Соленый ветер Ле Баркарес

Глава 1: Баркарес. Июльский вздох.

Жара ударила в лицо, как пар от кипящей воды. Водитель помог достать чемоданы из прохладного салона такси. А я втянула в легкие средиземноморский воздух. Боже, этот воздух! Густой, тягучий, пропитанный терпким ароматом раскаленных пальм и соленой остротой моря. Соль щипала губы, мгновенно оседала на коже, стягивая её. Я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Первый глоток Ле Баркареса — лечащий бальзам и острый укол одновременно.

— Живи. Почувствуй снова вкус жизни, — слова прозвучали во мне ощущением. Я открыла глаза.

Море. Нестерпимое, слепящее синее. Оно играло всеми гранями синевы. В чистом виде морская бесконечность. Далёкий вал поднимался синей стеной, пока гребень не рассыпался пенным кружевом у самых ног купальщиков. Шипение. Шуршащий отлив. Ритм древнее самого времени. Солнце било в упор, превращая поверхность моря в колышущееся поле жидкого золота в гранях сапфира. Миллиарды бликов плясали, уводя взгляд к зыбкой черте горизонта. Глубокий гул водной массы обрушился на меня, вибрируя в костях, — вечный монолог стихии.

Эта сияющая гладь у берега обманчива. Я знала. Шагни глубже — и холодные струи обовьют лодыжки с цепкостью, обещающей больше. А там... там синева сгущалась до чернильной, становилась тяжелой, бездонной, буквально вытаскивая тебя на картины Айвазовского. Там таились глубины, где свет гаснет. Прекрасные. Равнодушные. Я чувствовала, как подкатывает знакомый холодок страха, пробегая мурашками по спине. Глубина. Она была здесь, физически ощутимая. Моя старая спутница, вернувшаяся с удвоенной силой после... Я отвела взгляд, уцепившись за берег. Белые домики — кубики сахара, зелень кедров и пальм, буйство бугенвиллий. Средиземноморская идиллия из маминых книг.

— Как мы мечтали сюда вместе, мам…, — щелчок в сознании. Запах больничного антисептика, лекарств и безнадежности перебил соль и песок. Хоспис. Тиканье часов. Ее рука в моей — легкая, уже почти невесомая, как пучок сухих прутиков:

— Анечка... не плачь... Больно, ох как больно...

Леденящая беспомощность. Я не могла остановить неизбежное. Только держать эту хрупкую руку, слушать редкий ритм дыхания. И тогда, в самый черный миг, внутри щелкнуло. Жестко. Окончательно: жить. Так отчаянно жить!

Мама угасла в феврале, под вой метели. А я... Продиралась сквозь бумаги, продавала нашу квартиру, покупала билеты с тремя пересадками. Одна. Потому что терять было нечего. Потому что жизнь у меня одна. И потому что ее последний шепот, уже на грани тишины, жгли меня раскаленными углями: «Живи, Аня. Чувствуй жизнь. Радуйся... каждой секунде... Перестань бояться... Помнишь, как ты боялась глубины в детстве, после того случая? Не дай страху снова украсть у тебя море...».

Именно это привело меня сюда. В Ле Баркарес. На шесть месяцев. Временное пристанище, пока ищу свой дом на этой земле, купленный на деньги от нашей с мамы квартиры. И противостоять главному страху. Тому, что вернулся, как тень горя. Боязни глубины. Талассофобия[1]. Мама знала. Помнила тот ужас, как я наглоталась воды, когда меня спасли из моря. И велела перестать бояться.

Я повернулась к дому, тяжело вздохнув. «Дом для отдыха на берегу Средиземного моря» — гласило объявление. Небольшой, белоснежный, с терракотовой черепицей и синими ставнями. Но время и солнце оставили следы: облупившаяся штукатурка, перекошенные ставни, сад, превратившийся в джунгли из дикого винограда и колючек. Запустение. Как будто дом затаился в ожидании.

Тень у калитки шевельнулась. Агент, мсье Рено, маленький, юркий, с вечно влажным лбом, подошел, улыбаясь слишком широко.

— Мадмуазель Анна! Bienvenue! Прекрасный день для заселения!

Он суетливо вручил тяжелый старомодный ключ.

— Вот. Прекрасного отдыха! Вода, свет — подключены. Газ... плита газовая, баллон нужно заправить, хозяин поможет...

Я кивала, оглядывая дом, густые заросли, скрывающие соседний участок. Влажные ладони вытерла о джинсы.

— Спасибо, мсье Рено.

