал. Не везёт нашим соседям.

– Ты это о чём? – не понял Дорогобуд.

– Да обо всём, - продолжил Идан и кивком указал на Ваню, - На радзимивцев нападают судовы, а в Дебрянске совсем неожиданно умирает князь и младший княжич.

В одну годину[9] всё тело Вани разом напряглось. Занятые разговором Идан и Дорогобуд этого, к его облегчению, не заметили.

– А известно, как они умерли? – спросил Ваня и, чтобы не вызывать к себе лишних подозрений, добавил, - Дебрянцы всегда хорошо ладили радзимивцами. Вот мне и любопытно.

– Да странно там всё, - насупился Идан, снова взявшись за кубок, - Их князь, Волеслав, был уже стар, и его кончина была вопросом времени. А вот с его младшим внуком – совсем ничего непонятно. О нём мало что известно. О том, как он умер – и подавно.

– Есть слухи о том, что он – этот младший внук Волеслава – мог быть сыном Дажьбога. Говорят, что он раны всякие лечил, с духами природы общался.

– И бабьей ворожбой занимался, - со смешком и, как показалось Ване, с презрением произнёс Идан, - Это всё – бред. Зачем Владыке Небесного Светила наделять дебрянцев таким даром? Боги должны карать за злодеяния, а не награждать.

– За какие злодеяния? – внезапно сердито возразил Ваня, - Дебрянцы всего-навсего старались уберечь свои земли от чужого влияния. Они больше всех веруют в Дажьбога – там, говорят, столько его капищ, что им нет и счёта. Потому что они верят, что именно сын Сварога помог им выжить, когда они пришли в бескрайние восточные лесные земли.

Ваня убеждал себя, что хоть и оторван от родного дома и возврата ему туда отныне нет, всё же забывать деяния и подвиги своих людей и пращуров он никак не может. А позволять чужим устам говорить худо о них говорить – тем паче.

Он не без тоски понял, что будь сейчас при нём его силы, то от этого места остались бы они угольки – раньше переизбыток чувств почти всегда так и заканчивался.

– А тебе, позволь спросить, это откуда известно? – спросил Идан, приподняв брови.

– Мне отец так рассказывал, - повторил Ваня то, что вчера говорил Дорогобуду, - Он бывал на их землях. Говорит, что они все добры и миролюбивы.

– Волки тоже кажутся чем-то миролюбивыми. Прямо как собаки. Но потом, стоит только к ним подойти, как они тут показывают клыки, - пожал плечами Идан.

– И там сам в этом убедился, - хмыкнул Дорогобуд, - Когда пошёл за свою первую охоту и принял волчонка за безобидного щенка собаки.

– Да мне было тогда всего двенадцать, - тут же возмутился Идан, - И вообще, тогда…

Что именно тогда было, Ваня уже не слышал. Его внимание привлекла медленно, словно колыхающийся от слабого ветра лист, идущая от стола к столу молодая девушка с доходящей до низа русой косой. Одета она была в длинную и чёрную, словно вороньи крылья, сорочку без какой-либо вышивки, подол которой как будто бы не касался пола, а, напротив, парил в воздухе. Но самым странным было отсутствие какого-то чужого внимания к ней – видел её только Ваня. Она же на него не смотрела, лишь продолжала бродить, пока вдруг не остановилась за спиной какого-то крупного и громко что-то горланящего своему товарищу мужчины с тёмно-русой бородой.

Девушка наклонилась к нему, потом не спеша подняла руку – кожа на которой была бледнее первого зимнего снега – и коснулась его оголённой кожи. И тут же её губы начали что-то шептать ему на ухо.

Миг – и мир вокруг словно бы замедлился в движении. Капли пролитых напитков медленно падали на стол, смех и голоса людей заглушились, руки Дорогобуда, которым тот чувственно махал во время спора с Иданом, стали неторопливо опускаться. А Ваня едва ли не упал со стула, когда в него ударил непонятно откуда взявшийся порыв холодного ветра. Сердце забилось быстрее, а в ушах отчётливо прозвучал низкий женский голос – голос появившейся здесь таинственной незнакомки, который он слышал, но не разбирал слов.

Потом всё закончилось так же быстро, как и началось: вокруг снова всё ожило, а девушка в чёрной рубахе исчезла. А только что вернувшийся смех заглох, когда голова мужчина, рядом с котором стояла незнакомка, с резким грохотом упала на стол, опрокинув недопитый напиток. Все посетители – в том числе и троя путников – повернулись в его сторону.

– Гордей? Ты чего это, дружище? – со хмельным смешком спросил товарищ этого мужчины. Но смешок едва ли не перерос в постыдный крик, когда тело друга, до плеча которого он дотронулся, словно тряпичная игрушка рухнуло на немытый пол.

Собравшийся здесь люд, стоило им увидать полностью безжизненные и закатные вовнутрь очи несчастного, один за одним начали вводить на груди защитный знак Огня – ровную линию с отводом одесную веткой.

– Кажись, третий кубок мне здесь выпить сегодня удастся, - тихо произнёс Идан с мрачным видом.

Дорогобуд и Ваня, не отводя взор от жуткого зрелища, молча согласились с ним.

***

Спустя короткое время о случившемся в крчеменице знал уже весь Кривонск. Лишить жизни человека в день Летнего Сварожья – о таком даже помыслить нельзя было! А тут, как видно, бессердечный душегуб взял и сделал.

Того хмурого на первый взгляд бородача, который был хозяином питейного места, стали подозревать в целенаправленном отравлении. Тот всячески оправдывался и утверждал, что с тем несчастным у него было никакой ругани. Мужики, не раз бывавшие крчеменице этого бородача и хорошо его знавшие, один за одним утверждали, что он не мог такого сделать. Бородач, чтобы всем доказать свою невиновность, пошёл к местному кузнецу и попросил у него воссозданное в огне железо. Под всеобщим взором он протянул кузнецу раскрытые ладони. Кузнец, ловко подхватив клещами из пышущего жаром горна увесистый кусок раскалённого докрасна железа, осторожно опустил его прямо в них.

Ладони бородача, если бы он и взаправду был виновен, должны были мгновенно обуглиться и превратиться в пепел. Но вместо этого, к большой радости некоторых собравшихся, они лишь слегка покраснели, а затем и вовсе приняли свой прежний вид. Ни единого следа ожога, ни единого волдыря! Народ ахнул. Это было явное знамение, доказательство его непричастности, ведь, как гласила древняя молва, лишь праведник мог выдержать прикосновение раскалённого железа без вреда для плоти. Огонь – главный источник жизни и в день, когда на землю пришло Летнее Сварожье, Огонь спас невиновного.

Шёпот прокатился по толпе, перерастая в гул одобрения. Подозрений больше не оставалось. А бородач, с достоинством убрав руки, лишь кивнул кузнецу, словно благодаря его за помощь в раскрытии правды. Но только безутешный старший сын того погибшего мужчины алкал[10] найти виновного в смерти его отца. И тогда он обвинил тех мужиков, которые приходились его отцу друзьями и с которыми тот пил сегодня за одним столом. Мало ли, вдруг кто-то из них захотел незаметно ото всех подсыпать отраву в кубок отца за какие-то давние обиды! А погибший Гордей был искусным дёгтекуром[11], благодаря кому в Кривонске была хорошая обувь и сбруи[12]. Помимо этого, Гордей находился во служении у княжеской семьи, и завистников, кажется, у него могло быть достаточно. Мужики-друзья Гордея обвинения не приняли и согласились, как и хозяин крчеменицы, пройти испытание огнём. Если правда на их стороне – а они в этом не сомневались – то священный Огонь это докажет. Но они, в отличие от бородача, решили заменить раскалённое железо на костёр, который разожгут волхвы.

– О случившемся уже доложили князю, - шептались между собой кривонцы, - Испытание огнём пройдёт на закате. Об этом князь скажет всему люду в час своей речи с княгиней.

Граждане Кривонска и не смели думать, что в смерти Гордея может быть виновна какая-то нечистая сила – в этот священный день, когда пламя костров и лучин горят ещё ярче, всякая нечисть старается бежать от людских домов куда подальше.

***

– Мы обязаны остаться. Не каждый день удаётся увидит испытание огнём, - изрёк Идан, преградив двум своим товарищам путь и скрестив руки на груди.

– Мы обязаны вернуться домой до заката, - напомнил другу Дорогобуд уже, кажется, четвёртый раз за короткое время, - Наши родные будут нас ждать.

– Наши родные давно знают, что мы уже не маленькие. После заката мы без преград сможем возвратиться. Без нас ворота не закроют.

Дорогобуд громко вздохнул. Переубедить в чём-то Идана всегда было сложно. И даже если они с Ваней уйдут, а Идан останется дожидаться заката один, то, потом чего доброго, наломает дров. Да и с самим собой Дорогобуд был честен: ему тоже хотелось воочию увидеть испытание огнём на костре.

– Ну что, остаёмся? – обратился Дорогобуд к Ване, но в ответ получил лишь молчаливый и неуверенный кивок.

После случившегося в крчеменице он из всех троих выглядел более погружённым в свои мысли. Ведь он один здесь понимал, что причиной смерти того мужчины стало не умышленно отравление, а ворожба. Тёмная ворожба, обладательницу которой мог видит только он. Также он хорошо понимал, что от такой ворожбы никакие защитные знаки не помогут. Но говорить своим путникам об этом и том, кого ему довелось увидеть, Ваня не стал. Всё одно не поверят. Да и не знал он, как рассказать об этом так, чтобы ненароком себя не выдать.

Гул людских голосов внезапно был прерван возгласом бирюча[13], который подзывал всех на княжий двор – князь и княгиня наконец-то произнесут свою речь во славу Летнего Сварожья.

– Вот и ещё один повод, чтобы остаться, - с довольной улыбкой произнёс Идан, похлопав Дорогобуда по плечу, - Князь сам нас приглашает. Не каждый день такое увидишь.

Дорогобуд лишь покачал головой, но в его очах мелькнул огонёк любопытства. Он знал, что Идан прав. Отказаться от такого зрелища было бы глупо. А Ваня, хоть и молчал, тоже казался заинтригованным то ли предстоящей речью, то ли чем-то ещё. Его взгляд был прикован к толпе, словно он искал кого-то среди собравшихся.

Вместе они двинулись к княжескому двору, где уже собирались люди, предвкушая торжественную речь князя и княгини.

Толпа гудела, предвкушая зрелище. Дорогобуд, Идан и Ваня не без труда смогли протиснуться и не потерять друг друга в этой толпе, стараясь занять место, откуда будет хорошо видно. Ваня по-прежнему был задумчив, его очи скользили по лицам, словно он искал что-то или кого-то. Дорогобуд заметил это, но решил не спрашивать. Он уже понял, что Ваня не из тех, кто делится своими переживаниями легко.

Наконец, на помост красивого и величественного терема вышли князь и княгиня. Князь был статен и величественен, его голос, когда он заговорил, разнёсся над толпой, наполняя воздух торжественностью. Он говорил о силе рода, о мудрости предков, о благословении Сварога, которое снизошло на их земли. Княгиня, стоящая рядом, была не менее прекрасна, взгляд её светло-зелёных очей был полон достоинства и спокойствия.

Идан слушал, затаив дыхание, его лицо прямо-таки сияло от восторга. В точно таком же впечатлении был Дорогобуд, который отметил удивительное сходство между князем и его сыном Ярополком, с коем ему свезло увидится и поговорить. И в точно таком же восторге пребывала вся толпа.

Ваня же, чей взгляд теперь был пригвождён к помосту, был неестественно бледен. Сердце, как и тогда в крчеменице, забилось усерднее, да так, что норовило вот-вот выпрыгнуть из груди. Восторженные крики посадского люда и иных граждан в его голове смешались в один общий бешеный гул, который с ужасной и невыносимой болью давил на виски.

Но эта боль не могла сравниться с теми чувствами, которые сейчас, на этом самом месте, накрыли всё его существо. А причиной всему была та, кого он ждал многие годы. Та, по кому он, ещё будучи совсем маленьким, лил ручьи слёз. Та, чьи черты лица с годами стали стираться из его памяти. Та, кого он надеялся искать среди живых, хотя все считали её мёртвой. Та, кого он когда-то, до той роковой ночи, звал мамой. Прямо сейчас она, одетая в длинную белую рубаху с кривонской вышивкой, покрытая сорокой[14], к которой были подвешены закрученные кольца[15], стояла подле черноволосого мужчины и с широкой улыбкой на лице крепко держала его за руку.

С этим мужчиной, коего кривонцы именуют своим князем, Ваня уже встречался. И сейчас эта встреча мелькала перед ним вместе с окаянным клинком, при помощью которого была отнята жизнь у Белослава.

Как бы сейчас Ване хотелось, чтобы всё происходящее оказалось мороком! Как бы ему хотелось, чтобы женщина рядом с кривонском князем не была его матерью. Но даже смутные воспоминания о ней отчётливо говорили - это она. В ту ночь она не пропала просто так, а ушла вместе с тем, кто убил её родного брата.

И теперь, спустя столько лет, она стояла здесь, рядом с убийцей, улыбаясь и держа его за руку, словно ничего и не произошло. Словно не было той ночи, не было крови, не было слёз, не было его, Вани, оставленного кукушонком.

Мир вокруг Вани пошатнулся, цвета померкли, звуки стихли, оставив лишь оглушительную пустоту. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как воздух становится густым и вязким, не давая дышать. Вся его жизнь, все его надежды рухнули в одно мгновение, разбившись на сотни острых осколков.

Дорогобуд и Идан, поглощённые торжественностью годины, не заметили перемены в Ване. Они продолжали слушать князя, восхищаясь его речами, не подозревая о той буре, что бушевала в душе их спутника. А Ваня стоял, бледный, как полотно, с застывшим взглядом, в котором смешались боль, отчаяние и неверие. Он смотрел на женщину, которую когда-то звал мамой, и не узнавал её. Сейчас она не виделась ему той нежной, любящей женщиной из его детских воспоминаний. Это была чужая, незнакомая женщина, стоящая рядом с чужим, враждебным мужчиной.

Когда же она начала говорить и он услышал давно забытый нежный, как весенняя листва, голос, то уже не смог держаться. Никто, в том числе и двоя его спутников, не заметили, как он резко развернулся и, снова, но теперь уже с чувством проталкивался сквозь толпу. И бежал. Бежал далеко. От княжеского двора, от этого города, от людей, от радостных улыбок двух людей, которые причиняли ему никому невиданную и безмолвную боль.

Он бежал до тех пор, пока усталость в ногах и во всём теле не взяла своё. И он, упав на колени перед прозрачными водами Десницы, дал волю долго сдерживаемым слезам. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, что-то умирает, оставляя после себя лишь холодную, жгучую пустоту. И в этой пустоте зарождалось новое чувство - чувство ненависти. Ненависти к тому, кто изгнал его из родной земли, ненависти к тому, кто отнял у него родича, ненависти к той, кто предала его, ненависти к миру, который оказался таким жестоким и несправедливым по отношению к нему.

Ваня сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные следы. Он хотел громко кричать, хотел бежать, хотел рвать волосы на голове, но он продолжал стоять на коленях, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как его сердце, которое только что билось так сильно, теперь замирает, превращаясь в камень. И в этот миг, сквозь пелену слёз, он понял, что его жизнь никогда не будет прежней. Он больше не был тем наивным мальчиком, который надеялся когда-то воссоединиться со своей матерью. Теперь он был человеком, который познал предательство, боль и ненависть.

– Бедное дитя.

Ваня резко обернулся. Рядом с ним стояла та самая девушка в длинной чёрной рубахе, которую только он смог увидит в крчеменице. Её лицо и оголённые плечи были всё также бледны, голубые очи больше напоминали две льдинки. Ими она смотрела на него и улыбалась. Но понять, к чему эта улыбка – к добру али к худу – были трудно.

– Что тебе нужно? – охрипшим от пролитых слёз голосом промолвил Ваня.

Спрашивать, кто она такова, он не стал: и без каких-либо слов понятно, что перед ним никто иная, как та, что якшается с чёрной ворожбой – ведьма. Те же ведуньи и близко с ними не стояли по обилию нечистой силы в душе.

Девушка улыбнулась ещё шире и подошла ближе. Трава, на которую она наступала с каждом шагом, чернела и теряла своё жизненное пламя. Ваня же, сам того не понимая, не стал пятиться назад.

– Я хочу помочь тебе, - произнесла она, - Мне ведомо, через что тебе, сын Дажьбога, пришлось пройти. У тебя несправедливо отняли то, что принадлежит тебе с рождения. Как считаешь, не пора бы это вернуть?

Кивком головы она указала на медное кольцо, которое, казалось, после одного только взгляды этой ведьмы сильнее сжалось в Ванин палец на правой руке.

– С чего бы мне тебе верить? – протерев рукавом рубахи лицо, усмехнулся Ваня, всё же заставив себя подняться на ноги.

– С того, что мы оба хотим справедливости, - ответила ему девушка, улыбка которой теперь превратилась в оскал, - Я хочу заставить поплатиться тех, кто отнял у меня родича, ты – отомстить тому, кто убил твоего дядю и отнял у тебя мать.

Ваня, даже если бы и хотел, не смог разглядеть в её очах хоть искру сочувствия, но зато видел лишь холодный блеск, отражающий его собственную боль. Слова ведьмы, словно ядовитые стрелы, проникали в самую душу, с новой силой разжигая угли ненависти.

– Ты говоришь о справедливости, - прохрипел Ваня, - Но что ты знаешь о ней? Ты, кто черпает силу из тьмы, кто играет с жизнями. Чем провинился перед тобой тот несчастный Гордей?

Ведьма громко рассмеялась, её смех был подобен шороху сухих листьев под порывами холодного ветра.

– Хотела показать себя. Я знаю, что мир жесток, Ваня. И чтобы выжить в нём, нужно быть сильнее тех, кто пытается тебя сломить. Тебе с рождения дали силу, сын Дажьбога, но ты позволил ей угаснуть. Я же помогу тебе разжечь её вновь.

Она протянула свою бледную ладонь. Ваня смотрел на этот жест, на лицо ведьмы, в котором теперь читалось нечто большее, чем просто жажда мести. В её глазах он увидел отражение своей собственной судьбы, судьбы, которая теперь была неразрывно связана с этой загадочной, тёмной сущностью. Он знал, что этот выбор может изменить его навсегда. Прежним он бы никогда не стал идти на поводу у детей Нави. Но теперь его прежнего больше не было. Как и другого пути. Боль и ненависть, которые терзали его вместе с запертой внутри него ворожбой, требовали выхода, и ведьма предлагала его.

Он вложил свою правую руку с кольцом в её протянутую ладонь. Ведьма, прикрыв веки, стала шептать что-то, чего Ваня снова не смог разобрать. Кольцо на его пальце вспыхнуло багровым светом, обжигая кожу. По телу Вани пробежала дрожь, не то от холода, не то от предвкушения. Он почувствовал, как по его венам разливается чужая, холодная сила, смешиваясь с его собственной, доселе почти забытой и дремлющей. Внутри него что-то сдвинулось, что-то пробудилось, и он ощутил прилив мощи, которой так ему не хватало.

Медное кольцо треснуло. И мир вокруг озарился светом. Но не тем светом, что дарил надежду, а зловещим заревом, предвещающим бурю. Ваня почувствовал, как его тело наполняется новой, дикой силой, как будто всё его существо проснулось после долгого и беспробудного сна. Он поднял голову, и в его светло-зелёных очах, ещё недавно полных слёз, теперь горел огонь, отражающий пламя, что разгоралось в его душе.

[1] Вапъ – краска, оттенок.

[2] Сок

[3] Кричать

[4] Корчма

[5] Жертвоприношение, пища для почитания душ умерших предков.

[6] Ни к чему не годный

[7] Мошна – мешочек для денег

[8] Туалет

[9] Момент, час

[10] От глагола алкать – жадно хотеть

[11] Они гнали дёготь из бересты, который использовали в производстве чёрной юфти, из которой потом делали обувь

[12] Предмет для запряжки коней

[13] Глашатай

[14] Женский головной убор

[15] Традиционные женские височные кольца, которые были у восточнославянского племени северян

Часть 3. Глава 1

Дебрянское княжество

Сызмальства детей пугают тем, что лес в ночную пору – место, где за каждым крепким древом и за каждым мелким кустиком затаивается опасность. Любой ребёнок, выросший на опушке леса, знает, что в час, когда Дажьбог проезжает на своей колеснице, которая запряжена златогривыми конями и освежает всю Явь, дом, где обитают звери, не несёт угрозы. Потому что даже лесовик, хозяин леса, никогда не тронет людей, покуда сын Сварога озаряет своим светом землю. Но стоит только Владыке Небесного Светила уйти на покой, а в Яви появиться Дыю[1], как вся лесная нечисть выходить из своих укрытий из своих укрытий и ищет, чем бы поживится. И лесовик уже не станет помогать, а, напротив, постарается заплутать человеку дорогу, что тот попал к нечисти.

Девушка, чьё имя была Веселина, шла по ночному лесу, укатываясь поплотнее в плащ, чтобы не промокнуть от льющего дождя. Нынче Стрибог явно был чем-то рассержен на людской род, потому что дожди не прекращались уже третий день. Те, кто давно живёт на свете, говорят, что и не помнят, когда в последний раз видали таких ливней. И никто не знал, к худу это али к добру. Одна только Веселина предполагала, чтобы это могло значить. И ей бы очень хотелось, чтобы эти предположения так и остались предположениями. Поэтому она, недавно ставшая женою дебярнского князя Великдара, шла по этой непогоде через лес – аще кто и сможет дать ей ответы и, как она надеялась, унять её тревоги, так это тётка Лощеница.

Веселина не боялась ни лесовика, чей взор постоянно глядел ей в спину, ни нечисти, которая притаивается за каждым поворотом. Ей, потомственной колдунье, все они были не страшны. Парочка заклинаний да защитный лунница на шее – всё, никто не посмеет причинит вреда.

Её неблизкому пути пришёл конец, когда впереди замелькала избушка, вокруг которой были расставлены висящие на палках коровье головы с бездонными очами. Веселина улыбнулась, когда увидела распахнутую в избушку дверь и всё ещё зажжённые лучины, чей свет проникал через окна. Ведунья стояла на пороге, дожидаясь свою племянницу.

– Невзгода какая случилась, коль в такой час пришла, - произнесла Лощеница, закрывая за племяшкой дверь.

– Увы, тётушка, - ответила ей Веселина, снимая промокший шлык[2], - Сон мне дурной приснился. Я бы к тебе не пришла, будь это мелочь.

Лощеница кивнула. Она знала Веселину ещё совсем девочкой и понимала, что именно её сны порою могут быть вещими.

– Не видал тебя хоть кто-нибудь? – спросила ведунья, подойдя к племяннице.

– Не видал, - уверенно ответила Веселина, - Я морок нагнала на гридей. Никто не узнает, как я покидала терем и детинец.

– А муж? – уточнила Лощеница.

– Спить сном младенца, - усмехнулась Веселина, - Тут и колдовские чары никакие были не нужны.

– Добро, - довольно хмыкнула ведунья, - Теперь рассказывай, с чем пожаловала?

Веселина вздохнула. По дороге сюда она несколько раз пыталась собрать воедино все свои мысли и воспоминания. Одно врезалось ей в память больше всего: горящие гневом светло-зелёные глаза.

– Я видела свет. Яркий и слепящий. Но в том свете не было тепла. Я чувствовала в нём сильную нечеловеческую ярость. И жажду. Жажду отмщения. Потом этот свет исчез, а на его место пришла тьма. И в плену этой тьмы я увидела зелёные глаза, в которых горела чистая ненависть.

– И что же, по-твоему, означает этот сон, Веселина? – спросила Лощеница, её голос стал тише, словно она боялась спугнуть невидимое, - Неужто сам Дый явился тебе в ночном видении?

Веселина покачала головой, её волосы, мокрые от дождя, прилипли к щекам.

– Не думаю, тётушка. Дый – это первозданная тьма, а то, что я видела, было светом, но светом искажённым, полным злобы. И глаза… они не были похожи на глаза Дыя, что описывают в старых кощцнах. В них была разумная, но чудовищная ненависть. И мне кажется, что я где-то могла видеть эти глаза. Но где – не могу понять.

– Свет без тепла… Ярость… Жажда отмщения, - задумчиво прошептала Лощеница, - Это не просто дурной сон, дитя моё. Это предвестие. Предвестие чего-то, что может нарушить некое равновесие.

– Но кто или что может это сделать? – вопросила Веселина, - Да, недруги могут быть повсюду. Но то, что я видела, точно говорить о том, что нам может угрожать кто-то, кто владеет ворожбой.

Лощеница задумалась. Того, кто мог бы обладать сильной ворожбой, на Дебрянской земле не водилось. Себя и Веселину она в расчёт не берёт – их дар передаётся от матери к дочери уже много поколений.

Вдруг Веселна ахнула и с полным испуга глазами взглянула на ведунью.

– А это может быть…он? – вопросила она.

– Кто – он? – не поняла Лощеница.

– Княж… Младший внук Волеслава?

Лощеница рассмеялась. И был этот смех полон такого детского веселья, которого Веселина отродясь не видела на морщинистом и вечном строгом лице своей тётушки.

– Чего глупости городишь, девка? Кольцо, которым Великдар его одолел, не рушимо. Отныне колдовство для него закрыто, как и дорога домой.

Веселина вздохнула. Ей было неведомо, с какими силами связалась тётушка и откуда могла взять то кольцо, которое способно решить рождённого ворожея его силы. Расспрашивать она пыталась, да только ничего этим не добилась. Ей бы радоваться и не забивать голову всякими тревожными мыслями, но, увы, она не была столь наивна, как многие девицы в её возрасте. Веселина явственно чувствовала угрозу, но не понимала, откуда та идёт.

– Ступай-ка лучше обратно, - снова подала голос Лощеница, - Ежели сызнова этот сон присниться, приходи. Тогда и придумаем, как быть.

На обратно пути Веселина, снова укутавшись в шлык, не пыталась оборачиваться. Поэтому не сумела заметить, как прежняя весёлость на тётином лице сменяется тихой, но осознанной тревогой.

[1] Божество ночного неба

[2] Капюшон

Глава 2

Кривонское княжество

– Да что с ним может случиться? – в третий, или, кажется, в четвёртый раз озвучил свой вопрос Идан, когда они, обойдя почти весь город, вернулись к прежнему месте – к воротам княжеского двора. Когда речь государя и государыни завершилась и толпа начала расходиться, Дорогобуд и Идан поняли, что среди них нет третьего их путника – Ивана. Они так заслушались государевых слов, что не заметили, как этот казавшийся Идану странный парень пропал из виду. Теперь Дорогобуд, у которого золотоволосый пришелиц нашёл кров, долго нёсся по городу и пытался выцепить в людях знакомые черты лица.

– Он совсем не знает город, - одинаково отвечал Дорогобуд, - Если он попадёт в какую беду, виноваты будем мы.

– Почему это – мы? – не понял Идан, которого чрезмерная проявление заботы и беспокойства к другим людям иногда выводила из себя, - Он не маленький, чтобы за ним ходили по пятам.

– Повторяю: он не знает город. Ты же сам видишь, - Дорогобуд кивком указал на обильное собрание людей, - Здесь потеряться легко. Если с ним что-то случиться, мать с меня потом шкуру спустить, потому что, видите ли, это я не уследил за гостем.

– Он, конечно, парень странноватый, но, кажется, не глупый, - промолвил Идан, желая унять тревогу у друга, - Ничего с ним не случится.

Дорогобуд не выглядел убеждённым. Он не мог изменить своего воспитания, которое заставляло его заботиться о каждом, кому нужна была помощь. Он, младший из трёх братьев, перенял это от них ещё в далёком детстве. Зная себя, он понимал, что если вернётся домой один, то плохо ему будет не столько от причитаний матери, сколько от угрызения собственной совести.

– Так вот вы где, - раздался голос позади, - А я уже вас обыскался.

Ваня, как ни в чём не бывало, подошёл к двум своим путникам и как-то странно им улыбнулся. Дорогобуд и Идан одновременно выдохнули. Первый с облегчением, второй – с нескрываемым раздражением, а потом спросил:

– Ты где это был? Мы тебя по всему город искали!

– Мне стало дурно, - пожал плечами Ваня, - Не люблю, когда в одном месте собирается столько народу. Вышел и решил немного пройтись. Вернулся – а вас уже и нет.

– А предупредит не мог? – стоял на своём Идан, - И вообще, зачем ты пошёл с нами, если столпотворение не любишь?

– Идан, хватит, - остановил друга Дорогобуд, - Главное, что он вернулся.

Идан фыркнул, но смолчал, понимая, что Дорогобуд в своей манере прав. Ваня выглядел немного бледным, с легкой испариной на лбу. Для человека, который не любит большую толпу и который, если верить его словам, также занимался поиском товарищей, он выглядел подозрительно спокойным. И это спокойствие начинало настораживать Идана ещё больше. Ему казалось, что этот простой на вид парень таит в себе какую-то тайну, которую словоохотливый и добродушный Дорогобуд попросту не замечает.

Дорогобуд же, успокоившись, похлопал Ваню по плечу и предложил:

– Раз уж мы решились остаться поглядеть на испытание огнём, то пойдёмте, что ли, посмотрим, какое оружие тут продают.

Ваня кивнул, с готовностью принимая предложение, что лишь подлило масла в огонь подозрений Идана. Они двинулись в сторону оживлённой торговой площади, где бойко шла торговля оружием, доспехами и прочими полезными в хозяйстве вещами. Дорогобуд ещё вчера загорелся мыслью прикупить себе новый топор, поэтому он тут же нырнул в толпу, рассматривая блестящие лезвия и оценивая удобство рукояток. Ваня же, напротив, шёл не спеша, словно не проявляя особого любопытства к происходящему.

Идан не отрывал от него глаз. Он заметил, как Ваня ненавязчиво оглядывается по сторонам, будто выискивая кого-то в толпе. Его движения были плавными и осторожными, а взгляд цепким и внимательным. Да и в целом со стороны он выглядел так, как будто только сейчас понял, где оказался и теперь пытается от чего-то отгородиться.

Дорогобуд, выбрав себе новый топор и с удовольствием его ощупывая, позвал товарищей полюбоваться покупкой. Ваня подошёл ближе, бросил беглый взгляд на оружие и равнодушно пожал плечами, как бы говоря: не разбираюсь в этом. Дорогобуд правильно оценил отклик товарища и не сумел сдержать озорной улыбки, вспомнив вчерашние Ванины попытки самостоятельно наломать дрова.

Идан промолчал, но его взгляд говорил сам за себя. Сейчас всё его внимание привлёк Иван, который, как он считал, нарочно пытается казаться простым и непримечательным, скрывая свою истинную сущность. Он не был так наивен, как Дорогобуд, и поэтому в речи пришельца о его случайно появлении в их жизни не верил. Спешить с выводами он не мог, но и терять бдительность тоже не станет. Что-то в этом парне было не так, и Идан намеревался это выяснить.

Троя путников продолжили ходить по ярмарке, Идан же всё не спускал с Вани глаз и наблюдал, как тот медленно обходит прилавки, рассматривая мечи и щиты с отсутствующим видом. В какой-то миг его взгляд задержался на простом кожаном кошельке, висевшем на поясе у торговца. Ваня будто невзначай коснулся его рукой, и Идан заметил мимолётную улыбку, скользнувшую по его губам. Что-то в этом жесте показалось Идану знакомым, словно он видел это раньше, но не мог вспомнить, где именно.

Позже этот несчастный торговец, придя домой, заместо денег обнаружить непонятно как свернувшуюся и спящую гадюку, которая, стоило мужчине только прервать её покой, тут наброситься на него и в будущем оставить зрячим только на одно око.

Появление на площади гридни князя прервало размышления Идана. Воины шли стройным рядом, расчищая путь к месту княжескому двору, где будет проходить испытание огнём. Народ расступался, с любопытством глядя на суровые лица защитников города. Ваня почему-то слегка побледнел, прижался к ближайшей лавке и опустил голову, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Идан, подметивший эту перемену, нахмурился. Они и до этого видели гридней, и тогда Ваня не старался быть незамеченным. Идан уже был уверен, что Ваня что-то скрывает, и теперь его подозрения только усилились. Он решил действовать осторожно, не выдавая своих намерений.

– Пошлите уже, - предложил он, - А то ничего не увидим, когда всё зачнётся.

Дорогобуд, увлечённый очередным своим топором, легко согласился. Они двинулись к двору, увлекая за собой Ваню, который послушно следовал за ними, стараясь оставаться в тени.

Идан чувствовал, как напряжение в воздухе нарастает с каждым шагом. И причиной тому было вовсе не желание кривонцев увидеть, как Сварог выбирает праведного человека. Ваня, казалось, и вовсе перестал замечать окружающих, полностью погрузившись в свои мысли. Его движения стали тревожными и резкими, словно он готовился к чему-то. К чему именно – только ему одному и ведомо.

