Солнечная Калифорния - 3

Глава 1

23 июня 1975 год, Лос-Анджелес.

Я приехал за двадцать минут до назначенного времени. Привычка, въевшаяся в подкорку за три месяца съёмок: на площадку ты приезжаешь первым, уезжаешь последним. В ресторане на бульваре Ла-Сьенега этот принцип не работал, но тело не помнило об этом. Ноги сами понесли меня через зал, глаза сканировали пространство не на предмет свободных мест, а на предмет света.

Вот этот столик у окна. Западный край. Солнце сейчас клонится к закату, и его лучи ложатся под углом в тридцать градусов, пробиваясь сквозь тонкие шторы из неотбелённого льна. Если посадить Траволту напротив меня, контровой свет ляжет ему на скулу, отделит лицо от фона и сделает глаза чуть глубже, чем они есть на самом деле. Камера бы это увидела. Камера всегда видит.

Я поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Три месяца я выстраивал мизансцены в морозильных камерах и на обледенелых пирсах Филадельфии, а теперь, сидя в ресторане с белыми скатертями, инстинктивно размечаю пространство под объектив. Профессиональная деформация. Диагноз окончательный, лечению не подлежит.

Официант появился бесшумно, как тень в хорошо отлаженной системе. Молодой парень с аккуратно зачёсанными волосами и блокнотом в нагрудном кармане.

— Добрый вечер, сэр. Стол на одного?

— На троих, — ответил я, отодвигая стул и усаживаясь так, чтобы окно оказалось строго за спиной будущего гостя. — Но я пока один. Принесите овощной салат с тунцом, без оливок, и апельсиновый сок. Свежевыжатый, не из пакета.

Официант записал заказ, его ручка скользнула по бумаге с сухим шорохом.

— Что-нибудь из напитков покрепче? У нас есть отличное шабли, сэр.

— Нет. Сок.

Он кивнул и растворился между столиками, лавируя с грацией человека, который проделывает этот маршрут по сорок раз за смену. Я проводил его взглядом и откинулся на спинку стула.

Странное ощущение. Сидеть и ждать. Не стоять у камеры, не кричать в рацию и не считать секунды до того момента, когда солнце уйдёт за крышу и свет станет непригодным для съёмки. Просто ждать парня, которого я хочу пригласить на главную роль в моем новом фильме.

Джон Траволта. Двадцать один год. Девочки-подростки пишут ему письма. Мальчики-подростки копируют его походку. Он искренне считает, что пока его потолок — это многокамерная съёмка в павильоне с закадровым смехом и контракт на три сезона, после которых его вежливо поблагодарят и заменят кем-то посвежее.

Через год его лицо будет смотреть с обложек от Токио до Парижа. Через два года он станет иконой, из-за которой миллионы людей запишутся в танцевальные студии. А сейчас он сидит в тесной гримёрке и учит комедийные паузы.

Официант поставил перед мной стакан сока. Оранжевая жидкость поймала луч закатного света и вспыхнула, как жидкое золото в кадре. Я сделал глоток. Кислый и холодный на вкус. Совсем не похож на остывший кофе из бумажных стаканчиков, который Фред скупал галлонами.

Я огляделся.

Впервые за три месяца я сижу в месте, где никто не кричит «Мотор!». Где нет стоек, нет кабелей, змеящихся по полу, нет запаха проявителя и горячего масла от генераторов. Здесь пахнет едой и чьим-то парфюмом. Из динамика над барной стойкой играет спокойная музыка. Тихо, так что мелодия сливается с гулом голосов. Нормальная жизнь. Я почти забыл, как она звучит. Три месяца я жил в мире, где каждый звук — это либо команда, либо элемент звуковой дорожки. А здесь люди просто разговаривают. Жуют. Смеются. Живут без режиссёрских указаний.

За соседним столиком пара обсуждала, куда поехать на выходные. Женщина говорила о каком-то ранчо в Малибу, мужчина возражал, что бензин подорожал и они не потянут поездку вдвоём. Обычный разговор. Без сценария. Без фокус-пуллера, который ловит резкость на их лицах, пока они произносят свои реплики.

Я поймал себя на том, что наблюдаю за ними как за актёрами. Отмечая пластику. Оценивая, как женщина наклоняет голову, когда смеётся, и как мужчина теребит край скатерти, когда нервничает. Режиссёрский взгляд не отключается. Даже когда ты просто ешь салат и ждёшь агента.

Официант принёс салат. Листья романо, ломтики тунца, тонкие кольца красного лука. Аккуратная композиция. Я подцепил вилкой кусок рыбы и отправил его в рот. Холодный, плотный, с лёгким привкусом лимонной заправки. Никаких проблем. Просто еда.

Я повернул голову к окну.

Мой «Мустанг» стоял на парковке, и оранжевая краска блестела на калифорнийском солнце так, что смотреть на неё без прищура было невозможно. Я припарковался криво, одним колесом на бордюре. Привычка. В Филадельфии я парковался где придётся, потому что улица была съёмочной площадкой, и каждая минута стоила денег. Здесь, в Лос-Анджелесе, парковка не имеет значения. Никто не кричит в рацию, что машина мешает проезду операторской тележки. Никто не грозит вызвать эвакуатор. Но тело помнит. Я всё ещё подсознательно делаю некоторые вещи в ритме съёмочного дня, даже когда съёмки закончились.

Вчера я поймал себя на том, что встал в пять утра, хотя никаких вызовов на площадку не было. Просто сел на кровати и начал мысленно проверять, все ли кабели свёрнуты в восьмёрки, не забыл ли загрузчик плёнку в тёмном мешке, не опоздает ли фокус-пуллер на утреннюю блокировку. Потом понял, что фильм уже снят.

Я сделал ещё глоток сока и посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось двенадцать минут.

Боб ЛеМонд опоздает. Я знаю это с той же уверенностью, с которой знаю что за каждым моим вздохом следует новый выдох. Не потому, что Боб непунктуален. А потому, что агенты в Лос-Анджелесе считают опоздание демонстрацией значимости. Если ты пришёл вовремя, значит, у тебя мало клиентов и пустой ежедневник. Если ты опоздал на семь минут, значит, ты только что закончил звонок с кем-то важным. С кем-то, кто платит тебе процент от шестизначных контрактов. С кем-то, ради кого можно заставить продюсера подождать.

Боб войдёт в ресторан ровно через девятнадцать минут. Семь минут после назначенного срока. Он будет извиняться. Он скажет, что застрял в пробке, хотя от его офиса до ресторана можно доехать за восемь минут, если не останавливаться на красный. Он будет поправлять запонки — у него будут новые запонки, золотые, купленные на прошлой неделе, потому что прошлый клиент подписал контракт на сериал и Боб решил, что его внешний вид должен соответствовать новому уровню доходов. Он достанет блокнот. Не просто блокнот, а кожаный, с инициалами на обложке, потому что в этом городе даже бумага для записей должна кричать о статусе.

И я буду улыбаться. Я скажу: «Ничего страшного, Боб. Присаживайтесь». Потому что мне нужен его клиент, и мне нужно, чтобы Боб чувствовал себя хозяином положения. Пусть думает, что это он делает мне одолжение, приводя Траволту. Пусть думает, что он контролирует сделку. Я буду играть роль вежливого молодого продюсера, который слегка нервничает перед опытным агентом. Это проще, чем показывать ему, что я вижу эту встречу насквозь, как рентгеновский снимок.

Траволта приедет вместе с ним. Джон будет сидеть тихо. Будет крутить в пальцах спичечный коробок или теребить край салфетки. Он привык, что за него говорит агент, а сам он просто присутствует, улыбается и подтверждает: «Да, мне нравится», «Нет, спасибо», «Как скажет Боб».

Официант подошёл забрать пустую тарелку из-под салата.

— Принести десерт, сэр? У нас сегодня тирамису.

— Нет, спасибо. Кофе. Чёрный.