Он замялся, покопался в портфеле.

— Ах да... Вторая половина дома... она занята. Хозяином. Мсье Этьен Дюран.

Рено нервно оглянулся на заросли, понизил голос.

— Он... редко появляется. Почти всегда на своей верфи или в море. Ночью бывает, но редко. Очень... тихий. Незаметный. Так что не беспокойтесь!

Риелтор махнул рукой, но его глаза избегали моих, а в голосе сквозила натянутость. Что это предостережение? Или просто дискомфорт от жары?

— Хорошо, — ответила я, стараясь быть спокойнее, чем себя чувствовала внутри.

Хозяин редко появляется. Значит, буду одна. По-настоящему. Это должно было помочь. Но его слова и этот беглый взгляд оставили не пустоту, а щемящее чувство настороженности. Ощущение, что за буйной стеной зелени скрывается не просто стена, а чье-то молчаливое присутствие.

Риелтор уехал. Пыль от «пежо» осела на раскаленный асфальт. Я осталась одна. Ключ холодно упирался в ладонь. Шум моря, приглушенный зарослями, накатывал ровным гулом. Жара обволакивала. Запахи цветов, соли, пыли, нагретой листвы... и едва уловимый, горьковатый дымок? Я обернулась — никого. Наверное, показалось.

Я подняла голову, глядя сквозь плющ на ослепительную синеву неба.

— Вот я и здесь, мам. Начало. Шесть месяцев.

Шесть месяцев, чтобы найти новый дом... и себя. В сумке пальцы нащупали гладкий холодок. Я вытащила маленькую сувенирную тарелочку — ярко-синее море, желтая лодочка, неуклюжие рыбаки. Отсюда, из Баркареса. Десять лет назад, Electrobeach Festival[2], песок в волосах, басы, смешивающиеся с прибоем. Потом — домой, к маме.

— Посмотри, мам! Море там... живое!

Она взяла тарелочку, ее глаза светились детским любопытством.

— Как красиво, Анечка. Надо будет нам туда обязательно. Вместе.

Но приливная волна болезни уже накатила на мамин берег...

Сейчас я сжимала тарелочку, ощущая как края вдавливаются в ладонь.

Ее слова. Мой маяк: «Перестань бояться жить».

Я вставила ключ в скрипучую дверь. Щелчок. В первое мгновение меня окутал запах затхлости, пыли, закрытых помещений. Я шагнула в полумрак своих комнат. И уже почувствовала прохладу, пахнущую старой древесиной. Оставила вещи в небольшом холле и прошла к распахнутым французским окнам на террасу.

И снова — оно. Море. Теперь ближе, ярче, еще глубже. Оно заполнило проем, как живая, дышащая картина. Шум стал отчетливее: шелест приливной волны, грохот гальки под ней. Я вышла на общую террасу. Солнце жгло плиты. Внизу, за олеандрами и диким инжиром, виднелась узкая тропинка к пляжу. К моему испытанию глубиной.

Сердце забилось чаще, предательски сжалось горло. Я прижала мамину тарелочку к груди, туда, где горели ее словам:

— Чувствуй жизнь. Радуйся. Будь смелее, Анечка!

Я смотрела на бездонную, манящую и ужасающую синеву. Первый шаг сделан. Я приехала. Теперь — следующий. Самый страшный. Шаг к воде. Ради нее. Ради себя. Ради нового дома у этого моря, которое нужно было заново приручить.

Ветерок с моря донес свежесть, смешанную с теплом. Он коснулся лица, как легкое, невесомое перышко. Я вдохнула. Соль. Песок. Море. И страх. Но где-то под ним, едва различимо, пробивалось что-то новое. Упрямое. Как росток сквозь камень.

Я сделала шаг с террасы на раскаленный песок тропинки. Один. Потом другой. Навстречу синему гиганту. И в этот момент из-за густой стены олеандров, отделяющих участок мсье Дюрана, донесся тихий, но отчетливый скрип — будто отворили ставню.

Я замерла. Не одна?

Начиналось лето в Ле Баркаресе. Начиналась битва с бездной. Внутренней. И, возможно, не только с ней.

[1] Талассофобия — постоянный сильный страх перед глубокими водоёмами, такими как море, океаны, бассейны и озёра. Не следует путать с гидрофобией — страхом воды как таковой.

[2] Ежегодный июльский фестиваль электронной танцевальной музыки, проходящий в парке Порт-Баркареса, Франция.