Они протиснулись сквозь толпу. К испытанию всё уже было готово. Посреди двора возвышался громадный костёр, который обычно сооружают на Купалу. Вокруг костра был разложены раскалённые угли, которым не хватает лишь малой искры, чтобы червонное пламя закрыло собою вечерявшее небо. Рядом стояли волхвы и, конечно, сами испытуемые, которые до этого хорошенько попарились в бане, дабы убрать с себя всю поганую грязь, и теперь одетые в чистые рубахи и порты без родовой вышивки. Народ, коего и сейчас было немало, затаил дыхание, ожидая начала испытания.

На помост вышел государь, только теперь без своей супруги. Глаза Вани тут же устремились в его сторону. Парень крепко закусил губу, пальцы до хруста сжались в кулаки. Он твердил себе, что нужно дождаться нужного мгновения. Дождаться – и всё. Он сумеет. Он должен дождаться и не натворить ничего раньше времени.

– Что-то случилось?

Ваня вздрогнул, словно от удара, и посмотрел на задавшего вопрос Идана чуть испуганными глазами. Дорогобуд же внимательно наблюдал за тем, как волхвы обмазывают воском лица всех четырёх испытуемых.

– Всё в порядке, – пробормотал Ваня, но Идан видел, что это ложь.

– Я вижу, что тебя что-то тревожить? Может, я смогу помочь? – продолжил допытываться Идан.

Ваня отвёл взгляд, словно не желая встречаться с проницательным взглядом Идана. Он уже понял, что внимательный и умный товарищ Дорогобуда его подозревает. Также и понимал, что долго увиливать не получится, но и раскрывать свои тайны он, кончено, не собирался. Ему нужно было время, чтобы дождаться подходящего мига.

– Просто… просто я никогда не видел ничего подобного, - невнятно пробормотал Ваня, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы от него отстали, – Испытание огнём. Там, откуда я родом, ничего такого отродясь не проводилось. Ну, или же я попросту этого не видал.

Идан не купился на эту уловку. Он видел страх в глазах Вани, но это был страх иного рода – страх, вызванный не огнём, а чем-то другим, более глубоким и личным. Словно он готовился сделать что-то, что может сильно повлиять на него, изменить в худшую сторону. Вот он и топтался в нерешительности.

Идан решил пока отступить, но не ослаблять бдительность.

Тем временем испытание началось. Волхвы закончили обмазывать лица испытуемых воском и теперь читали нараспев древние заклинания. Огонь уже разражённого костра взметнулся вверх, освещая багровым светом лица людей, среди которых был как молодые и взрослые мужчины, так и женщины с детьми. Все хотели увидеть священный обряд, которым честный и праведный человек перед ликом Сварога и сына Сварожича доказывает свою невиновность.

Молчавший до этого князь наконец-то подал голос:

– Граждане! Вы вновь собрались здесь, на моём дворе, чтоб своими очами узреть древний обряд, коим правдивые люди доказывают свою честность перед обвинения, которые им предъявили.

Идан краем глаза заметил, как Ваня снова напрягся, его взгляд стал лихорадочным и беспокойным. Но также в этом взгляде был гнев. Гнев, который способен сжигать всё на своём пути. Парень словно готовился к прыжку, словно вот-вот должен был сорваться с места.

– Этих четырёх мужей, - князь рукой указал на испытуемых, чьи лица не выражали какого-либо страху, - Обвинили в смерть их товарища, Гордея. Они ж эти обвинения отрицают и считают себя неповинными. Верно ли я реку, вираи?

– Истинно верно, князь! – в один голос уверенно и громко воскликнули четверо испытуемых мужчин.

Стоявший в толпе старший сын Гордея, который и обвинил этих мужей в смерти отца, лишь недоверчиво покачал головой.

– Так пусть ж Огонь это докажет и посрамите вы доброе имя своих отцов, дедов и братьев, - возгласил князь Окомир и кивнул волхвам.

Настала година истины. Испытуемые должны по одному пройти сквозь горящий костёр, и ежели человек окажется правдив и чисть душой, то Огонь безболезненно пропустить его через свои струи целым и невредимым.

Мужчина, который был одним из близких друзей Гордея и более всех ощущающий утрату, глубоко вздохнул и первым сделал уверенный шаг вперёд. Трое остальных, как и все собравшиеся здесь, с тревогой во взглядах провожали его.

Ваня тихо проглотил образовавшийся ком в горле. Он с трудом оторвал взгляд от ненавистного лица кривонского князья, которое он, кажется, даже несколько раз видел во снах во время своего детства, и перевёл его на ярком горящий и пылающий костёр. Губы его зашевелились, и тихо, как и треск углей у костра, зашептали давно не используемые слова. В его груди тут всколыхнулось собственное пламя, которое ярким блеском пробежало по его светло-зелёным очам и осталось незамеченным в зареве этого вечера.

Мужчина шагнул в костёр. И тут же внезапно языки яркого пламени, казалось, взбесились, заполошно заплясали вокруг него, твёрдой хваткой вцепились в его тело, и, заглушая смертные крики несчастного, спалили всю кожу и кости.

Толпа испуганно ахнула. Женщины завизжали, закрывая лица руками, дети в испуге прижались к матерям. Князь Окомир ошарашенно сделал несколько шагов назад. Старший сын Гордея злорадно усмехнулся, торжествуя над казнью предполагаемого убийцы. Идан внимательно наблюдал за откликом Вани, который оставался неподвижен, словно каменное изваяние. Только взгляд его стал ещё более твёрже, а губы продолжали беззвучно шептать что-то неразборчивое.

Волхвы что-то забормотали, пытаясь восстановить власть над стихией огня, но пламя будто начало жить своей жизнью, разгораясь всё сильнее и сильнее. И внезапно это бушующее пламя вырвалось из костра и, очертив круг в небе, словно коварный зверь бросилось на остальных трёх испытуемых. Пламя мгновенно охватило их тела, и они, ничего не сумевшее сделать или даже издать последние крики, сгорели заживо, превратившись в пепел перед глазами обезумевшей в страхе толпы.

И только после этого пламя исчезло, а костёр окончательно потух. Собравшийся люд затих, лишь крики и плачь детей были отчётливо слышны.

Ваня перестал шептать. Он выпрямился во весь рост, и перевёл взгляд на кривонского князья. Тот стоял уже не столько ошарашенным произошедшим, сколько до дрожи испуганным. И этот испуг впервые за долгое время сумел вызвать у Вани чувство радости и полного удовлетворения.

Волхвы переглядывались, каждый пытался понять, что же произошло. А когда один из них начал что-то объяснять государю, тот не стал слушать и, велев своим гридням вывести толпу из княжеского двора, скрылся в своём тереме.

***

Ночь опустилась на Явь, и лишь редкие звёзды пробивались сквозь тёмное небо, словно наблюдая за происходящим с высоты. Троя путников молча шли вперёд, лишь изредка оглядываясь назад, где в темноте всё ещё мелькали стены стольного града, чьи жители запомнят этот день Летнего Сварожья надолго.

Дорогобуд, обычно невозмутимый, теперь выглядел озадаченным, его брови были сведены в глубокую складку. Таким же выглядел и Идан, который не переставал поглядывать в сторону Вани. Последний же не казался ошарашенным или испуганным. На его лице было полное безразличие к происходящему и это подтвердило опасения Идана, что этот парень что-то скрывает от них.

– Что это было? - наконец нарушил молчание Дорогобуд, чей голос был глухим и напряженным, - Я никогда не видел ничего подобного. Неужели они все четверо виновны в смерти Гордея? Не мог же Огонь ошибиться.

Сызмальства антов учат, что дар Сварога есть неотъемлемая часть в их людской жизни. Без этого дара невозможно тепло и процветание. Огонь попросту не может ни лгать, ни ошибаться.

– Огонь нельзя обмануть, - подал голос Идан, - И сегодня ты в этом убедился.

– Но как же так? - недоумённо спросил Дорогобуд, обращаясь скорее к самому себе, чем к спутникам, - Они ж перед князем сказали, что невиновны, тогда почему Огонь их не пощадил? И почему он так яростно обрушился на них, словно желая истребить всех до единого? Разве такое возможно?

Ваня продолжал молчать, но его взгляд, устремлённый куда-то вдаль, казалось, видел не только ночную мглу, но и отголоски того пламени, что поглотило четверых. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на отблеск того самого огня, но более холодное, более расчётливое. Теперь он хорошо осознавал, что после содеянного никакой дороги назад не будет.

– Огонь нельзя обмануть, - повторил Идан ровным голосом, - Но, наверное, он может быть направлен. И если кто-то обладает достаточной силой и знанием, чтобы управлять им, то даже священное испытание может стать орудием в руках такого человека.

После его слова Ваня едва заметно вздрогнул. Теперь-то он окончательно убедился в том, что его неосторожность и желание побыстрее совершить задуманное привели к подозрениям со стороны Идана. И что с этим делать, он пока не знал.

– Ты хочешь сказать, что кто-то из присутствующих там людей мог управлять огнём? - Дорогобуд остановился, его взгляд метнулся от Идана к Ване, а затем обратно, – Но кто? И зачем?

Идан не ответил сразу, его глаза безустанно изучали Ванино лицо, пытаясь прочесть в нём хоть что-то. Но Ваня был непроницаем, его лик оставалось безразличным, лишь лёгкое напряжение в уголках губ выдавало его внутреннюю борьбу.

– Зачем? - повторил Дорогобуд, не дождавшись ответа, - Зачем кому-то убивать невиновных? Или они всё ж были виновны? Но тогда почему они так уверенно отрицали свою вину?

– Возможно, они были виновны в чём-то другом, – предположил Идан, не отводя взгляда от Вани, – Али ж тот, кто управлял огнём, имел свои причины для их гибели. Причины, которые не имеют ничего общего с их виной или невиновностью в смерти Гордея.

Ваня почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Идан был слишком проницателен, слишком близок к тому, чтобы прямо сейчас обвинить его в произошедшем. Даже если Дорогобуд или кто-либо другой ему поверить, то нужно будут доказательства, которых у Идана, кончено, нет. Кроме собственных наблюдений ему нечего предъявить, но только на долго ли это?

– Это всё домыслы, - наконец произнёс Ваня, чей голос был ровным, но в нём всё же проскользнула едва заметное раздражение, - Мы не можем знать волю Богов. Точно так же, были ли те четверо виновны в смерти своего товарища. Если не в этом, то в чём-нибудь другом.

Идан лишь усмехнулся.

– Четверо человек сгорели заживо, а костёр потух сразу после этого, - припомнил он, - Мы взаправду не можем знать волю Богов. Но наши Боги не жестоки, они не станут так безжалостно карать человека без возможности признаться в содеянном. То, что произошло сегодня – воля кого угодно, но не Богов.

Дорогобуд, наблюдавший за товарищами, почувствовал, как напряжение между ними нарастает новое напряжение. Казалось, что они оба чего-то не договаривают.

– Нам нужно вернуться домой, - сказал Дорогобуд, вставая между ними, - Там, небось, уже давно заждались.

Ваня осознал, что был пойман в ловушку. И теперь ему нужно решить, как из неё выбраться. Раскрыть себя перед травяниками ни в коем случае нельзя – иначе он потерять крышу над головой и ему негде будет решить, что же делать дальше. Просто так он не оставит землю кривонцев – коль ненавидящий родич отправил его сюда в надежды навсегда убрать с дороги, то он воспользуется этой возможностью и докажет, какую ошибку совершил Окомир, придя в его дом много лет назад.

Дорогобуд развернулся и зашагал обратно дальше, чувствуя, как спор между его товарищами повис в воздухе, словно натянутая тетива лука. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что над ними сгущаются тучи. Нужно было срочно увести их от греха подальше.

Идан, не отрывая взгляда от Вани, последовал за Дорогобудом, но в его глазах читалась решимость. Он не позволит этому смутьяну уйти от ответа. Слишком многое указывало на его причастность к произошедшему, чтобы просто так отпустить его. Идан был готов пойти на всё, чтобы выяснить правду, даже если это означало пойти против своих же товарищей.

Ваня, тяжело вздохнув, пошёл следом за ними, понимая, что его игра только началась. Он не мог допустить, чтобы его разоблачили, слишком многое стояло на кону. Ему нужно было перехитрить Идана, как-то убедить его в своей невиновности. И для достижения своей цели он готов был пойти на всё.

Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Ночная мгла сгущалась вокруг них, словно подчёркивая гнетущее состояние в душе каждого. Дорогобуда разрывали сомнения, Идан был полон решимости, а Ваня думал, как ему быть.

Глава 3

В глубинах сердца, где молчит душа,

Живёт незваный гость, тревожа покой и тишину.

Он тенью бродит, тихо, не спеша,

И шепчет мне о сумрачном плену.

Невидимый, но ощутимый гнёт,

Он сковывает думы, рвёт тишь.

И каждый новый день, каждый миг с собою несёт

Его холодный, леденящий рой.

Он прячется за ликом безмятежным,

В улыбке, что скрывает боль и дрожь.

И в этой тишине, такой безбрежной,

Он ждёт, когда его ты всё же найдёшь

Кривонское княжество

Отец всю жизнь учил и твердил Окомиру, что князь, коему Богами дана власть над своим народом, не должен ведать страха и идти у него на поводу. Собственные страхи являются самыми коварными врагами. Их нельзя победит каким-либо земным оружием, их нельзя напугать угрозами или отправить на верную смерть. Ежели хочешь, чтобы страхи не взяли над тобой вверх, найди в себе смелость посмотреть им в очи и сказать, что они – ничто. Ничто перед тем, кто сам является хозяином своей жизни. Ничто перед тем, чьи слова, решения, действия и бездействия определяют чужие и нечужие судьбы.

Но уроки отца были напрочь забыта после вчерашнего дня, который не только для Окомира, но и для всех присутствующих на княжеском дворе кривонцев стал настоящим кошмаром. И он, глава народа, не смог с этим ничего поделать. Лишь молча уйти на глазах у всех.

За всю прошедшую ночь Окомир не смог сомкнуть глаз. Во время утреней трапезы он был молчалив и ел мало. Жена и сын лишних вопрос не задавали: они оба знали о вчерашнем и были не менее ошарашены. Окомиру же хотелось понять, что это всё могло значить. Неужели Боги решили его наказать за деяния прошлых лет? Ежели так, то он готов к любому наказанию, которое заслуживает он, а не его поданные. Это он пролил невинную кровь, он отлучил девушку от родного дома, он заслуживал кары, а не земля предков и проживающие на ней люди.

Какие ещё испытания выпадут на долю кривонцев из-за его ошибок? Какой будет следующий шаг этой таинственной игры?

Или, быть может, это не Боги, а нечто иное, нечто более древнее и зловещее, пробудилось от векового сна? Нечто, что не ведает ни милосердия, ни справедливости, а лишь одну жажду разрушения. Мысли эти, словно ядовитые змеи, вились в голове Окомира, отравляя остатки покоя. Он чувствовал, как холодный пот проступает на лбу, а сердце сжимается от предчувствия новых бед.

Вчерашний день, словно клеймо, отпечатался в его памяти. Образы тех четырёх несчастных, их предсмертные крики, запах горелой плоти – всё было до боли всё ещё было живо перед очами. Крик ужаса его людей, застывший в воздухе, искажённые лица, полные отчаяния, и этот невыносимый смрад, от которого до сих пор сводило желудок. Он, князь, должен был защитить свой народ, но вместо этого стоял, окованный страхом, не в силах пошевелить и пальцем. Позор. Невыносимый, жгучий позор. Какой пример он подаёт сыну, которую должен править после него? Каким останется в памяти людей?

Окомир сжал кулаки. Нет, он не позволит этому продолжаться. Он не позволит, чтобы его народ страдал из-за его слабости. Пусть он и забыл уроки отца, пусть и поддался страху, но сейчас он готов вспомнить их вновь. Готов посмотреть в глаза своим страхам, будь то Боги, древнее зло или его собственные ошибки. Он найдёт ответы, чего бы это ни стоило. И если для этого придется пожертвовать собой, он сделает это без колебаний. Ведь истинный князь не тот, кто не ведает страха, а тот, кто, познав его, находит в себе силы идти вперёд ради своего народа.

Из раздумий Окомира, бесцельно бродящего по налитой солнцем горнице, прервал вошедший отрок. Поклонившись, он произнёс:

– Княжа, волхв Горясер из главного капища прибыл к тебе.

– Зови, - коротко приказал Окомир, не оборачиваясь.

Отрок поспешил исполнить приказ. Вскоре в горницу вошёл старец, облачённый в простую льняную рубаху со знаками Сварога-Отца, в чьём капище он служит. Его седая борода ниспадала до пояса, а карие глаза, глубоко запавшие под нависшими бровями, казались бездонными колодцами, в которых были отблески прожитых лет. Опираясь на свою деревянную трость, он ступал медленно, но уверенно.

Волхв остановился в нескольких шагах от князя, склонив голову в знак уважения. Он не стал ждать, пока Окомир обратится к нему первым, но и не нарушил тишину навязчиво. Его присутствие само по себе было неким утешением, обещанием понимания и, возможно, совета.

– Княжа, - произнёс Горясер наконец, его голос был низким и ровным, словно шелест листвы в безветренный день, - Я чувствую смятение в твоей душе. Вчерашнее событие потрясло не только тебя, но и всех кривонцев. Боги, или те, кто скрывается за их именами, показали свою силу.

Окомир медленно повернулся к волхву. В его глазах всё ещё читалась боль и растерянность, но теперь к ним примешивалась искорка надежды. Он видел в Горясере не просто старца, а проводника к неведомому, того, кто мог пролить свет на тьму, окутавшую его разум.

– Горясер, - начал Окомир, - Я не понимаю. Что это было? Почему Боги обрушили свой гнев на мой народ? Чем мы разгневали Сварога-Отца?

Горясер внимательно выслушал князя, его взгляд не отрывался от лица Окомира. Он видел в нём не только растерянного правителя, но и человека, борющегося с собственными страхами. Страхами, которые преследуют его много лет.

– Гнев, княжа, - проговорил волхв, - Не всегда является проявлением божественной воли. Иногда это лишь отголосок древних сил, пробудившихся от долгого сна. Силы, которые не ведают ни добра, ни зла, а лишь следуют своим законам. И эти законы могут быть суровы для тех, кто стоит на их пути.

– Я не понимаю тебя, - сказал Окомир, всеми силами стараясь сохранять спокойствие, - Говори всё, как есть.

Взгляд волхва стал ещё более сосредоточенным.

– Вчерашнее не дело рук наших Богов. Наши Боги добры и справедливы – они не станут чинить жестокость и казнь на очах у женщин и детей. Пламя действовало по чужой воле, но воля то была не божественная.

– Тогда чья же, Горясер? - срывающимся голосом спросил Окомир, чувствуя, как по спине пробегает холодок, - Кто посмел прийти в мой город и так надругаться над моим народом? Кто эта сила, что не ведает ни милосердия, ни справедливости?

Волхв медленно кивнул, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел то, что скрыто от глаз обычных людей. Словно заранее знал, что этот ответ не понравится князю.

– Прервать древний обряд мог только тот, кто владеет ворожбой. Но не простой колдун, ворожей, знахарь, ведунья или ведьма. У тех не хватит никаких сил пойти против священного Огня. Это мог сделать только тот, в ком есть частица божества. Получеловек-полубог.

Окомир застыл. Его разум отказывался принимать услышанное. Он отказывался в это верить. Полубог? Здесь, среди кривонцев? Это казалось немыслимым, сказкой, которую рассказывают детям перед сном. Но Горясер не был человеком, склонным к пустым выдумкам. Его слова всегда были весомы, а предсказания – точны.

– Полубог? - переспросил Окомир, его голос был едва слышен, - Ты уверен.

­– Уверен, - кивнул Горясер, - Также уверен, что по земле антов ходит лишь один полубог. И мы оба знаем, кто он.

Первое, о чём успел подумать Окомир, были слова жены о том, что слухи о смерти её младшего сына лживы, а он сам – жив. И, похоже, в этот раз Владычица Судеб очень хитро сплела свои нити.

– Князь, - снова подал голос Горясер, - Ты должен помнить о пророчестве, которое изрёк нынче покойный волхв капища Дажьбога. Княжичу Ярополку пора узнать правду.

– Нет, - твёрдо возразил Окомир, - Ни в коем случае. У будущего много троп. Я сумею защитить своего сына.

– Княжа, одумайся, - настаивал Горясер, - Пророчество гласит, что, лишь познав истину княжич сможет быть готов к грядущем испытаниям. Скрывая от него правду, ты лишь обрекаешь его на слепую борьбу с тенями.

Окомир отвернулся, его взгляд скользнул по резным узорам на стенах горницы, словно ища там ответы, которых не мог найти в словах мудрого старца. Он помнил, как отец говорил ему о бремени власти, о том, что князь должен быть щитом для своего народа, но никогда не упоминал о том, как защитить самое дорогое – свою семью – от ударов судьбы, которые не подвластны ни мечу, ни слову.

– Пророчество – это лишь слова, Горясер, – проговорил Окомир с глухим голосом, - А жизнь – это поступки. Я не позволю, чтобы мой сын стал пешкой в чьей-то игре, даже если эта игра ведётся кем-то сильнее меня. Я сам разберусь с этим полубогом.

– И что ж ты сделаешь, княжа? – чуть более настойчиво спросил Горясер, - Что скажешь? Что он посмел нарушить покой кривонцев? Что он принёс страдание твоему народу? Он хоть ещё и мал, но в нём живёт сила, которую непонятно зачем ему даровал Владыка Света. И сейчас им движет жажда отмщения.

Окомир молчал. Он знал, что волхв прав. Также он понимал, что тот полубог, о котором они говорят, имеет полное право свой гнев и на жажду справедливости. Он бессилен перед существом, обладающего божественной искрой. Но мысль о том, что его сын может быть втянут в эту опасную игру, не давала ему покоя.

– Я не могу допустить, чтобы Ярополк стал чьей-то жертвой, - наконец произнёс Окомир дрогнувшим голосом, - Он ещё слишком молод, чтобы нести такое бремя. Он мой единственный сын, мой наследник. Он должен расти в мире, а не в страхе перед неведомым.

– Мир, княжа, - тихо проговорил Горясер, - Часто является лишь затишьем перед бурей. Истинная сила рождается в борьбе. Скрывая всю правду от Ярополка, ты лишь погубишь его.

Окомир поднял голову, его взгляд встретился с проницательными глазами волхва. Он видел в них не осуждение, а глубокое понимание. Он видел мудрость, накопленную веками, и знал, что Горясер не станет его обманывать. Ведь именно с его помощью он тогда сумел пробраться в пределы Дебрянской земли и с его же помощью он вернулся вернуться назад вместе с любовью всей своей жизни.

– Я найду его, этого полубога. Но не для того, чтобы сражаться. Я главная причина его несчастий, значит, он должен требовать ответ от меня, а не от моего сына или народа. Если ж он не согласиться, тогда… тогда я сам стану тем, кто определит его судьбу.

Горясер не мог поверить в услышанное.

– Княжа, ты не ведаешь, о чём говоришь, - прошептал волхв, - Ты – земной князь, и не можешь быть судьёй для сына одного из наших Богов.

– Он посмел прервать священный обряд и убил тех несчастных, - в тон волхву ответил Окомир, - Никто не давал ему таких прав.

– Он – лишь дитя, которого ведёт гнев, а то, быть может, ещё чего похлеще, - не сдавался Горясер, которому долг службы перед Богами был ценнее всего.

Окомир отвернулся, его взгляд вновь устремился к окну, за которым простирался залитый солнцем двор. Он словно бы сквозь стены терема видел весь свой город, видел играющих детей, женщин, несущих воду из колодца, мужчин, занятых своими ремеслами. Все они – его народ. Ему они верить, на него они полагаются. И ради них он готов на всё.

– Дитя или нет, - твёрдо сказал Окомир, - Он пролил кровь. И если он не желает услышать меня, если он не желает понять, что я готов ответить за всё, что произошло, тогда я сам стану тем, кто остановит его. Я не позволю ему нести разрушение дальше. Я не позволю ему превратить мой народ в пепел и погубить мою семью.

Волхв Горясер смотрел на князя с глубокой печалью. Он слышал в его словах не только решимость, но и отчаяние. Он знал, что Окомир готов пойти на всё ради своего народа, но также понимал, что эта битва может оказаться для него непосильной.

– Княжа, - проговорил Горясер, - Ты говоришь о битве, но ты не знаешь, с кем имеешь дело. Сила, что живёт в том парне, не принадлежит этому миру. Это сила, за которую любой обычный ворожей готов порвать глотку другому. Ты – человек, а он – дитя богов.

– Я – князь кривонцев, - ответил Окомир с непоколебимой твёрдостью, несмотря на внутреннюю дрожь, - И мой долг – защищать свой народ. И если для этого мне придётся бросить вызов тому, кто принадлежит богам, я сделаю это. Я не позволю ему играть с жизнями моих людей.

– Ты рискуешь всем, княжа. Ты рискуешь своей жизнью, своей душой, и судьбой всего своего народа.

– Я знаю, - ответил Окомир, - Но я не могу иначе. Я не могу смотреть, как мой народ будет страдать. Я не могу позволить страху заковать меня в цепи. Отец учил меня, что князь не должен ведать страха. И я вспомнил его уроки. Я готов встретить со своим страхом лицом к лицу.

Волхв замолчал, его взгляд был устремлён на князя. Он видел в нём не просто правителя, но и человека, готового принести величайшую жертву. Он знал, что слова его больше не имеют никакой силы. Князь принял решение.

– Я найду его, Горясер, - проговорил Окомир, - И я сделаю всё, что в моих силах, чтоб остановить его. И если это будет означать мою смерть, то пусть так и будет. Но я умру, зная, что сделал всё, что мог, чтобы защитить свой народ и семью.

– Да будут Боги с тобой, княжа, – прошептал Горясер, его голос был полон не только скорби, но и уважения, – И да помогут они тебе в твоём пути.

Не дойдя до двери, волхв полуобернулся к Окомиру и произнёс:

– Но, даже если ты, княжа, и защитишь сына, то смотри, кабы не потерял ту, ради которой была пролита кровь, начавшая эту вражду.

Глава 4

Дебрянское княжество, раскинувшееся среди дремучих густых лесов и полноводных рек, всегда славилось своими сильными князьями из рода Мудрецовых. От своего далёкого прародителя этот род унаследовал звериную силу, стойкий ум, твёрдый характер, уважение соседей и любовь своего народа. Но даже они, как и все, могли переживать потери. И князь Волеслав, который лишился сначала сына и дочери, а потом и жены, уже давно находился на грани двух миров – Яви и Ирия. Единственное, что держало его ещё в этом мире, были его младшие внуки, среди которых был золотоволосый и пятнадцатилетний Иван, подаренный их семье Владыкой Небесного Светила. Волеслав очень дорожил этим ребёнком, многое ему прощал и делал всё, лишь бы уберечь его от бед. Ему было ведомо, что старший внук, Великдар, завидует своему младшему родичу. Завидовал силе, что живёт в нём, любви, которую дарят ему дебрянцы, вниманию, которое ему всю жизнь уделял Волеслав. И во всём этом Волеслав винил только себя, потому что много лет он то и делал, что видел перед собой только того, кто был напоминаем о его второй дочери. Это и породило в сердце Великдара зависть и злобу на своих родичей.

И сейчас, будучи полностью в заложниках охватившей его хвори, Волеслав ничего не мог сделать против Великдара, готового нанести несчастному Ване удар за все пережитые разногласия. Старый князь, чьи очи, некогда острые, как когти медведя, теперь затуманились пеленой боли, лишь сжимал кулаки под одеялом, чувствуя, как бессилие разъедает его изнутри. Он видел, как тень Великдара, словно хищная птица, кружит над беззащитным Иваном, и сердце его сжималось от предчувствия беды. Слова, которые могли бы остановить старшего внука, застревали в горле, превращаясь в хриплый шепот, который никто не слышал. Волеслав понимал, что его время уходит, и с ним уходит и защита, которую он так долго оберегал над своим любимым внуком. Он мог лишь молиться богам, чтобы они даровали Ивану силу и мудрость, чтобы выстоять в грядущих испытаниях, ибо княжество, казалось, стояло на пороге новой, неведомой эры, где старые законы и обычаи могли быть растоптаны гневом и завистью.

Иван, не подозревая о нависшей над ним угрозе, проводил дни в своих обычных занятиях: изучал новые заклинания с волхвами, проводил время с Горицветой, расспрашивал знахарей о состоянии дедушки. И очень внимательно наблюдал за Великдар, пытаясь заметить что-то подозрительное в его взглядах и движениях. Он не был наивен, не был дураком и прекрасно понимал, что Великдар никогда не видел в нём родича, а лишь препятствие на пути к власти, к признанию, которого, как ему казалось, его лишили. Ваня всегда был уверен в своих силах, был уверен, что сумеет защитить себя в случае чего. Но за пеленой этой самоуверенности он не знал, на что может пойти Великдар ради власти.

Однажды, когда Волеслав был особенно слаб, Великдар решил действовать. С помощью угроз и денег он подговорил не только своих товарищей по оружию, но и всех холопов, челядинок и даже знахарей, которые докладывали Ивану о здоровье старого князья. Он убедил всех, что Иван – лишь чужак, кукушонок, коего бросила мать, угроза, которая может уничтожить княжество, если дать стать ему сильнее.

Однажды, когда месяц висел над Дебрянском словно серебряный щит, Ивана разбудили. Нежные, но настойчивые руки главного знахаря Добраслава коснулись его плеча.

– Княжич, вставай, - прошептал Добраслав, - Княжа наш, Волеслав, совсем плох стал. Ему нужна твоя помощь.

Иван, ещё полусонный, но встревоженный, последовал за знахарями. Хоромина деда, такая знакомая и обычно наполненная запахом лечебных трав и спокойствия, теперь была тёмной без лучин и казалась пропитанной тревогой. Но когда он вошёл, его встретил не слабый, умирающий старик, а мрачные и усмехающиеся лица Великдара и его дружинников.

– Вот и ты, щенок, - произнёс Великдар, чьи глаза в свете луны светились пробирающей до дрожи злобой, - Решил сам во всём сознаться?

Ваня невольно отступил назад, но пути ему преградили Добраслав и его ученики-знахари, на чьих лицах читалось сожаление.

– Ты обманул меня, - выдохнул Ваня, обращаясь к Добраславу, - Ты предал меня! Я ведь доверял тебе!

Добраслав стыдливо опустил седую голову и едва слышно прошептал:

– Прости, княжич. Я верой и правдой служил тебе и нашему князю, но Великдар угрожал мне и моей семье. Я не мог…

– Довольно слов! – рявкнул Великдар, прерывая жалкие оправдания знахаря, - Ты, поскудный щенок, постоянно врал нам всем. Ты травил нашего князья всё это время!

Слова родича, словно острые кинжалы, вонзились в сердце Ивана. Он почувствовал, как мир, который он знал, рушится вокруг него. Предательство, словно ядовитый туман, окутало его, лишая сил и веры. Его заманили в ловушку, а он этого даже не заметил!

Но даже в этот миг, когда отчаяние грозило поглотить его, в глубине души Ивана вспыхнула искра гнева. Гнева на Великдара, на его подлость, на его обвинения, на его жажду власти, которая не знала границ.

– Я никогда не предавал дедушку, - проговорил Ваня, прожигая Великдара взглядом, - Я честен перед богами и чурами.

– Неужели? – усмехнулся Великдар, - А это тогда что?

Великдар кивнул одному из знахарей. Тот вышел из-за спины Вани и кинул к его ногам пустой пузырёк, который он сам недавно вручил Добраславу.

– Ты взял это у ведуньи Лощеницы, - проложил Великдар, - И хотел этим ускорить смерть нашего князья.

– Это неправда! – воскликнул Ваня дрожащим от возмущения голосом, - Я никогда не стал бы вредить дедушке! Ты лжёшь!

– Я – лгу? – не переставая злобно усмехаться, Великдар сделал шаг вперёд, - Ты передал Добраславу этот яд и надеялся, что я ничего не узнаю?

– Это был не яд! Я хотел его спасти!

– Ах, так ты всё-таки признаёшь, что бывал в избушки Лощеницы? Признаёшь, что хотел убить нашего князя? - голос Великдара гремел в тишине, словно раскат грома, и эхом отдавался от стен хоромины, - Признаёшь, что сговорился с ней, чтобы завладеть властью?

– Как мог сын Владыки Небесного Светила связаться с нечистой силой? – с усмешкой произнёс один из дружинников, Брячислав.

Ваня почувствовал, как кровь приливает к лицу. Обвинения, одно чудовищнее другого, обрушивались на него, словно камнепад. Он видел, как лица дружинников исказились презрением, недоверием и злобой. Даже Добраслав, стоявший за его спиной, казалось, съёжился, подтверждая своим молчанием слова Великдара.

– Я не сговаривался ни с кем! - выкрикнул Иван, пытаясь перекричать нарастающий гул в своих ушах, - Я искал у Лощеницы средство, чтобы исцелить дедушку! Она дала мне отвар из редких трав, сказав, что он поможет укрепить его силы!