— Сию минуту.

Он унёс тарелку, и я снова остался наедине с залом, с музыкой из динамика и с светом, который медленно менял угол, ползя по скатерти, как секундная стрелка по циферблату.

Я откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и стал ждать.

Дверь ресторана распахнулась ровно через девятнадцать минут после назначенного срока, и я отметил про себя, что Боб ЛеМонд уложился в свой график с точностью до секунды. Семь минут опоздания. Ни больше, ни меньше. Ровно столько, чтобы продемонстрировать занятость, и ровно столько, чтобы не показаться откровенным хамом.

Первым в зал шагнул Джон Траволта. Высокий, нескладный, со специфической угловатостью в движениях, которая бывает у людей, выросших на три дюйма за одно лето и так и не привыкших к собственным конечностям. Копна тёмных волос падала ему на лоб, и он то и дело зачёсывал непослушную прядь за ухо жестом, в котором читалась нервная привычка подростка, не уверенного, что ему разрешено находиться в месте, где скатерти белые, а официанты носят бабочки.

За ним, словно буксир за баржей, следовал Боб ЛеМонд. Широкие лацканы его пиджака могли бы служить посадочной полосой для мелких птиц, золотые запонки ловили свет люстр с усердием, достойным лучшего применения, а в руках он сжимал кожаный блокнот, из которого торчал уголок листа, густо исписанного цифрами. Боб уже извинялся. Его рот двигался, формируя слова о пробке, хотя я видел через окно, как его «Кадиллак» спокойно стоял на парковке с самого начала.

— Ничего страшного, Боб. Присаживайтесь, — произнёс я, поднимаясь из-за столика и протягивая руку.

ЛеМонд пожал её с энергичностью, которая, по его мнению, должна была компенсировать опоздание. Его ладонь была влажной. Я вытер свою о брюки, когда он отвернулся, чтобы отодвинуть стул для Траволты.

— Адам, позвольте представить вам моего клиента, — начал Боб, разворачиваясь ко мне с улыбкой человека, который только что проверил, все ли запонки на месте. — Джон Траволта. Будущая звезда сериала «С возвращением, Коттер».

Джон кивнул, его пальцы снова метнулись к пряди на лбу.

— Рад знакомству, мистер Грей, — сказал он, и его голос звучал чуть выше, чем нужно, выдавая волнение парня, который впервые сидит за одним столом с режиссёром полнометражного фильма.

— Адам, — поправил я. — Без «мистера». Присаживайтесь, Джон.

Траволта опустился на стул, и я проследил, как его колени устроились под столом. Слишком высокие для стандартной мебели. Он сложил руки на скатерти, переплёл пальцы, тут же расплёл их и положил ладони на колени. Тело не знало, куда себя деть.

Я активировал Информационное поле.

Матрица развернулась над столом, накладывая на физическую реальность каскад данных. Боб ЛеМонд: пульс восемьдесят два, лёгкое повышение давления от спешки, в кармане пиджака — две таблетки и визитка стоматолога, назначенного на четверг. Его внутренний монолог крутился вокруг комиссии в пятнадцать процентов и того факта, что если Траволта подпишет контракт на второй фильм до завершения первого, его агентская доля удвоится. Боб уже мысленно тратил эти деньги на новый «Кадиллак» и отпуск в Акапулько.

Джон Траволта: пульс девяносто шесть. Кортизол повышен. Он нервничал. По-настоящему, физиологически нервничал, как человек, который не понимает, почему его позвали в ресторан, где салат стоит больше, чем его дневной гонорар. Поле показало мне его внутренний монолог: он репетировал фразу «Я готов на всё ради хорошей роли» и пытался решить, не звучит ли она слишком отчаянно.

А затем моё внимание зацепилось за его волосы.

Я смотрел на эту копну. Густую, тёмную и непослушную. Пряди падали на лоб, на виски, закрывали уши. Джон то и дело отбрасывал их назад пятернёй, и они тут же возвращались на место, словно живые. В этой шевелюре была энергия. Хаотичная, неуправляемая, но абсолютно живая.

Через два года эти волосы станут культовыми. Миллионы подростков в парикмахерских от Бруклина до Сиднея будут показывать мастерам фотографию Джона и говорить: «Мне вот так». Парикмахеры будут проклинать тот день, потому что уложить эту копну в нужную форму будет невозможно без литра лака и получаса работы феном. Женщины будут запускать пальцы в волосы своих мужчин и говорить: «Слишком жидкие, милый. Не то».

А пока Джон сидел напротив меня и нервно зачёсывал прядь за ухо, не подозревая, что эта прядь стоит больше, чем весь его трёхлетний контракт на ситком.

— Джон, — сказал я, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о стол. — Не стригись до съёмок.

Траволта моргнул. Его рука, тянувшаяся к очередной непокорной пряди, замерла на полпути.

— Что?

— Твои волосы, — произнёс я, указывая на его голову с абсолютно серьёзным выражением лица. — Это отдельный персонаж. Они двигаются. Они реагируют. Они живут своей жизнью, и это именно то, что мне нужно на экране. Если ты пострижёшься, если какой-нибудь парикмахер на студии решит, что тебе нужна «аккуратная укладка», я потеряю половину выразительности кадра.

Джон медленно опустил руку. Его брови сошлись на переносице. Он пытался понять, шучу я или нет.

Боб, который как раз поднёс к губам чашку эспрессо, заказанного сразу после того, как он уселся, замер. Его глаза расширились над фарфоровым краем.

— Вы собираетесь прописать волосы моего клиента в контракте? — прохрипел он, и его голос сорвался на октаву выше обычного.

Я повернулся к нему. Моё лицо оставалось абсолютно неподвижным. Ни одна мышца не дрогнула.

— Пункт семь, подпункт Б, — произнёс я ровным голосом, словно зачитывал юридический документ. — Запрет на стрижку, укорачивание, окрашивание и любое иное изменение длины или структуры волос исполнителя без письменного согласия режиссёра. Нарушение данного пункта расценивается как порча студийного актива и влечёт за собой штраф в размере, эквивалентном стоимости пересъёмки всех сцен с участием волос.

Боб поперхнулся.

Эспрессо пошло не в то горло. Агент дёрнулся, закашлялся, его лицо приобрело оттенок спелого томата, а несколько тёмных капель брызнули на белую скатерть и на лацкан его пиджака. Боб схватил салфетку, прижал её ко рту, и его плечи затряслись от кашля, смешанного с попытками одновременно извиниться и не задохнуться.

— Прошу... кхм... прощения... — выдавил он между приступами, его глаза слезились, а свободная рука судорожно теребила золотую запонку на левом манжете. — Я не... кхм... не подавился... просто... волосы... в контракте...

Я сидел и смотрел на него с выражением терпеливого ожидания, которое обычно резервируется для людей, наблюдающих за золотой рыбкой, плавающей в аквариуме.

Джон смотрел на своего агента. Потом на меня. Потом снова на агента, который сейчас напоминал паровоз, выпускающий пар через все доступные отверстия. И тогда он рассмеялся.

Это был не вежливый, сдержанный смех человека, который пытается быть воспитанным в присутствии старших. Это был настоящий, утробный, совершенно неконтролируемый хохот парня, которому двадцать один год и который только что услышал, как взрослый мужчина в костюме за две тысячи долларов давится кофе из-за того, что кто-то собирается юридически защитить его причёску.

Джон откинулся на спинку стула, его голова запрокинулась, зубы блеснули в свете люстр, а та самая непослушная прядь упала ему прямо на нос. Он не стал её убирать. Он просто сидел и хохотал, и его плечи тряслись, и стул под ним скрипел от вибрации.

Боб, наконец справившийся с кашлем, смотрел на своего клиента с выражением человека, который только что осознал, что теряет контроль над ситуацией. Агент открыл рот, закрыл его, снова открыл.