Бонусная глава

Иногда, создавая бурное море судьбы для Анны и Этьена в «Соленом ветре Ле Баркарес», я сама ловила себя на мысли: а что там, в тишине? Когда двери мастерской закрываются, и остается только шум их сердец да далекий прибой? Мне страстно захотелось заглянуть в эту бухту, куда они заходят вдвоем.

Поэтому я написала эту бонусную главу. Приглашаю и вас за мной.

Загляните в святая святых Этьена — его мастерскую. Погрузитесь в этот густой воздух, напоенный запахами старого дерева, лака, моря… и чем-то неуловимо личным, их ароматом. Здесь, под скупым светом одинокой лампы, среди теней стапелей и чертежей будущих лодок, Анна пришла «проверять условия». Но вы же понимаете, как быстро реальность сменяется иной? Деловые слова тают, и начинается нечто большее. Нечто настоящее.

Почему я дарю вам эту главу? Потому что основная история — это захватывающее плавание, битвы с волнами, темный секрет. А здесь — тишина. Я намеренно замедлила время, чтобы показать вам не события, а самую суть их связи. Ту глубину, где рождается доверие, способное пережить любой шторм. Где страсть переплетается с нежностью, а юмор снимает последние барьеры. Где они просто есть: соленые, растрепанные, настоящие.

Это взгляд в самое сердце их любви. Подарок вам, кто прошел с ними весь путь. Откройте эту главу. Погрузитесь в тишину мастерской. Услышьте шепот кожи о коже, почувствуйте тепло в полумраке. Увидьте, как здесь строят не только лодки, но и то, что сильнее времени – их вечную любовь. Я заглянула туда сам. Теперь ваша очередь.

Дверь мастерской закрылась за нами с глухим, окончательным стуком. Шум моря, доносившийся с террасы, мгновенно уступил место другой реальности. Реальности запахов: старого дерева, лака, острой стружки и чего-то мужского, терпкого — самого Этьена, его труды, его мечты. Воздух здесь был гуще, теплее, напоенный историей и будущим. Строгие очертания стапелей, где рождались обводы будущих лодок, темнели в полумраке. На большом верстаке, заваленном чертежами и измерительными инструментами, горела одна-единственная лампа под абажуром, отбрасывая теплый, интимный круг света. Это был его священный алтарь, его мозг и сердце.

Я остановилась, прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности шкафа с инструментами. Чувствовала его взгляд, он скользнул по мне — уже не оценивающий, а знающий, предвкушающий. Он знал мои шаги, мое дыхание, мою смелость на эти пять метров в море.

— Ты пришла, — произнес он просто, делая шаг вперед.

— Проверять условия, — ответила я, стараясь сохранить игривую нотку, но голос слегка дрогнул. Мое платье — легкое, летнее, цвета морской волны в сумерках — вдруг показалось мне слишком тонкой преградой. Я чувствовала кожей каждый взгляд, каждое его движение. — Стратегия, инвесторы, надежный фундамент… помнишь?

Он рассмеялся.

— Помню.

Еще шаг. Теперь Этьен был совсем близко. Его руки поднялись, не спеша, и легли мне на плечи. Большие, шершавые от работы, но невероятно нежные в этот момент. Пальцы скользнули вверх, к застежке у шеи.

— Фундамент проверен временем и штормами. А вот облицовка… — Его пальцы ловко расстегнули крючок, затем следующий. Платье ослабло на плечах. — …требует тщательного осмотра.

Я затаила дыхание, когда ткань мягко сползла вниз, открывая то, что было скрыто. Кружевное белье — тончайшее, цвета слоновой кости, купленное в порыве смелости и надежды после тех самых пяти метров в море

— Мама, — мелькнуло бессознательно, — я рискую. Как ты мечтала. Не только в воде.

Этьен замер на секунду, его взгляд скользнул вниз. В уголках его губ заплясали знакомые искорки юмора.

— Прелестно, Аннет, — прошептал он, и в его голосе смешались восхищение и привычная ирония. Пальцы коснулись тонкого кружева на моей груди, провели по нему.

— Хотя… — Он наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись моего уха, дыхание обожгло кожу. — …эти лоскуты. Такая красота. Но знаешь, главное их предназначение?

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Радовать глаз… перед тем, как их снять. Процесс… он иногда ценнее результата.

Я рассмеялась, нервно, но искренне. Его юмор, всегда неожиданный, снимал последние остатки напряжения. Как волна.

— Эгоист, — выдохнула я, но мои руки уже поднялись, чтобы помочь ему. Кружевные застежки поддались его уверенным пальцам. Шепот ткани, скользящей по коже, был громче шума прибоя за стенами.