Великдар лишь презрительно фыркнул.

– Отвар, говоришь? - он поднял с пола пустой пузырёк, повертел его в пальцах, а затем швырнул обратно к ногам Ивана, - А почему же тогда наш князь, приняв твой «отвар», стал ещё слабее? Почему его дыхание стало прерывистым, а тело – холодным?

Иван опустил взгляд на пузырёк. В его памяти всплыли слова Лощеницы: «Это средство сильнодействующее, княжич. Оно может вызвать временное ухудшение, прежде чем начнёт действовать исцеление. Не пугайся, если старик станет ещё слабее на короткое время». Он мог бы это объяснить, но понимал, что его слова будут лишь пустым звуком в этом водовороте лжи и предательства.

– Ты не веришь мне, - прошептал Иван, поднимая глаза на Великдара. В его голосе звучала не мольба, а горькое осознание, - Ты никогда мне не верил. За что ты меня так ненавидишь?!

– За что? – зло выплюнул Великдар, - А ведь я тебе уже говорил, что после твоего рождения нашу семью преследуют одни лишь беды. Мы потеряли многое из-за тебя, потому что ты – проклятье, а не дар! И ты сам это доказал свою истинную сущность, пытаясь поскорее избавиться от нашего родного человека!

Великдар повернулся к дружинникам, и его голос стал громче, наполненный праведным гневом.

– Дебрянцы! Вы видите, кто перед вами! Этот отравитель, этот предатель, этот кукушонок, что хотел убить нашего князя и захватить власть! Он не достоин носить имя рода Мудрецовых! Он не достоин жить на нашей земле!

Гул одобрения пронёсся по хоромине. Дружинники, подстрекаемые словами Великдара, начали вынимать мечи из ножен. Их лица, ещё недавно выражавшие лишь недоверие, теперь пылали праведной яростью. Иван почувствовал, как холодное железо клинков отражает лунный свет, и понял, что его участь решена. Он был один против всех, окружённый врагами, чьи сердца были отравлены ложью и завистью. Только вот сдаться просто так он не может. Ему никогда не было дано уметь держать в руках меч, никогда не было дано разить острым клинком своих неприятелей, но ему было дано иное оружие, которое всегда будет принадлежать только ему одному.

Ваня сжал руки в кулаки. Дремлющая и ждущая своего выхода сила откликнулась на зов своего хозяина и приятным покалыванием пробежала по кончикам пальцев. Великдар видел это и уже готов был наброситься на того, кого терпел все эти лета, но тут вдруг дверь за спиной Ивана распахнулась и из-за неё послышался слабый, но отчётливый старческий голос.

– Остановитесь!

Все обернулись. В дверном проёме, опираясь на посох, стоял князь Волеслав. Его лицо было бледным, но глаза, хоть и затуманенные болью, горели прежней силой, которой многие страшились, и мудростью, на которую многие полагались. Он был слаб, но его присутствие, его взгляд, словно молния, пронзили каждого в хоромине, заставив мечи опуститься, а голоса умолкнуть.

– Что здесь происходит? - голос Волеслава был хриплым, но в нём звучала такая власть, что никто не посмел ослушаться, - Почему вы подняли оружие на моего внука?

Великдар, ошеломленный появлением деда, побледнел. Его торжествующая улыбка сползла с лица, уступив место растерянности и страху. Дружинники, застигнутые врасплох, неловко опустили мечи, избегая взгляда старого князя. Добраслав и его ученики и вовсе съёжились, пытаясь слиться с тенями.

– Дедушка… - начал Великдар, пытаясь вернуть себе самообладание, - Мы… мы лишь…

– Вы лишь что, Великдар? - голос Волеслава, несмотря на слабость, звучал грозно. Он медленно, с трудом, но с непоколебимой решимостью, сделал несколько шагов вперед, опираясь на посох, - Вы лишь пытались вершить суд над тем, кто не совершал никакого преступления?

Его взгляд остановился на Иване, в котором смешались облегчение, изумление и глубокая, как Ване показалось, раскаяние.

– Дитя моё, - прошептал Волеслав, протягивая к Ване дрожащую руку.

Иван бросился к деду, обняв его так крепко, как только мог, боясь, что тот исчезнет, как наведённый морок.

– Дедушка! Ты был здесь? Ты всё слышал?

– Слышал, - кивнул Волеслав, поглаживая внука по золотистой макушке. Когда он посмотрел на застывшего с гневом на лице Великдара, его взгляд стал жёстче, - Слышал каждое слово. И ты, Великдар, опозорил имя Мудрецовых. Ты предал свою семью, свой народ, свои клятвы. Ты подговорил холопов, челядь, даже знахарей, чтобы оклеветать невинного. Ты хотел убить своего родича ради власти, которая тебе не принадлежит.

– Не принадлежит? – выдохнул Великдар, - А кому же она принадлежит? Тому, кто ратной науки не знает и родных травит?

Волеслав лишь устало покачал головой.

– Я никогда в очи не видал тот яд, о коем ты молвишь. А раз не видал, то и не принимал. Мне ведомо, что внук хотел меня спасти. Он бы никогда не причинил мне вреда.

В хоромине повисла мёртвая тишина. Дружинники, холопы, знахари – все стояли, опустив головы, осознавая всю вышину своего предательства. Добраслав, дрожа, упал на колени.

– Прости нас, князь! - прошептал бедный знахарь, - Мы были ослеплены страхом, мы поверили лжи Великдара.

– Страх не оправдывает предательства, Добраслав, - ответил Волеслав, чей голос был полон скорби, - Но я вижу ваше раскаяние.

Он снова повернулся к Великдару, и его взгляд был полон не гнева, а глубокого, очень глубокого разочарования.

– Ты, Великдар, был первым моим внуком, которого мне подарила моя старшая дочь. Я любил тебя также, как люблю Ваню и малышку Горицвету.

– Ложь! – крикнул Великдар, весь дрожа от переполняющего его гнева. Ведь прямо сейчас все его замысли проваливались в бездну! – Ты всё время видел перед собой только этого никчёмного кукушонка! Я всеми силами пытался тебе доказать, что я достоин править Деброй! Но ты был слеп и не хотел ничего замечать!

Волселав тяжело вздохнул. Оторвав от себя Ваню, он, опираясь на трость, двинулся в сторону Великдара. Оказавшись подле своего старшего внука, который шириной плеч ничуть не уступал самому воеводе, Волселав внезапно для всех обнял его одной своей рукой.

– Я виноват перед тобой, дитя моё, - прошептал старший князь, - Виноват, что не замечал тебя. Прости меня за это.

Великдар замер, словно поражённый громом. Объятия деда, слова раскаяния, прозвучавшие так неожиданно, пронзили его насквозь. Ярость, что клокотала в нем, вдруг сменилась жгучей болью, а затем – опустошением. Он не мог поверить, что старик, которого он считал слепым и несправедливым по отношению к себе, вдруг признал свою вину. Слёзы, которых он не проливал с самого детства, навернулись на очи, но он сдержал их, не желая показывать слабость.

– Не надо… - выдавил он из себя, пытаясь отстраниться, но Волеслав держал его крепко.

– Надо, Великдар, - тихо ответил старый князь, - Надо, чтобы ты понял, что любовь не делится на части. Я любил тебя, люблю Ваню, люблю Горицвету. И всегда буду любить. Но власть… власть – это не игрушка, не награда за любовь. Это бремя, которое не каждый способен нести.

Не каждый способен нести. Не каждый способен нести. Не каждый способен нести.

Эти слова стали эхом отзываться в ушах Великдара. Он перевёл взгляд на молча стоящего и молчавшего Ваня и увидел, как на его лице играет едва заметная то ли полуулыбка, то ли усмешка, которая как бы говорила, что он, Великдар, снова проиграл ему. Он снова стал вторым.

– Власть – это бремя, которое не каждый способен нести, - повторил Великдар, и в его голосе проскользнул иной, неведомый прежде отзвук, - Но я готов его нести! Я готов доказать, что достоин! Докажу, что я – истинная сила, истинное правление.

Никто не заметил, как и когда именно Великдар успел достать из-за пояса остро наточенный клинок, который без промедления вошёл в старческую плоть Волеслава.

Князь охнул, и объятия его ослабли. Кровь, тёплая и багровая, хлынула из раны, окрашивая одежду Великдара. Глаза Волеслава, которыми он всё ещё смотрел на Великдара, расширились от боли и непонимания, но в них не было ни страха, ни упрёка, лишь безмерная скорбь. Великдар с холодным выражением лица сделал шаг назад, и тело князя медленно опустился на колени, посох выпал из его ослабевшей руки, с глухим стуком упав на деревянный пол.

Ваня вскрикнул, лицо исказилось ужасом. Сила, что только что дремала в его кулаках, теперь рвалась наружу, обжигая, требуя выхода. Дружинники, оцепенелые от увиденного, стояли, словно изваяния, не в силах пошевелиться. Добраслав, всё ещё на коленях, закрыл лицо руками, издавая тихий, прерывистый стон.

Великдар, держа окровавленный клинок, смотрел на замертво падающего деда. На его лице не было ни раскаяния, ни торжества, лишь странное, пустое выражение. Словно он сам не верил в то, что только что совершил.

– Я доказал! - голос Великдара прозвучал резко, почти истерично, глаза его пылали устрашающим безумием, - Доказал, что я достоин! Доказал, что я – сила!

– Дедушка! - Ваня бросился к телу Волеслава, пытаясь при помощи ворожбы остановить кровь, но было уже поздно. Огонь жизнь, который так долго пылал в душе Волеслава, погас, оставив лишь холодную оболочку.

Рыдания комом встали в горле Вани. Ему вспомнился тот день, та ночь, когда там, в лесу, он сидел перед телом Белослава и лишь наблюдал за тем, как жизнь медленно покидает его. Он не мог в этом поверить, что тоже самое происходит вновь. Он совсем не хотел в этом поверить!

Великдар, словно очнувшись, оглядел хоромину. Его взгляд остановился на дружинниках, на их испуганных, растерянных лицах.

– Вы! – крикнул он, поднимая окровавленный клинок, – Вы видели! Он сам признал, что я достоин! Умерев, он сам передал мне власть!

Только в его словах не было прежней уверенности, лишь отчаянная попытка оправдать себя, убедить других, а может быть, и самого себя. Дружинники молчали, их глаза были полны ужаса. Они видели не передачу власти, а хладнокровное убийство. Но нарушить клятву верности Великдару никак не могли.

Ваня, прижимая к себе бездыханное тело деда, поднял на Великдара глаза, полные не только слёз, но и невыносимой, неестественной боли и ненависти.

– Ты… ты чудовище! – прошептал он, и в его голосе прозвучала такая сила, что даже Великдар вздрогнул. – Ты убил его! Ты убил нашего князя, нашего родича! Ненавижу тебя…Ненавижу!

И в этот миг один из верных дружинников Великдара обнажил меч и бросился на Ваню.

На сей раз юноша, несмотря на страх, не растерялся. Несмотря на дрожь в коленях, он встал и его руки вспыхнули золотистым светом. Он отбросил нападавшего, словно тот был лёгким пёрышком. Воздух вокруг него заискрился, создавая невидимый щит, который отражал удары мечей остальных товарищей Великдара.

Но Великдар был готов. Он не стал вступать в прямую схватку с ворожбой. Вместо этого, он выхватил из-за пояса данное ему Лощеницой медное кольцо, тусклое и невзрачное, но наполненное древней, тёмной силой.

С этими словами он метнул кольцо. В воздухе оно превратилось в чёрную и шипящую змею и, миновав защитный щит Вани, заплелась вокруг его руки, приняв прежний вид. В тот же миг золотистое сияние, окутывавшее его, погасло. Ворожба, что всегда была частью его, словно испарилась, оставив лишь пустоту и слабость.

Обескураженный и лишенный своей защиты, Иван стал легкой добычей. Не успев ничего сказать, Великдар и его дружинники набросились на него с новой силой. Они били его, не щадя, пока он не упал на пол рядом с бездыханным телом Волеслава, окровавленный и едва дышащий.

– Уберите его отсюда, – приказал Великдар, - Бросьте его в реку. Пусть вода смоет его с моей земли.

Два дружинника подхватили бесчувственное тело Ивана. Они вытащили его из княжеского терема, прочь из его дома, прочь из его жизни. Ночь была холодной, и воды Десницы, в которую его бросили с завязанными руками и ногами, казалась бездонной и совсем незнакомой.

***

Кривонское княжество

Ваня резко распахнул глаза, окончательно возвращаясь из самых глубин своих воспоминаний. Его сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, а на лбу выступила холодная испарина. Воспоминания о той ночи, о запахе крови и страха всё ещё были слишком яркими, слишком настоящими. Он ощущал боль от ударов, слышал эхо криков и лязг мечей.

Он лежал на своей полати, в доме парня, который нашёл его на берегу реки, принёс к себе и выходил вместе со своей матерью. Солнечный луч пробивался сквозь щель в окнах, освещая пылинки, водящие хоровод в воздухе. Ведьма Збигнева не обманула: зелье, которое она дала, сумели вернуть ему утраченные воспоминания о том дне, когда весь его мир был уничтожен. Снова. Сейчас другой день. Но раны, нанесённые той ночью, не заживали. Они кровоточили в его душе, оставляя рубцы, которые, казалось, никогда не исчезнут. Теперь он понял, как Великдар сумел его одолеть.

В памяти всплыл образ Великдара, его безумные глаза, его торжествующий, но в то же время испуганный взгляд. И образ Лощеницы, чьё кольцо стало орудием изгнания.

Ваня медленно сполз с полати, всё ещё ощущая слабость во всём теле после возвращения из Кривонска. На соседней полати мирно сопел Дорогобуд. Чтобы не разбудить ни его, ни Хранамиру, Ваня как можно тише открыл и закрыл за собой входную дверь. Оказавшись на улице, он облегчённо вздохнул.

Сейчас было ранее утро, петухи ещё не успел пропеть, поэтому многие травяники продолжали находится в своих домах. Ване это было на руку: никто не должен его видеть. Если он не успеет вернуться до такого, как Дорогобуд проснётся и обнаружит его отсутствие, придётся что-то придумывать. А Ваня сейчас не мог думать ни о чём, кроме тайн, которое открылись ему после появления ведьмы Збигневы. Именно сейчас он и собирается к ней наведаться.

Он посмотрел на свои руки, на которых нынче не было ни царапин, ни следов крови, ни проклятого кольца, надолго лишившего его сил. Теперь его дар вернулся и Кривонск, где нынче сидит князь Окомир с Ваниной матерью, испытал это на себе. Подумав об этом, Ваня невольно улыбнулся. Но эта улыбка не была похожа на все его предыдущие. Сейчас его улыбка больше напоминала оскал.

Он двинулся по узким тропинкам, ведущим к окраине поселения, где обитала Збигнева. Каждый шаг отдавался в его теле не только телесной усталостью, но и тяжестью вновь обретённых воспоминаний. Он чувствовал, как внутри него разгорается пламя, не то, что было раньше – золотистое и защищающее, а иное, тёмное, обжигающее. Это было пламя мести, жажда возмездия, которая теперь стала его единственным путеводителем.

В голове Вани проносились обрывки разговоров, образы, звуки. Голос Волеслава, полный скорби. Безумный взгляд Великдара, его истеричные крики безумия.

– Придёт час, и он получить за всё, - прошептал себе под нос Ваня, - Клянусь тебе, деда. Они все получать по заслугам.

Добравшись до ветхой избушки Збигневы, Ваня не стал стучать. Дверь, словно ожидая его, тихо отворилась сама. Внутри было темно и пахло травами, дымом и чем-то ещё, старинным и необъяснимым. Збигнева сидела у ватара, её молодое лицо, полное дум, было освещено мерцающим пламенем. Она не повернулась, но Ваня понимал, что она чувствует его присутствие.

– Ты пришёл, - произнесла она, - Я знала, что снова придёшь ко мне, дитя.

– Я пришёл за ответами, - промолвил Ваня ей в ответ, - За теми, которые могут мне помочь.

Збигнева медленно повернулась, её голубые глаза, глубокие и мудрые, встретились с его взглядом. В них не было ни удивления, ни осуждения, лишь, несмотря на возраст, древнее знание и едва уловимый интерес.

– Ответы всегда были в тебе, дитя, – спокойно проговорила она, – Я лишь помогла тебе их отыскать. Но путь, который ты выбрал, тернист и опасен. Месть – это огонь, что сжигает не только врагов, но и того, кто его разжигает. Уж поверь мне.

Ваня подошёл ближе. От каждого его шага старинные и обугленные половицы избушки переполнялись яркими цветами, словно бы в них заново вдыхали жизнь. Збигнева наблюдала за этим с полуулыбкой на лице.

– Ты мне так и не сказала, кто такова. Как ты очутилась тут, в земле кривонцев?

– А никак, - пожала плечами Збигнева, - Я родилась тут много лет назад. Травяники убили моего родича, я ж сумела выжить и теперь, как ты, желаю справедливости.

– И кем же был твой родич, что травяники решили от него избавиться? – поинтересовался Ваня.

Збигнева чутка наклонилась вперёд и испытующе посмотрела в глаза Ивана.

– А тебе и так это ведомо. Твой друг, Дорогобуд, уже обо всём тебе рассказал.

Ваня задумался на несколько миг, после чего приподнял брови в удивлении и сказал:

– Твой родич – тот самый колдун, чей дом травяники сожгли, а на его месте поставили колья?

– Травяники – трусливые безумцы, - зло прошипела Збигнева, - Они не боялись ворожбы, ежели она им была нужна в собственных целях. А как только таких целей не было, они начинали боятся колдовства. Мой родич был не просто колдуном. Он был хранителем древних знаний, тем, кто мог говорить с духами леса и рек, кто понимал язык звёзд и с их помощью предсказывал события. Да, его сила была тёмной, но никогда не вредил никому нарочно. Только вот травяники, ослеплённые завистью и страхом, увидели в нём угрозу. Они сожгли его дом, надеясь уничтожить не только его, но и всё, что он знал. Но они ошиблись. Знания не горят в огне, дитя. Они передаются, как искры, от одного к другому.

Ваня почувствовал, как по его спине пробежал холодок. От Збигневы исходила такая мощь, что находится рядом с ней было невмоготу. Она не знала жалости, не знала сострадания – смерть того мужчины в крчеменице служит тому подтверждением. Тем не менее, она помогла вернуть ему силы. Из понимания к нему али из собственных каких-то интересов – непонятно. Кем бы она ни была на самом деле, с ней явно стоит быть на чеку.

Ему вспомнился рассказы Дорогобуда о том колдуне, о его могуществе и о том, как травяники, несмотря на свою показную храбрость, дрожали от страха при одном упоминании его имени. Теперь он понимал, почему Збигнева так легко вернула ему воспоминания, почему её зелье было столь действенным. Она была частью этого древнего знания, его наследницей, его обладательницей.

– И как же ты собралась мстит травяникам?

– Моя месть не должна тебя волновать. У тебя есть своя. И я, ежели ты попросишь, тебе в этом помогу. Ведь именно за этим ты сейчас и пришёл ко мне. За силой, за знанием, за возможностью покарать тех, кто отнял у тебя всё.

Ваня промолчал. Отрицать её слов он не мог. Отныне месть была тем, что гнала его вперёд, что давало ему желание жить и что совершенно не давало покоя. Но ему понравились слова Збигневы о том, что месть сжигает того, кто её разжигает. Разве он, настрадавшийся и перетерпевший многие тяготы, не заслуживает праведности? Страх заставил травяников пролить кровь могущественного колдуна. И теперь по их душу пришла Збигнева. Хочет ли Ваня, чтобы потом, когда Великдар и Окомир получать по заслугам, и по его душу пришёл кто-то такой же? Хочет ли он быть поглощённым тьмой, которая окутывает Збигневу?

– А что, если я не хочу, чтобы тьма поглотила меня? – наконец подал голос Ваня, - Я же всё-таки сын Дажьбога.

– А ты знаешь, зачем Дажьбог тебя породил? – прищурилась Збигнева, - Знаешь, для чего наделил тебя такой силой? Зачем послал в мир, который был к тебе так жесток?

Ваня лишь покачал головой. Это был один из тех вопросов, на которые он всю жизнь хотел услышать ответ. Но ни он, ни волхвы капища Дажьбога, никто-либо другой не ведал, зачем богу солнца понадобился смертный сын. В одном Великдар был прав: Боги ведут какую-то свою игру. Какую – только им одним ведомо.

– Послушай, дитя, - продолжила Збигнева, - Ты хочешь, чтобы твоя месть была чистой, незапятнанной? Но это невозможно, потому что ты уже пролил кровь. Ты можешь пытаться отмыть её, но она оставит след. След, который будет напоминать тебе о том, почему ты решился пойти таким путём. И кто в этом виноват.

Ваня сжал кулаки. Слова Збигневы пронзали его насквозь, обнажая самые потаённые уголки его души. Он хотел бы быть праведным, хотел, чтобы его месть была справедливой, но в глубине души он понимал, что это лишь самообман. Месть – это всегда грязь, всегда кровь, всегда боль. Обратной дороги нет.

– Я видел, что Великдар сделал со мной. Видел, что он сделал с моим дедушкой. Я чувствовал его боль. И я не остановлюсь, пока не заставлю его заплатить. И Окомира тоже.

Ведьма вздохнула, её взгляд скользнул по его лицу, словно пытаясь прочесть каждую мысль, каждое скрытое чувство.

– Ты сам не заметил, как изменился, дитя, - сказала она, - Твой дар стал сильнее, но и тьма в тебе углубилась. Может, даже твой отец разочарован в тебе.

– Это не имеет значения, - огрызнулся Ваня, - Он ни разу не откликнулся на мои молитвы, ни разу не попытался помочь. Лишь давал какие-то незначительные знаки. Я всегда был сам по себе.

– И что ж ты собираешься делать теперь? – как бы невзначай спросила Збигнева, - Каков твой следующий шаг? Продолжать идти по этому пути, пока он не поглотит тебя целиком? Или попытаешься найти другой?

Ваня опустил взгляд на свои руки. Они не были сильными, как у того же воина Великдара, не были способны держать меч или хотя бы топор для рубки дров. Но этими руками он всю жизнь творил ворожбу, этим же руками недавно причинил боль. И теперь эти руки были запачканы чужой кровью.

– Я не знаю, - признался дебрянец, - Я только знаю, что не могу остановиться. Не сейчас. Пока не увижу, как Великдар и Окомир падут, я не успокоюсь.

– Тогда будь готов, - прошептала Збигнева, и в её глазах мелькнул отблеск веселья, - Путь мести редко бывает прямым. Он извилист, полон ловушек и искушений. И тот, кто ступает на него, должен быть готов к тому, что сам может стать жертвой.

Ваня кивнул, хотя и не был уверен, что понимает все её слова. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, но теперь он знал, что это не просто огонь мести. Это был огонь силы, огонь судьбы. И он был готов сгореть в нём, если это означало, что он сможет добиться справедливости. Ради себя самого, ради дедушки.

– Но сейчас тебе нужно быть очень осторожным, дитя, - Збигнева повернулся, подошла к одному из своих ларцов и стала что-то в нём искать, - Князь Окомир прознал о тебе.

– Что? – громко и ошарашенно произнёс Ваня, - Как он это сделал? Я точно уверен: он не видел меня тогда на княжеском дворе!

– Как – неважно. Тебе следует знать, что он, в тайне от своей жены, собирается послать свои вооружённые отряды во все окрестные роды. Тебе нужно оставаться в тени и не раскрывать себя.

– Но как? – выдохнул Ваня, - Я не знаю ни одного такого нужного заклинания.

Збигнева извлекла из ларца небольшой, искусно вырезанный из тёмного дерева оберег в виде серпа с прикреплённой к её верху цепочкой. От него исходило слабое, но ощутимое покалывание живущей в нём силы.

– Это не заклинание, дитя, - произнесла Збигнева, протягивая оберег Ване, - Этот оберег скроет твою истинную сущность от очей тех, кто ищет тебя. Но помни, он лишь скрывает, а не делает невидимым. Будь осторожен, не привлекай к себе лишнего внимания. И не забывай, что даже самый сильный оберег не спасёт от собственной глупости.

Ваня взял оберег и надел себе на шею. Дерево было гладким и тёплым на ощупь, а тонкая резьба казалась живой. Он почувствовал, как некая сила, древняя и спокойная, вливается в него, обволакивая, словно туман.

– Спасибо, - прошептал Ваня. Как ни странно, но теперь такие слова давались ему тяжело.

– Не благодари, - отмахнулась Збигнева, - Мы с тобой теперь связаны одной нитью. И помни, дитя, что даже в самой глубокой тьме всегда есть искра света. И только от тебя зависит, дашь ли ты ей разгореться или позволишь тьме поглотить её.

Ваня кивнул. Он понимал, что Збигнева не просто так дала ему этот оберег. Она видела в нём нечто большее, чем просто оружие для мести. Она, как и он, ведала ворожбу и видела в нём возможность изменить свою судьбу, не стать таким же, как те, кого он собирался покарать.

Он вышел из избушки, ощущая на себе тяжесть утреннего воздуха и лёгкость в душе. Оберег, который он спрятал под рубаху, толкался[1], словно живое сердце, напоминая о словах ведьмы. Путь мести был тернист, но теперь у него был проводник, пусть и такой загадочный и опасный. И он был готов идти по этому пути, до самого конца. У него ещё оставались вопросы к Збигневе, но их он успеет задать потом. А сейчас ему нужно вернуться к травяникам и продумать следующий свой шаг.

Збигнева же проводила его взглядом через мутное оконце. Когда образ Вани растворился в дали, её губы растянулись в широкой, злорадной улыбке. Глаза её теперь горели недобрым огнём. Она знала, что Ваня ступил на путь, с которого нет возврата.

Она повернулась и, не зажигая лучины, спустилась в подвал. Сырой воздух обволакивал её, наполненный запахом земли и чего-то ещё более зловещего. В полумраке виднелись грубые изваяния. Одно – женское, с ледяным, безжизненным лицом, олицетворяющее Морену, богиню зимы и смерти. Другое – мужское, с пустыми глазницами, воплощающее Вея, владыку подземного царства.

Збигнева опустилась на колени перед изваянием Морены. Её голос обычно тихий голос теперь звучал низко и хрипло.

– Великая Морена, матерь моя, владычица холода, забвения и Конца, -начала она, - Я сделала так, как ты сказала. Я привлекла на свою сторону того мальчишку, чьё сердце горит жаждой мести. Он станет твоим орудием, твоим проводником в мире живых. Его боль, его гнев – всё это послужит тебе.

Затем она повернулась к изваянию Вия.

– О, могучий Вий, повелитель теней и царства мёртвых, - продолжала Збигнева, - Я отдаю тебе его страхи, его сомнения. Пусть они станут твоей пищей, а его решимость – твоей силой. Он будет сеять беды, как ты того желаешь, и его путь будет проложен через кровь и слёзы. Он не сможет выполнить своё предназначение.

Она молилась долго, её слова смешивались с тихим шепотом ветра, проникающим сквозь щели в стенах подвала. В её глазах отражалось пламя свечи, которую она зажгла вокруг изваяний, и в этом мерцающем свете её лицо казалось ещё более древним и безжалостным. Она знала, что Ваня не вернётся к ней прежним. Он вернётся другим – закалённым, ожесточённым, готовым на всё ради своей мести. И это было именно то, чего она добивалась. Именно то, чего добивались её Боги-покровители.

***

До поселения травяников оставалось всего несколько шагов, когда внезапно из-за густых зарослей кустарника выскочил человек и с силой налетел на Ваню, сбивая его с ног и заставляя больно удариться спиной о землю.

– Ты! – выдохнул Идан, нависая над Ваней. Его лицо исказилось гневом, - Я давно тебя подозревал, что с тобой что-то не так! Что ты такое, а? Что ты скрываешь?!

Ваня попытался подняться, но Идан грубо прижал его к земле.

– Отпусти меня, дурен! – попытался возразить Ваня, чувствуя, как страх начинает сковывать его, - Чего тебе нужно?

– Это ведь ты, да?! Ты убил тех людей на княжеском дворе! Я видел, как ты тогда что-то шептал, после чего огонь начал бушевать! Это всё ты!

– Ты ошибаешься, - гневно огрызнулся Ваня, - Я ни в чём не виноват!

– Неужели? – прошипел Идан, наклонившись к испуганному лицу Вани, - Тогда откуда ты сейчас идёшь? В чьей избушке ты был? Кто была та девка, с которой ты разговаривал, а?

По спине Вани снова пробежал холодок. Мало того, что он был неосторожен и уже успел себя выдать, но и, оказывается, помимо него ещё кто-то может видеть Збигневу. Она знала об этом? Если да, то почему не сказала, что за ним кто-то вёл слежку?

– Ну, отвечай! – крикнул Идан, теряя терпение, - Кто ты таков и что тебе нужно от нас? Знаете ли Дорогобуд, что ты – жалкий обманщик?

– Идан, послушай. Тебе не стоит в это лезть. Просто отпусти меня.

– Отпустить? – усмехнулся Идан. Потом занёс широкий кулак, готовясь нанести удар, - Значит, ты не хочешь говорить по-доброму. Жаль.

– И мне жаль, - прошептал Ваня.

В этот миг что-то внутри Вани щёлкнуло. Ему вспомнился Великдар, который также, ещё в далёком детстве, заносил кулак, чтобы не только побить, но и вдоволь посмеяться над Ваней вместе со своими товарищами.

Страх сменился яростью, той самой, что разгоралась в нём после пробуждения воспоминаний. Он не мог позволить этому парню, который, как он думал, был ему почти другом, причинить ему вред. Не мог позволить ему помешать его пути. С неимоверным усилием Ваня сосредоточился, направив всю свою силу. На месте, где лежал Ваня, вспыхнул золотой свет, и Идан стремительно отлетел в сторону, не успев закричать. Он ударился головой о ствол старого дуба с глухим стуком, и его тело безвольно обмякло.

Ваня замер, глядя на неподвижное тело. Сердце его бешено колотилось, но теперь вместо страха к нему пришло облегчение. Он не хотел этого делать, но выбора не было.

– Ты сам виноват, - произнёс Ваня, после чего встал, отряхнул пыл с рубахи и ушёл в сторону околицы.

[1] Имеется в виду «пульсировал»

Глава 5

Из золотых чертогов Ирия, где вечная весна ласкает зелёные луга, где текут прозрачные и чистые реки и где поют райские птицы, Дажьбог, Владыка Небесного Светила, с тревогой взирал на землю. Его светлые очи, обычно несущие жизнь и тепло, сегодня казались тусклыми, отражая боль, что сжимала сердце. Там, в мире людей, его пятнадцатилетний сын Иван, его гордость и надежда на воссоединение с любимой, ступал по пути, устланному тьмой.

Иван, чьи волосы были цвета спелой пшеницы, чьи глаза сияли, как весенняя трава и на чью долю выпали тяжёлые испытания, был изгнан из родного княжества. Его собственный родич, ослеплённый завистью и жаждой власти, отправил юношу в чужие, враждебные земли. Там, вдали от отцовского света и лиц родных, Иван оказался один, сломленный и озлобленный.

Первым шагом во тьму стало убийство. В пылу отчаяния, когда завесы прошлого были для него приоткрыты, Иван почувствовал вкус и жажду мести. Этот вкус, горький и пьянящий одновременно, открыл в нём тёмную сторону, о которой он и не подозревал. Затем появилась она – молодая девушка с обманчиво светлыми глазами, и улыбкой, полной яда. Ведьма, служительница Морены и Вея, владыки подземного мира, где много лет таится возлюбленная Дажьбога, увидела в юном, потерянном сердце Ивана плодородную почву для своих тёмных дел. Она нашептывала ему слова, полные зла и силы, обещая власть и забвение боли. И Иван слушал, впитывая этот яд в своё сердце. А Владыки Тьмы питалась его болью, его гневом, его жаждой отмщения, превращая его в орудие своих тёмных замыслов.

Дажьбог видел, как его сын, некогда светлый и добрый, превращается в тень самого себя. Видел, как его руки, созданные для созидания, теперь несли смерть. Видел, как его душа, подобно молодому деревцу, тянущемуся к солнцу, теперь склонялась к земле, к холоду и разложению. И это причиняло Дажьбогу сильную боль, потому что причина всех бед своего сына – он сам. Это он привёл мальчика с Солнечным Огнём в душе в мир людей, который оказался так жесток к нему. Он обрёк его на все эти испытания. И он же не мог вмешаться и помочь своему сыну выбраться из пучины лжи и обмана, потому что был не в силах нарушить наказ своего отца Сварога не вмешиваться в жизнь своего смертного сына. И в этой безмерной скорби Дажьбог осознавал свою вину. Он, отец, который должен был оберегать своё дитя, сам привёл его в этот мир, полный испытаний и соблазнов. Он дал ему силу, но не смог защитить его от теней, что таились в человеческих сердцах.