— Мистер Грей... Адам... — начал он, его голос всё ещё звучал хрипло. — Пункт семь... подпункт Б... Это... это беспрецедентно. В моей практике... двадцать три года... ни один режиссёр...

— Боб, — перебил я его, поднимая руку. — Выпейте воды. Официант, стакан воды, пожалуйста.

Официант, материализовавшийся у стола с бесшумной грацией, которая отличает людей, привыкших лавировать между чужими кризисами, поставил перед ЛеМондом стакан холодной воды. Агент схватил его и сделал три больших глотка, его кадык дёргался с механической регулярностью.

— Спасибо, — просипел Боб, ставя стакан и промокая салфеткой пятна на лацкане. — Спасибо. Теперь, если мы можем вернуться к обсуждению финансовых условий...

— Финансовые условия мы обсудим после того, как решим вопрос с волосами, — ответил я, и мой голос оставался ровным, лишённым всякой иронии. — Потому что волосы, Боб, это не финансовый вопрос. Это творческий вопрос. А творческие вопросы в моих фильмах решаются до финансовых.

Джон всё ещё посмеивался, прикрывая рот ладонью. Его глаза блестели. В них читалось то самое выражение, которое я искал. Не амбиции и не расчёт. А живое, непосредственное удивление парня, который впервые в жизни столкнулся с человеком, воспринимающим его всерьёз. Не как комедийный тип из ситкома. А как актёра, у которого волосы являются инструментом. Как пианиста, у которого пальцы застрахованы на миллион.

— Адам, — сказал Джон, и его голос звучал тепло, с хрипотцой, которая появляется после долгого смеха. — Если вы действительно напишете это в контракте... я не буду стричься до конца съёмок. Даже если моя мать будет грозить мне ножницами во сне.

— Ваша мать может грозить вам чем угодно, Джон, — парировал я. — Но ножницы она будет использовать только с моего письменного разрешения.

Траволта снова рассмеялся, но тише, мягче. Он наклонился вперёд, опираясь предплечьями о стол, и его прядь снова упала на лоб. На этот раз он не стал её убирать. Он просто оставил её там, свисающую, живую, непослушную.

Боб смотрел на нас обоих. Его ручка зависла над блокнотом. Золотые запонки тускло поблёскивали. Пятно от кофе на лацкане расползалось, но агент этого не замечал. Его мозг, привыкший к переговорам о процентах, опциях и эксклюзивных правах, пытался переварить концепцию, в которой режиссёр защищает причёску актёра с той же юридической серьёзностью, с какой страховые компании защищают грузовики от угона.

— Пункт семь, подпункт Б, — повторил Боб тихо, почти про себя, записывая слова в блокнот. Его почерк, обычно уверенный и размашистый, сейчас выглядел дрожащим. — Запрет на стрижку без письменного согласия режиссёра.

Он поднял на меня глаза.

— А если ему понадобится подравнять кончики? Для гигиены?

— Письменное согласие, Боб, — ответил я. — В двух экземплярах. С подписью и датой.

Джон фыркнул, прикрывая рот кулаком. Боб закрыл блокнот с торжественностью, с которой человек закрывает книгу, прочитав в ней предложение, которое перевернуло его понимание профессии.

Я сделал глоток апельсинового сока. Идеальный.

Я достал из внутреннего кармана куртки два экземпляра договора и положил их на белую скатерть ровно посередине между Бобом и Джоном. Бумага была плотной, с тиснением «Cineverse» в верхнем левом углу. Саймон потратил три часа, выверяя каждую запятую, и теперь эти страницы выглядели как юридический монолит, не оставляющий пространства для двусмысленности.

— Эксклюзивный контракт на два фильма, — произнёс я, постукивая пальцем по первой странице. — Пятьсот тысяч долларов суммарно. Сто пятьдесят тысяч за первый фильм. Семьдесят пять тысяч вы получаете при подписании, семьдесят пять тысяч — после завершения съёмочного периода. Остальные триста пятьдесят тысяч распределяются на второй фильм по аналогичной схеме.

Боб подался вперёд, его золотые запонки блеснули в свете люстры. Он схватил верхний экземпляр и начал листать, его губы шевелились, беззвучно проговаривая цифры. Я видел, как его мозг переключился в режим торга. Двадцать три года в агентском бизнесе выработали у него рефлекс: любое предложение — это стартовая точка, от которой нужно двигаться вверх.

— Адам, — начал он, и его голос приобрёл тягучую, медовую интонацию, которую агенты используют, когда хотят смягчить отказ. — Пятьсот тысяч за два фильма — это щедро, я не спорю. Но давайте посмотрим на структуру. Сто пятьдесят тысяч за первый фильм при съёмочном периоде в четыре недели — это ставка ниже профсоюзного минимума для актёров категории «А». Если мы говорим об эксклюзивности, мне нужно заложить компенсацию за потерянные возможности. Джон мог бы за это время сняться в других проектах.

Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Боб, это не торг, — сказал я ровно, без малейшего повышения голоса. — И я не покупаю четыре недели его времени. Я покупаю два года его жизни. Два года, в течение которых он будет ассоциироваться исключительно с моими проектами.

— Но телевидение даёт стабильный доход, — парировал Боб, его ручка уже начала выводить пометки на полях договора. — Еженедельный гонорар, профсоюзные отчисления, пенсионный фонд SAG. Вы предлагаете мне заменить гарантированный поток на разовую выплату.

— Я предлагаю вам заменить ручеёк на водопад, — ответил я, наклоняясь вперёд и понижая голос до уровня, при котором слова звучат как конфиденциальная информация. — Боб, посмотрите на меня. Мне двадцать два года. У меня нет большой студии за спиной. Нет мейджора, который подпишет чек, если я ошибусь. Всё, что у меня есть, — это знание того, кем ваш клиент станет через двенадцать месяцев.

Боб перестал писать. Его ручка замерла над бумагой.

— И кем же он станет? — спросил он, и в его голосе прозвучал скептицизм человека, который слышал сотни подобных обещаний от сотни режиссёров.

— Королём танцпола, — ответил я. — Не телевизионным комиком. Не гостевой звездой в чужом шоу. Королём. Его лицо будет на обложках от Токио до Парижа. Девочки-подростки будут вырезать его фотографии из журналов и клеить на стены спален. Мальчики будут копировать его походку на школьных дворах. И вы, Боб, будете тем агентом, который это предвидел. Который подписал контракт за пятьсот тысяч, когда весь остальной Голливуд предлагал ему три тысячи в неделю за шутки в ситкоме.

Боб молчал. Его пальцы барабанили по столу, отбивая нервный ритм. Я перевёл взгляд на Джона.

Траволта сидел тихо, его длинные ноги были сложены под столом. Он не слушал наш разговор о деньгах. Его пальцы теребили бумажную салфетку, лежащую рядом с недопитым стаканом воды. Я наблюдал за его руками, и моё внимание зацепилось за одну деталь.

Джон складывал салфетку. Бессознательно, механически, как человек, который делает это тысячи раз, не глядя. Пальцы сгибали бумагу, загибали углы, придавливали сгибы ногтем. Через несколько секунд на скатерти лежал маленький бумажный журавлик. Аккуратный, с острыми крыльями и тонкой шеей. Траволта поставил его перед собой, посмотрел на него пустым взглядом и тут же схватил вторую салфетку, начиная складывать заново.

Я зафиксировал эту деталь в памяти, как фиксируют фокус-пуллеры метку на полу. Через двадцать лет, когда Траволта будет стоять на Аллее славы и принимать свою звезду, я отправлю ему этого журавлика в рамке из красного дерева. С одной запиской: «Ты уже тогда знал, что полетишь». Но это будет потом. Сейчас журавлик просто лежал на скатерти, и никто, кроме меня, не придавал ему значения.

— Адам, — Боб вернул моё внимание к себе, его голос звучал хрипло. — Допустим, я принимаю вашу логику. Но мне нужны гарантии. Что если фильм провалится? Что если ваш сценарий не сработает? Джон останется с эксклюзивным контрактом на руках и без работы.