Дажьбогу было невыносимо смотреть, как его дитя медленно погружается во мрак. Он прекрасно помнил наказ своего отца и понимал, что Иван сам должен пройти предначертанный ему путь, но он не мог полностью закрыть глаза на то, как его сын становится оружием в руках тьмы.

В чертогах Ирия, где вечно звучала чудесное пенье птиц с девичьими головами, Дажьбог нашёл бога Леля, покровителя любви и юности. Лель, с его лукавыми очами и вечно юным обликом, сидел на лоне цветов, играя на своей золотой свирели. Увидев подошедшего к нему мужчину с длинными золотыми волосами и ниспадающей золотистой бородой, Лель отложил свирель и внимательно взглянул на него. Он-то хорошо понимал, зачем Владыка Небесного Светила пришёл к нему, но говорить наперёд высшего божества он, мало божество, не мог.

– Приветствую тебя, сын Лады, - начал Дажьбог, - Ведомо ли тебе, что нынче происходит в мире людском?

– Ведомо, - кивнул ему Лель, - В тех землях, кои основаны благословлённым тобой человеком, нынче сидит старший внук почившего Волеслава. А твой сын изгнан и больше его нога никогда не вступит на землю предков, потому что Великдар со своей ведуньей закрыли ему туда путь.

– Мой сын, - печально прошептал Дажьбог, - Он вступил на путь тьмы. Его сердце, некогда полное света, теперь ищет утешения во зле. Я дал ему искру жизни, но теперь эта искра гаснет. Ведьма, служащая Морене и Вею, плетет свои сети, и мой Ваня, ослеплённый болью и гневом, попадает в них.

– И это тоже мне ведомо, - вздохнул Лель, - Я знаю твоего сына с младенчества. Никогда бы не подумал, что он способен на злодеяния. Но боль от предательства матери оказалось куда сильнее его самого. А та ведьма, которую ты упомянул, умеет использовать эту боль.

– Это я во всём виноват, - произнёс Владыка Небесного Светила, - Это я обрёк бедное дитя на эти испытания. Я отвечаю за солнечный свет, моя задача – нести людям добро, а не наблюдать за тем, как мой собственный сын погружается во мрак!

– И что же ты предлагаешь, сын Сварога? – спросил Лель, - Твой отец не позволит тебе явиться Ивану в мире людей.

Дажьбог глубоко вздохнул, собирая все свои обдуманные мысли воедино.

– Я не могу вмешиваться напрямую. Закон богов суров, и мы не должны попирать волю смертных. Но ты, Лель, ты – бог юности и любви, и ты знаешь моего сына. Ты можешь говорить с сердцами, ты можешь пробуждать забытые чувства. Пойди к Ивану. Поговори с ним. Напомни ему о свете, который живёт в нём. Напомни ему о том, кем он был, и кем он может стать. И…расскажи ему уже о предназначении.

Лель лишь кивнул. Отказать высшему божеству он всё равно никак не мог.

***

Кривонское княжество

Нынешний Годовой Круг оказался для рода Травяников самым тяжёлым за последние несколько лет. Никто из старшего поколения не мог вспомнить, чтобы за одно короткое время из рода совсем неожиданным образом могли уйти сразу несколько человек. Каждый задавался справедливым вопросом: чем они разгневали богов? Почему они, честные и чтущие древние порядки, заслужили такие испытания? Почему сейчас мать сторожевого Идана должна стоять перед бездыханным телом своего единственного сына и обливаться горькими слезами?

Другие женщины из рода пытались находится рядом с несчастной матерью и во всём старались её поддерживать и помогать. Но их собственные сердца были полны такой же скорби и страха. Каждая из них видела в Идане своего сына, брата, мужа. Каждая чувствовала, как холодная лапа неизвестности сжимает горло, не давая дышать полной грудью. Слова утешения казались пустыми, а прикосновения – бессильными перед лицом такой утраты. В их испуганных очах читался немой вопрос: кто следующий? И этот вопрос, не произнесённый вслух, висел в воздухе тяжелее самого горя, отравляя последние крохи надежды.

– Соколик мой, - полушепотом говорила женщина, кончиками пальцев проводя по бледному лицу сына, - Почто ж ты покинул меня? Почто ж доля так жестока ко мне? Боги не даровали мне других детей, так почему ж решили тебя, одного-единственного, у меня отнять? Почему не услышали они моих молитв, моих жертв, что я приносила им в капищах? Разве мало я просила о твоём благополучии, о твоей силе, о твоей долгой жизни? Разве не я учила тебя чтить предков и следовать их заветам? И вот теперь ты лежишь здесь, холодный и безмолвный, а я, твоя мать, должна смотреть на это и не понимать, за что мне такое горе.

Женщины, которые должны были помочь несчастной матери отмыть тело сына и подготовить его к краде, стояли сгорбившись поодаль, их лица были изрезаны морщинами не только от лет, но и от глубокой печали.

В душе Дорогобуда, для которого Идан был близким другом, творилась настоящая буря. Когда ему сообщили о том, что недалеко от их околицы было найдено тело Идана, то отказался верить. А когда убедился в этом сам, то стоял, сжав кулаки, и его взгляд метался от бездыханного тела к небу, словно пытаясь найти там ответы. Ярость и отчаяние боролись в нём, вытесняя скорбь. Он не мог понять, как такое могло случиться. Идан, сильный, ловкий, всегда готовый прийти на помощь, пал жертвой неведомой напасти. Дорогобуд чувствовал, как внутри него разгорается огонь, не дающий покоя. Он хотел кричать, рвать на себе волосы, но сдерживался, чтобы не добавить больше горя всем остальным травяникам, кому Идана был близок.

Даже сейчас, когда он вместе с другими парнями пошёл в лес собирать дубовые и берёзовые ветки для крады, он хотел, но не мог дать волю слезам. Ему хотелось лишь кричать так громко до тех пора, пока сама перунова молния не заткнёт его навсегда. Он хотел лишь знать одно: за что? За что судьба сначала отняла у него отца и брата, а потом и лучшего друга?

Седоволосый старейшина рода, который был избран после смерти отца Дорогобуда, и коего звали Боян, с трудом поднимался по тропинке к дому скорбящей матери. Каждый шаг давался ему с усилием, словно сама земля под ногами пропиталась горечью. Он видел много смертей, много потерь, но эта… эта была иной. В ней не было ни следа борьбы, ни отзвука битвы. Лишь тишина, внезапная и пугающая, словно кто-то невидимый перевернул страницу жизни рода, оставив лишь пустые строки. Он знал, что слова утешения сейчас бессильны, но долг обязывал его быть рядом, разделить эту ношу, даже если он сам едва держался на ногах. Когда он вошёл в дом, где были слышны только тихие причитания бедной матери, молча стоящие женщины отошли в сторонку, давая ему проход. Подойдя к Даромиле, чьё тело содрогалось от плача, он осторожно положил руку ей на плечо.

– Близится закат, Даромила, - прошептал он ей, - Нужно подготовить нашего Идана и проводить его в последний путь.

Нехотя бедная Даромила позволила оторвать себя от тела сына. Её глаза, красные и опухшие от слёз, устремились на старейшину, и в них читалась невыносимая боль, смешанная с немым укором. Она не могла говорить, лишь кивнула, позволяя другим женщинам помочь ей подготовить сына.

Тем временем Дорогобуд и другие парни-травяники вернулись из леса, неся охапки свежих веток. Их лица были мрачны, а движения – резкими и отрывистыми. Они принялись за работу, сооружая погребальный костёр, который должен был стать последним пристанищем для их Идана. Каждый удар топора, каждый скрежет ножа по дереву отдавался в их сердцах глухой болью. Они работали молча, лишь изредка обмениваясь взглядами, полными невысказанных вопросов и горечи.

Когда крада была готова, тело Идана, омытое и облачённое в чистые одежды, вынесли из дома. Даромила, поддерживаемая женщинами, шла следом, её взгляд был прикован к сыну, словно она боялась, что он исчезнет, если она хоть на миг отведёт очи. Солнце уже почти скрылось за далью, окрашивая небо в багровые цвета, словно бы сама Мать-Земля скорбела вместе с родом Травяников.

Боян, стоя у крады, поднял руки к небу.

– О, Велес, владыка путей, хранитель душ и хозяин подземного мира! - начал он, - Прими нашего Идана, сына рода Травяников, в свои чертоги! Пускай его путь будет светел, а душа найдёт покой среди пращуров! Пусть он обретёт мир, которого не нашёл здесь, в Яви!

Затем он опустил руки и, взяв светоч[1], поднёс его к сухим веткам крады. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно пожирая дерево, и дым, густой и едкий, потянулся к небу, унося с собой скорбь и молитвы живых. Пламя разгоралось всё сильнее, освещая лица собравшихся, на которых отражались боль и страх за дальнейшую жизнь рода.

Вани же среди собравшихся не было. Он, как чужак, не мог провожать одного из травяников в последний путь. Лишь мог молча стоять в сторонке и наблюдать. В душе у него была только одна пустота и безразличие. Ему не было дела до скорбящих и плачущих травяников, не было дело до совести, которую он загнал очень глубоко и надеялся больше не слышать. Также его не волновало их горе, их вопросы к богам, их страх перед будущим. Он видел лишь огонь, пожирающий тело, и дым, уносящий чью-то жизнь. Жизнь, которую он самолично отнял.

В этот миг, когда пламя крады вздымалось к небесам, Ваня испытывал лишь одно едва ощутимое сожаление. Но не от совершённого поступка – он убедил себя, что Идан сам во всём виноват. Не лезь он не в своё дело, был бы жив и здоров. Нет, он сожалел лишь о свой неосторожности, которая привела ко всему этому. Он видел, как женщины плачут, как мужчины сжимают кулаки, и, быть может, где-то в глубинах его души всё же были посеяны семена вины, но Ваня целенаправленно не давал им вырасти. Сейчас же он был вынужден наблюдать, как род Травяников оплакивает своего сына, и совершенно ничего не чувствовать по этому поводу.

Внезапно сквозь гул скорбных причитаний и треск разгорающейся крады, до слуха Вани донёсся иной звук. Нежный, переливчатый, словно журчание ручья, этот звук показался ему очень знакомым. Ваня замер, прислушиваясь. Звук становилась громче, маня его вперёд, словно невидимая нить. Он огляделся – ни один из травяников не обратил внимания на этот тонкий звук, поглощенный своим горем. Для них существовал лишь эта крада, этот дым и эта утрата.

Ваня же, ведомый этим звуком, медленно отступил от того, откуда наблюдал за обрядом. Его взгляд, до этого пустой и безразличный, теперь был устремлён в сторону, откуда доносилась музыка. Он шёл, не чувствуя под ногами земли, не слыша ничего, кроме чарующего звучания, который он слышал не один раз. Каждый шаг приближал его к источнику звука, и с каждым шагом тяжесть на его душе, казалось, немного ослабевала. Он прекрасно знал, что идёт навстречу Лелю и даже почувствовал забытое предвкушение. Он знал Леля, а потому уже понимал, зачем тот явился.

Выйдя за околицу, Ваня наконец нашёл небольшую поляну, залитую мягким, неземным светом. В середине поляны, у одного из дубов, сидел юноша с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, в которых отражалось бездонное небо. В руках он держал свирель, и именно из нее лился тот самый звук, который способен пленить всех смертных.

Чарующие звуки утихли и Лель поднял взгляд.

– А я думал, что ты не придёшь, - улыбнулся юной бог, внимательно разглядывал стоящего перед ним парням, - Ты сильно изменился.

– Я пришёл сюда лишь по своей воле, а не потому, что меня привлекла твоя игра на свирели, - ответил ему Ваня, скрестив руки на груди, - А вот ты здесь не просто так. Тебя ведь послал кто-то из жителей Ирия, так?

– Так, - кивнул ему Леля, поднимаясь на ноги, - И ты пришёл сюда потому, что, несмотря ни на что, хочешь убежать от того, что совершил.

Ваня отвернулся, его взгляд метнулся к дыму на небе, поднимающемуся от крады. Он не видел, но чувствовал, как пламя пожирает тело Идана, и впервые за долгое время ощутил нечто похожее на укол совести. Но он тут же подавил его, вспомнив свои доводы, свои оправдания.

– Он сам виноват, - пробормотал Ваня, скорее для себя, чем для Леля, - Не стоило ему вмешиваться.

– Каждый сам выбирает свой путь, - пожал плечами Лель, - И каждому приходится за это платить. Я же не могу понять, почему ты избрал такой путь. Зачем ты идёшь бок обок с тьмой?

Ваня сжал кулаки. Слова Леля били точно в цель, задевая самые уязвимые места. Он чувствовал, как внутри него поднимается знакомая волна гнева, но она была слабее, чем обычно. Лель хоть и был младшим божеством, но он всё бессмертен и какая-либо ворожба против него бессильна.

– Я не выбирал тьму, - прошептал Ваня, - Я лишь делаю так, как считаю нужным.

– Ты пытаешься оправдать жестокость, - мягко возразил Лель, подходя ближе, - Но эти оправдания ничтожны. Ты уже отнял жизни. Жизни, которые были дороги многим.

– Жизнь Белослава тоже была дорога многим дебрянцам, - твёрдо произнёс Ваня, внимательно смотря в глаза Лелю, - Но Окомир, на чью землю меня изгнал клятый Великдар, отнял эту жизнь у всех нас. Вместе с моей матерью, которую я долгие годы считал погибшей.

– А чем перед тобой провинились те люди, которые хотели доказать свою невиновность перед огнём? – спросил Лель, - Чем перед тобой провинился тот парень, Идан, чья мать сейчас льёт горькие слёзы, которые слышны даже в чертогах Ирия? Они ведь все не были причастны к твоим бедам.

Ваня отступил на шаг, словно слова Леля были ровным удару кнутом, который засыпали солью. Он чувствовал, как его тщательно выстроенная стена безразличия начинает давать трещины. Образ Идана, лежащего бездыханным, вновь всплыл перед глазами, и на этот раз Ваня не смог так легко отмахнуться от него.

– Он видел, - выдавил из себя Ваня, - Он видел то, что не должен был видеть. Он мог рассказать. Мог разрушить всё.

– И ты решил, что смерть – это единственное решение? - Лель покачал головой, его взгляд был полон сострадания, но и укора, - Разве нет других путей? Разве не мог ты найти хотя бы один способ убедить его?

– Нет! – Ваня резко прервал его, - Ты не понимаешь! Я не мог рисковать! Я не мог позволить, чтобы кто-то узнал правду. Не сейчас.

– Правду о чём, Ваня? – Лель сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними, - О том, что ты не тот, за кого себя выдаёшь? О том, что ты скрываешь что-то тёмное в своей душе? Тот парень, Дорогобуд, и его мать были добры к тебе. Они приняли тебя, выходили, не позволили умереть от голоду. И теперь ты хочешь, чтобы они узнали, что причина горя в роду – ты? Так-то ты хочешь отплатить им за заботу?

Ваня отвернулся, его плечи опустились. Он чувствовал себя загнанным в угол, и впервые за долгое время его уверенность пошатнулась. Лель видел его насквозь, и это было невыносимо.

– Я не хочу об этом говорить, – прошептал Ваня.

– Но ты должен, - настойчиво произнёс Лель, - Ты должен понять, что каждый твой выбор имеет последствия. И эти последствия касаются не только тебя. Они касаются всех, кто тебя окружает. Посмотри на род Травяников. Их горе – это твоё горе. Их страх – это твой страх.

Ваня поднял взгляд на Леля, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Он видел дым от крады, поднимающийся к небу, и слышал отголоски скорбных причитаний. Он представил себе Даромилу, оплакивающую своего сына, и Дорогобуда, сжимающего кулаки от бессильной ярости. И впервые эти образы вызвали в нём нечто большее, чем пустоту и безразличие.

– Что ты хочешь от меня? – спросил Ваня слегка хрипловатым голосом.

– Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты на самом деле, - ответил Лель, - Ты не рождён для тьмы, Ваня. Ты не создан для того, чтобы причинять боль. Ты же сын Дажьбога, в тебе с самого рождения живёт свет, который ты должен использовать во благо. Но ты загнал его глубоко, позволив обиде и мести поглотить себя.

– Я не знаю, для чего рождён, - снова возразил Ваня, - Тебя ведь послал мой отец, верно? Почему же он сам ко мне не придёт? Почему всё это говоришь мне именно ты, а не он?

Лель глубоко вздохнул.

– Будь на то его воля, он бы давно явился к тебе. Поверь, Дажьбог наблюдает за тобой на протяжении всей твоей жизни. Он видит все испытания, через которые ты проходишь. Но Сварог-Отец запретил ему вмешиваться в твою жизнь. Он считает, что ты сам должен пройти свой путь.

– Какой путь? – вскричал Ваня, чей голос дрогнул, выдавая скрытую боль, - Путь, который привёл меня к этому? К тому, чтобы быть изгоем, убийцей? К тому, чтобы видеть, как горит тело человека, которого…которого я убил?

– Путь, который предначертан тебе с рождения, - сказал Лель, аккурат положив руку на Ванино плечо, - Дажьбог не просто так породил тебя тем, кто ты есть. Ему нужна твоя помощь?

– Что? – выдохнул Ваня, - О чём ты? Что могу сделать я, чего не может сделать тот, кто водит солнце по небосводу?

– Ты что-нибудь слышал про Златогорку? – спросил Лель с полуулыбкой.

– Про дочь богатыря Святогора, что ли? – вопросил Ваня, не понимая, к чему клонить сын Лады. Конечно, про Златогорку Святогоровну он, как и все дети, был наслышан из уст дедушки, - Я слышал кощуны о ней и её отце. Только какое отношение она, дочь великана, имеет ко мне?

– Прямое, - ответил Лель, - Златогорка была возлюбленной Дажьбога. Но однажды она была похищена Веем и заточена в его царстве. Сам Дажьбог спуститься в царства Вея не может, но ты, его смертный сын, который хранит в себе его Солнечный Огонь, способен это сделать.

Рука Леля упала с Ваниного плеча, когда тот отшатнулся назад. Ваня смотрел на Леля, пытаясь осмыслить услышанное. Спасти дочь Святогора? Спуститься в царство Вея? Это казалось немыслимым, выходящим за пределы его понимания. Он, Ваня, изгнанник на чужбине, который совершил такое чудовищное деяние, должен стать кем-то вроде оружия, которым можно воспользоваться?

– И ради этого он и создал меня, - выдохнул Ваня, - Ради этого обрёк на все эти страдания? Чтобы спасти какую-то великаншу?

– Не какую-то, а ту, что была ему дорога, - твёрдо поправил его Лель, - Ты думаешь, Дажьбог не страдал, видя твои мучения? Он страдал. Но он хочет, чтобы ты выбрался из этой тьмы, в которой погряз. И у тебя есть для этого возможность.

Ваня молчал, его взгляд метался между Лелем и дымом от крады. Внутри него бушевала буря. Он снова вспомнил ту ночь, когда погиб Белослав, вспомнил Великдара, который запросто лишил жизни своего родного человека, вспомнил мать, которая преспокойно стояла рядом с тем, кто пролил кровь её рода. Может ли он забыть обо всём этом? Может ли отпустить? Правилен ли он сделал, что подался желанию мстить, карать и разрушать? Гнев, обида, страх – всё смешалось с едва проклюнувшимся ростком надежды. Он всегда считал себя жертвой обстоятельств, игрушкой в руках судьбы. Но слова Леля заставили его задуматься. Может быть, он действительно способен на что-то большее, чем просто выживание?

– А если я откажусь? – наконец произнёс Ваня.

– Тогда ты останешься тем, кто ты есть сейчас, - ответил ему Лель, - Изгоем, убийцей, человеком, который позволил тьме поглотить себя. И рано или поздно эта тьма поглотит тебя окончательно. Ты будешь вечно скитаться между мирами, не находя покоя ни в одном из них. Ты хоть и полубог, обладающей ворожбой, но всё же ты смертен. И после смерти твоя душа будет обречена на вечные муки.

Ваня вздрогнул. Образ вечных скитаний, вечных мук, был ужасен. Он уже чувствовал себя потерянным, но возможность окончательной гибели, полного забвения, была ещё страшнее.

Внезапно Лель сократил расстояние между ними и, оказавшись подле Вани, крепко вцепился ему за рубаху. Вернее, за цепочку, на которой держался подаренный Збигневой оберег. Резко потянув вперёд, Лель сорвал его с Вани и тот мгновенно рассыпался в прах в руках сына богини Лады.

– Та ведьма, Збигнева, опасна. Она служит силам тьмы и просто использует тебя.

– Она помогла мне вернуть мои силы! – выкрикнул Ваня, - Если бы не она, то я бы и дальше оставался калекой.

– Она использует тебя! – повторил Лель, покачав головой, - Боги, как же ты этого не понимаешь! Она видит в тебе лишь молот, которым куют оружие. И этот «оберег» не защищал тебя, а лишь усиливал твою злобу, твоё отчаяние. Он привязывал тебя к ней, к её воле. Думаешь, Волеслав бы хотел, чтобы его внук шёл на поводу у какой-то нечисти?

Ваня опустил взгляд на свою пустую грудь, на которой до этого висел подаренный Збигневой оберег. Он чувствовал странную лёгкость, словно с него сняли невидимые оковы. Но вместе с тем пришло и смятение. Если Збигнева использовала его, то кто он теперь? Кому он может доверять?

– Что мне делать? – прошептал Ваня с отчаянием.

– Выбор за тобой, - ответил Лель, протягивая ему руку, - Ты можешь продолжать идти по пути тьмы, совершая месть, и тогда тебя ждёт лишь забвение. Или ты можешь принять свою истинную природу, своё предназначение, свой свет, и попытаться искупить вину. Спаси Златогорку из царства Вея, и тогда ты спасёшь не только её, но и свою душу.

Ваня посмотрел на протянутую руку Леля. В его словах не было ни осуждения, ни принуждения, лишь чистое предложение помощи. Ваня снова посмотрел на дым от крады, который всё ещё поднимался к небу, и на мгновение ему показалось, что он видит в нём не только горе, но и надежду. Надежду на собственное прощение, на искупление.

Он медленно поднял свою руку и вложил её в ладонь Леля. Тепло, исходящее от руки бога, было непривычным, но приятным. Оно словно проникало в самые глубины его души, разгоняя холод и мрак, что так долго там обитали.

– Я могу попробовать, - сказал Ваня.

Лель улыбнулся, и его улыбка была такой же яркой и чистой, как и утренний солнечный луч.

– Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, - сказал он, - Но путь будет нелёгким. Царство Вея полно опасностей, и тебе придётся столкнуться с собственными страхами.

– Я давно живу со своими страхами, - ответил ему Ваня, - И здесь я уже напрямую столкнулся с ними.

Лель кивнул и отпустил его руку.

– Чтобы попасть в царство Вея, тебе понадобится проводник. И я знаю, кто может тебе помочь. Но сначала тебе нужно будет вернуться к Травяникам.

Ваня вздрогнул. Вернуться к тем, кому он уже успел причинить боль и отблагодарить за заботу обманом? К тем, кто оплакивал его жертву? Это казалось невозможным.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что именно там ты найдёшь того, кто укажет тебе путь, - ответил Лель, - И потому что именно там есть тот, кому нужна будет твоя помощь. А потом должен будешь попросить у этого человека прощения. Искренне.

Ваня опустил голову. Просить прощения… Это казалось куда сложнее, чем спуститься в царство Вея. Но он знал, что Лель прав. Он должен был это сделать.

– Добро, - сказал Ваня, снова посмотрев на Леля, - И спасибо тебе.

Лель снова улыбнулся.

– Теперь иди. И помни: свет всегда побеждает тьму. Даже если кажется, что тьма поглотила всё.

Ваня кивнул и, развернувшись, направился обратно к околице. Шаги его были уже не такими тяжёлыми, как раньше. В его душе, хоть и не до конца, но всё же затеплилась надежда. Он не забыл все причинённые обиды, но он знал одно: он больше не будет идти по пути тьмы. Кем бы не была Збигнева, он отныне не позволит ей собой управлять.

[1] Факел

Глава 6

Кривонское княжество

Госпожа была очень зла. Збигнева это явственно почувствовала, когда невидимые нити крепкой хваткой вцепились ей в горло и прикрыли путь воздуху. Задыхаясь, она бесцельно неслась по дому, пытаясь мысленно взвыть к госпоже, но ни одна древняя молитва не приходила ей на ум сквозь удушение. Сопротивляться силе своего хозяйки ей было не под силу, поэтому в какой-то миг она перестала цепляться за жизнь и упала на пол, готовая принять итоговый исход таким, какой он есть. Но внезапно до её ушей донёсся голос, больше напоминающий змеиное шипение, чем простую человеческую речь.

– Мальчишка избавился от подаренного тобой оберега и решил сойти с пути возмездия. Нельзя, чтобы он нашёл путь во владения Вея. Найди того парня-травяника, на котором лежит проклятье и настрой его против сына Дажьбога. Любым способом.

Збигнева могла лишь кивнуть – после неожиданного наказа голос отказывался к ней вернуться. Невидимые путы стали ослабевать, позволяя ей сделать первый судорожный вдох. Воздух, казалось, был густым и тяжелым, пропитанным гневом госпожи, но всё же он наполнял лёгкие, принося с собой жгучую боль и облегчение.

Её тело, ещё недавно безвольно лежавшее на полу, теперь медленно приходило в себя. Мышцы дрожали, голова кружилась, но сознание прояснялось, и вместе с ним возвращалась жуткая ясность всего происходящего. Мальчишка-дебрянец сумел избавиться от оберега. И, скорее всего, ему это удалось не без вмешательства кого-то из светлых богов. Если его не остановить, то не только проникнет в царство Вея, но и помешает ей, Збигневе, осуществить свою собственную месть, от которой она никогда не откажется.

Остаётся только найти того, кого зовут Дорогобудом, и ждать, когда он выполнить за неё всю грязную работу.

***

Когда яркие языки пламени охватили краду и полностью скрыли за собой тело когда-то живущего и радующегося жизни Идана, Дорогобуд всё же не сумел сдержатся и пара капель слёз пробежали по его щекам. Когда яркие языки пламени охватили краду и полностью скрыли за собой тело когда-то живущего и радующегося жизни Идана, Дорогобуд всё же не сумел сдержаться и пара капель слёз пробежали по его щекам. Он чувствовал, как в груди сжимается тугой узел боли, а в горле стоит комок, мешающий дышать. Этот огонь, пожиравший останки друга, казался ему не просто стихией, а воплощением той безжалостной судьбы, что отняла у них всё. В голове проносились обрывки воспоминаний: смех Идана, его заразительное веселье, их общие мечты вступить в княжескую дружину, которые теперь, казалось, развеялись вместе с дымом. Дорогобуд сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь хоть как-то заглушить внутреннюю борьбу. Он знал, что, как мужчина, должен быть сильным, но в этот момент сила казалась чем-то непостижимым.

А потом, совершенно нежданно-негаданно, перед очами всё поплыло. Он увидел перед собой два знакомых и навсегда потерянных лица. Одно из них было покрыто складками и сединой, другое, более молодое, чертами было похоже на первое.

– Отец, - очень тихо, словно боясь спугнуть, выдохнул Дорогобуд, - Брат. Это правда вы?

Они ничего ему не ответили. Лишь продолжали молча стоять и смотреть на своего родича. Дорогобуду было неважно, почему и как они тут оказались: он всей душой хотел рвануть с места и заключить отца и брата в объятья. Хотел убедиться, что они – живые, родные, настоящие. Но потом всё резко изменилось: заместо очей у обоих образовались две тёмные и бездонные дыры, из которых, казалось, веяло холодом и пустотой, из кончиков пальцев стали истекать капельки руды. Их губ зашевелились, произнося лишь три слова: «ты – наша погибель».

Лица отца и брата исказились в безмолвной скорби, а затем и вовсе начали рассыпаться, словно песок, уносимый ветром. Дорогобуд протянул руку, пытаясь ухватить хоть что-то, но пальцы лишь рассекали воздух. Образы таяли, растворяясь в мареве, оставляя после себя лишь горький привкус утраты и осознание того, что это была всего жестокая игра его измученного сознания. Он упал на колени, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг сужается до одной лишь точки – до этого проклятого огня, что продолжал безжалостно поглощать всё, что было ему дорого.

Травяники, собравшиеся проводить Идана в последний путь, не обратили никакого внимания на Дорогобуда, словно его и не было рядом. Лишь та, что была одета в длинную чёрную рубаху, вышла из толпы и присела подле него. Дорогобуд посмотрел на неё и не узнал в ней никого из своих знакомых, девушка же, напротив, сладко улыбнулась и осторожно приподняла его за подбородок.

– Ты, дитя, виновен в смерти своих родичей. Ты – чудовище, зверь, который обитает в человеческом теле.

Эти слова, произнесённые тихим, но пронзительным голосом, ударили Дорогобуда сильнее, чем любая другая боль. Он глядел на незнакомку, пытаясь понять, откуда исходят её обвинения. Её взгляд был спокоен, но в глубине глаз таилось что-то старинное и холодное, что заставляло его сердце сжиматься от необъяснимого страха.

– Я не мог этого сделать, - прошептал Дорогобуд, - Я любил их.

Девушка лишь покачала головой, а улыбка стала донельзя жуткой.

– Ты любовью пытаешься оправдать себя, дитя. Но не получится. Хочешь, я покажу, что внутри тебя живёт зверь? И докажу, что кровь отца и брата на твоих руках.

Дорогобуд хотел отшатнуться от незнакомки, чьё присутствие внушало холод, но не получилось. Слова незнакомки, словно острые осколки льда, впивались в его душу, разрывая тонкую ткань самообмана. Он видел в её глазах не просто обвинение, а безжалостное знание, которое проникало в самые потаённые уголки его существа.

– Я не виноват, - снова прошептал Дорогобуд, - Я любил их.

Девушка чутка наклонила голову и низким мерзким голоском произнесла:

– Твои руки не чисты, дитя. Ты – проклятье, ты тот, кто способен оборачиваться в кровожадного зверя.

Дорогобуд почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а по жилам пробежала какая-то странная, незнакомая сила. Он попытался сопротивляться, но слова незнакомки, словно заклинание, опутывали его сознание. Он видел, как её очи вспыхнули зловещим огнём, а улыбка стала ещё шире, обнажая острые, как ножи, зубы.

В этот миг тело Дорогобуда начало меняться. Кожа покрылась грубой шерстью, кости затрещали, а мышцы налились нечеловеческой силой, разрывая одежду на теле на куски. Он закричал, но потом из его горла вырвался лишь дикий, звериный рык. Мир вокруг него поплыл, а сознание погрузилось в густой туман. Последнее, что он увидел, было торжествующее лицо незнакомки, которая смотрела на него с нескрываемым удовольствием. Потом она исчезла также быстро и неожиданно, как и появилась.

Несчастный Дорогобуд, который посейчас был заключён в тело полуволка-получеловека, ощутил, как его зрение обострилось до предела, различая всевозможные мелочи. Слух уловил шелест листвы на ветру, отдаленный треск веток и, самое страшное, учащенное биение сердец своих родичей-травяников, собравшихся вокруг. Запах крови стал осязаемым, терпким и манящим. А потом до его звериных ушей долетел полный ужаса крик травяников, которые теперь-то увидели перед собой волколака.

Голод, дикий и первобытный, пронзил всё существо Дорогобуда, заглушая последние отголоски человеческого разума. Он чувствовал, как неведомые чувства берут верх, как древняя, хищная природа пробуждается в каждой частичке его нового тела. Вой, полный боли и ярости, вырвался из его груди, и Дорогобуд, или то, что от него осталось, бросился вперёд, ведомый лишь жаждой крови и мести. Травяники в ужасе разбегались, их крики смешивались с его собственным звериным рыком, но для него сейчас они не были родичами, среди которых он вырос, а были лишь простой добычей.

Он с нечеловеческой скоростью рвал и терзал, не разбирая, кто перед ним – старик аль юнец, женщина аль мужчина. Каждый удар когтистой лапы, каждый укус был пропитан не только звериной яростью, но и отчаянием, болью, которую он не мог выразить иначе. Кровь заливала землю, смешиваясь с грязью и пеплом от костра, на котором ещё недавно горел Идан. Запах смерти, который раньше вызывал у него отвращение, теперь казался сладким, пьянящим. Он чувствовал, как сила переполняет его, как каждый мускул напрягается, готовый к новому броску.

В какой-то миг, когда вокруг него уже не осталось никого, кто мог бы сопротивляться, когда крики сменились лишь хрипами и стонами, Дорогобуд остановился. Его тело дрожало, шерсть была слипшейся от крови, а пасть испачкана горячей рудой. Он огляделся, и в его звериных глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. Вокруг лежали тела. Много тел. Тех самых травяников, которые ещё не так давно были его сородичами, его соседями, его друзьями, его родными.

Внезапно, сквозь туман ярости и голода, пробился тонкий, пронзительный звук. Это был плач. Детский плач. Дорогобуд повернул голову, его уши дёрнулись, улавливая источник звука. Под поваленным деревом, прижавшись к мёртвой матери, сидел маленький ребёнок. Его личико было испачкано грязью и слезами, а глаза, полные ужаса, смотрели прямо на него, на чудовище, которым он стал.