— В договоре прописан пункт о расторжении, — ответил я, указывая на седьмую страницу. — Если съёмки не начинаются в течение шести месяцев с момента подписания, контракт аннулируется автоматически. Без штрафов и без взаимных претензий. Ваш клиент будет свободен.

Боб перевернул страницу, его глаза бегали по мелкому шрифту. Я видел, как его пальцы дрожат. Настоящий тремор, который невозможно скрыть, сжимая ручку слишком крепко.

Он потянулся к своей чашке. Четвёртый эспрессо за вечер. Я считал. Первый он выпил, когда сел за стол. Второй — когда я положил договор. Третий — когда начал торговаться. Четвёртый был наполовину пуст, и Боб уже поднимал руку, чтобы заказать пятый.

Информационное поле развернулось без моего прямого запроса, накладывая на физическую реальность поток биометрических данных. Пульс Боба держался на ста двенадцати ударах в минуту. Уровень кортизола зашкаливал. Я смотрел на его руки, на то, как они сжимают фарфоровую чашку, и понимал: это не кофеин. Четыре эспрессо не дают такого тремора. Это страх.

Боб ЛеМонд боялся. Не меня и не контракта. Он боялся, что его клиент — этот нескладный, нервный парень с копной волос — подпишет бумагу с безумным молодым режиссёром, и это разрушит карьеру Джона. Разрушит карьеру, которую Боб строил три года. Которую он выстраивал через бесконечные телефонные звонки, через унижения на кастингах, через переговоры с телевизионными продюсерами, которые видели в Траволте только смазливое лицо для подросткового ситкома.

Если «Лихорадка» провалится, Боб потеряет не просто клиента. Он потеряет репутацию агента, который привёл свою звезду к катастрофе. В Голливуде это приговор. Другие актёры не подойдут к нему на расстояние телефонного звонка.

Я поднял руку, привлекая внимание официанта. Парень подошёл бесшумно, его блокнот был наготове.

— Принесите стакан тёплого молока с мёдом, — сказал я, не глядя в меню.

Официант кивнул и исчез. Боб поднял на меня глаза, его брови сошлись на переносице.

— Что вы делаете? — спросил он, и в его голосе прозвучало раздражение человека, которого прервали на середине мысли.

— Кофеин усиливает тревогу, Боб, — произнёс я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Выпейте молоко. Я не собираюсь вас обманывать.

Боб замер. Его рука, тянувшаяся к чашке эспрессо, повисла в воздухе. Он смотрел на меня, затем на недопитый кофе, затем на пустое место, где через секунду появится стакан молока. Его челюсть медленно сжалась. Я видел, как в его голове сталкиваются две реакции: уязвлённое самолюбие агента, которого только что публично диагностировали, и облегчение человека, которого наконец заметили.

Официант поставил стакан на стол. Молоко было тёплым, с лёгким золотистым оттенком мёда на поверхности. Боб смотрел на него долгих пять секунд. Затем его плечи опустились, как будто кто-то перерезал невидимую нить, которая держала их приподнятыми к ушам. Впервые за весь вечер.

Он взял стакан. Обхватил его обеими ладонями. Сделал глоток.

— Спасибо, — пробормотал он, и это слово звучало так, будто он произносил его впервые за двадцать три года работы.

Джон сидел рядом, наблюдая за нами, и его пальцы снова теребили салфетку. Второй журавлик был почти готов. Я повернулся к нему.

— Джон, — сказал я, и мой голос стал тише, мягче. Я сменил регистр, переходя из тона переговоров в тон разговора. — Можно я задам тебе один вопрос? Не о контракте и деньгах.

Траволта поднял глаза. В его взгляде читалась настороженность парня, который привык, что взрослые спрашивают его только о том, выучил ли он реплики и не опоздал ли на площадку.

— Давай, — кивнул он.

— Где ты научился двигаться? — спросил я.

Джон моргнул. Его пальцы замерли на салфетке. Он ожидал вопроса о методе Страсберга, об актёрской студии, о том, кто был его педагогом по сценической речи. Вместо этого я спросил его о теле. О том, что было в нём до того, как кто-то научил его стоять перед камерой.

Он молчал несколько секунд. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, в точку за моим плечом, где, вероятно, находилось воспоминание.

— Я бросил школу в шестнадцать, — начал он, и его голос звучал глухо, с хрипотцой, которая появляется, когда человек говорит о чём-то очень личном. — Родители были не в восторге. Но я не мог сидеть за партой. Моё тело не могло. Мне нужно было двигаться.

Он повертел в пальцах второго журавлика, разглаживая ему крыло.

— Я переехал через Гудзон. Из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Без денег, без квартиры, без плана. Спал у друзей, на диванах, иногда в репетиционных залах, если охранник засыпал. И через два месяца я попал в гастрольную труппу мюзикла «Бриолин». Роль Дуди. Не главная, даже не вторая. Но я был на сцене. Восемь шоу в неделю. Гастроли по всей стране. Автобусы, мотели, дешёвые закусочные. Но каждый вечер — сцена.

Боб перестал пить молоко. Он слушал. Его агентская маска, которую он носил весь вечер, начала трескаться. Он слышал эту историю десятки раз, но сейчас, за этим столом, она звучала иначе.

— Потом Бродвей, — продолжил Джон, и в его голосе появилась нотка, которую я не слышал раньше. Гордость человека, который знает, что он заслужил то, что получил. — Мюзикл «Over Here!». Я пел песню братьев Шерман. «Dream Drummin'». Стоял на сцене в костюме солдата и пел о том, как музыка заставляет тебя идти вперёд, когда ноги больше не могут.

Он сделал паузу. Посмотрел на свои руки. На пальцы, которые только что складывали бумагу в птицу.

— А потом Лос-Анджелес. Переехал по профессиональным причинам. Первая роль здесь — жертва падения в сериале «Emergency!». Сентябрь семьдесят второго. Я лежал на полу павильона, и каскадёр показывал мне, как правильно падать, чтобы не сломать запястье. Я лежал и думал: два года назад я пел на Бродвее, а сейчас изображаю тело, которое шмякнулось об асфальт.

Он усмехнулся кривой, самоироничной усмешкой.

— Но я не жаловался. Я встал, отряхнулся и пошёл на следующий кастинг.

Я смотрел на него. На этого нескладного, длинного парня с копной волос и нервными пальцами, который складывал бумажных журавликов и рассказывал о том, как пел на Бродвее. Информационное поле молчало. Я не нуждался в данных. Я видел всё своими глазами.

— «Dream Drummin'», — повторил я, пробуя название на вкус. — Песня о ритме, который заставляет идти.

Джон кивнул.

— Именно.

— Ты научился двигаться не в студии, — сказал я, и это было не вопросом, а констатацией. — Ты научился двигаться на сцене. Восемь шоу в неделю. Два года в автобусе. Тело запомнило ритм раньше, чем мозг запомнил слова.

Джон посмотрел на меня. И в его глазах я увидел то, что искал весь вечер. Узнавание. Парень, который два года пел про барабаны и ритм, наконец встретил человека, который услышал музыку.

Боб поставил пустой стакан из-под молока на стол. Его руки больше не дрожали. Он посмотрел на договор, лежащий перед ним, затем на Джона, затем на меня.

Боб достал из кожаного блокнота лист бумаги, густо исписанный цифрами. Его золотые запонки блеснули в свете люстры, когда он развернул документ и положил его перед собой, разглаживая уголок указательным пальцем.

— Адам, есть одна загвоздка, — произнёс он, и его голос приобрёл тягучую интонацию, которую агенты используют, когда собираются сообщить о проблеме, но хотят, чтобы она звучала как незначительная формальность. — «С возвращением, Коттер». Съёмки первого сезона перед живой аудиторией в студии продлятся с июля по август. График пересекается с вашим производственным периодом.

Джон, сидевший рядом, слегка напрягся. Его пальцы, до этого момента мирно лежавшие на скатерти, сжались в кулак, и он посмотрел на Боба с выражением, которое бывает у человека, ожидающего приговора.

Я отпил кофе. Чёрный, крепкий, без сахара. Именно то, что нужно для разговора, в котором одна сторона пытается выглядеть хозяином положения, а другая пока не понимает, что хозяин здесь только один.

— Боб, договоритесь с продюсером сериала, — ответил я ровным голосом, ставя чашку на блюдце. — Съёмки займут три-четыре недели. После выхода фильма Джон станет знаменитым на всю страну. Это поднимет рейтинг «Коттера» до небес. Продюсер сам будет заинтересован в том, чтобы его звезда снялась в кино.

Боб нахмурился, его ручка замерла над блокнотом.

— А если он не согласится?

— Тогда просто разорвите контракт.

Слово упало на стол, как камень в стоячую воду. Джон дёрнулся, его колени стукнулись о нижнюю часть столешницы, и он уставился на меня с выражением человека, которому только что предложили спрыгнуть с крыши, чтобы проверить, работает ли парашют.

Боб побледнел. Его рука, тянувшаяся к чашке, повисла в воздухе, и кончики пальцев слегка задрожали.

— Вы понимаете, что это судебный иск? — просипел он, и его голос сорвался на октаву выше обычного. — ABC не прощает разрывов. У них юридический отдел размером с пехотный полк. Они засудят Джона до конца его карьеры. Они внесут его в чёрный список. Они...

— Боб, — перебил я, поднимая руку и останавливая его словесный поток одним жестом. — Через четыре недели после выхода нашего фильма рейтинг «Коттера» вырастет на сорок процентов. Зрители будут включать телевизор, чтобы увидеть Джона в сериале. Продюсер сам будет умолять Джона не уходить. Пусть думает, что теряет. Страх потери — лучший переговорщик.

Боб смотрел на меня с выражением, которое бывает у человека, которому только что объяснили законы гравитации, используя вместо яблока чью-то чужую карьеру. Его рот был слегка приоткрыт, а глаза перебегали с моего лица на Джона и обратно, словно он искал подтверждения, что я не шучу.

Я не шутил. Я никогда не шучу, когда речь идёт о контрактах.

Джон тихо рассмеялся, прикрывая рот ладонью.

— Адам, — произнёс он, и в его голосе звучала смесь восхищения и лёгкого ужаса. — Вы только что предложили мне шантажировать национальную телесеть.

— Я предложил вам использовать рыночную конъюнктуру, Джон, — парировал я, делая ещё один глоток кофе. — Шантаж — это когда угрожаешь. Я говорю о фактах. Факт: без вас их рейтинг упадёт. Факт: с вами после нашего фильма он вырастет. Факт: им дешевле дать вам четыре недели отпуска, чем потерять лицо перед рекламодателями.

Боб медленно выдохнул, его плечи опустились на полдюйма, но напряжение в челюсти не исчезло. Он поправил запонку на левом манжете, и я видел, как в его голове крутятся шестерёнки, пытаясь перемолоть мою логику в привычную ему систему координат.

— Допустим, — произнёс он, и его голос звучал хрипло. — Допустим, я звоню продюсеру. Но что конкретно я должен сказать? Какие аргументы использовать?

Я прикрыл глаза.

Информационное поле развернулось без моего прямого запроса, пробивая стены ресторана и уносясь на восток, к зданию студии ABC на Авеню Звёзд. Матрица реальности наложилась на моё сознание каскадом данных, отчётов фокус-групп и внутренних меморандумов, которые не покидали стен конференц-залов.

Я увидел пилотный эпизод «Коттера». Тестовые показы в Сан-Фернандо. Зал на двести человек, набитый семьями из долины. Дети ёрзали на пластиковых стульях, матери жевали попкорн, отцы поглядывали на часы. А потом на экране появился Барбарино. Итальянский хулиган с копной тёмных волос и наглой ухмылкой. Зал взорвался. Подростки кричали, свистели, хлопали. Матери закатывали глаза, но продолжали смотреть.

А потом появился Гейб Каплан, играющий учителя. Ветеран комедии. Зал вежливо похлопал и начал терять интерес. Фокус-группы показали катастрофически низкий отклик на его персонаж. Боссы сети в панике вложились в стендап-комика из Нью-Йорка, а хитом стал двадцатиоднолетний новичок с итальянской фамилией и пластикой уличного танцора.

Я открыл глаза.

— Боб, позвоните продюсеру Джеймсу Комэку и скажите ему правду, — произнёс я, и мой голос звучал ровно, как голос хирурга, объясняющего пациенту, что операция неизбежна. — Скажите, что Джон устал быть тенью Каплана. Скажите, что если они не дадут ему четыре недели на съёмки в кино, Джон начнёт вести себя на площадке капризно. Задержки, пересъёмки, отсутствие энтузиазма. Рейтинг рухнет.

Боб моргнул, его ручка замерла над блокнотом.

— Но они могут его уволить, — возразил он. — Контракт предусматривает...

— ABC не уволит его, Боб, — перебил я, и в моём голосе не было ни капли сомнения. — Они уже напечатали ланчбоксы с его лицом. Рюкзаки. Футболки. Плакаты для школьных пеналов. Мерчандайзинг запущен, контракты с производителями подписаны. Они будут умолять его вернуться, лишь бы он не испортил им осенний прайм-тайм.

Боб смотрел на меня с выражением, которое я видел у Фреда, когда тот впервые наблюдал, как я превращаю уличный рэкет в бухгалтерскую проводку. Уважение, смешанное с лёгким суеверным ужасом.

— Откуда вы знаете про фокус-группы? — тихо спросил он, и его голос звучал почти шёпотом.

— Я просто внимательно смотрю по сторонам, Боб, — ответил я. — Пейте молоко. Вам нужен калий.

Боб сделал глоток из стакана, который я заказал ему полчаса назад, и его кадык дёрнулся. Он поставил стакан на стол и облизнул губы, пытаясь собраться с мыслями. Его блокнот лежал раскрытый, цифры на странице казались бессмысленными в свете того, что я только что изложил.

— Адам, — начал он, и его голос приобрёл интонацию, которую агенты используют, когда пытаются перевести разговор в привычное русло. — Давайте будем реалистами. Сериал — это стабильность. Еженедельный гонорар. Профсоюзные пенсионные взносы. Медицинская страховка. Повторные показы. Это фундамент, на котором строится карьера.

Я взял бумажную салфетку со стола, достал из кармана куртки шариковую ручку и начал рисовать. Простая таблица. Две колонки. В левой — «Коттер». В правой — «Лихорадка».

— Боб, вы думаете как наёмный работник, — произнёс я, выводя цифры на бумаге. — Когда «Коттер» уйдёт в синдикацию, студия Paramount и ABC заработают десятки миллионов на повторных показах. Местные каналы в Омахе, в Талсе, в Бойсе будут крутить эти серии годами. А Джон будет получать чеки на четыре доллара и шесть центов за каждый показ. Потому что его контракт новичка не предусматривает процента от бэкенда.

Я повернул салфетку к Бобу, чтобы он мог увидеть цифры.

— Сериал сделает богатыми продюсеров, Боб. А мой фильм сделает богатым Джона.

Боб уставился на салфетку, его губы шевелились, беззвучно перемножая цифры. Его внутренний калькулятор, привыкший к комиссиям в пятнадцать процентов, пытался переварить концепцию, в которой еженедельный гонорар в три тысячи долларов оказывается ловушкой, а разовая выплата в сто пятьдесят тысяч — освобождением.

Я повернулся к Джону. Траволта сидел неподвижно, его пальцы замерли на краю скатерти, и в его глазах читалось то самое выражение, которое я искал весь вечер. Осознание. Тихое и медленное, но необратимое осознание того, что его жизнь сейчас стоит на развилке.