И тут что-то сломалось внутри Дорогобуда. Звериная пелена, окутывавшая его разум, начала рассеиваться. Он увидел себя со стороны – огромное, окровавленное чудовище, стоящего посреди поляны, усеянной трупами. Он увидел страх в очах ребёнка, и этот страх был отражением его собственного ужаса.

Вой, но уже не яростный, а полный невыносимой тоски, вырвался из его груди. Он отшатнулся от ребёнка, словно от огня, и бросился прочь, вглубь леса. Ветви хлестали его по морде, колючки впивались в шерсть, но он не чувствовал боли. Он чувствовал лишь отвращение к себе, к тому, что он сделал, к тому, кем он стал. А может, всегда им был, но не знал.

Он бежал, не разбирая дороги, пока силы не оставили его. Упав на землю, он попытался вернуться в человеческий облик, но тело не слушалось. Он был заперт в этой звериной оболочке, проклятый, чудовищный.

Лучи солнечного света пробивались сквозь кроны деревьев, освещая его окровавленную шерсть. Дорогобуд поднял голову и издал ещё один вой, на этот раз полный отчаяния и безысходности. Он был один. Совершенно один в этом мире, который он сам же и разрушил. И в его зверином сердце, где ещё недавно бушевала ярость, теперь поселилась лишь одна мысль: он – чудовище, о котором говорила та незнакомка. И ему суждено жить с этим проклятием до конца своих дней.

***

Первая мысль, которая пришла Ване на ум, когда он начал подходить к поселению Травяников, была о том, что здесь что-то не так. Вокруг была лишь зловещая тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в листве. Сердце забилось тревожнее, предчувствуя беду. Подойдя ближе, он увидел то, что заставило его кровь стынуть в жилах. Разбросанные тела, изуродованные, растерзанные. Земля, пропитанная кровью. И среди всего этого ужаса – следы огромных когтистых лап, ведущие вглубь леса. А потом тишину прервал звонкий женский смех. Обернувшись, Ваня увидел Збигневу, которая преспокойно проходилась мимо поваленных травяников. Заметив, что дебрянец на неё смотрит, она мерзко улыбнулась.

– Отступив от пути возмездия, ты совершил большую ошибку, - сказала она, - Теперь ты ответишь за всё. Как и те, кого я ненавижу всем сердцем.

– А оно у тебя есть? – усмехнулся Ваня, вытягивая правую руку вперёд, чтобы вовремя нанести удар, - Или ты, как и твои хозяева, лишь ничтожная пустышка, наполненная злобой?

– Мои хозяева? – угрожающе прошипела ведьмы, - Ты ещё не понял, глупец, что я сама себе хозяйка? Да, я нахожусь во служении у более могущественных сил, чем ты можешь себе представить. Но служении им – моя судьба. Они сделали меня той, кто я есть.

– Игрушкой в своих руках? Хороша твоя судьба, чего уж тут сказать, - хмыкнул дебрянец.

Она сделала шаг вперёд, и Ваня почувствовал, как воздух вокруг неё сгущается, наполняясь какой-то тёмной, давящей силой. Земля под его ногами, казалось, задрожала, а тени от деревьев стали длиннее и зловещее.

– Ты думаешь, что знаешь всё, - продолжила Збигнева, медленно обходя его по кругу, - Но ты лишь пешка в чужой игре. В игре Богов, коих мы нарекаете светлыми. Ты думаешь, что сражаешься за справедливость, но ты лишь слепо идёшь по пути, который они тебе указали. Я дала тебе возможность, но ты отступился и решил пойти по иному пути. И этот путь приведёт тебя к гибели, как и всех, кто осмелится встать на моём пути и на пути моих покровителей.

Ваня не отводил от неё взгляда, его рука всё ещё оставалась вытянутой, готовая к бою. Он чувствовал, как его собственная сила пробуждается, как кровь начинает бурлить в жилах, готовясь к схватке.

– Я тебя не боюсь, - твёрдо произнёс он, - Как и твоих покровителей. И угроз твоих тоже не боюсь. Ты затуманила мне очи, воспользовалась моими чувствами и хотела поставить на путь зла. Но у тебя ничего не получится.

– Глупец, - прошептала Збигнева, останавливаясь перед Иваном, - Ты ещё не ведаешь, что такое настоящий страх. И ты уже встал на путь зла, когда испачкал свои руки в крови.

– Ошибаешься, - гневно и презрением прошипел Ваня, - Я вовремя осознал свою ошибку и теперь всё исправлю. И, коль на то будет нужда, уничтожу тебя.

Збигнева мерзко рассмеялась.

– Ты ещё пожалеешь, что решил бросить мне вызов. Мне и моим покровителям.

С этими словами она стремительно отошла назад и резко выбросила руку вперёд, и из её ладони вырвался сгусток тёмной силы, направленный прямо на Ваню. Он успел лишь частично увернуться, и удар пришёлся по его плечу, отбросив его назад. Ваня упал на землю, чувствуя острую боль, но тут же вскочил на ноги, готовый продолжить бой.

– Нет, – прохрипел он, - Это ты пожалеешь, что посмела вырваться из Нави.

Превозмогая боль Ваня встал и что есть мочи бросил в сторону ведьмы образовавшийся сноп яркого света. Но та сумела не только увернуться, но и переместиться в другу сторону.

– Ты думаешь, что можешь противостоять мне? - прошипела она ледяным голосом, - Ты всего лишь жалкий смертный, которому досталась ворожба. Я же давно живу на этом свете и повидала больше твоего.

Она снова подняла руку, и воздух вокруг неё заискрился. Ваня знал, что следующий удар будет сильнее. Он сосредоточился, вспоминая уроки волхвов, чувствуя, как его собственная сила вновь собирается в кулаке.

– Значит, тебе уже давно пора на покой, жалкая навья тварь.

Он бросил огненный сгусток вперёд, не давая Збигневе времени на подготовку. Его удар был быстрым и точным, направленным в самое уязвимое место. Збигнева отшатнулась, но не упала. Её глаза сверкнули ещё больше гневом. И только сейчас Ваня запоздала понял, что эта ведьма куда сильнее, чем он себе представлял.

– Ты заплатишь за это, - прорычала она, и тело её начало окутываться тёмным туманом, - Ты пожалеешь, что родился в этом мире!

Туман медленно, словно толпа чёрных змей, начала приближаться в сторону Вани, желая поглотить его. И это было непростое заклинание, а нечто более злобное и непостижимое.

– Я не боюсь тебя, - снова повторил Ваня, - Это ты должна бояться меня.

Он выставил вперёд обе руки, призывая всю свою силу, весь свой Солнечный Огонь. Вокруг него начал собираться щит из света, который отталкивал тёмный туман. Збигнева зашипела от ярости, её облик начал искажаться, становясь всё более чудовищным.

– Ты не сможешь остановить меня! - яростно крикнула она, - Я – служительница самой Морены, послушница самого Вея!

– Так вот и проваливай к ним! – крикнул ей в ответ Ваня, широко и презрительно улыбаясь.

С этими словами Ваня направил всю свою силу в щит. Яркий и ослепляющий свет ударил в Збигневу, заставляя её отступить. Она закричала от боли, и её образ стал медленно рассыпаться, словно пепел.

– Это ещё не конец! - прокричала она, её голос становился всё тише, - Я вернусь!

И с этими словами она исчезла, оставив после себя лишь зловещую тишину и запах гари. Ваня опустил руки. Он посмотрел на тела травяников, на следы когтей, на кровь, пропитавшую землю. После чего он побежал к дому Дорогобуда, надеясь, что он и его мать сумели спастись.

В тусклом свете очага, освещавшем скромную избу, сидела Хранамира. Её лицо, изборожденное морщинами, казалось высеченным из камня, а очи, глубоко запавшие, хранили в себе глубокую печаль. Ваня подошел к ней, она же не шелохнулась, словно и не было его рядом. Дорогобуда нигде видно не было, и это сильно насторожило Ваню.

– Хозяюшка, - произнёс он, обращаясь к Хранамире в той почтительности, к которой привык с самого первого дня жизни под их с сыном кровом.

Женщина подняла на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то похожее на узнавание, смешанное с безмерной скорбью.

– Где Дорогобуд? – вопросил Ваня.

При одном упоминании имени сына её губы дрогнули, а из очей полились слёзы.

– Он ушёл, - прошептала она, - Ушёл навсегда.

– Куда ушёл? – удивлённо спросил Ваня, - Кто напал на поселение?

И тут внезапно треск огня в ватаре приглушил громкий звериный вой, который стремглав промчался по всей округе, вновь пробуждая в сердцах травяников пережитый сегодня ужас.

– Бедное моё дитя, - тихонько произнесла Хранамира, повернув взор к окну, за которым открывался нынешний кошмар, - Я-то свято надеялась, что тебя родовое проклятие не тронет…

Сердце дебрянца сжалось от поганого предчувствия. Родовое проклятие? Что это значит? И почему Хранамира так спокойно говорит об этом, словно уже смирилась с неизбежным?

– Что за проклятье? – спросил он, - И что случилось с Дорогобудом?

Прежде чем заговорить, женщина тяжело вздохнула и пристально посмотрела на Ваню.

– Наш род проклят с давних времён. Каждый третий ребёнок мужского пола, достигший зрелости, обречён превратиться в зверя. В чудовище, которое не ведает ни жалости, ни сострадания.

Ваня остолбенел. Он всегда видел в лице Дорогобуда донельзя доброго человека, который не способен даже мухи обидеть. И тут, как оказалось, судьба злобно сыграла с бедным парнем.

– Но почему? За что и кем было дано это проклятье?

– Кем – ты и сам знаешь, - ответила ему Хранамира.

– Збигневой? – прошептал Ваня то имя, которое стало ему самым ненавистным из всех известных.

Хранамира кивнула.

– Да, ею. Много лет назад, когда она ещё не была столь могущественна, как сейчас, она пришла в наше поселение обыкновенным младенцем. Колдун, который жил у нас в то время, взял её к себе на воспитание и сделал своею дочерью. После его смерти она обозлилась на всех нас, обвинила в смерти своего названного родича и почти свела с лица земли всех Травяников, пока к нам на помощь не пришёл чародей. Откуда он пришёл, кого роду-племени был – никто не ведал. Он и его ученик, которым был прадед моего покойного мужа, сумели избавиться от зла, которое хотело нас всех свести. Чародею она сделать ничего не могла, а вот на прадеда наложила поганое заклятье, из-за которого каждый третий ребёнок мужского пола в его роду будет превращаться в волколака. Чтобы этого избежать, третьего рождённого мальчика отправляли в лес, чтобы там он либо погиб, либо сумел найти себе стаю среди простых волков. Я же, когда родился мой Дорогобуд, напрочь отказалась с ним расставаться. Умоляла мужа, чтобы он не отнимал у меня сына, уверяла, что сумею извести этот проклятый недуг.

– И что же? – с замиранием сердца спросил Ваня, - Неужели никто не сумел помочь?

Хранамира покачала головой, и по её щекам вновь потекли слёзы.

– Я пыталась. Все эти годы я искала способ, обращалась к знахарям, к духам леса, к светлым Богам. Но всё было тщетно. Проклятие Збигневы оказалось сильнее. Оно ждало своего часа, зрело в нём, как ядовитый плод. И вот… сегодня…

Она замолчала, её взгляд вновь устремился в окно, за которым раздавался тот самый душераздирающий вой.

– Но почему сейчас? – прошептал Ваня, ещё не в силах поверить в происходящее, - Почему именно сегодня?

Задал вопрос – и тут сам же замер, сам найдя на него ответ. Ведьма ведь говорила, что он пожалеет о своём решении. И вот, кажется, именно это она и имела в виду.

Ваня сжал кулаки. Ярость вновь закипела в нём, но на этот раз она была направлена не на Збигневу, а на самого себя. Это он во всём виноват. Он ведь мог предотвратить это! Мог остановить ведьму, когда она только появилась. Но он отступил, поддался её словам, её уговорам. И теперь расплачивался за это не только он, но и невинные люди, и Дорогобуд, который стал ему единственным другом.

– Збигнева, - продолжила тем временем Хранамира, - Она знала. Она всегда знала. Она чувствовала, когда проклятие должно было проявиться в полную силу. И она пришла, чтобы убедиться, что её месть начала свершаться. Она хотела, чтобы я видела, как мой сын превращается в чудовище. Хотела, чтобы он собственными руками лишил жизни своего отца и брата…

– Но ведь есть способ снять его? - спросил он, голос его дрожал от напряжения, - Должен же быть!

Хранамира лишь горько усмехнулась.

– Многие пытались. Волхвы, знахари, даже могущественные колдуны. Никто не смог. Проклятие слишком старо, слишком глубоко укоренилось в нашей крови.

В этот миг раздался ещё один вой, на этот раз совсем близко. Ваня почувствовал, как земля под ногами задрожала. Он бросился к двери, но Хранамира остановила его.

– Не ходи, - с отчаянием сказала она, - Ты ничего не сможешь сделать. Он уже не тот Дорогобуд, которого мы знали.

– Его нужно спасти, - твёрдо произнёс Ваня, - Должен же быть хоть какой-нибудь способ.

– Он есть, - сказала Хранамира. Было видно, что собственные слова причиняют ей невыносимую боль, - Нужно пронзить сердце волколака серебряным клинком. Это сможет освободить его от проклятья, но, к сожалению, ещё и убьёт.

Слова Хранамиры пронзили Ваню, как острый нож. Убить Дорогобуда? Человека, ставшего ему другом? Человека, который спас его, принял его, когда он был беспомощен? Нет, он не мог этого сделать. Должен быть другой путь.

– Должен быть другой способ, - сказал Ваня, - Ежели ни одна светлая сила не способна снять это проклятье, значит, нужно просить те силы, коим служить Збигнева. Долго ли Дорогобуд будет оставаться в шкуре зверя?

– Волколаки не переносят солнечного света, - произнесла Хранамира, - Утром он сможет обернуться человеком, но с наступлением тьмы он снова станет зверем.

– Добро, - кивнул Ваня. Подойдя к Хранамире, он взял её за старческие руки, - Спасибо тебе за всё, хозяюшка. Я постараюсь вернуть твоего сына.

И с этими словами он выбежал из избы, оставив Хранамиру одну в тусклом свете очага, с её безмерной скорбью и безысходностью. В свете луны он увидел его, стоящего на опушке леса и смотрящего на поселение, которое когда-то было ему родным домом. Огромное, лохматое существо с горящими глазами. Оно стояло на задних лапах, его когти были длинными и острыми, а пасть оскалена в беззвучном рыке.

Проглотив ком в горле, Ваня бросился в его сторону. Он не чувствовал страха, не чувствовал опасности. Под шкурой этого зверя был его друг, и раз только солнечный свет может вернуть его на короткое время в человечий облик, то Ваня упустить эту возможность.

– Дорогобуд! – крикнул он, но в ответ раздался лишь утробный рык, полный дикой ярости.

Волколак повернул лохматую голову, и Ваня увидел в его глазах нечто, что заставило его сердце сжаться. Это был не просто зверь. В глубине этих горящих зрачков мелькнула тень узнавания, отблеск той доброты, что он знал. Но она была погребена под толстым слоем животной свирепости.

Существо рванулось к нему, и Ваня едва успел отскочить. Когти волколака сумели прочертить глубокие борозды в земле, где он только что стоял.

– Дорогобуд, это я, Ваня! – снова крикнул он, пытаясь достучаться до остатков человеческого разума, - Помнишь? Я тот самый парень, которого ты нашёл на берегу реки и принёс к себе домой. Я тот самый неумёха, который не способен держать топор в руке, чтобы заколоть дрова!

Волколак замер на мгновение, его голова склонилась набок, словно он пытался что-то вспомнить. Но затем дикий вой вырвался из его пасти, и он снова бросился на дебрянца.

Ваня увернулся. Ветер от движения зверя обжигал его лицо. Он понимал, что не сможет сражаться с ним в полную свою силу. Это был Дорогобуд. Его друг.

– Послушай, я могу вернуть тебя в человечий облик ненадолго. А потом мы вместе найдём способ, как раз и навсегда снять с тебя этот недуг. Обещаю!

Он развернулся и побежал в сторону леса, надеясь, что волколак последует за ним, подальше от поселения. Нельзя было допустить, чтобы Дорогобуд причинил вред кому-либо ещё из травяников.

Волколак, словно почуяв его намерение, бросился следом, его тяжёлые лапы глухо стучали по земле. Ваня бежал, не разбирая дороги, сквозь кусты и заросли, чувствуя за спиной горячее и зловонное дыхание зверя. Настало время действовать.

– Яр Дажьбоже, лад всеобщий, всепригожий, Солнце наше, - громко стал произносить Ваня заклинание, которому научился в далёком детстве в стенах капища своего отца, - Яр Дажьбоже, диво дивно, денно и нощно по небу сияющий, яви свой Свет, своё Солнце, ярче всех звёзд сияй!

Волколак, услышав слова заклинания, замер. Его горящие очи, казалось, на миг утратили свою дикую ярость, в них промелькнула искра понимания, словно он пытался уловить знакомые звуки, забытые в пучине звериной сущности. Но ночь была его владычицей, и тьма, окутавшая лес, не желала отступать. Рык, полный отчаяния и боли, снова вырвался из его груди, и он вновь бросился на Ваню, но уже с какой-то новой, неведомой ему самому силой.

Ваня, чувствуя, как силы покидают его, а заклинание, казалось, не приносит желаемого, понял, что времени осталось совсем мало. Солнце ещё не взошло, а ночь ещё не отступила.

– Дорогобуд, послушай меня! – крикнул Ваня, пытаясь перекричать вой. - Я знаю, что ты там, внутри! Я знаю, что ты не хочешь этого! Мы найдём выход, я обещаю! Но ты должен позволить мне тебе помочь! Ты должен бороться!

Он остановился, тяжело дыша, и повернулся лицом к зверю. В его глазах не было страха, только решимость и безграничная вера в своего друга. Он видел, как волколак колеблется, как в его глазах мелькает борьба между зверем и остатками человека.

– Я понимаю, что тебе тяжело, - прошептал Ваня, протягивая руку, - Я тоже потерял многих родных, пошёл на поводу злых слов и окропил свои руки чужой рудой. Но ты не один, понимаешь? Я искренне хочу тебе помочь, только позволь мне это сделать.

Волколак замер, его лохматая голова вновь склонилась, словно пытаясь уловить смысл в словах, которые звучали так чуждо и одновременно так знакомо. В его глазах, ещё недавно пылающих дикой яростью, мелькнула тень сомнения, проблеск чего-то человеческого, что боролось с звериной сущностью.

Ваня сделал шаг вперёд, протягивая руку. Это был шаг в неизвестность, шаг навстречу дикому зверю, но дебрянец знал, что другого пути нет. Он видел в глазах Дорогобуда не только ярость, но и боль, страх, и отчаяние. И он знал, что где-то там, глубоко внутри, его друг всё ещё жив.

Волколак издал низкий, протяжный стон, который звучал скорее как плач, чем как рык. Его тело напряглось, когти впились в землю, но он не бросился вперёд. Он стоял, словно парализованный, между двумя мирами, между человеком и зверем.

– Яр Дажьбоже, лад всеобщий, всепригожий, Солнце наше, - снова повторил Ваня, очень надеясь, что в этот раз всё сработает, - Яр Дажьбоже, диво дивно, денно и нощно по небу сияющий, яви свой Свет, своё Солнце, ярче всех звёзд сияй!

Он протянул руку ещё раз, и волколак не отшатнулся. Медленно, неуверенно, он протянул свою огромную лапу, и его когти, которые ещё недавно казались такими опасными, теперь казались лишь знаком его страданий.

И в этот момент, когда Ваня коснулся звериной лапы, всё вокруг озарилось яркой вспышкой света. Ночь начала отступать, и вдали, на востоке, забрезжил первый свет зари.

С первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев, тело Дорогобуда начало меняться. Шерсть медленно отступала, когти втягивались, а звериные черты лица сменялись человеческими. Это было медленное, мучительное, но завораживающее зрелище. Ваня наблюдал, как его друг возвращается к себе, как зверь отступает под натиском человека.

Когда солнце поднялось выше, перед Ваней стоял уже не волколак, а изможденный, но живой Дорогобуд. Он был одет в лохмотья, его тело покрывали царапины и синяки, но в его глазах горел тот самый огонёк жизни, который Ваня так хорошо знал.

– Спасибо, - одними губами прошептал Дорогобуд, прежде чем потерять сознание и погрузиться в темноту.

Глава 7

Кривонское княжество

– Возвратиться в поселении мы сможем только ненадолго. Нужно наведаться к твоей матушке и попросить её собрать нам припасы и чистую одежду в дорогу.

Дорогобуд старался внимательно вслушиваться в слова Вани, но в этот час всё его сознание ещё пребывало между двумя мирами – человеческим и звериным. Последнее позволяло ему слышать звуки и шорохи задалеко от того места, где они сейчас находились. А также чувствовать бешенное движение крови в собственных жилах. Человеческая же хотела осмыслить всё произошедшее, особенно того парня, который помог Дорогобуду вернуть людской облик. Все эти дни он наивно полагал, что тот, кого он нашёл побитым и бесчувственным на берегу реки был всего-навсего невинным человеком, который не только не умеет держать топор в руке, но и которому выпало на долю пережить горе в виде потери родных. А тот, оказывается, было далеко не так прост.

– Иван – хотя бы твоё настоящее имя? – спросил у него Дорогобуд.

– Настоящее, - ответил ему Ваню, но тут же сам запнулся под пристальным взглядом Дорогобуда, - Я правда называюсь тем именем, которым меня нарекли с рождения.

Дорогобуд пытался отыскать в его, как он привык полагать, обычно открытых очах хоть какой-то намёк на обман на заданный им вопрос, но ничего не находил. Его звериное чутье кричало, что этому парню нельзя доверять, но человеческая часть души, уставшая от перипетий судьбы, хотела верить тому, кто нынче пришёл к нему на помощь, когда другие же шарахались от страха.

– И кто ж ты на самом деле? Что за сила помогла тебе вернуть мой облик?

Ваня тяжело вздохнул. Вот и настал тот миг, тот самый разговор, который он с первого дня пребывания на земле кривонцев старательно обходил стороной. Он мог лишь только догадываться, как Дорогобуд отнесётся к правде. Если он захочет решить пойти своей дорогой, то Ваня не станет его держать – он и так кормил его ложью всё это время.

– Помнишь, Идан рассказывал про ещё одного внука Волеслава Дебрянского? - осторожно спросил Ваня, слегка дёрнувшись при упоминании первого имени, - И ещё молвил, что, согласна слухам, того внука дебрянцы называют сыном Дажьбога?

Дорогобуд нахмурился, вспоминая. Да, Идан упоминал о том самом внуке дебрянского князья, но слова погибшего друга ускользали, растворяясь в тумане недавних событий. Сын Дажьбога… Звучало как какая-то древняя кощуна, как сказка, рассказанная матерью своим детям у очага.

– Что ты хочешь сказать… - начал Дорогобуд, не решаясь закончить.

Ваня натянуто улыбнулся.

– Я и есть тот самый внук. И сила, благодаря которой я сейчас говорю с тобой в облике человека, это мой Солнечный Огонь, доставшийся мне от моего отца – Дажьбога.

Сердце Дорогобуда заколотилось быстрее. Он стоял перед человеком, который, как оказалось, был окутан тайной, подобной той, что и он сам. На первый взгляд Ваня выглядел простым худощавым парнем, которого будет смешно попросить помериться силой. Сейчас в его очах горел иной, не принадлежащий этому миру огонь. И который Дорогобуд сумел разглядеть только сейчас.

– Ты лгал мне всё это время, - выдохнул Дорогобуд, - Я думал, что успел хорошо узнать тебя. А ты лгал.

Дорогобуда возмущало не столько то, что перед ним стоял полубог и княжич вражеской земли, сколько его откровенная ложь. Особенно обидно было осознавать, что он сам, Дорогобуд, слепо ему верил.

– Я запутался в собственным мире, - склонив голову, почти шёпотом произнёс Ваня, - Я понятия не имел, каким образом попал сюда. Ты помнишь кольцо, которое было на мне? Так вот оно и лишало меня не только сил, но и воспоминаний. Я помнил, кем был, но не помнил, как и почему попал сюда.

Дорогобуд слушал, и внутри него боролись противоречивые чувства. Ярость на обман смешивалась с удивлением и каким-то новым, необъяснимым трепетом. Этот парень, который казался таким простым и уязвимым, оказался не только носителем невероятной силы, но и тем, кому, возможно, суждено было править целым княжеством.

– Ты мог бы сказать мне раньше, - голос Дорогобуда был напряжённым, но в нём уже поубавилось той резкости, что прежде, - Узнай я всё, не стал б просто так тебя гонять. Ты был беспомощен, я и моя мать помогли тебе. А ты отплатил нам враньём.

– Я понимаю, - ответил Ваня, - Понимаю, что нужно было сразу вам обо всём рассказать, но я боялся. А чего именно – теперь и сам не знаю.

Дорогобуд задумчиво уставился на Ваню. Небо над ними было безоблачным, ветер приносил с собой запах хвои и влажной земли.

– Так и чего ж ты боялся? – настойчиво спросил Дорогобуд, - Что я испугаюсь того, что ты – дебрянец? Или испугаюсь твоей силы?

Ваня впервые за весь разговор поднял взгляд и взглянул в глаза другу.

– Всего вместе, - признался он, - Между дебрянцами и кривонцами много обид. В детстве мне говорили, что жители здешних земель злобны и коварны. Но я своими глазами убедился, что это не так. Ну, ты и твои родные уж точны не такие.

Дорогобуд покачал головой.

– Я и не знаю, что и думать, - устало проговорил он, - Мой мир перевернулся с ног на голову. Сначала я потерял отца и брата, потом совсем внезапно погиб Идан, я превратился в жуткого зверя, покалечившего многих, а теперь я узнаю, что ты сын Владыки Небесного Светила.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь уложить в голове все эти невероятные сведения. Звериная часть его души, которая ещё недавно кричала о недоверии, теперь молчала, словно оглушённая. Человеческая же, хоть и была потрясена, чувствовала странное притяжение к этому необычному парню.

– Ну, и что теперь? – вопросил Дорогобуд, - Разве ты не собирался вернуться обратно к себе домой? Ты ж всё-таки княжич.

Ваня горько улыбнулся.

– Я больше не княжич. Я скучаю по родной земле, но теперь Дебра перестала быть моим домом. Я ведь попал сюда не случайно: мой сестрич, который много лет ненавидел меня из-за того, кто я есть, убил моего дедушку, князя Волеслава. А после избавился от меня при помощи того кольца и отправил сюда, надеясь, наверное, что я тут сгину. Таким образом я потерял всё: семью, дом, своё звание.

– Но разве могут дебрянцы так быстро забыть про того, кто способен стрелять солнечными лучами? – удивился Дорогобуд, - У нас, например, не только в столице, но и во всех весях знают о княжиче Ярополке.

При упоминании этого имени Вани хотелось скривиться не меньше, чем при упоминании имени того же Окомира.

­– Слушай, - Дорогобуд заинтересованно подался вперёд, - Ведь ты, наверное, жил той ж жизнью, что и Ярополк. Терем, холопки, редкая еда, напитки…

– Большую часть своего времени я проводил в капище своего отца, пытаясь обуздать свои силы, - усмехнулся Ваня, - И общался я не с холопками, а либо с берегинями, либо с утопленницами.

– Утопленницами? - Дорогобуд широко распахнул глаза, пытаясь представить, как Ваня общается с мертвечиной, - Ты что, общался с мёртвыми?

Ваня кивнул.

– Они не совсем мёртвые. Это духи тех, кто утонул, но не нашёл покоя. Однажды мне даже удалось спасти парня, который едва не попал к одной из них. Она так потом злился, когда поняла, что обед убежал из её рук.

Дорогобуд молчал, переваривая услышанное. Его мир, и без того перевернувшийся, теперь казался ещё более странным и ненастоящим. Полубог, общающийся с духами мёртвых. Это было за гранью его привычного понимания.

– А ведь кощуны гласят, что ни один юноша не устоит перед чарующим ликом и голосом утопленницы, - промолвил Дорогобуд.

– На меня их чары не действуют, - улыбнулся Ваня, - Я могу общаться со многими духами. И не только с ними. Мне дано слышать голоса растений, животных, разбирать течения ручьёв, понимать язык птиц. Ты не представляешь, какого мне было, когда я лишился всего этого.

– Не представлю, - согласился Дорогобуд, чуть усмехнувшись, - Я не способен понять твою светлую силу, потому что внутри меня, как оказалось, живёт кровожадный зверь, погубивший многих.

– Во всём виновата та ведьма, - твёрдо возразил Ваня, - Ты ведь видел её, так?

Дорогобуд кивнул.

– Её зовут Збигнева, - продолжил Ваня, - Она названная дочь того колдуна, о которым поговаривают твои родичи. И она явилась, чтобы мстить. Не только ты, но и я попал под её влияние.

– О чём ты говоришь? – нахмурился Дорогобуд, - Разве может дитя светлых богов поддаться силам Нави?

Ваня прикусил губу. Ему не хотелось продолжать лгать Дорогобуду, но и сказать всю правду о том, что виновным в смерти Идана и тех кривонцев является он, было сложно.

– Я не поддался, - наконец произнёс Ваня, - Но она использовала меня. Мою силу. Она заставила меня сделать то, что противоречит моей природе.

Дорогобуд смотрел на него, и в его глазах читалось понимание. Звериное чутьё, которое так долго кричало о недоверии, теперь молчало, уступая место состраданию. Он видел боль в глазах Вани, боль, которая была куда глубже, чем просто потеря дома или семьи. Это была боль от осознания того, что его собственная сила, его дар, был использован во зло.

– Она помогла мне избавиться от кольца. А потом, воспользовавшись моими страданиями, подговорила убить тех мужчины, которые проходили испытание огнём.

Дорогобуд отшатнулся, словно его ударили. Ему вспомнился тот день, когда он нашёл Ваню на берегу реки. Вспомнил его растерянный вид, его беспомощность. А также, одновременно с этим, он вспомнил день Летнего Сварожья, когда они втроём с Иданом посетили княжеский двор, где случился некем неожидаемый кошмар. Вспомнил крики тех несчастных, чью плоть и кости дотла жёг огонь, плач детей и причитания их матерей. А виной всему тому был он, Ваня, которого он спас, принёс под свой кров, накормил своим хлебом, дал свою одежду и вообще помог окрепнуть и встать на ноги. Ваня, который, как полагал Дорогобуд, не способен желать другим зла.

– Значит, смерть Идана – не случайность? - немного подумав, прошептал Дорогобуд, - Это ты его убил?

Ваня опустил голову, и его плечи тут же поникли.

– Прости, - так же прошептал он, - Збигнева затуманила мне голову. Я не понимал, по какому скользкому пути иду.

Дорогобуд отступил ещё на шаг. Образ Идана, его смех, его доброта, его бездыханное тело – всё это вспыхнуло перед глазами. И теперь он узнал, что виновником был тот, кого он всё это время считал другом.

– Ты лгал мне, - снова повторил Дорогобуд, но на этот раз в его голосе не было прежней резкости, лишь глубокая, пронзительная боль, - Ты лгал мне о том, кто ты, о том, что с тобой произошло. И теперь ты говоришь, что убил моего лучшего друга.

Ваня поднял на него глаза, полные отчаяния.

– Понимаю, мне нет прощения…

– Ты считаешь, что я должен тебя простить?! –крикнул Дорогобуд, - Я доверял тебе! Думал, что понимаю тебя и даже ведь был рад, что мы встретились. Потому что я видел в тебе младшего брата, о котором мне хочется заботиться. А ты убил не только тех, кто хотел оправдать себя священным Огнём, но и лишил жизни моего друга!

– Я и не прошу прощения! – тихо, но твёрдо ответил Ваня, - Я лишь сказал, что понимаю, что его нет и не может быть. Совершённое мной – ужасно, и я это признаю. Но и ты, уж извини, не тот, кем себя считал. В это мы с тобой похожи.

Дорогобуд тяжело задышал, его грудь вздымалась от переполняющей ярости и боли. Он смотрел на Ваню, и в его очах боролись два чувства: желание наброситься на него, поколотить или же разорвать его на части, а также глубокое, почти безумное ощущение предательства.

– Ты не прав. Я не знал о том, что внутри меня живёт чудище. Я никогда не желал никому зла, а вот ты – да, - произнёс Дорогобуд, сжимая руки в кулаки.

Ветер стих, словно и природа затаила дыхание в ожидании исхода. Листва замолкла, и только трепет осиновых листьев нарушал тишину, будто отдавая дань накалу человеческих страстей. Ваня стоял неподвижно, не защищаясь, готовый принять любой удар –телесный или словесный. На его лице читалась не только вина, но и странное смирение.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, как смола. Лишь сдавленное дыхание Дорогобуда нарушало эту звенящую тишь.