— Джон, когда «Лихорадка» выйдет, ты вернёшься на площадку «Коттера» ко второму сезону уже в другом статусе, — сказал я, и мой голос звучал тихо, но твёрдо. — Ты вернёшься как звезда первой величины. И твой агент, — я кивнул на Боба, — разорвёт их контракт и выбьет тебе гонорар, равный зарплате самого Каплана. Кино — это рычаг для телевизора.

Джон медленно кивнул. Его прядь снова упала на лоб, и он зачесал её за ухо жестом, в котором больше не было нервности. Только задумчивость.

— А Гейб? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка, которую я ждал. Тихая, почти неслышная горечь. — Каплан. Он... он всегда так.

Я активировал Информационное поле, фокусируясь на личности Гейба Каплана. Матрица выдала мне его психологический профиль, собранный из десятков интервью, закулисных историй и внутренних конфликтов на съёмочной площадке.

Каплан. Сорок лет. Стендап-комик из Нью-Йорка, выросший в Бруклине, привыкший доминировать в каждой комнате, в которую входит. Его юмор строится на унижении собеседника. Он воспринимает молодых актёров как реквизит для своих панчлайнов, как подставки для микрофона собственного эго. Его контракты предусматривают право последнего слова в сценарии и обязательный финальный панчлайн в каждом эпизоде.

— Гейб будет называть тебя «сынок», — произнёс я, глядя Джону прямо в глаза. — Он будет хлопать тебя по щеке перед камерой, изображая дружескую фамильярность. Он будет строить сценарий так, чтобы последняя, самая смешная реплика всегда оставалась за ним. Каждый эпизод. Каждую неделю. Три сезона подряд.

Джон сглотнул. Его пальцы сжались на краю скатерти, и я видел, как побелели его костяшки.

— В моём фильме нет Гейба Каплана, Джон, — продолжил я, и мой голос звучал ровно, без малейшего нажима. — В моём фильме есть только ты, стробоскопы и толпа людей, которые замирают, когда ты выходишь на танцпол. Ты хочешь быть подставкой для чужого эго, или ты хочешь сам стать звездой?

Тишина за столом длилась ровно три секунды. Я считал. Три секунды — ровно столько нужно человеку, чтобы принять решение, которое изменит его жизнь.

Джон поднял голову. Его глаза блестели. В них читалось то самое выражение, которое я видел у Слая на лестнице филадельфийского музея. Выражение человека, который только что понял, что ему больше не нужно просить разрешения.

— Я хочу стать звездой, — сказал он тихо.

Боб тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула. Агент смотрел на Джона, потом на меня, и я видел, как в его голове рушится привычная парадигма. Три года он строил карьеру Траволты через телевидение. Три года он выбивал еженедельные гонорары, профсоюзные отчисления, пенсионные взносы. А сейчас двадцатидвухлетний режиссер объяснил ему, что всё это было клеткой.

— Ладно, — произнёс Боб, и его голос звучал хрипло. — Допустим, я готовлю письмо. Но как именно? Что я должен написать?

Я допил кофе, поставил чашку на блюдце и вытер губы салфеткой.

— Боб, в Голливуде не просят разрешений, а продают факты. Вы кладёте на стол боссов ABC официальное письмо об уходе из сериала. Основание — творческие разногласия. Без истерик, угроз и оскорблений. Сухой юридический текст. Одна страница. Подпись Джона. Дата.

Боб побледнел. Его пальцы сжались на краю стола, и я видел, как в его голове проносятся картины судебных залов, исковых заявлений и чёрных списков.

— Они вызовут вас в кабинет, — продолжил я, и мой голос звучал ровно, как голос человека, читающего инструкцию по эксплуатации. — Начнут кричать. Будут угрожать судом, штрафами, чёрными списками. Будут говорить, что уничтожат карьеру Джона. Вы будете молчать. Просто сидеть и молчать.

— А потом? — выдохнул Боб.

— А потом их собственный юрист скажет им, что судиться с восходящей звездой, которую уже любит подростковая аудитория, — это PR-самоубийство. Что каждый день судебного разбирательства будет в газетах. Что зрители увидят, как большая корпорация давит на парня из Бруклина. И они сами предложат вам «творческий отпуск» на месяц. Лишь бы вы убрали письмо со стола.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на Боба.

— Страх потери работает лучше любых переговоров, Боб. Всегда.

Боб сидел неподвижно, его руки лежали на блокноте, и я видел, как в его глазах медленно гаснет паника, уступая место холодному, расчётливому пониманию. Он достал ручку, перевернул страницу и начал записывать. Не цифры, а план действий. Пункт за пунктом. Звонок Комэку. Письмо об уходе. Встреча с юристами ABC. Молчание.

Джон сидел рядом, его пальцы снова теребили салфетку, но теперь в его движениях не было нервности. Только сосредоточенность человека, который наблюдает, как взрослые люди выстраивают вокруг него крепость из бумаги и юридических формулировок.

Я сделал последний глоток остывшего кофе и посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, и оранжевый бок моего «Мустанга» на парковке вспыхнул напоследок, прежде чем тень от соседнего здания накрыла асфальт.

— Боб, — сказал я, ставя чашку на стол. — Напишите письмо сегодня вечером. Завтра утром отправьте его факсом в офис ABC. И не звоните им первыми. Пусть они звонят вам. Пусть сидят и думают. Пусть боятся.

Боб кивнул, его ручка летала по бумаге. Джон смотрел на меня, и в его глазах читалось то самое выражение, которое я искал весь вечер. Доверие. Тихое, осторожное, но настоящее доверие парня, который впервые в жизни встретил человека, говорящего с ним как со взрослым.

— Адам, — произнёс Джон, и его голос звучал тепло. — Спасибо.

Я пожал плечами, доедая последний кусок тунца из салата.

— Не благодари меня, Джон. Благодарите свои волосы. Это они подписывают контракт.

Джон рассмеялся, запрокинув голову, и его прядь упала ему прямо на нос. Боб хмыкнул, не поднимая глаз от блокнота, и его золотые запонки блеснули в свете люстры.

Я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрел на Джона с выражением, которое обычно подходит для человека, которому сейчас сообщат, что его жизнь изменится, но он пока об этом не подозревает.

— Джон, в фильме ты будешь носить белый полиэстеровый костюм, — произнёс я ровным голосом, наблюдая, как его брови медленно ползут вверх. — Широкие лацканы. Брюки-клёш от колена. Рубашка с воротником, который можно использовать как парашют при прыжке с крыши.

Траволта моргнул. Его пальцы, до этого момента мирно лежавшие на скатерти, слегка дёрнулись, словно он пытался нащупать невидимую опору.

— Полиэстер? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение парня, который всю жизнь носил хлопок и деним, а теперь ему предлагают облачиться в синтетику.

Я кивнул, сохраняя абсолютно серьёзное выражение лица.

— Ты будешь выглядеть как космонавт на дискотеке.

Джон рассмеялся. Искренне, громко, запрокинув голову назад, так что его непослушная прядь упала на глаза и он даже не попытался её убрать. Смех эхом отразился от стен ресторана, заставив пару за соседним столиком обернуться. Боб вздрогнул всем телом, его золотые запонки блеснули, а рука инстинктивно метнулась к блокноту, словно смех клиента был звуком выстрела, требующим немедленной фиксации. Агенты не привыкли, что их клиенты смеются на деловых встречах. В их мире сделки заключаются с каменными лицами, а эмоции считаются признаком слабости, которую можно использовать в переговорах.

Я подождал, пока смех стихнет, и наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.

— И тебе придётся в этом жить, Джон, — продолжил я, понижая голос до уровня, при котором слова звучат как конфиденциальная информация. — Костюм сидит на тебе не как одежда. Как скафандр. Как защита от токсичной атмосферы Бруклина. Тони Манеро надевает его не для красоты. Он надевает его, чтобы отгородиться от мира, в котором его отец называет неудачником, а мать пилит за то, что он не стал священником. Полиэстер — это его броня.