– Уходи, - хрипло выдавил он наконец, не в силах больше смотреть на это лицо, в котором теперь видел только сеятеля лжи и смерти, - Уходи, пока я не сделал того, о чём потом буду жалеть. Я не знаю, кто ты сейчас – тот жалкий парень с реки или сын Дажьбога, которым ты себя считаешь. Я знаю только, что ты лжец, который отнял у меня друга.

Слова повисли в воздухе, острые и неумолимые, как клинок. Ваня замер, будто и вправду поражённый ударом. Его очи, ещё годину назад полные отчаяния, теперь стали пустыми, словно все чувства выжгла из них эта безжалостная правда. Он медленно отступил на шаг, потом ещё один. Казалось, земля под ногами потеряла твёрдость, превратившись в зыбкую трясину.

– Добро, - едва слышно сказал Ваня, и голос его звучал как треск сухого сучка, – Я правда хотел помочь тебе, но коль ты не нуждаешься во мне, то я не стану настаивать. Но знай: мне жаль. Ты правда стал мне настоящим другом на этой чужбине. Спасибо тебе за всё.

Дорогобуд не ответил. Он стоял, отвернувшись, его спина была напряжённым луком, а взгляд уставился вдаль, в сторону, где за деревьями должен был быть просвет к их поселению. К дому. К матери. Туда, где оставалась последняя крупица его старой, понятной жизни, которая теперь казалась невероятно далёкой и хрупкой. В ушах звенела тишина, но под этим звенящим покровом бушевали голоса – яростный рык зверя, требовавший мести, и сбивчивый, надломленный шёпот человека, пытавшегося удержать его. И сквозь этот поток пробивался тихий, чёткий и понятный голосок разума: «Он убил Идана. Он сжёг невинных. Он лгал. Он лгал каждый день, глядя тебе в глаза за общей трапезой».

Звериное чутьё, притуплённое сильными потрясениями, снова зашевелилось на задворках сознания. Оно улавливало не страх Вани – страха почти не было, лишь глухая, принятая обречённость. Оно улавливало что-то иное. Словно лёгкое дрожание воздуха вокруг него, едва уловимый запах озона перед грозой и тлеющих углей. Сила. Даже сейчас, сломленный и изгнанный, Ваня оставался носителем той Солнечной Силы, что могла и исцелить, и испепелить.

– Живи, - вдруг грубо бросил Дорогобуд в пространство, так и не оборачиваясь, - Если боги или твой отец вообще даруют таким, как ты, право жить дальше. Иди своей дорогой. На свою Дебру, на край света – мне всё одно. Только смотри, чтобы наши пути больше не пересекались. Чтобы я тебя больше никогда не видел.

Он услышал, как позади него затрещали ветки под неуверенными шагами, как шорох удалялся, становясь всё тише, пока не растворился в лесных звуках полностью. Только тогда Дорогобуд позволил себе обернуться. Просека, где они только что стояли, была пуста. Лишь примятая трава и следы на влажной земле указывали, где миг назад был человек, ставший сначала спасением, а потом – воплощением горя.

В груди что-то сжалось, холодное и тяжёлое. Это была не только боль потери Идана, но и горечь от предательства, и странная, необъяснимая пустота, будто вместе с Ваней из мира ушла часть цвета, часть тепла. Он дышал глубоко и неровно, пытаясь взять под власть дрожь в руках. Матушка. Нужно дойти до матушки. Это была единственная ясная мысль, пробивающийся лучик света в бушующем море чувств.

Он понимал не сможет вернуться в поселение надолго. Ему не было ведомо, как избавиться от этого зверя внутри или как дальше жить с ним внутри себя. Сейчас он мог только наведаться к матушке, взять припасы, чистую одежду. А потом… Потом дорога. Одна. Без какого-либо. Без Идана. Без Вани. С грузом правды, который был тяжелее любого мешка муки, и со зверем внутри, которого ещё предстояло понять и обуздать.

Дорогобуд бросил последний взгляд в ту сторону, куда ушёл Ваня. Лес стоял стеной, безмолвный и равнодушный. Он глубоко вздохнул, ощутив, как звериная часть его души наконец отступает вглубь, уступая место холодной, стальной решимости человека, у которого больше не осталось ничего, кроме долга перед памятью и необходимости выжить. И шагнул вперёд, навстречу короткому возвращению домой и, возможно, долгой и одинокой дороге.

Глава 8

– Мати, а для чего времена года сменяют один другого? Почему весна не может быть в мире круглый год?

Мальчик, коему было семь лет от роду, с любопытством смотрел на мать, которая крепко держала его у себя на руках.

Женщина мягко улыбнулась и нежно потрепала мальчишку по золотистой макушке.

– Матушке-Земле, как и всем живым, нужен отдых. Весна, как бы красива и любима она ни была, не может держаться вечно. Она должна передать своё месте осени[1], а та – зиме. Представь себе, сыночка, что ты целый день бегал и играл. Тебе было бы весело, правда? Но к вечеру ты бы устал, захотел отдохнуть, поспать, набраться силушек. Так и Матушка-Земля. Весна – это время, когда она просыпается от зимнего сна, наполняется соками, дарит жизнь всему вокруг. Она тратит много сил на то, чтобы расцвели цветы, запели птицы, чтобы выросли листья на деревьях и появились плоды.

Она помолчала, медленно поглаживая маленькую спинку мальчика.

– А осень – это время сбора урожая, время подготовки к долгому сну. Матушка-Земля собирает всё, что вырастила за год, чтобы сохранить это для нас, чтобы мы могли пережить холодную и студёную зиму. Она словно укрывает землю золотым и червонным ковром из листьев, чтобы та согрелась и отдохнула.

– А зима? – спросил мальчик, крепче прижимаясь к матери и вдыхая её родной и любимый запах.

– Зима – это самый глубокий сон Матушки-Земли. Она отдыхает под снежным покрывалом, набирается сил, чтобы снова проснуться весной. Аще не было бы зимы, земля бы истощилась, не смогла бы больше давать нам урожай, не было бы новых цветов и деревьев. Всё живое нуждается в отдыхе, и Матушка-Земля – не исключение.

Мать вздохнула и продолжила:

– Каждое время года важно по-своему. Весна дарит надежду и новую жизнь, лето – тепло и изобилие, осень – мудрость и подготовку, а зима – покой и обновление. Они сменяют друг друга, как дыхание, как биение сердца. И в этом – великая мудрость природы. Понимаешь, сыночка? Без одного времени года не было бы другого, и мир был бы совсем не таким прекрасным.

– А я могу сделать так, чтобы на земле всегда была весна? Ведь волхвы говорят, что я – дитя Дажьбога и могу многое! – весело воскликнул мальчик, дотрагиваясь своими маленькими ручонками до маминого лица.

Женщина, чьё имя было Олеся, на миг погрустнела, но потом ласково улыбнулась, прижав своего ребёнка к себе ещё крепче, словно бы наслаждалась этими объятиями в последний раз.

– Дитя моё, сила Дажьбога велика, это правда. Но даже солнце не может сиять вечно без передышки. Представь, что ты будешь постоянно играть, не ест, не спать. Сначала тебе будет весело, но потом ты заболеешь и ослабнешь. Так и с Матушкой-Землёй. Твоя сила, сыночка, не в том, чтобы менять законы природы, а в том, чтобы понимать их и помогать ей. Ты можешь дарить весеннее тепло своим добрым сердцем, помогать птицам строить гнёзда, сажать цветы, лечит хвори. Ты можешь просить у Дажьбога благословения на хороший урожай, чтобы осень была щедрой, а зима – мягкой.

Олеся поцеловала сына в лоб.

– Твоя сила, дитя Дажьбога, в равенстве с природой, а не в противостоянии ей. Помни, что каждое время года несёт свой дар, и в каждом из них есть своя красота. Даже в зимней стуже есть своя прелесть – тишина, покой, возможность помечтать и набраться сил. И если ты будешь любить и ценить все времена года, то и Матушка-Земля ответит тебе своей щедростью и благословением. Ты сможешь призывать Лелю-Весну, когда она придёт время, и помогать ей расцветать, но не можешь остановить круговорот жизни. Это – закон, данный нам самими Богами.

Мальчик задумался, внимательно глядя в светло-зелёные очи матери.

– Значит, я должен помогать Матушке-Земле во все времена года? – спросил он, чуть тише, чем прежде.

Именно так, сынок, - ответила мать, нежно улыбаясь, - И тогда твоя сила будет приносить пользу всему живому. Никогда не применяй её во вред кому-либо, хорошо?

– Да, матушка! – звонко ответил мальчик, крепко обнимая мать., - Я всегда буду помогать Матушке-Земле, и людям, и зверям, и птицам, и цветам.

Олеся прижала к себе сына, чувствуя, как их души сливаются воедино в этом благословенном мгновении. В её глазах блестели непрошенные слёзы, слёзы не только печали, а ещё и глубокой, всеобъемлющей любви и гордости. Она всем сердцем и душою любило это хрупкое дитя, которое вынуждена будет оставить.

– Ты моё солнышко, - прошептала она, - Мой свет в окошке. И пусть твой путь будет освещён мудростью Дажьбога, а твои поступки – любовью к Матушке-Земле. Заботься о ней, тогда и она будет заботится о тебе. Помни, что каждая снежинка зимой, каждый жёлтый лист осенью, каждый вздох тёплого ветра весной – это части великого целого, и в каждом есть своя частичка красоты.

В этот вечер, под шелест опадающих листьев, в сердце ребёнка зародилась и окрепла великая истина: истинная сила не в повелении, а в следовании, не в разрушении, а в созидании. И тогда, когда он вырастет, он станет не повелителем природы, а её верным другом и защитником.

***

Когда на Дебрянск опустилась глубокая ночь, когда весь город ушёл на покой, а в княжеском тереме холопы тушили оставшиеся лучины, женщина, что была облечена в длинную льняную рубаху без родовой вышивки и с заплечной сумой, стояла перед мирно сопящим пятилетним сыном и очень тихонько плакала.

Ветерок, словно седой волхв-старец, шептал свои давние сказания, проносясь сквозь неплотно прикрытые ставни, и каждая его вздох – это эхо отчаяния, это напоминание о неизбежным, что бьётся о стены. Олеся смотрела на спящее чудо – своё сокровище, что было столь беззащитно в этой неласковой ночи. Но не только материнская любовь терзала её сердце, а горькая, как полынь, боль от надвигающейся разлуки. Она знала, что её час истекает, что ей предстоит раствориться в туманах забвения, оставив своё дитя на милости судьбы.

– О, Дажьбоже, Небесного Светила Властитель, - молвила Олеся про себя, - Ты дал мне это дитя, этот дар, это пламя, что горит в нём, но забрал мою песню, моё житье. Как мне оставить его одного в мире, где рука недругов может стать стальным клинком, а слово змеёй, что жалит в спину?

Её слёзы, горячие, как капли расплавленной смолы, падали на рубаху ребёнка, орошая его, подобно небесной росе спозаранку.

– Я надеюсь, что моя любовь будет твоим щитом, а память обо мне – утешением. Твоя истина – это доброта твоего сердца. Живи, люби, твори, моё славное дитятко. Я николи тебя не забуду.

С последним поцелуем, лёгким, как крыло бабочки, она отступила в тень. Ночь поглотила её, оставив лишь горечь и бескрайнюю, всепоглощающую материнскую любовь, которая, подобно вечной весне, навсегда останется в сердце её дитя.

***

Воздух в гриднице кривонского князя Окомира сгустился, словно застывший мёд. Князь, чьи нервы были натянуты, как струны гуслей перед бурей, впился взглядом в троих мужчин, что стояли перед ним, словно три тени, вырванные из могилы. Их голоса, шершавые, как кора векового дуба, донесли эхо беды.

– Волколак, княже! Напал на нас, словно молния с чистого неба. Жаждал крови, и утолил её сполна, оставив роду Травяников лишь пепел да слёзы наших жён, сестёр и дочерей, - говорил старший среди них, которого звали Пересвет.

Окомир нахмурился, вспоминая слова своего сына о том, что несколько седмиц назад на Травяников также напало неведомое чудище, убившее некоторых их людей. И вот, получается, тоже самое повторилось и снова.

– Чем ж вы так прогневали богов, что вас постигли такие беды? – между тем спросил Окомир, - Мой сын, княжич Ярополк, бывал у вас несколько седмиц назад. Он поведал мне, что на ваших людей уже нападали.

– Это всё чужак виноват, княже! – воскликнул Мстислав, один из трёх мужчин, который приходился братом для матери погибшего Идана.

– Чужак? – не понял Окомир.

– Все беды постигли наш рад после того, как один из наших парней, Дорогобуд, сын почившего старосты, нашёл на берегу Десницы золотоволосого парня, которому на вид лет пятнадцать, и принёс его к нам. Он был весь побит, лежал без сознания, а потом, когда проснулся, сказал, что родом из Радзимовских земель. Но на нём проклятье лежит! Потому что до того, как появился этот окаянный, у нас всё шло добром!

И тут Олеся, княгиня, сидевшая рядом с мужем, замерла. Сильное удивление сковало её, как ледяные объятия. Сердце её забилось, как птица в клетке, когда она услышала описание. Светловолосый. Пятнадцатилетний.

– Он принёс с собой проклятье, княже! – вторил Мстиславу третий муж, Красибор. И слова эти, как острые осколки, впивались в тишину.

– А как зовут того найдёныша? – подала голос княжна.

В гриднице повисла неловкая тишина, которая нарушилась спустя миг.

– Он называет себя Иваном, - немного удивлённо ответил Пересевт, - Но настоящее ли это его имя – мы не знаем. Олеся же почувствовала, как её собственное сердце начало разрываться на части. Ведь проклятье пришло не с юношей, а из её прошлого, из той горечи, что она несла в себе, как тайный яд. И вот теперь этот яд грозил поглотить всё. Слёзы, горячие, как раскалённые угли, хлынули из очей княгини, обжигая её щеки. Каждый всхлип был похож на удар молота, сотрясающий замковые стены, на эхо её собственной давней боли. Юноша, её кровь, её плоть, принёсший смерть и разрушение, был зеркалом, в котором отражалось её собственное падение, её предательство. Она не могла, не хотела в это верить.

Под всеобщим взглядом княгиня встала со своего места и быстро покинула гридницу. Окомир с побледневшим лицом глядел ей в след.

***

Олеся, словно не в себе, металась по опустевшим покоям, ища спасения там, где его не могло быть. Ключницы окрикивали её, пытались помочь, но она лишь отмахивалась. Образы прошлого, подобно теням усопших, плясали перед её глазами, нашептывая ей о её поступках. Её сын, которого она оставила вместе с родным домом, должен был стать светом, но стал, по её вине, грозным предвестником бури.

Дойдя до своих покой Олеся опустилась на пол перед ларцом, из которого она вынула детскую рубашонку и тут же прижала к себе. Её тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Она чувствовала, как её собственная сила, то пламя, что некогда горело в ней из-за знания, что Ваня жив, теперь обращалось против неё, пожирая её изнутри. Воспоминания, острые, как осколки стекла, ранили душу Олеси. Она видела пред собой ту ночь, прощаясь с сыном, оставляя его под покровом тьмы. Её материнское сердце, некогда наполненное любовью, теперь стало сосудом, полным горького раскаяния.

Вдруг двери в покои отворились и на пороге возник облик человека с длинными до плеч чёрными волосами и карими очами, которые неотрывно смотрели в сторону Олеси. Княгиня, глядевшая на вошедшего через пелену слёз, сначала приняла его за Окомира, но, присмотревшись, распознала перед собой старшего сына Ярополка. Он стоял, словно изваяние, его лицо было непроницаемым, а в глазах читалась тревога.

Княжич шагнул к матери и, присев перед ней на колени, прошептал:

– Матушка, почему ты плачешь? Что терзает твою душу?

Олеся не могла спокойно смотреть ему в глаза, боялась заговорить с ним. Стоит ли ей всё ему рассказать? Каково потом будет его отношение к ней? Она боялась пробудить в нём осуждение, отвращение и разочарование к себе.

Ярополк склонил голову, его взгляд, ясный, как утренняя роса, изучал измученное лицо матери.

– Матушка, я уже давно наблюдаю за тобой. В последние ты сама не своя. Скажи, что тебя тревожит?

– Сынок, - прошептала Олеся, давясь рыданиями, - Мне столько всего надо тебе поведать.

[1] У древних славян было всего три времени года – весна, осень и зима. Лето не выделялось как отдельное время года, потому что весь год именовался летом. Но при этом праздники могли носить в названиях слово «летний».

Часть 4. Глава 1

Ваня

С тех самых пор, как судьба закинула меня вдаль от родимого дома, я, кажется, только сейчас сумел полностью осознать чувство настоящего одиночества. Всеми забытый, всеми брошенный и всеми ненавидимый. Но хуже всего было иное осознание, которое, хочется мне этого или нет, всё одно висит надо мною тяжёлым бременем. Вина. В том, что от меня отвернулись все – даже тот, кто видел во мне друга – виноват я сам. Есть ли смысл размышлять о том, чтобы было бы, расскажи я изначально Дорогобуду и его матери всю правду? Узнай они, что в их доме поселился хоть и бывший, но всё же княжич вражеского соседа, стали бы они давать мне приют? Теперь это всё не имело значения. Дорогобуд ясно дал понять, что отныне не желает видит перед собой того, кто с самого начала не только лгал, но и убил его товарища.

Разве может дитя светлых богов поддаться силам Нави? Как оказалось, может. И теперь приходится разбираться с последствиями своей наивности и глупости. Подумай я тогда хорошенько, то, быть может, и понял бы, что не только Збигнева, но и слова и обещания её опасны. И не встреть я потом Леля, каких бы ещё страшных дел по её прихоти натворил?

Теперь же, когда прошлое стало незыблемой стеной, отделяющей меня от всех, кто когда-то был близок, остаётся лишь смотреть вперёд. Но куда идти, когда теперь каждый мой шаг кажется шагом в бездну? Когда каждый встречный может оказаться новым искусителем, готовым использовать мою слабость в своих целях? Я чувствую себя потерянной ладьёй, которая скитается по неспокойным водам Восточного Моря, без сопровождающего и без надежды на спасение. И самое страшное – я сам загнал себя в эту ловушку, сам отравил ядом не только самого себя, но и всех остальных.

Лель сказал, что я был послан Дажьбогом в этот мир для того, чтобы спасти его возлюбленную, которая многие лета является пленницей в мрачном царстве Вея. Сначала меня это позабавило – умудрился же Владыка Небесного Светила влюбиться в дочь великана, которого даже сама Мать-Сыра-Земля не выносит. Но потом, подумав, Ваня осознал, что Дажьбогом, возможно, не стал бы порождать ребёнка с разрушительной силой без особых на то причин. Нет смысла сомневаться в том, что он и в самом деле дорожит дочерью Святогора.

Да только как это сделать, Лель толком не объяснил. Лишь упомнил, что мне нужен будет проводник, который находится в роду Травяников. Не нужно было долго думать, чтобы догадаться, о ком говорил сын Лады. Только вот Дорогобуд, с кем меня свела судьба, больше никуда не последует за мною. Будь то мир живых, или же мир мёртвых – всё одно я теперь сам по себе.

Наши кощуны упоминают про мост, который ведёт через Забыть-реку[1]. Тот, кто сумеет одолеть Стража и пройти через этот мост, попадёт в Навь, прямо во владения Вея. Но кощуны, что поколениями передавались из уст в уста, не ведают, где нужно искать эту реку и мост. Наверное, для этого и нужен был проводник, который мне теперь недоступен.

Сейчас я мог лишь бродить по пустынным окрестностям. Наверное, можно было бы найти какое-нибудь родовое поселение, коих на этом берегу Десницы было много, и попроситься к ним на кров. Но именно сейчас мне, как бы странно это не звучало, не хотелось никого видеть. Я уже обрёк род Травяников на страдания, а поэтому будет лучше, если я стану держаться подальше от жителей Кривонской земли. Как было бы хорошо вернуться домой! Да вот только дороги туда для меня больше нет – стоило мне двинуться в сторону опушки леса, за деревьями которого начинаются Дебрянские владения, как чья-то неведомая и невидимая сила толкала меня прочь. Тут-то и стало понятно, что Великдар сделал всё возможное, чтобы я не нашёл пути назад. Моя же собственная ворожба была бессильна: я не знаю ни единого колдовства, с помощью которой можно разрушить чары, наложенные, как я понимаю, ведуньей Лощеницей.

– Проклятая, - сквозь стиснутые зубы произнёс я, - Надо было ещё тогда свернуть ей шею. Это ведь она, она дала Великдару то треклятое кольцо!

Да какой только теперь толк от пустых угроз? День, когда я пришёл к ведунье за зельем, кажется таким далёким, что словно его и вовсе не было. Непонятно только, зачем. Зачем она решила помочь Великдару? Какие цели она преследует?

– Род Мудрецовых особенный. Лощеница стремится прибрать к рукам то, что по праву принадлежит тебе, - раздался до боли знакомый голос позади.

Я обернулся. На встречу ко мне, держа свирель в правой руке, шёл Лель.

– И снова ты, - вместе приветствия отозвался я, - Кто на этот раз велел тебе ко мне явиться? Мой отец?

– Я тут по своей воле, - поравнявшись, ответил сын Лады, - Травяникам, у которых ты жил, грозит беда. Вернись к ним.

– Дитя тамошнего рода ясно дал понять, что не желает меня видеть, - проговорил я, скрестив руки на груди, - И ты, думаю, сам это прекрасно знаешь.

– Ещё я знаю, что на Дорогобуда началась охота, - важно сказал Лель, - Мужи Травяники явились к князю Окомиру просить помощи. Тот послал своих людей, которых возглавляет его сын, обойти здешний берег Десницы, прочесать все леса, лишь бы выйти на след волкалака. Дорогобуд в большой опасности.

– Но ты же понимаешь, что его не взять оружием смертного, - ответил я не без тревоги. В детстве мои учителя-волхвы говорили, что ни одну нечисть нельзя убить клинком, сделанным рукою смертного.

– Всё не так просто, - произнёс сын Лады, теперь также скрестив руки на груди, - Ты не должно забывать про Збигневу и её желание поквитаться с Травяниками. Стоить кому-нибудь из княжеских людей выйти на Дорогобуда, то она сделает так, чтобы меч смертного отнял у него жизнь. После она уничтожит и всех представителей его рода.

При имени этой ведьмы мне хотелось начать скрипеть зубами: каждое упоминание о ней равносильно удару под рёбра. Последующая боль является напоминанием о моей невинности, которой она воспользовалась. Но Дорогобуд, его мать, все Травяники…

– Дорогобуд отныне не хочет меня видеть, - в очередной раз повторил я, - Он, тем более, не захочет принимать от меня никакую помощь. Да и как я ему помогу? Мне едва удалось вернуть ему человеческий облик. Ну и то, видать, ненадолго.

– А что, по-твоему, он должен был сказать после того, как узнал про твою ложь? – усмехнулся Лель, - Его сейчас переполняет не только пробудившийся чужим колдовством зверь, но и чувства, с которыми он не в силах совладать. Сейчас единственный способ помочь ему – спрятать. Желательно вам обоим спрятаться.

– И куда? – вздохнул я, не понимая, к чему клонить сын боги весны, - Даже если Окомир не найдёт его здесь, то он прочешет все свои владения. Моей магии вряд ли хватит, чтобы скрыться надолго.

Лель покачал головой.

– А я и не говорил, что вы должен скрываться в землях Окомира. Помнишь, в чём заключается твоё предназначение?

– Ещё не успел забыть, - угрюмо промолвил я, - Только я не знаю, как освободить дочь великана из капкана хозяина мира мёртвых.

– Ты не знаешь, а вот кощуны – знают. Тебе и сыну Травяников нужно найти Забыть-реку и перейти через мост, чтобы попасть во владения Вея.

– Да только где, эта река? – не понял я, - Не припомню ни единой кощуны, в которой бы об этом говорилось.

– Уверен? – улыбнулся Лель, - Уж ты-то точно знаешь, где находится Забыть-река. Только она известна тебе под другим именем.

Я задумался. На моей памяти хранились названия многих рек, протекающих по землям Дебры и за её пределами, да вот только какая из них – та самая Забыть-река?

– Вместе со Змеем мост через реку охраняет та, кто была убита из-за чувства ревности много десятилетий тому назад, - тихо промолвил Лель, наблюдая за моими тщетными попытками хоть что-нибудь вспомнить, - Она и ей подобные отняли немало жизни у несчастных путников.

– Путников? – медленно произнёс я, и догадка мигом пронзила моё сознание, - Подожди, ты про Несеверянку говоришь? Несеверянка – это Забыть-река?

– Именно о ней, - удовлетворённо кивнул Лель, - Чтобы попасть к Вею, тебе и Дорогобуду нужно попасть в Дебрянские земли.

Воспоминания о доме, о родных краях, где я когда-то, кажется, был счастлив, теперь лишь терзают душу. Путь туда мне закрыли, словно бы я – мор, от которого нужно беречь людей. Быть может, в каком-то смысле это и так. И теперь я должен вернуться туда, дабы спасти две жизни, одна из которых меня ненавидит.

– И как же мне сейчас помочь Дорогобуду? – отчаянно вопросил я, - Он ни за что меня не простит.

– Прощение никогда не получают за просто так. Его нужно заслужит, - улыбаясь, пожал плечами Лель. Видимо, его очень забавляло объяснять мне некоторые вещи так, будто бы я мало дитя, - Дорогобуд сейчас не в состоянии мыслить здраво. Его переполняют гнев и страх. Но он знает, что ты – его единственная надежда. А Збигневы не сможет добраться до вас, если вы будете в Дебрянских землях – там вас от неё будет охранять сила твоего отца.

В этом был смысл. Ведь именно на землях Дебры Мудреслав получил благословение Дажьбога на сохранение своего рода, там он создал княжество и возвёл множество капищ в честь Владыки Света. И там же родился я. А против силы Солнца Збигнева бессильна.

– Надеюсь, ты знаешь, как попасть в дебрянские земли? Великдар и Лощеница постарались заплутать мне дорогу.

– Они постарались сделать так, чтобы ты в это поверил, - отозвался сын богини весны, - Ты правда думаешь, что так легко отстранить человека от тех мест, где он впервые увидел земной свет? Нет, друг мой. Неважно, человек али зверь какой – связь с родом для всех живых существ велика.

А ведь он прав, подумал я. Тоже самое мне когда-то говорили и мои учителя-волхвы. Как бы человек не был далёк от родимого дома, какой бы болью не были пропитаны воспоминания о нём, связь, так или иначе, всегда будет прочна. Чтобы не думал Великдар, там, на Дебре, у меня есть те, кто мне дорог. Там находится могила Белослава, там же живут его жена и дочь, которые приходятся мне тётей и сестрой. Мне хочется верить, что уж они-то не поверили в мою внезапную «гибель». Лощеница всегда отличалась умом и сообразительностью – именно из-за этих качеств Белослава когда-то обратил на неё свой взор. Она прекрасно понимала, на что могут быть способны Великдар и его мать. А Горицвета с её любознательностью и упрямством иногда выводила Великдара из терпения наряду со мной – уверен, она точно не поверить в то, что её братишка мог внезапно бросить их с мамой. От одной мысли о них, о моей оставшейся родне, по душе разлилось такое тепло, коего я давно не ощущал. Хотя бы их я должен попытаться вернуться.

В дали раздался громкий лязг оружия, послышалось ржанье коней и топот их копыт о землю, за которым последовал пронзительный человеческий возглас. Птицы, которые до этого гнездились на деревьях, в миг взмыли в небо, стремясь укрыться в солнечных лучах от движущейся конницы.

– Ярополк и его дружина скоро прибудут в поселение Травяников, - снова подал голос Лель, - Тебе нужно спешить. Найди Дорогобуда и уговори его следовать за тобой.

***

Дорогобуд

С большим трудом мне удалось узнать место, где пятнадцать лет назад моя мать принесла меня в этот мир. А вместе со мной пришло и чудовище, которое моими же руками не только разрушило всё, что родные моему сердцу люди строили годами, но и пролило их кровь. И это от одного осознания этого на душе становилось настолько тошно, что хотелось вновь вернуться в звериную шкуру и выть от разрывающего отчаяния.

Стараясь идти незаметно, я ковылял между полуразрушенными домами, пытаясь вспомнить, который из них – мой. Из-за того, что голова шла кругом, сделать это было сложно, но когда же мне это всё-таки удалось, я готов был начать рыдать, словно малое дитя. И стоило мне зайти внутрь и в полумраке увидеть образ матери, которая сидя на коленях молилась нашим родовым чурам, как несколько предательских слёз пробежали у меня по щекам.

Почуяв, что в доме есть кто-то ещё, мама медленно повернулась. Сквозь пелену слёз к её очам стало поступать узнавание, и через короткий миг она встрепенулась и бросилась мне на шею.

– Сыночек, - хриплым от рыданий голос промолвила она, пряча лицо у меня на груди, - Сыночек мой!

– Мати, - отозвался я, проглатывая образовавшийся в горле ком.

– Боги милосердные, ты жив! – с долей облегчения сказала она. Потом, взглянув на меня, облегчение в очах сменилось тревогой, - Что ж ты тут делаешь? Тебе опасно тут находится, наши ж придут требовать расплаты! Где Иван? Почему ты не с ним?

При упоминании имени человека, или кем он там себя считает, зверь внутри меня снова яростно встрепенулся, требуя выпустить его на волю. Видимо, это отразилось на моём лице, потому что прижимающаяся ко мне мама тут же с испугом отстранилась. И такого испуга я николи в жизни в ней не видал.

– Он ушёл, - спокойно ответил я, попытавшись затолкнуть проклятое чудовище обратно, - Далеко. Надеюсь, что больше мы его не увидим.

Мне казалось, что мама начнёт задавать вопросы и силой вытягивать из меня ответы, но она, словно готовая к такому повороту, лишь опустила голову.

– Ты знала? – ошалело вопросил я, - Знала, кто он таков?

– Догадывалась, - ответила мама, снова, но теперь уже осторожно, подходя ко мне, - Когда ты принёс его к нам, я почувствовала, что в нём живёт большая сила, да только не была полностью в этом уверена. Это ведь он сумел вернуть тебе облик, да?

– Он лжец, - с нажимом произнёс я, - Он лгал нам всё это время. Это он убил Идана.

Мама, ахнув, прикрыла рот рукой.

– Да как ж так…

– Но теперь, надеюсь, мы его больше не увидим, - снова повторил я.

– Тебе нельзя тут быть, - мамина рука опустилась на мою щёку, и в очах её вновь заблестели прозрачные слезинки, - Ты должен уйти, иначе ты можешь погибнуть.

– Куда мне идти? Что это вообще такое? Почему именно я?!

Мама прикрыла глаза. На её лице проступила такая боль, что мне стало тяжелее на сердце, напоминая, что я, чудовище, за один день успел оборвать и сломать множество жизней.

– Это я виновата, - прошептала мама.

Дальше она рассказала мне всё: о родовом проклятии, которое передаётся каждому третьему сыну в нашем роду, и о Збигневе, которая его наложила много лет назад. Об отце, который хотел дать меня на волю леса, да мать ему не позволила.

– И нет способа, чтобы избавиться от этой напасти? – с оставшейся надеждой спросил я, - Хоть что-нибудь?

– Я всё перепробовала, - с горячую отозвалась мама, - К волхвам, знахарям да к разным сильным колдунам я за помощью хаживала. Никто не сумел помочь. Каждый повторял одно и то же: проклятие слишком глубоко укоренилось в нашей крови.

– Но ведь есть же, наверное, какой-то выход, - не сдавался я, чувствуя, как надежда, словно тонкая нить, тянется из глубины души, пытаясь не исчезнуть, - Может, есть какое-то знание, забытый обряд, который может снять это проклятие? Хоть что-нибудь!

Мать покачала головой, и её взгляд, полный скорби, устремился куда-то вдаль, словно она видела там те самые времена, когда на наш несчастный род легла эта тень.

– Я искала, сынок, искала везде, где только могла. Но везде один ответ: проклятие Збигневы – это не просто заклятие, это часть самой нашей крови, переплетённая с самой судьбой, на которую обречён каждый третий сын.

– Значит, я обречён? - прошептал я, и в этом вопросе была вся горечь моего отчаяния, - Я обречён быть этим чудовищем, которое разрушает всё, к чему прикасается?

– Не говори так, сынок, - мать снова обняла меня, и её руки, хоть и дрожали, дарили мне хоть какое-то забытое тепло, - Ты никакое не чудовище. Ты – жертва. Жертва давней несправедливости, которая преследует наш род. И пока ты жив, есть надежда. Надежда на то, что найдётся тот, кто сможет разгадать эту тайну, кто сможет найти ключ к освобождению.

Тот, кто сможет разгадать эту тайну.

Как бы не пытался, но на ум снова приходило лицо лишь одного человека, кто сумел вернуть меня в облик человека. Возможно, он бы сумел разобраться с этим недугом, но я сам попросил его уйти и не хочу об этом сожалеть. Мне всё одно, какой силой он обладает и на что способен. Он – жалкий лжец, от которого мне ничего не нужно. И раз теперь я должен принять конец таким, каким он должен быть, то пусть так.

С улицы донеслось конное ржанье, за ним – топот копыт и шум от лязгающего оружия. Всему этому сопутствовал человеческий голос, в котором я узнал Мстислава, дядю Идана.

– Люди говорят, что видели, как он вошёл в свой дом!

Усмешка сама собой появилась на моём лице. Вот и настал тот миг, когда те, кто является мне родными по крови, готовы отдать меня в руки правосудия. Все, кроме матери, которая вцепилась в рукав моей пропитанной грязью рубахи.

– Тебе нельзя выходить! О Боги! Давай я выйду к ним и скажу, что людям привиделось и тебя тут вовсе нету…

– Мама, - оборвал её я, приобняв за худенькие и трясущиеся плечи, - Я теперь не вижу смысла бежать от своей судьбы. На моих руках кровь наших людей. И ежели единственно верный способ избавить наш род от такого проклятья, как я, будет наказание – то так тому и быть.

Мой отец говорил, что настоящий мужчина не должен убегать от ответственности. Ежели ли натворил чего, то, будь добр, разгребая последствия и принимай участь такой, какой она есть. И раз уж иного выхода для меня нет, то и пусть – хотя бы от одной беды мой сумеет избавиться.

– Спасибо тебе за всё, - тихо прошептал я, обняв мать, - И извини, если сильно тебе докучал своими выходками. Я тебя люблю.

Я понимал, что она тут же начнёт меня уговаривать не делать глупостей, да и, кто знает, может ещё и отодрала бы веником, как это было в детстве. Поэтому, превозмогая себя, я выпустил маму из объятий и быстро двинулся в сторону выхода.

[1] Здесь идёт отсылка к легендам про реку Смородину и Калинов мост. В данной работе Смородина заменена на Забыть-реку, которая упоминается в фольклоре Русского Севера, а Калинов мост называется просто мостом.

Глава 2

Ваня

Первой пришедшей мне в голову мыслью было то, что он совсем на неё не похож. В его очах не было той зелены, которая есть у неё – вместо этого он смотрел на мир двумя глубокими карими глазами. Волосы его было так же черны, как и у его отца, который много лет назад вторгся в соседнюю землю и изменил всю жизнь моей семьи. Таков был княжич Ярополк, сын Окомира и моей матери. До сего дня я лишь единожды слышал его голос, теперь же могу лицезреть его воочию и испытывать при этом разные чувства. Но среди них не было ненависти – Збигнева полностью воспользовалась ею и выжила её всю из меня. Я скорее спрашивал себя, когда он успел появится на свет? Он выглядел старше меня, а это значит, что я у княжны Олеси никакой не первенец. И ещё это значило, что не только я, но и вся наша семья многого о ней не знали.

Как я и предполагал, Дорогобуд без каких-либо колебаний и сомнений вышел из дому и предстал перед своим княжичем и его дружинной. И таким спокойным я его ещё не видел за всё время нашего знакомства. Без сомнений было понятно, что он готов принять свою участь такой, какой она есть.

– И что я должен делать? – спросил я у стоящего подле меня Леля, - Ты же и сам видишь, что он не собирается сопротивляться.

– Это-то и плохо, - ответил мне сын Лады, оглядываясь по сторонам и ища ту, чьё присутствие может погубить уже и так полуразрушенную деревню Травяников, - Ярополк и его дружинники поймут, что сейчас он не представляет угрозы, а потом, как только они от него отвлекутся, Збигнева воспользуется выпавшей возможностью и обратить Дорогобуда. Тебе придётся вмещаться.

– Каким образом? – вновь спросил я, чувствуя, как потеют ладони от нарастающей тревоги, - Я не ведаю ни одного колдовства, с помощью которого можно было бы увести его отсюда незаметно.

– Тут не ворожба нужна, - покачал головой Лель, - Ты должен пойти к ним и убедить, что Дорогобуда можно спасти.

– Как это – пойти к ним? – не поверил я своим ушам, - Тогда под удар попадём мы оба и некому уже будет нас спасать.

– Ошибаешься, - улыбнулся Лель, - Если они решать увезти вас в Кривонск на суд князья, то там ты сумеешь убедить свою мать в том, что парня-травяника можно спасти.

Я посмотрел на Дорогобуда, который всё ещё стоял, опустив голову, словно смирившись с неизбежным. Его плечи были напряжены, но в них не было страха, лишь какая-то глухая усталость. Чтобы он обо мне не думал, я всё же многим ему обязан. Если бы он не наткнулся на меня в тот день у реки, я, быть может, уже было бы мёртв. Только благодаря ему я нынче стою здесь и наблюдаю, как жизнь этого несчастного парня постепенно рушится. И вместе того, чтобы отплатить ему добром, я лишь причинил ему куда больше неприятностей. Как знать, может, у меня получится всё исправить? Если так, то нужно переступить через свои собственные преграды и сделать для этого всё возможное.

Ярополк стоял лицом к лицу с Дорогобудом, окружённый своими воинами. Его взгляд скользил по испуганным лицам жителей деревни, но, кажется, не находил в них ничего, что могло бы его заинтересовать. Он был молод, но в его глазах уже читалась та же холодная решимость, какую я помню у его отца. Сейчас он не видел перед собой юношу, с которым не так давно разговаривал: нынче он видел в лице Дорогобуда угрозу, которую он, княжич, как будущий повелитель своей земли, должен устранить.

– Отец, - неожиданно для себя произнёс я и тут же поднял очи к солнечному небу, - Извини, если разочаровал тебя. И прощу, будь со мною.

Улыбка на лице сына Лады стала шире после произнесённых мною слов.

***

Дорогобуд

Никогда не думал, что мой конец будет именно таким. А если говорить ещё честнее, то я никогда и не размышлял о конце: мне, как и всякому юнцу из окраины, всегда виделась жизнь в уютной избе, где хорошо растопленная печь согревает в холодную зиму, а любимая и пригожая девушка, которую я называю своей женою, греет меня в своих объятиях, пока наши малолетние дети бегают и играют под столом. А потом, быть может, мы оба бы умерли в глубокой старости в окружении своих детей и внуков.

Теперь же эти мысли, которые посещали мой ум на протяжении многих лет, кажутся недосягаемыми мечтами, улетевшими в далёкие края, куда мне, чудовище, путь закрыт. Разве захочет кто-то если даже не назвать мужем, то хотя бы взглянуть в сторону такого ходячего ужаса, как я? Моя жизнь превратилась в сплошной страшный сон, которому, кажется, нет конца и краю.

Я не решался смотреть в глаза княжичу Ярополку. Не хотел видеть его возможное разочарование от того, что он не смог вовремя распознать во мне чудище. Мне оставалось лишь смириться со своей участью и ждать, пока правосудие достигнет меня. Но стоило мне услышать горькие всхлипы матери, которая буровила мою спину своим взглядом, как терпение начинало пошатываться. Мне хотелось, чтобы расправа пришла как можно скорее. И если она будет быстрой, то я буду этому рад – страдания вернутся тому, кто их принёс.

Но ни Ярополк, ни его воины не спешили наказать меня. Княжич то и дело оглядывался по сторонам, ища кого-то в собравшейся толпе мужчин. Я не знал, нужно ли мне что-то говорить, поэтому молчал. Пытаться как-то себя оправдать я не собираюсь. Да и может ли быть положено оправдание тому, кто пролил кровь своих родичей и тем самым нарушил закон, данный нашим людям Богами? Однозначно нет.

– Это он, княжич, он, - скрипучим от ярости голосом произнёс Мстислав, которому, видимо, поднадоели эти пустые переглядывания, - Это он погубил наших людей. И он ж, видать, лишил жизни моего несчастного племянника! И он заслуживает смерти!

Несмотря на то, что возраст давно стал брать своё, высокий и крупный Мстислав проворно поднял в воздух свой остро наточенный клинок и со всей прытью бросился в мою сторону. Я же не шелохнулся с места, продолжая отдавать себя в руки судьбы, которая обрекла меня на такую участь.

Да вот только добежать ко мне дядя Идана не смог из-за собственного крика, который внезапно вырвался из его уст. Он замер на месте и клинок, так уверенно лежавший в его руке, упал на землю раскалённым куском железа, от которого исходили столбы пара. К Мстиславу тут же подбежали его сыновья и увели его в сторону.

– Он ещё умеет колдовать, - не без страха сказал кто-то в толпе, - Боги, сберегите нас!

– Да ясен пень, - ответствовал ему один из дружинников княжича, в ком я узнал Данияра, который при первой нашей встречи как бы невзначай сделал мне замечание по поводу правил гостеприимства, - Его нужно либо прямо сейчас прикончить, либо заковать в самые тяжёлые кандалы и кинуть под ноги нашему князю!

Натянув поводья, дружинник двинул коня в мою сторону. Но ему помещал вспыхнувший рядом с ним яркий столб света, который так сильно напугал его коня, что тот с громким ржанием поднялся на задние копыта и сбросил своего всадника на землю. И тут мою разум достигло осознание, что мне, оказывается, знаком этот внезапный, неестественной яркий свет.

– Не троньте его.

Все как по приказу повернулись в сторону раздавшегося голоса, который принадлежал тому, кого я надеялся больше никогда не видеть перед собой. В лучах яркого солнца его волосы казались отлитыми из золота, в зелёных глазах горела решимость, которую я раньше не замечал за пеленой задумчивости и безразличия. Руки его были сжаты в кулаки, а взгляд был направлен прямиком на Ярополка.

– Этот тот самый чужак! – во всю голосину заорал Мстислав, прижимая к себе покрасневшую руку, - Это после его появления беды следуют за нашим родом по пятам!

Собравшаяся толпа Травяников согласна зашушукала. Дружинники Ярополка собрались уже наступить в сторону Вани, но внезапно для всех княжич поднял руку, останавливая их.

– Дорогобуд ни в чём не виноват, - произнёс тот, кого я по глупости называл своим другом, - На нём лежит проклятье, которое наложила и пробудила ведьма, которая вам всем известна по кощунам о колдуне, жившего в вашем поселении много лет назад. Если кого и винит, так только её. Дорогобуда и всё ваше поселение ещё можно спасти!

Внезапно рядом со мной очутилась мама. И от её благодарного взгляда, которым она смотрела на Ваню, зверь внутрь меня дёрнулся. Видимо, в этом и есть сила материнской любви: принимать помощь от кого угодно, лишь бы она была полезна твоим детям.

– Ты ведь Иван, верно? – спросил Ярополк, с любопытством разглядывая дебрянца.

Ваня, похоже, не ожидал, что княжичу известно его имя, поэтому слегка отшатнулся в удивлении. Да и я тоже был удивлён, потому что при первой встречи с княжичем совершенно точно не называл имени этого парня.

– Княгиня, моя мать, желает тебя видеть, - продолжил Ярополк, а потом перевёл взгляд на меня, - Вы оба должны пойти со мной в Кривонск. Если твой друг говорить, что ты не опасен, то я ему поверю.

«Он не мой друг. Он – лжец!» - хотелось сказать мне, но язык словно бы прилип к нёбу.

***

Ваня

Сын Окомира стоял передо мной, и в его глазах, таких же карих, как у отца, не было ни тени сомнения. Он смотрел на Дорогобуда, на испуганных жителей Травяников, на меня, и в этом взгляде читалась вся тяжесть власти, которая ему предстояла. Нечто такое я временами наблюдал у Великдара, но между ними, всё же, была разница. Ярополк хотел по-настоящему заботится о своих людях, нежели Великдара, чьей главной целью было прибрать власть к рукам.

– Дорогобуд ни в чём не виноват, - произнёс я, и мой голос, к моему удивлению, звучал достаточно твёрдо, - На нём лежит проклятье, которое наложила и пробудила ведьма, которая вам всем известно по кощунам о колдуне, жившем в вашем поселении много лет назад. Если кого и винить, так только её. Дорогобуда и всё ваше поселение ещё можно спасти!

Я видел, как Мстислав, этот старый, озлобленный человек, застыл с открытым ртом. Его сыновья, которые ещё недавно готовы были разорвать Дорогобуда на части, теперь наряду с отцом смотрели на меня с недоверием. Даже дружинники Ярополка, которые уже готовились броситься на меня, остановились, словно поражённые громом.

– Как ты смеешь говорить такое, чужак? – прошипел Мстислав, и лицо его исказилось от ярости, -Ты, который сам принёс беды в наш род!

– Я говорю правду, - ответил я, глядя прямо в глаза Ярополку, - И если вы хотите узнать, кто на самом деле виноват, то я готов помочь. Но для этого мне нужно, чтобы вы поверили мне.

Ярополк молчал, глаза скользили по моему лицу, словно пытаясь прочесть мои мысли. Он хоть и молод, но в нём уже была та же решимость, что и у его отца. Он был княжичем, будущим правителем, и он не мог позволить чувствам взять верх над разумом.

– Ты говоришь, что на этого парня наложено проклятье? И знаешь, как его снять? - наконец спросил он.

– Да, - кивнул я, - Но для этого мне нужно, чтобы Дорогобуд остался невредим.

– Ты Иван, верно? – внезапно спросил Ярополк.

Сердце забилось в унисон, и я мог только кивнуть. Неужели моя мать поведала ему обо мне? Если так, то это объясняет, почему он не отводит от меня своих изучающих очей.

– Княгиня, моя мать, желает тебя видеть, - продолжил Ярополк, а затем перевёл взгляд на Дорогобуда, - Вы оба должны пойти со мной в Кривонск. Если твой друг говорит, что ты не опасен, то я ему поверю.

– Но я опасен для Кривонска, - горячо возразил Дорогобуд, попутно кинув в мою сторону испепеляющий взгляд, - Не верьте тому, что говорить этот парень. Он – дебрянец, внук тамошнего князя!

По толпе одновременно прокатился то удивлённый, то презрительный возглас. Я умоляюще посмотрел на Дорогобуда, прося его, чтобы он не усложнял всё. Но в его голубых глазах не было ничего, кроме злости.

– Он спас моего сына! – разнёсся по округе женский голос, который принадлежал Хранамире, - Кем бы ни был этот юнец – дебрянцем али ещё кем – он обладает неведомой силой, которая сумела вернуть моему сыну человеческий облик. Я верю, что именно он излечит его недуг и спасёт всех нас от коварной ведьмы!

– Мы не можем доверять дебрянцу! – воскликнул всё никак не хотевший угомониться Мстислав, - Несколько лет от них не было ни слуху, ни духу, и тут – вот вам, в нашем роду появляется этот золотоволосый! А с ним и все беды! Его нужно как можно скорее…

– Довольно!

От крика, который вырвался из горла Ярополка, все собравшееся мигом замолкли и устремили всё своё внимание на княжича, о котором они успели позабыть.

– Со мной отправятся не только эти двоя, - продолжил сын Окомира, - Все люди Травяников, чьи дома были разрушены, смогут найти приют в Кривонске. Князь Окомир от своего имени обещает заботу о всех пострадавших!

– Нам придётся жить в одном городе с ним? – вопросил какой-то тучный мужик с рыжей бородой, указав перстнем на Дорогобуда, - Он ж может оборачиваться чудовищем!

– Пока я рядом, он будет оставаться человеком, - снова подал голос я, теперь уже окончательно встав подле Дорогобуда, - Хранамира права: я и вправду обладаю даром, с помощью которого смогу помочь вашему родичу.

Ярополк глядел на меня какое-то время, а потом кивнул и приказал всем собираться в дорогу. Я облегчённо выдохнул, но потом моё запястье схватила чья-то крепкая рука и развернула в сторону. Если бы взглядом можно было убить, то я бы сейчас был мёртв.

– Я ж сказал тебе уходить на все четыре стороны и не показываться мне на глаза, - прошипел сквозь сжатые зубы Дорогобуд, - Чтоб ты там не думал, забудь – я не собираюсь тебе прощать смерть своего товарища.

– А я уже говорил тебе, что не прощу меня простить, - ответил ему я, - Я здесь, чтобы помочь.

– Не нужна мне твоя помощь! – его рука переместилась на ворот моей рубахи, притянув к себе, - Не нужна и всё на этом.

– Уверен? – спросил я, опустив взгляд на его руку, кожа на которой постепенно стала покрываться шерстью. Ошарашенный Дорогобуд выпустил мой ворот и со страхом уставился на вновь начинающиеся изменения в своём теле.

– Только не снова. Пожалуйста, только не снова…

– Яр Дажьбоже, лад всеобщий, всепригожий, Солнце наше, - произнёс я, делая шаг назад и удовлетворённо наблюдая за тем, как рука парня вновь покрылась простой человеческой кожей, - Как видишь, я всё-таки тебе нужен.

***

Всю дорогу до Кривонска Дорогобуд не оборонил ни слова. В мою сторону он и вовсе не смотрел, пытаясь делать вид, что меня нет рядом. Я же не пытался навязываться и разговоров не заводил, давай ему время всё хорошо обдумать и, надеюсь, принять мою помощь. Мне самому и так было о чём подумать. Впервые за долгие годы я сумею увидится с матерью с ока на око. И если она кинется меня обнимать, то я, быть может, сумею сделать тоже самое в ответ. Одна часть меня очень хотела этого, другая же, та, которую Збигнева не сумел из меня полностью выжечь, воспрепятствовала такому исходу событий. И этой «частью» я называю обиду, которая, как оказалось, жила во мне много лет и успел глубоко распустить свои корни. И избавиться от неё я пока не могу.

Если она заговорит со мной, то что мне ей сказать? Захочет ли она узнать, каким я стал за эти много лет? Спросит ли про Дебру и наших родных? И должен ли я ей ответь, что теперь мои руки замараны кровью, а на родной земле племянник убил её отца? Голова готова была разорваться от постоянных мыслей о том, какой должна быть наша, быть может, долгожданная встреча. Но больше я спрашивал у себя, хочу ли вообще увидеться с ней? Стоит ли этого делать?

– Ого, этот паренёк оставляет за собой следы куда лучше всякого коня, - вдруг присвистнул один из дружинников княжича Ярополка, коего, как я успел понять, звали Данияром.

Выйдя из твёрдой пучины своих воспоминаний, я понял, что он обращается ко мне. Повернув голову назад, я обомлел, когда заметил полосу пожухшей и почерневшей травы, которая шла за мной.

– Боги, - выдохнул я, остановившись.

Чего-чего, я высасывать жизнь из растений, трав и деревьев я никогда не умел и никогда не пытался это проделывать.

– Аще б за нами была погоня, то враг давно уже мог настичь нас, - продолжил Данияр, давя улыбку, - Удивительные нынче люди по нашей земле бродят. Один волколак, другой…

– Помолчи, пожалуйста, - перебил его Ярополк, после чего устремил своего коня в мою сторону, - Ты в порядке?

С ответом я не спешил. Во-первых, потому что не привык говорить с тем, кого я по смешной воле судьбы должен называть «братом», во-вторых, потому что сам не знал, в порядке ли я. Моя ворожба стала более восприимчива к чувствам и теперь вредит самой Матери-Земле, чего раньше никогда не случалась.

К моему облегчению, от обязанности отвечать меня избавили появившиеся в нескольких верстах громадные врата Кривонска. И чёрный столб дыма, который успел почти полностью накрыть небо над городом.

– Это ещё что такое? – ошарашенно сказал Ярополк, и со всей прытью погнал своего коня вперёд, - Давай!

Его товарищи последовали примеру своего княжича, оставив нас с неспешащим Дорогобудом позади.

– Твоих рук дело? – угрюмо спросил он, не отрывая глаз от мчавшихся вперёд всадников и чёрного дыма, от противного запаха которого становилось трудно дышать с каждым приближением.

«Нет. Тут я не причём» - мог бы сказать я, но слова вышли бы неуверенными, потому что раз теперь мои силы завязаны на чувствах, то я понятия не имею, что ещё могу натворить ненароком.

Как только мы прошли через ворота и вновь оказались в Кривонске, где для меня многое изменилось, стало ясно, что появился из-за пожара, который охватил некоторые торговые лавки, оставшиеся тут после ярмарки. Пока торговцы со смесью страха и ужаса на лице пытались спасти хоть что-то из своего товара, жители города, среди коих были не только взрослые и малые мужи, поочерёдно носили вёдра с водой, пытаясь потушить разбушевавшийся огонь. Но тот словно бы насмехался над усилиями кривонцев: стоило ведру опустеть, как пламя вновь и вновь разгоралось с новой силой.

Перед очами у меня встал тот день на княжеском дворе, где точно такое же бешенное пламя появилось по моему зову. И в ушах вновь возник крик, который теперь больше всего походил на громкий и зловещей смех.

– Ты! - сквозь зуб произнёс Дорогобуд рядом со мной.

Проследив за его взглядом, я увидел Збигневу, стоящую в стороне и наблюдающею за всем происходящем. В свете алого пламени её лицо выглядело таким зловещим, что в который раз я успел мысленно покарать себя за то, что однажды позволил себе подвергнуться её влиянию.

– Уничтожу, - выдохнул Дорогобуд и двинулся в её сторону.

– Нет, - резко сказал и быстро схватил его за плечо, попытавшись удержать на месте, - Сейчас ты не сможешь против неё ничего сделать. Она имеет над тобою власть – стоит тебе только к ней подойти, как твой человеческий разум вновь сменит место зверю.

Он повернулся и посмотрел на меня через плечо. В его очах горела настоящая, способная уничтожить всё на свою пути, ярость. И направлена она была не только на Збигневу.

– Пожалуйста, - произнёс я, умоляюще понизив голос, - Не пытайся сейчас пойти против неё. Обещаю, я найду способ, как избавиться от неё и выгнать из тебя эту нечисть.

Он молчал, а взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь найти хоть малейший признак лжи, которым он от меня сыт по горло.

– Дорогобуд, я понимаю, что больше не заслуживаю твоего доверия. Но, пожалуйста, не делай сейчас ничего, иначе ты можешь погибнуть. А я не могу этого допустить.

Дорогобуд резко выдернул руку из захвата, отплёвываясь от моего прикосновения. Он, казалось, боролся с самим собой. Его тело дрожало, мышцы напряглись, а из горла вырывались рычащие звуки, больше похожие на звериный вой. Я видел, как Збигнева, словно почувствовав его колебания, медленно повернула голову в нашу сторону. На её губах играла торжествующая ухмылка.

Было видно, как Дорогобуд, словно попавший в ловушку зверь, боролся с невидимыми цепями, что сковывали его тело. Его глаза, ещё миг назад полные ярости, метались между мной и Збигневой, будто круги на воде. Я наблюдал, как в нём просыпается безумие, тот самый зверь, что жаждал растерзать меня, но теперь был направлен на неё. Этот ужасный хоровод внутренней борьбы затягивал и меня; я чувствовал, как его злость, его отчаяние – всё это трепыхалось во мне, отзываясь эхом в моей собственной душе, которая полна ненависти к этой ведьме.

– Дорогобуд.

Казалось, что её голос, больше напоминающий шипение гадюки, мог перекрыть звук треск огня от пожара, которого не становилось меньше. Дорогобуд вздрогнул и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Збигневы.

– Нет! – крикнул я, снова хватая его за руку, - Не подавайся её влиянию! Помни, кто ты! Ты…

Боль, острая и всепоглощающая, ударила в висок, оборвав мои слова в тот миг, когда Дорогобуд занёс руку. Потом, словно тряпичная кукла, он как по приказу пошёл в её сторону.

– Я тебя предупреждала, глупый смертный, - донёсся до меня радостный голос Збигневы, - Говорила же, что ты пожалеешь за вызов, который посмел мне бросить.

Ярость всколыхнула во мне, подобно бушующему пламени, которое я так хорошо знал. Она смешалась с тревогой, когда я увидел, как Дорогобуд к Збигневе. Медленно, словно умалишённый, он подошёл. В руках у ведьмы внезапно появилась большая и хорошо наточённая рогатина. Ведьма подняла рогатину, и её рука легко и уверенно легла на древко.

– Я даже хочу поблагодарить тебя, дитя Дажьбога, - сказала Збигнева, кинув на меня насмешливый взгляд, - Твоя наивность, можно сказать, облегчила мне задачу. Если бы не ты, то, кто знает, этот несчастный юноша не погиб бы столь рано.

Перед очами у меня встали ненавистные воспоминания из прошлого, когда я, ещё маленький и ничего не смыслящий, наблюдал за тем, как оружие в руках противника отнимает жизнь у дорого для меня человека. И если тогда я сталь лишь случайным свидетелем всего происходящего, то теперь обстоятельства складывались так, что из-за моей глупости и лжи будет отнята жизнь у человека, которому я обязан своей собственной.

– Нет… Нет!!!

Огонь, который по приказу своей хозяйки готов был уничтожить всём на своём пути, разом закружился вокруг меня. Я почувствовал, как одновременно с этим внутри меня всколыхнулось моё собственное Солнечное пламя, готовое вырваться лишь по одному моему зову. Ярость, дремавшая во мне, вновь пробудилась, заискрилась, предвкушая битву. Мой Солнечный Огонь, рождённый, чтобы защищать, а не уничтожать, забурлил, готовый выплеснуться наружу!

Пламя, до этого покорное ей, взметнулось, но уже не против меня. Оно кружилось, как вихрь, сплетаясь с моим Солнечным Огнём, превращаясь в ослепительный смерч! Збигнева, ослеплённая, отшатнулась, прикрывая лицо. И тогда-то её чары перестали действовать на Дорогобуда, который, наконец-то придя в себя, отшатнулся от неё как можно дальше.

– Я ведь тоже тебя предупреждал, - произнёс я, не скрывая торжества в голосе, - Это ты должна бояться меня.

С криком, что был смесью отчаяния и решимости, я обрушил на ведьму всю мощь своего Солнечного пламени. Огонь, который она пыталась использовать против меня, теперь обернулся против неё. Её торжествующая ухмылка сменилась миной ужаса, когда несущееся пламя поглотило её.

Ощущая, как силы покидают меня, но испытывая при этом облегчение, я опустился на колени. Как бы то ни было, я всецело понимал, что просто так избавиться от Збигневы у меня не получится. Сейчас мне удалось лишь на время отпугнуть её. Пока она уйдёт в тень и будет зализывать раны, мы с Дорогобудом, надеюсь, уже будем далеко от земли кривонцев. Земли, которую я, потомок Мудреслава, только что ненароком спас. От одной подобной мысли хотелось опрокинуть голову и рассмеяться в голосину. Всё детстве мне рассказывали байки о злых и коварных жителях соседнего княжества, утверждали, что они – враги, с которыми у нас будет идти вечная вражда. Но теперь-то я понимаю, что зло страшнее там, где ты его никогда не ожидаешь встретить.

Чья-то рука опустилась мне на плечо. Твёрдая и сильная, которая может быть лишь у человека, привыкшего к ратной науке. И которая так уже знакома. Приподняв голову, я увидел перед собой Ярополка.

– Благодарю за помощь, дитя Дажьбога, - отозвался он, - А теперь бери своего товарища и пойдём. Кое-кто уже давно жаждет встретиться с тобою.

«Он не мой товарищ. Он мой друг» - мысленно поправил его я, посмотрев в сторону Дорогобуда. Он смирно стоял в сторонке и глядел на меня со смесью удивления, сомнения и неверия. Злобы и презрения, которыми он награждал меня до этого, уже не было. Но и утраченного доверия в его взгляде тоже не было.

Товарищ – это тот, с кем ты делишь хлеб и соль, а друг – это тот, кто готов разделить с тобой и кровь, и жизнь. Дорогобуд – это не просто друг для меня. Это брат по несчастью, брат по духу. И я сделаю всё, чтобы загладить свою вину и вернуть ему спокойную жизнь.

Глава 3

Ваня

Княжеский двор вместе с теремом был всё таким же, каким мне довелось увидеть его впервые. Только по середине уже не стоял возведённый из веток костёр, вокруг коего должны были кружится волхвы и читать заклинания для того, чтобы Огонь определил праведного и наказал неправедного. Тут больше не толпился народ – вместе них нашего прихода ждали всего лишь два человека. Дорогобуд, Ярополк и его дружинники почтительно им поклонились, я же остался стоять на месте, не отрывая взгляда от двух внимательных зелёных глаз, которые на протяжении последних десяти лет я видел лишь во снах.

Мне не дано было читать мысли, а потому и не дано было знать, что она чувствует в этот миг. Медленно она стала подходить в мою сторону. Моё сердце забилось с новой силой, словно пытаясь полностью вырваться из груди. Каждый шаг, который она делала ко мне навстречу, казался вечностью, наполненной томительным предвкушением и дрожью. Десять лет ожидания, десять лет надежды, десять лет неизвестности, питаемые лишь призрачными видениями – всё это, казалось, сжималось теперь в одну точку, в этот миг, когда наши взгляды встретились вновь.

Её очи, те самые зелёные озёра, в которые я, будучи маленьким ребёнком, так любил смотреть, теперь глядели на меня с той же пронзительной глубиной. И я видел в них не просто узнавание, но и долгое, мучительное, но всё же сохранившееся чувство. Была ли там та же боль, что разрывала меня изнутри, или же её душа со временем обрела покой, пока моя истекала кровью по разлуке? Остаётся ли она всё той же мамой, которую я помнил?

Когда же она подошла совсем близко, я увидел не только знакомые черты, но и отражение моей собственной боли, моей собственной борьбы в её очах. Нежность, затаившаяся за печатью времени, пробивалась сквозь завесу лет, и я почувствовал, как что-то тёплое, живое, давно забытое, начало пробуждаться в моей груди. Почувствовал, как мои собственные глаза начали щипать от слёз. Все эти годы я лишь хотел знать, жива ли она. И теперь, когда я вижу её – живой и невредимой – камень тревоги и обиды, который так долго лежал на душе, упал, давая мне возможность вновь свободно дышать.

Она протянула руку. Пальцы жадно потянулись к моей щеке, словно земля, которая хочет прикоснуться к солнцу после долгой зимы. И в этот миг тысячи слов, что мы так долго не могли произнести, так и остались невысказанными. Да и нужны ли были слова, когда чувства говорили обо всём и без них?

Я прикрыл глаза, и одна-единственная слеза скатилась по моей иссохшей щеке. Это была не слеза скорби, а слеза долгожданного облегчения. Она положила свою ладонь поверх моей, и я почувствовал, как мои пальцы, окоченевшие от долгого ожидания, мгновенно ожили. Её тепло, её жизнь, её любовь – всё, о чём я успел забыть – перетекало в меня, исцеляя раны, которые, как я думал, никогда уже не заживут.

– Мама. - прошептал я слово то самое заветное слово, которого ждёт каждая женщина от своего чада. И которое давно не сходило с моего языка. И этот звук, это единственное слово, казалось, вернуло меня к жизни. Я снова открыл глаза, и увидел на её лице не просто намёк, а полное, безоговорочное узнавание. И радость от встречи, которую мы оба так ждали.

– Сынок. - прошептала она в ответ и заключила меня в объятия.

В тишине, наполненной лишь нашим дыханием, мы стояли, обнявшись, как две потерянные ладьи, которые наконец нашли друг друга в бушующем море.

***

Однажды дедушка мне говорил, что человек, который оказался в доме своего недруга, должен пытаться вести себя подобающе, дабы показать, что он не сломлен, не унижен, и что даже будь он сейчас взятым в полон, способен сохраняет достоинство. Прямо сейчас я и Дорогобуд стояли перед кривонским князем в его горнице. Только если Дорогобуд стоял с почтительно опущенной головой, то я не стремился следовать его примеру и в упор смотрел в глаза человеку, с которым виделся многие годы назад. И, честно признаться, в душе я даже немного радовался, потому что видел, как в этих глубоких карих глазах сквозит плохо скрываемый страх, причиной коему являюсь я. Этот страх никак не сочетался с радостью в глазах моей мамы, которая сидела рядом с Окомиром. А ведь как всё удивительно вышло: не так давно я жаждал мести за погубленную жизнь, а теперь не только спас Кривонск от опасной ведьмы, но и спокойно стою перед их князем, а гридница при всё этом цела и невредима.

– Так и зачем вы хотели нас видеть, князь? – наконец спросил я, утомлённый этими переглядываниями. И не менее раздосадованный пониманием, что мы с моим спутником попусту теряем здесь время.

Стоящий рядом Дорогобуд вздрогнул. Видать, та грубая прямота, с которой я обратился к владыки здешних земель, показалась ему непозволительной. Что, собственно, так и было. Но мне было всё одно: то, что я не собирался никак мстить Окомиру за смерть своего родича ещё не означает, что я готов отпустить ему эти грехи прошлого.

– Меня беспокоят беды, которые обрушились на род Травяников. - прокашлявшись, произнёс князь и устремил свой взор на Дорогобуда. - Скажи мне, дитя, правда ли, что ты всему этому виной?

– Правда, княжа. - ответил Дорогобуд, наконец подняв голову. - Да только не по своей воле я это делал. На моей семье лежит проклятье, о котором мне никогда не доводилось знать. Только нынче я узнал об этом от своей матушки.