Джон перестал смеяться. Его лицо изменилось, утратив лёгкость, и на нём проступило выражение сосредоточенности, которое бывает у актёра, когда он впервые слышит описание персонажа и понимает, что это не просто роль. Это чья-то жизнь.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Джон, я задам тебе один вопрос. И мне нужен честный ответ.

Траволта выпрямился, его плечи слегка напряглись. Боб тут же подался вперёд, его ручка зависла над блокнотом, готовая фиксировать каждое слово.

— Ты хочешь сниматься в телевизионных сериалах или стать кинозвездой?

Тишина за столом стала плотной, почти осязаемой. Официант, проходивший мимо с подносом, замедлил шаг, но Боб метнул в него такой взгляд, что парень мгновенно ускорился и растворился между столиками.

Джон молчал. Его пальцы сжимали стакан с водой, и я видел, как побелели его костяшки. Боб открыл рот, собираясь вмешаться, но я поднял руку, останавливая его одним жестом.

— Подумай, Джон, — продолжил я, и мой голос звучал тихо, но твёрдо. — Сильвестр Сталлоне. Три месяца назад он был никому не известным актёром, который спал на матрасе без пружин и ел овсянку без сахара. Сейчас он становится иконой. Его лицо будет на обложках журналов. И это произошло потому, что он снялся в моем фильме. Это твоя жизнь, Джон. Прямо сейчас. В эту секунду. Ты либо остаёшься парнем из ситкома, который заучивает комедийные паузы и ждёт закадрового смеха, либо ты делаешь шаг.

Траволта не отвечал. Его взгляд был направлен куда-то в точку за моим плечом, в пространство, где, вероятно, разворачивались два параллельных будущего. В одном он продолжал стоять в тесной гримёрке студии «ABC», накладывая телевизионный грим. В другом он выходил на танцпол под лучами стробоскопов, и миллионы людей замирали, глядя на него.

Я прикрыл глаза и активировал Информационное поле.

Матрица реальности развернулась над столом, накладывая на физическую реальность каскад данных. Я смотрел на Джона сквозь призму биометрических показателей и психологических профилей. В его глазах боролись два чувства. Страх — липкий, холодный, парализующий. Страх парня, который боится, что если он сделает шаг и упадёт, то больше никогда не сможет встать. И амбиция — горячая, пульсирующая, живая. Та самая амбиция, которая заставила его в шестнадцать лет бросить школу и переехать через Гудзон с пустыми карманами.

А потом Джон поднял голову.

И я увидел в его глазах не расчёт и не прагматичную оценку рисков. Я увидел чистую, детскую мечту. Ту самую, которая живёт в каждом ребёнке, стоящем перед зеркалом и представляющем себя на сцене. Мечту, которую взрослые обычно убивают к двадцати годам, заменяя её ипотекой и пенсионными взносами. В глазах Джона эта мечта была жива. Она горела.

— Я хочу сняться в фильме, — произнёс он тихо.

Боб выдохнул и сделал пометку в блокноте.

— Тебе придётся тренироваться, Джон, — сказал я, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — По вечерам. После съёмок в сериале. У тебя будет хореограф. Каждый вечер. Четыре часа минимум.

Траволта кивнул, его пальцы разжались, и он сделал глоток воды.

— Диско, — продолжил я, и слово повисло в воздухе, как нота, которую ещё не взяли. — Фильм о диско. Тебе придётся научиться танцевать диско. Не то, чему учат в бродвейских студия, а уличную пластику. Агрессивную, животную. Самец, который выходит на танцпол и забирает пространство. Четыре доли. Бёдра ведут. Плечи следуют. Руки — продолжение ритма, а не декорация.

Джон поставил стакан на стол.

— Я танцевал в «Бриолине», — сказал он. — В гастрольной труппе.

— В «Бриолине» — это роль второго плана в ансамбле, — парировал я. — Тони Манеро — это соло. Ты не танцуешь в группе. Ты танцуешь один, и весь зал смотрит на тебя. Это другая физика. Другая психология. Когда ты в ансамбле, ты можешь спрятаться за чужим плечом. На танцполе у Тони нет чужих плеч. Есть только он, стробоскопы и толпа, которая замирает, когда он делает первый шаг.

Траволта медленно кивнул, и я видел, как в его голове уже начинает складываться картина. Вечерние тренировки после съёмочного дня. Его тело будет перестраиваться под ритм, не оставляющий места для фальши.

Пока я говорил, Боб сидел рядом и методично записывал в свой кожаный блокнот. Его ручка летала по бумаге с сухим шорохом, и я краем глаза смотрел, что именно он фиксирует. Он писал: «Клиенту требуется диета перед съёмками». Переворачивал страницу. «Клиенту запрещается стричься без разрешения режиссёра». Ещё одна пометка. «Клиенту нужен полиэстеровый костюм. Белые лацканы. Брюки-клёш». Он записывал мои слова буквально, как судебный протокол, как стенографист на заседании, где каждое слово может стать вещественным доказательством.

Я повернулся к нему, наблюдая, как его ручка выводит очередную строчку.

— Боб, это не протокол допроса, — произнёс я, и в моём голосе прозвучала лёгкая усталость. — Это разговор двух людей.

Боб поднял голову. Глаза смотрели на меня с абсолютной, непоколебимой серьёзностью.

— В Голливуде каждый разговор — это протокол допроса, Адам, — ответил он, и его голос звучал ровно, без малейшего намёка на иронию. — Просто не все это понимают.

Джон хохотнул. Тихо, коротко, но в этом звуке было столько тепла, что напряжение за столом лопнуло, как воздушный шарик. Боб моргнул, его ручка замерла над блокнотом, и он посмотрел на своего клиента с выражением человека, который только что обнаружил, что его подопечный обладает чувством юмора, не предусмотренным контрактом.

Я смотрел на них двоих. На агента, который записывает полиэстеровые костюмы в блокнот как пункты обвинительного заключения. На парня, который смеётся, забыв о том, что он сидит за столом переговоров.

И впервые за весь вечер я почувствовал, что мы все трое сидим за одним столом не как стороны сделки. Не как режиссёр, агент и актёр, запертые в треугольнике контрактов и комиссий. А как люди, которые только что нашли общий язык на территории, где нет ни профсоюзных правил, ни судебных исков, ни золотых запонок, которые нужно поправлять каждые три минуты.

Я смотрел, как Джон ставит свою подпись на втором экземпляре договора. Его пальцы сжимали ручку с неловкой осторожностью, которая бывает у людей, подписывающих что-то важное впервые в жизни. Буквы ложились на бумагу неровно, с лёгким наклоном вправо, и я отметил про себя, что через два года этот автограф будет стоить дороже, чем весь гонорар, который я только что ему выписал.

— Готово, — произнёс Джон, откладывая ручку и поднимая на меня глаза. В его взгляде читалась смесь облегчения и лёгкого, почти детского страха парня, который только что прыгнул с вышки и ещё не понял, есть ли в бассейне вода. — Я подписал.

Боб тут же подхватил свой экземпляр, аккуратно складывая его в кожаный блокнот с инициалами на обложке. Его золотые запонки блеснули в свете люстры, когда он разгладил уголки страниц, проверяя, что подписи стоят в нужных местах.

— Пункт семь, подпункт Б, — пробормотал агент себе под нос, водя пальцем по строке. — Запрет на стрижку без письменного согласия режиссёра. Двадцать три года в этом бизнесе, и я впервые вижу, чтобы волосы клиента были прописаны как студийный актив.

Джон рассмеялся, откидываясь на спинку стула.

— Боб, ты сам это записал, — заметил он. — Три раза.

— Я фиксирую, — парировал Боб, не поднимая головы. — Фиксация не означает одобрение.