Я едва не закатил глаза. Конечно, подобного смирения от Дорогобуда можно было вполне ожидать. Но неужто он готов себя закапать при первой же возможности, только бы забыть всё случившееся? Я за эти дни понял, что сколько не беги от своего прошлого, оно всё одно окажется быстрее и рано или поздно тебя достигнет. Похоже, те же самые мысли посещали сейчас и кривонского князя.

– Его ещё можно спасти. - не задумываясь над тем, что негоже без позволения хозяина терема влезать в разговор, добавил я. - Мне ведомо, как это можно сделать. А за одно и остановить ведьму, которая жаждет мести не только его роду, но и всему вашему княжеству.

По выражению лица Окомира можно было понять, что тому хочется задать встречный вопрос: а разве тебе самому не хочется того же, что и ей, этой ведьме? То ли ему, князю, не хватило смелости, то ли присутствие моей матери позволяло ему сохранят ясность разума, но Окомир так и остался молчалив. А ведь тогда, той глубокой ночью, ему ровным счётом хватило и смелости, и ясности разума, чтобы пробраться на чужую землю и убить наследника дебрянского стола. Раньше я не понимал причину такого поступка – для чего молодец, коим он был, явился в мой дом? Но короткие взгляды моей матери, которыми она одаривала этого мужчину напротив, где помимо тревоги было что-то ещё – что-то, что женщина мечтает отдать лишь одному мужчине – сказали мне многое.

– Князь. - снова подал голос Дорогобуд и сделал три шага вперёд. Одновременно с этим «проснулись» смирно стоящие подле княжеской четы рынды с топорами в руках, но по знаку Окомира не посмели покинуть своего места: мол, пускай парень держит речь. – Я осознаю, какое бремя вины лежит на мне. Мои руки испачканы кровью тех, кого я называл своими родичами. А такого не прощают ни чуры, ни даже наши Боги. Поэтому, я буду готов принять любое наказание, которое ты мне назначишь.

Невольно мне вспомнился Великдар. Сколько себя помню, он также во всём старался слушаться дедушку и всячески ему потакать. И от меня он требовал того же, но только уже по отношению к себе самому: якобы, раз он старше, то я не смею ему в чём-либо перечить и обязан беспрекословно его во всём слушаться. Я лишь смеялся ему в ответ – бывало, что мысленно, а бывало и прямо в лицо. Мне прекрасно было известно, как он меня ненавидит, а поэтому все его требования по поводу послушания были вызваны желанием как можно скорее всем показать, что он, а не я, достоин править Деброй. И в конец концов, из нас двоих именно он всадил клинок в сердце нашему общему родичу. Это он связался с ведуньей и нашёл способ изгнать меня, когда я тем временем думал лишь о том, как спасти деда.

Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь шумом со стороны посада. Мне не стоило оборачиваться, чтобы понять, какой отклик у всех собравшихся вызвало непоколебимое желание Дорогобуда полностью подчиниться княжеской воле. Одни видели в этом проявление мужества, другие понимание неизбежности кары, третье – желание поскорее уйти из мира, где убийцам родичей нет места.

Я же лишь хотел помочь другу, поэтому посмотрел на маму. Она спокойно встретила мой взгляд и, кажется, быстро меня поняла.

– Ты сказал, что знаешь, как можно помочь этому юноше. И как остановить угрозу, которая угрожает земле кривонцев. Так?

– Так. - кивнул я.

– Объясни нам. - это уже попросил Окомир, когда мама положила свою ладонь поверх его напряжённой руки.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя на себе взгляды присутствующих, на которые мне, честно говоря, не было никакого дела. Потому что сейчас передо мной стояла моя мать, и её присутствие придавало мне сил, которых я не ощущал уже много лет. Её глаза, те самые зелёные озёра, в которые я так любил смотреть, теперь глядели на меня с той же пронзительной глубиной, но в них читалось не только узнавание, но и нечто большее – пережившая долгие годы разлуки материнская любовь, которая, казалось, могла исцелить любые раны.

– Хотелось бы мне сказать, что моей магии под силу снять с этого юноши этот недуг. - начал я, постаравшись предать голосу громкость и чёткость. - Но, увы, это не так – я не знаю ни одной ворожбы, способной ему помочь. Мне под силу лишь на какое-то время сохранят ему человеческий облик, и не более. Проклятие родовое. Оно существует несколько поколений, и успело за это время глубоко вьется в саму суть этого юноши. Единственный, кто способен его снять – ведьма, которая его и наложила. Да только сама она этого никогда не сделает. Тут и гадать нечего.

– И что ж ты тогда предлагаешь? – нахмурившись, спросил Окомир. Было видно, что он пытается понять, к чему я клоню. Но что ему, смертному, хоть и князю, понимать в колдовских делах?

– У ведьмы есть покровители. - продолжил я. - Их имена вам всем хорошо известны. Обитают они в самой Нави – именно туда мы с моим другом должны попасть, чтобы убедить их снять ворожбу, наложенную ведьмой.

В гриднице вновь повисла гнетущая тишина. Теперь на лице моей мамы, до этого переполненного лишь тревогой, отразилась настоящий ужас. Глаза Дорогобуда безо всяких слов говорили, не спятил ли я. Стоило мне глянуть на него в ответ, как он тут же понял, что я не пытаюсь шутки шутить.

– Мне также ведомо, как туда попасть. – продолжил я, снова обратившись к Окомиру. – Дорога туда лежит через восточные земли. Там, где простираются зелёные леса, есть река, кою мои люди кличут Несеверянкой. Воды этой реки – проход в саму Навь.

Скажи мне кто раньше, что через Несеверянку лежит путь в ту часть мироздания, которую всякий люд упомянут боится, я бы так сразу не поверил. Про кощуну, что ходит вокруг этой реки, я знал, про хранимую в ней силу – тоже. Но никогда я не мог представить, что врата в саму Навь находятся так близко к моему дому. Немудрено, что до того, как на Дебру пришёл мой предок со своим людьми, так никакой жизни и не было. Кто бы стал селиться вблизи того места, куда некоторые души уходят после смерти?

– И вы намерены сделать это одни? – тут впервые подал голос княжич Ярополк, который с сочувствием глядел на всё ещё поникшего Дорогобуда. – А с чего ты решил, что хозяин и хозяйка Нави станут вас слушать? Есть ли у тебя что-то, что ты можешь предложить им взамен?

– У них есть то, что принадлежит Дажьбогу. – пожал плечами я, не желая раскрывать мой разговор с Лелем. – И, если они не хотят навлечь на себя гнев Владыки Света, им придётся выполнить мою просьбу. Ну так что, князь кривонский? Ты так и будешь держать нас тут, словно скот на торгу, или отпустишь на все четыре стороны, дабы мы смогли свои дела сделать?

И вот впервые в глазах Окомира сверкнула злость. Ему наконец-то надоело терпеть, что я, хоть и сын солнечного бога, но всё же отрок, смею говорить в подобном ключе. Он медленно встал, и его присутствие заполнило тяжестью всю горницу. Только сейчас я заметил, каким мощным и широкоплечим мужчиной он был – таким, как и должен быть владыка земной.

– Твоя храбрость, откуда ты черпаешь подобную дерзость, достойна уважения. Но ты забываешь, что сама Навь – это не просто граница между мирами, а дверь, через которую могут выйти силы, которые способны причинить вред не только дебрянцам, но и тем, кто живёт за пределами их земель. Твоё желание помочь этому несчастному юноше – дело благородное, но оно требует того, чтоб над ним хорошо поразмыслить.

– Я черпаю свою дерзость не из храбрости, а из уверенности. Я знаю, на что иду. Дебра – мой родной край, откуда я был изгнан ненавидящим меня родичем. Моё появление там будет возвращением, а не вероломным вторжением.

Последние слова я произнёс нарочито твёрдо и неотрывно глядя на него в упор. И это произвело результат: зрачки его глаз сузились, пальцы на правой руке сжались в кулаки, рот приоткрылся в негодовании. Стоящая за его широкой спиной мама закусила губу и взглядом умоляла меня прекратить, не усугублять всё. Она и её нынешний муж одновременно поняли, про что я толкую. Но мне не хотелось вникать этим мольбам, потому что прямо сейчас передо мной тот, из-за кого моя семья потеряла всякий покой. Возможность хотя бы словесно ранить его в самое сердце для меня была очень ценна.

– Я не нуждаюсь в твоём одобрении. - возобновил речь я. – Мне приходится сейчас говорить с тобой не по своей воле. Но раз уж судьба свела нас вновь, то я хочу, чтобы ты, князь, понял: даже если ты попытаешься держать меня в полоне – у тебя ничего не выйдет. Ни у тебя, ни у твоих людей нет и половины той силы, которой обладаю я.

Желваки на шее Окомира опасливо дёрнулись. Каждое моё слово достигало намеченной цели, разило в самую душу, пробуждая у него те чувства, которые он все эти годы старался загнать глубоко. Ему хотелось, чтобы я заткнулся. А мне, напротив, хотелось показать ему все те свои раны, которые не успели зажит.

– Я надеялся, что у нас выйдет договорится. – обречённо выдохнул Окомир. – Но ты, как я погляжу, упрям. Ты даже не хочешь думать о той опасности, которой можешь подвергнуть всех.

– Единственная опасность, о которой ты должен думать сейчас – Збигнева. Если я не попаду в Навь, эта ведьма уничтожит всё, что тебе дорого. Что всем вам дорого. – добавил я, оглядев всех собравшихся в горнице.

– Так ведь это ты её и привёл к нам! – вдруг взревел Окомир, да так неожиданно, что все, в том числе и моя мать, вздрогнули в испуге. – Через тебя в нашу жизнь пришла эта напасть! Видать, именно так меня и решили наказать Боги.

– А ведь есть за что. – усмехнулся я. – Ты убил моего родича. Лишил жизни того, кто был достоин править землёй Мудреслава. И теперь над ней чёрным вороном витает тот, кому всё равно на свою же родню. Ты виновен во всех бедах, которые постигли мою семью! Можешь думать, что брошенная тобою стрела прилетела обратно! Через тебя…

– Ваня, хватит! – прервал мой словесный поток громогласный голос матери, которая, выйдя из-за спины Окомира, подошла и встала подле меня, положив свои хрупкие ладони мне на плечи. – Умоляю тебя, прекрати сейчас же. Это я попросила Ярополка привести вас сюда, я ж хочу тебе многое поведать. Прошу, останьтесь тут хотя б на день-другой. Ведь с этим юношей, – она кивнула на Дорогобуда. - ничего не произойдёт, пока рядом с ним ты. Мне ли не знать, какой сильный ты ворожей.

– Ты многого обо мне не знаешь. – сказал я так тихо, чтобы могла услышать только она. – Судьба решила поглумится надо мной и поставила на дорогу, с коей мне теперича сложно свернуть. Тот огонь там послух.

По тому, как расширились её очи, по тому, какой ужас проступил на её лике, стало ясно, что она всё правильно поняла. Она была в тот день на княжеском дворе, и сама наблюдала за тем, как огонь по моему зову поглотил тех, кого должен был оправдать. И казалось мне, что уже после такого она передумает и не захочет меня видеть, не захочет иметь при себе того, кого она помнила невинным и послушным ребёнком, а встретила полную его противоположность. На долю годины прикрыв глаза, она тяжело выдохнула и произнесла тихим, молитвенным голосом:

– Я виновата перед тобой. Все эти годы разлуки, которые, уж поверь, были для меня настоящими муками, я ни разу не переставала думать о тебе. Умоляю тебя, сынок, останься подле меня ещё ненадолго. Я правда многое должна тебе сказать.

Стены обиды и горечи, выстроенные с тех пор, как я увидел её подле кривонского князя, теперь рухнули окончательно. Внезапно я с щемящей болью в груди осознал, что из всей моей родни у меня осталась только она – женщина, которую я столько лет считал безвозвратно утерянной для себя. Судьба – коварная спутница. Никогда не знаешь, на правильную али на ложную тропу она тебя свернёт. Мы, смертные, можем лишь жить своей жизнью, пока Макошь плетёт полотно из наших нитей. Видать, мой отец чем-то не угодил Матери Судеб, коли та так упорно кидает меня из одной крайности в иную.

***

Каждый случайный или приглашённый путник, который бывал в антских землях, мог краем уха услыхать, что среди всех наших племён именно кривонцы зоркоглядящие, любящие порядок и богатство. Они вели торговлю со многими племенами – как с соседними, так и с теми, чьи земли лежат за морем. Хоромы, которые уделила нам с Дорогобудом моя мать, были увешаны коврами из мягкой и редкой ткани, которые делают в восточных краях. Вместо привычных лавок у стены стояли странные древесные изделия на четырёх ножках, сверху обставленные простынями и одной большой думочкой, на которую, как нам объяснила местная холопка, кладут голову. Я хоть и был в прошлой жизни княжичем, но даже мне доселе не доводилось видать ничего подобного. Чего уж греха таить: кривонцы во много успели обойти остальных антов. Поэтому, какое-то время мы с Дорогобудом молча рассматривали здешнее убранство, каждый погруженный в свои думы, пока я не решился нарушить эту тишину.

– Так и будем делать вид, что не знаем один-другого? Скажи уж хоть что-нибудь.

Дорогобуд оторвал взгляд от ковра из красной ткани и посмотрел на меня. Недоверие в его глазах за это время нисколько не убавилось.

– Стоит ли что-то говорить? Ты ведь всё решил за нас двоих. И от своего пути не отступишься.

– Это наш путь. Там, в горнице, я не мог многого рассказать. Без тебя у меня не получится пройти не только в Навь, но даже и на Дебру.

– То есть? – удивился Дорогобуд. – Убить моего друга у тебя сил хватило, а самому найти дорогу в свои ж родные края – нет?

– Боги, как же ты надоел постоянно потыкать меня этим! – раздражённо воскликнул я. – Сколько раз я ещё должен просить прощения?!

– Такое не откупишь словами или делом. – был мне ответ. – Доверять тебе, как это было раньше, я не могу. Откуда мне знать, что следующее твоё слово али обещание не будет ложью?

Что уж тут говорить – он совершенно прав. Как и в том, что он, быть может, никогда меня не простить. Чтобы я ни сделал, это не изменит уровня моей вины перед Дорогобудом. Признать это легко, а вот принять куда сложнее.

– Один из жителей Ирия сказал мне, что до дома дорогу поможет найти тот, кто также, как и я, связан со Збигневой.

– И снова эта ведьма. – выдохнул Дорогобуд. – Бедам от неё нет конца и краю. Куда ни ступи – везде во всём замешана она.

– Поэтому, мы и должны её одолеть. Она сильна, пока за её спиной стоят Вей и Марена, но это не значит, что она и вовсе нельзя победить.

– И что ты собрался делать? Твоей силы хватит, чтоб избавиться от неё?

– Не хватит. – честно признался я. – Её сила – это тёмная ворожба, на которую я по незнанию поддался. Единственный способ её победить – попробовать поторговаться с владыками Нави.

– Чего? – спросил Дорогобуд. По выражению его лица было заметно, что он сдерживает рвущийся наружу смех. - Что или кого ты собираешься у них выторговать?

– Тебе доводилось слышать что-то про Златогорку? – ответил я вопросом на вопрос.

– Про великаншу, что ли? – удивился он, и от нахлынувших воспоминаний его лицо просияло. – Конечно слыхивал. Бывало, у нас парни между собой шутили, как это с нею, громадиною, можно облобызаться или вовсе исполнять долг любви?

– Вот этого я знать не знаю. И знать не хочу. – ответил я, чувствуя, как начинают полыхать кончики ушей от понимания того, в какую сторону он клонит. – Знаю только, что уже много лет она, дочь Святогора, находится в заточении во владениях Вея. И моя задача – спасти её.

– А почему именно твоя? Тебе что, нравятся такие столь громадные девушки? – не унимался Травяник.

– Да нет же! – закатил глаза я. – Она возлюбленная моего отца.

Дорогобуд замер, и насмешливая улыбка медленно сползла с его лица, сменившись выражением искреннего недоумения.

– А вот этого я не слыхивал.

– Я и сам не так давно узнал об этом. – вздохнул я. – Сам Дажьбог не способен спуститься в Навь и спасти свою возлюбленную – иначе мир людей погрузится во тьму. Поэтому, для выполнения этой задачи она послал в этот мир меня, своего смертного сына, чтобы я вернул ему Златогорку.

Всю свою жизнь я безустанно гадал о своей судьбе. Наивно думал, что мне суждено стать храбрым и непобедимым молодцом, чьим главным оружием будет не меч али лук, а светлая ворожба, с помощью которой я сумею изгнать всё тёмное зло от своей родной земли и народа. А я, как получалось, не только сам впустил зло в свою уязвимую душу, но и сам оказался всего-навсего орудием для мужчины, с помощью которого он хочет воссоединиться с любимой женщиной. Скоморохи и то смешнее не придумают.

Внезапно тяжёлая дверь покоев тихо скрипнула, отворяясь. На пороге бесшумно выросла фигура молодой холопки. С опущенным долу взглядом и заплетённой в тугую косу русой прядью, она робко переступила мягкий восточный ковёр, всем своим видом показывая покорность.

Девушка коротко поклонилась, стараясь не смотреть нам в глаза, и тихо проговорила, едва шевеля губами:

– Княгиня желает видеть тебя, дорогой гость Иван, у себя в почивальне. Нынче ж.

Я кивнул холопке, давая понять, что услышал, и она, не поднимая глаз, бесшумно выскользнула за дверь. Дорогобуд, в свою очередь, проводил эту тоненькую красавицу любопытным взглядом, которая аж зарумянилась от такого пристального внимания двух парней.

***

Воздух в коридоре был пропитан запахом сушёных трав и дорогих благовоний, которые кривонцы выменивали у заморских купцов. Но чем ближе я подходил к покоям матери, к которым меня вела посланная ею служанка, тем сильнее этот чужеродный дух сменялся привычным, почти забытым запахом воска, ладана и нагретого дерева. Дверь в опочивальню была приоткрыта. Я толкнул её, и она послушно подалась, издав едва слышный скрип, который в тишине дома прозвучал как тяжёлый вздох.

Стены опочивальни, сложенные из крепкого, потемневшего от времени сруба, были тщательно выскоблены до золотистого блеска. В углах, в полумраке, поблёскивали свечи, расставленные рядом с деревянными чурами. В кое-каких я даже узнал своих собственных. Получается, мама всё же принесла частику своего дома на эту чужбину.

Мать сидела на лавке, покрытой расшитым пологом, и смотрела в узкое оконце, затянутое бычьим пузырём, сквозь которое пробивался бледный лунный свет. Она выглядела такой маленькой и хрупкой в этом пространстве, что на мгновение мне показалось, будто я вернулся в детство, где мир был ограничен стенами родного дома, а единственной бедой была разбитая на прогулке коленка.

Услышав шаги сзади себя, она обернулась и наградила меня улыбкой. Тёплой, радостной, материнской.

– Проходи, сынок. ­– произнесла она. – Садись рядом. Дай мне хоть наглядеться на тебя, пока судьба не развела нас вновь по разным берегам.

Я сделал шаг, чувствуя, как под ногами поскрипывают половицы, натёртые до зеркального блеска. Подошёл и опустился на лавку подле неё, чувствуя, как тяжёлая, давящая тишина опочивальни начинает медленно, но верно пробуждать все страхи прошлого. Конечно, я прекрасно знал, что она позвала меня сюда не заморскими вещами любоваться. Между нами должен состояться разговор, коего я почему-то боялся также сильно, как и желал.

Она медленно повернула голову. В тусклом свете огня её лицо казалось высеченным из камня, но глаза – чутка влажные, подёрнутые пеленой прожитых лет – смотрели с такой пронзительной нежностью, что у меня перехватило дыхание. Она протянула руку и снова осторожно коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными, но от этого прикосновения по телу разлилось странное, почти забытое тепло.

– Как ж долго чаяла встречи с тобою. Бывало, дитя моё, что я годинами сидела и думала, какою она будет. Все эти десять лет я ни на миг не забывала о тебе и временами проклинала эту несчастную разлуку.

– А почему нам пришлось эти десять лет жить в разлуке? Почему ты здесь?

Она отвела взгляд, не в силах выдержать этого прямого, обнажающего вопроса.

– Судьба сыграла со мною на свою потеху. Будучи девицей с ещё не расплетённой косой, я впервые испытала всю силу дара богини Лады. Моя любовь хоть и была взаимна, но она также и была моим врагом. Буде верно сказать, врагом для тех земель, где я родилась и чьей княжной являлась.

– Как так получилось, что ваши с Окомиром пути сошлись? – не без удивления вопросил я. – Ведь представители кривонской княжеской семьи давно не посещали нашу землю.

После заданного мною вопроса на маминой щеке появился маленький румянец, а губы приподнялись хоть и в робкой, но одновременно и в грустной улыбке.

– Всё не так просто, дитя моё. Понимаешь, Ваня, есть вещи, о которых говорить нельзя. И если на твоём пути не встретится человек, коей может тебе открыть тайну, то ты так и останешься в неведении.

– О чём ты? – нахмурился я.

Она вздохнула, а потом, снова взглянув на меня, взяла мои пальцы в свои ладони. Этот короткий жест снова окунул меня в детство, когда мы с ней, также сидя подле друг друга, брались за руки и передавались всяким беседам.

– Задолго до твоего рождения мой отец предпринимал попытки наладить отношения с кривонцами. Отец Окомира, умерший князь Чернислав, охотно шёл ему навстречу и какое-то время каждый из них посылал к друг другу доверенных лиц для переговоров. Всё проходило как нельзя удачно. В народе даже поговаривали, что-де между нами, севернцами, разделёнными разными княжескими столами, всё наладится. И вот, однажды мой отец загорелся желанием пригласить Чернислава и его семью к нам на званную трапезу, дабы окончательно установить мир между нашими землями.

Мать замолчала, и в комнате стало так тихо, что я слышал лишь собственное дыхание да треск догорающих свечей. Она смотрела куда-то сквозь меня, вглубь минувших лет, и в её глазах отражались тени давно угасших костров. Я же…Я же сидел так, словно перуновой молнией поражённый. Дедушка хотел установить мир с кривонцами! А мне, никогда ничего об этом не слышавший, всю жизнь только и говорили, какие они злодеи и уроды! Неужели вокруг меня сплошь и рядом была одна лишь ложь?

– Тот пир должен был стать для наших людей началом новой жизни. – продолжила она с горечью в голосе. - Но вместо мира мы принесли друг другу лишь один пепел. Дело в том, что не все из нашей семьи поддержали стремления моего отца. Его младший брат, Войчех, не забыл все обиды, которые дебрянцы питали к кривонцам.

– У дедушки был младший брат?! – воскликнул я. – Но почему я о нём ничего не знаю?

– Потому что после того, чем обернулся тот пир, нам строго-настрого было запрещено о нём вспоминать и произносить его имя вслух. Как и о том, что была попытка наладить отношения между Деброй и Кривонском. Увы, но у Войчеха был непростой, а временами необузданный нрав. Он никогда не упускал возможности упрекнуть моего отца в том, что тот якобы плохой правитель. Иногда сам, без ведома на то князя, выходил на полюдье и собирал дань со всех окрестных родов. А после того, как его брат пригласил кривонцев на нашу землю, Войчех словно б и вовсе озверел. Покинул терем и долго не показывался. Лишь вовремя прихода званных гостей, которых мой отец велел встретить у кургана нашего предка Мудреслава, он дал о себе знать. Войчех по жизни был хорошим ратником, поэтому ему не составило труда собрать вокруг себя людей, недовольных правлением моего отца, чтоб в роковую годину нанести удар.

Мать перевела дыхание, и её пальцы чуть сильнее сжались на моих руках. В полумраке опочивальни её образ казался совсем зыбким, будто некий отголосок короткого сна, который вот-вот рассеется с первыми лучами рассвета.

– Это была настоящая резня, Ваня. - тихо выдохнула мама. – Вместо хлеба-соли гости встретили свист стрел. Войчех ударил из засады у самого кургана, не разбирая, кто перед ним – дружинники, послы или молодой княжич Окомир, ехавший впереди отца. Кровь пролилась прямо на священной для нашего народа место. Мой отец бросился разнимать их, пытался остановить безумие, но было поздно. Ярость захлестнула обе стороны. Тогда погиб Чернислав, унося с собою и Войчеха.

Я слушал, затаив дыхание. Вся моя прежняя, во многом наивная жизнь, все выученные наизусть рассказы о благородных дебрянцах и коварных чужаках рассыпались в прах от одного её слова. Но одно оставалось для меня непонятным – как так вышло, что моя мать оказалась женою Окомира и когда успела родить ему наследника?

– А Окомир? – спросил я чуть хрипловатым голосом. – Что тогда случилось с ним? И как так вышло, что вы оказались вместе после всего?

Губы матери тронула горькая, почти виноватая улыбка.

– Он не стал мстить. Хотя имел на то полное право. Раненый, потерявший отца и своих людей, он чудом остался жив в той бойне. Когда бой утих и мы возвели остатки верных людей на краду, Окомир стоял один среди мёртвых тел, сжимая сломанный меч. Я подошла к нему, чтобы перевязать рану – не как княжна, а просто от жалости, видя, во что превратили безумцы то, что должно было послужить нам началом для мира. Я боялась тогда, что он, в порыве гнева, прогонит меня. Но он лишь взглянул на меня очами, кои были полны лишь боли. И жалости, что именно на нашу долю выпала эта многолетняя вражда между нашими народами. И в тот миг, Ваня, вспыхнул дар Лады. Мы поняли, что связаны сильнее, чем наша вражда. После того, как Окомира вернулся в свои родные края, мы с ними стали тайно видеться на окраине. Бывало, что я часто сбегала по ночам на встречу с ним и старалась вернуться до восхода солнца.

– А я стал препятствием для вашей с ним любви, так?

Сам не понял, как и почему с моих губ слетели эти слова. Идя сюда мне казалось, что все мои старые раны, тревоги и обиды должны быть окончательно забыты. Думал, что встреча с матерью станет исцелением, а не новым надрезом на сердце. Но слова, вырвавшиеся из груди, прозвучали как обвинение, и я сам испугался их резкости.

Мама же вздрогнула, словно от удара плетью. Её пальцы, до этого сжимавшие мои ладони, на мгновение обмякли, а затем она медленно отстранилась. В тишине опочивальни, где лишь догорали свечи, её лицо в лунном свете казалось совсем прозрачным, почти призрачным.

– Когда я поняла, что ношу под сердцем Ярополка, то очень сильно испугалась. Не за себя, а за будущего ребёнка. Знала, что узнай мой отец о проступке, он б никогда меня не простил. Конечно, ему было глубоко жаль, что устроенный им пир стал кровавой бойней, но ещё большим ударом для него б стала весть о незамужней дочери, коя тайком встречалась с чужеродным княжичем и носит от него дитя, в чьих жилах будет течь кровь двух враждующих родов. Благодаря стараниям одной молодой ведуньи мне удалось скрыть своём бремя и незаметно ото всех от него разрешиться. Ребёнка я передала Окомиру, а сама продолжала оставаться в Дебрянске.

– Ты боялась, что узнай дедушка о твоём бремени, он бы отстранил от семьи, от двора? – с щемящей болью в груди произнёс я. – После твоего исчезновения многое поменялось в нашей семье. Ушла радость, ушли смех и любовь. Дедушка долго, очень долго страдал из-за твоего отсутствия, а после смерти бабушки он и вовсе занемог.

Я знал, что мои слова могу причинять боль, знал, что мать и без того несет непосильную ношу. Но остановиться уже не мог. Обида, копившаяся годами, прорывалась наружу обрывками горьких воспоминаний: опустевший терем, вечно угрюмые родичи, бродящая по хоромам горесть, и моё собственное детство, прошедшее в тени чужой скорби.

– Благодаря стараниям одной молодой ведуньи мне удалось скрыть своём бремя и незаметно ото всех от него разрешиться. Ребёнка я передала Окомиру, а сама продолжала оставаться в Дебрянске. – продолжала мама тихо, но и так было понятно, что она в любой миг готова дать волю слезам. – А потом на моём пути появился Дажьбог, после чего волхвы из его капища поведала мне и моей семьи, что ношу под сердцем тебя – дар, который Владыка Света даровал нашей земле. Нет, Ваня, ты не был никаким препятствием. Ты стал лучиком света в той непроглядной тьме, в которой я оказалась. Той самой Ивой, под ветвями которой я могла найти покой.

– Но ты всё равно выбрала…их? Моя судьба настолько была для тебя безразлична? – выдохнул я. Глаза снова начали предательски щипать, из груди уже готов был вырваться крик отчаяния. Кажется, впервые за столько времени, когда я нахожусь в изгнании от родимого дома, ко мне закралась гадкая мысль: я оказался никому не нужен. Нежеланный, никчёмный, ненужный.

Её руки дрогнули, когда она услышала эти горькие слова. В полумраке опочивальни её лицо казалось высеченным из дерева, но глаза, уже наполненные слезами, выдавали всю глубину её боли.

– Как ты можешь так говорить? – прошептала она, и в её голосе прозвучала такая мука, что у меня перехватило дыхание. – Ты был и остаёшься моим самым драгоценным даром. Моим сыном, моим светом.

Она подалась вперёд, пытаясь обнять меня, но я отстранился, просто-напросто не в силах принять её утешения.

– Ты оставила меня, мама. Просто взяла и исчезла из моей жизни, не сказав ни слова. Десять лет я жил с этой раной в сердце, даже не зная, жива ли ты, не зная, помнишь ли ты обо мне.

– Я помню каждый день, проведённый без тебя. – её голос дрожал, но она продолжала говорить. – Каждое мгновение я думала о тебе. О том, как ты растёшь, как учишься управлять своим даром, как становишься сильным. Я знала, что ты жив, что ты здоров, и это давало мне силы жить дальше.

– Но почему ты просто ушла? Почему ты хотя бы не давала о себе знать? – воскликнул я, уже не имея никаких сил сдерживаться.

– Потому что не могла. ­– просто ответила она. – Потому что была связана клятвой, данной Окомиру. Я должна была покинуть отчий дом просто потому, что больше не принадлежала ему. Я боялась за безопасность Ярополка, твою безопасность.

– Безопасность? От кого? – я горько усмехнулся. – От собственного деда, который любил меня больше жизни?

– Пойми ж ты меня, сынок. – взмолилась она. – Я не могла забрать тебя с собой. Ты был дарован дебрянцам Богами, я не могла лишить их такого дара.

В эту непосильную для себя годину я понял, что совершил большую ошибку, когда позволил Ярополку себя уговорить и прийти сюда. Я был бы очень рад, если бы прямо сейчас находился как можно дальше от этого треклятого терема, если бы не видел всех этих людей и не слышал бы слов этой женщины, с которой, как оказалось, мы совершенно чужие люди.

Я резко встал. Все вещи, которые находились в этих достойных для княгини хоромах, разом попадали. Гнев, который, как я надеялся, давно погас, в этот миг разгорелся в моей душе новым, ослепительным пламенем.

– Чужие... – прошептал я, сжимая кулаки. – Все эти годы я считал тебя погибшей, оплакивал, ненавидел весь мир за твою потерю, а ты...ты просто на самом деле выбрала другую жизнь! Других людей!

– Ваня, прошу тебя, выслушай! – голос Олеси дрожал, но в нём звучала непривычная для неё твёрдость. – Я не могла поступить иначе. Не могла рисковать жизнями ни тебя, ни Ярополка.

– Рискнуть? – я рассмеялся, но смех вышел горьким и чужим. – А как же рискнуть моим детством без матери? Моим взрослением в одиночестве? Моей болью от неизвестности?

Она шагнула ко мне, протягивая руки, но я отступил.

– Ты не понимаешь. – прошептала она. – Я должна была защитить вас обоих. Твой дар... он слишком важен для Дебры. А Ярополк... он – будущее Кривонска.

– Будущее Кривонска? – я сжал виски руками, чувствуя, как хлещет кровь. – А как же моё будущее? Моё право знать, где моя мать? Моё право на любовь?

В опочивальне повисла тяжёлая тишина. Только свечи потрескивали, отбрасывая причудливые тени на стены.

– Я не могу вернуть те годы. – наконец произнесла она. – Но я здесь сейчас. И я люблю тебя.

– Любишь? – я горько усмехнулся. – Любовь измеряется не словами, а поступками. А твои поступки говорят совсем другое.

Я повернулся к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги приросли к полу.

– Ваня, подожди! – её голос дрожал. – Пожалуйста, не уходи так.

Но я уже открыл дверь. В коридоре было пусто и тихо. Только далёкий шум посада напоминал о том, что жизнь продолжается. Дорогобуд ждал меня в наших покоях. Увидев выражение моего лицо, он молча поднялся.

В этот миг я сделал свой выбор. Выбор между болью и предназначением, между обидой и долгом, между прошлым и будущим. И пусть этот путь будет трудным, но он – мой.

– Собираемся. – сказал я ему. – Мы больше не будем тратить время, оставаясь здесь. Нас ждут свои дела.