Я отпил остывший кофе. Чашка была уже третьей за вечер, и кофеин давно перестал работать, уступив место привычному ритуалу: держать в руках что-то тёплое, пока мозг обрабатывает информацию. Информационное поле молчало. Я не нуждался в данных. Я видел всё своими глазами. Контракт подписан. Маховик запущен. Через четыре недели после выхода «Лихорадки» Джон Траволта проснётся знаменитым, а Боб ЛеМонд будет давать интервью журналу «Variety», рассказывая, как он «всегда верил в потенциал своего клиента».

— Адам, — Джон подался вперёд, опираясь предплечьями о стол. Его голос звучал тише, чем обычно, с хрипотцой, которая появляется, когда человек хочет сказать что-то важное, но не уверен, что имеет на это право. — Можно один вопрос?

— Давай.

— Почему я? — спросил он, и в его глазах читалось то самое выражение, которое я видел у Слая. Выражение человека, который не понимает, почему кто-то выбрал именно его. — В Голливуде тысячи парней, которые танцуют лучше меня. Которые выглядят лучше. У которых агенты с тридцатилетним стажем и контракты с мейджорами. Почему ты пришёл ко мне?

Я поставил чашку на блюдце. Фарфор стукнул о фарфор с тихим, сухим звуком.

— Потому что ты складываешь журавликов из салфеток, когда нервничаешь, — ответил я.

Джон моргнул. Его рука инстинктивно метнулась к скатерти, где лежал второй бумажный журавлик, которого он сложил за время нашего разговора. Пальцы замерли на полпути, не решаясь коснуться бумаги.

— Это не ответ, — заметил он, но его губы дрогнули в усмешке.

— Это единственный ответ, который имеет значение, — парировал я. — Парни, которые танцуют лучше тебя, делают это механически. Их тело работает как машина. А у тебя в движениях есть что-то лишнее. Что-то, что не вписывается в хореографию. Нервное и живое. Мне нужно именно это.

Джон молчал несколько секунд, переваривая мои слова. Его пальцы наконец коснулись журавлика, разглаживая ему крыло.

— Ты странный, Адам, — произнёс он наконец, и в его голосе звучала тёплая, почти дружеская нотка. — Но я тебе верю.

И тогда он протянул мне руку.

Я посмотрел на его ладонь. Она была влажной от волнения, и в свете люстры я видел, как поблёскивает кожа между пальцами.

Я пожал её крепко. Не слишком, чтобы не превращать жест в демонстрацию силы, но достаточно, чтобы он почувствовал: это всерьёз и надолго.

— Спасибо, что доверил мне свою жизнь на следующие два фильма, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза.

Джон рассмеялся. Громко и искренне, запрокинув голову назад, так что его непослушная прядь упала на глаза. Но его глаза блестели, и в этом блеске читалось то, что он не смог бы выразить словами. Благодарность и удивление. Хрупкая, ещё не окрепшая вера в то, что кто-то воспринимает его всерьёз.

Боб закатил глаза с выразительностью, которая доступна только агентам с долгим стажем.

— Неуместная сентиментальность, — пробормотал он, захлопывая блокнот и пряча его во внутренний карман пиджака. — В Голливуде руки пожимают, а жизни доверяют юристам. Запомните это оба.

— Боб, — ответил я, отпуская ладонь Джона. — В Голливуде все доверяют юристам. Поэтому в Голливуде никто никому не верит.

Боб открыл рот, закрыл его, снова открыл. Я видел, как в его голове сталкиваются две реакции: уязвлённое самолюбие человека, которого только что уличили в цинизме, и тихое, неохотное признание того, что я прав.

— Я еду в офис, — объявил он, вставая и застёгивая пиджак. — Нужно зарегистрировать контракт в Гильдии до закрытия. И подготовить письмо для продюсера сериала.

Боб кивнул Джону и направился к выходу, его шаги гулко отдавались по кафельному полу ресторана. Дверь закрылась за ним, отрезая шум улицы и приглушённый гул голосов из барной стойки.

Мы остались вдвоём. Джон сидел, крутя в пальцах бумажного журавлика.

— Адам, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты правда веришь, что я смогу? Танцевать так, как ты хочешь?

— Я верю, что ты уже это умеешь, — ответил я. — Тебе просто нужно больше уверенности и тренировок. Хореограф будет жёстким. Я буду жёстче. К концу первого месяца ты будешь ненавидеть меня. К концу второго — благодарить.

— А если нет?

— Тогда я верну тебе журавлика и скажу, что ошибся, — ответил я, указывая на бумажную фигурку в его пальцах. — Но я не ошибаюсь.

Джон усмехнулся, пряча журавлика в карман куртки.

— Ладно, босс, — произнёс он, вставая. — Но если ты заставишь меня носить полиэстер дольше, чем нужно для кадра, я подам в суд через Боба.

— Пункт семь, подпункт В, — парировал я. — Запрет на жалобы без письменного согласия режиссёра.

Джон рассмеялся и направился к выходу, лавируя между столиками с грацией, которая через год станет его фирменной походкой. Я смотрел ему вслед, наблюдая, как его силуэт растворяется в вечернем свете, пробивающемся сквозь льняные шторы.

Я остался сидеть ещё минуту. Допил кофе. Оставил на столе двадцатидолларовую купюру поверх счёта. Встал, поправил куртку и направился к двери.

Калифорнийский вечер ударил в лицо тёплым, сухим воздухом. Небо приобрело густой, фиолетово-оранжевый оттенок, который бывает только в Лос-Анджелесе летом, когда смог рассеивает закатный свет, превращая его в плотную, почти осязаемую пелену. Неоновые вывески баров и закусочных начинали свою ночную работу, отражаясь в хромированных бамперах проплывающих мимо машин.

Мой «Мустанг» стоял на парковке, одним колесом на бордюре. Оранжевая краска потемнела в сумерках, приобретая оттенок ржавчины. Я подошёл к машине, но не стал открывать дверь. Вместо этого я прислонился к капоту и посмотрел на улицу.

Я только что запустил ещё одну судьбу.

Мысль пришла тихо, без пафоса. Просто констатация факта, как запись в бухгалтерской книге. Ещё одна строчка. Ещё один контракт. Ещё один человек, чья жизнь с этой секунды пойдёт по траектории, которую я начертил на бумаге. Джон Траволта будет танцевать. Миллионы людей будут копировать его движения. Девочки-подростки будут вырезать его фотографии из журналов. Мальчики будут зачёсывать волосы так же, как он. А потом, через двадцать лет, он получит звезду на Аллее славы, и я отправлю ему бумажного журавлика в рамке из красного дерева.

Каждый человек, которого я встречаю, — это чья-то вселенная.

Я подумал об Анне. О том, как она сидела вчера в моей квартире, разбирая третий акт сценария, который я ей показал. О том, как она хмурилась и говорила: «Это не работает. Он не может так сказать. Люди так не говорят». О том, как она заваривала чай, пока я сидел на кухне и объяснял, почему сцена на танцполе должна быть снята одним непрерывным планом, без склеек.

Каждый человек — чья-то вселенная. Джон Траволта — вселенная для миллионов подростков, которые будут копировать его походку. Боб ЛеМонд — вселенная для себя самого, для своих амбиций, своего страха перед провалом. Анна — вселенная для меня. Единственная вселенная, которую я не смог защитить в прошлой жизни.

Я оттолкнулся от капота и открыл дверь. Винил сиденья был тёплым после дневного солнца. Я повернул ключ, и двигатель ожил с низким рыком.

Я вёл «Мустанг» по пустеющему бульвару, и в зеркале заднего вида Лос-Анджелес медленно растворялся в фиолетовой дымке. Впереди была подготовка. Но сейчас, в этот момент, единственное, что имело значение, — это то, что на приборной панели лежит бумажный журавлик.

Каждый человек — чья-то вселенная. И я только что запустил ещё одну.