В его ладонях, скользящих по моей спине, линии бедер, к талии, была та же уверенность, с которой он держал рубанок или выверял линию киля по чертежу. Сейчас эта уверенность служила другой цели — исследованию, восхищению, разжиганию. Его губы нашли мою шею, ключицу, то место у основания шеи, где пульс бился, как крылья пойманной птицы. Шепот его перемешался с поцелуями, слова были обрывисты, как волны о камни:

— Ты… соленая… как море… — Поцелуй ниже. — И теплая… как солнце на песке… — Его руки опустились ниже, обхватывая мои бедра, притягивая плотнее к себе. Я почувствовала жесткость его брюк, жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Аннет… — Моё имя на его губах было молитвой и утверждением. — Моя русалка… моя… маленькая…

Я вскинула голову, впиваясь пальцами в его плечи, в плотные мышцы спины. Слова рождались сами, вырываясь сквозь прерывистое дыхание, смешиваясь со стонами:

— Этьен… Я здесь… — Поцелуй в уголок его губ, жесткий, требовательный. — С тобой… — Мои руки рванули его рубашку из-за пояса, ладони скользнули по горячей коже спины, ощущая шрамы, силуэты лопаток.

— В твоей… мастерской… твоей верфи… — Я откинула голову, когда его губы нашли мою грудь, а пальцы вновь скользнули ниже, туда, где зарождался настоящий шторм ощущений. — Строй меня… как лодку… — вырвалось у меня. – Дай… поплыть…

Его ответом был низкий стон, почти рычание, и внезапное движение. Он подхватил меня на руки — легко, с той силой, что присуща только ему. Несколько шагов — и моя спина коснулась не дерева шкафа, а чего-то более мягкого, податливого. Старый диван, заваленный мешковиной и эскизами, служивший ему местом для короткого отдыха. Он опустил меня туда, не отпуская, последовав за мной в тесное пространство между телом и спинкой дивана.

Прелюдия закончилась. Началось главное. Плавное, неспешное вхождение, как лодка, соскальзывающая со стапелей в ожидающую воду. Глубокий вздох облегчения, смешанный с новым напряжением. Мир сузился до точки соприкосновения, до шепота кожи о кожу, до прерывистых вдохов, смешивающихся в один ритм. Он двигался с той же сосредоточенной точностью, с какой строгал доску, сверяя каждый толчок, каждое движение на гребне своей волны. Говорил мало, обрывками, губами на моем виске, шее, плече, пальцами в самом чувствительном месте:

— Так… вот так… — Еще поцелуй, еще движение. — Чувствуешь?.. — Еще толчок, глубже. — Вся… моя… — Его пальцы сплелись с моими пальцами, прижав их к мешковине дивана. — Плыви… Аннет… плыви…

И я плыла. В теплой, соленой пучине ощущений. Страх утонуть исчез, растворился, как тогда у кромки моря. Осталось только доверие — к нему, к его рукам, направляющим меня, к его телу, ставшему якорем и парусом. Я отвечала шепотом, слова тонули в поцелуях, в стонах:

— Держи… — Я впилась ногтями ему в спину. — Не отпускай… — Мои бедра встретили его следующий толчок, поднимаясь навстречу. — Этьен… Я… плыву… Видишь?.. Я… могу!..

Взрыв. Медный гул в ушах, как от удара по корабельному колоколу. Судорожные волны, накатывающие изнутри, смывающие все мысли, оставляя только чистое, ослепительное ощущение падения… и полета одновременно. Я вскрикнула — тихо, хрипло, зарывшись лицом в его шею, впиваясь зубами в кожу у ключицы. Он ответил глухим стоном, его тело напряглось и затем обмякло, тяжелое, горячее, дышащее мне в такт.

Тишина. Лишь наше учащенное дыхание, постепенно замедляющееся, да далекий, неумолкаемый шепот моря за стенами. И стук сердца — то ли мой, то ли его, то ли общее, слившееся в один мощный ритм.

Этьен не отпускал меня сразу. Его вес был благом, якорем в этом мире ощущений. Его губы коснулись моего виска, влажного от пота и слез ощущений. Потом лба. Носа. Уголка губ. Легкие, как крылья бабочки, поцелуи, рассыпающиеся по моему лицу.

— Русалка… — прошептал он хрипло, его голос был полон нежности и… восхищения. — Моя отважная русалка. Пять метров? — Этьен засмеялся, и его грудь заколебалась под моей щекой. — Ты сегодня пересекла океан.

Я рассмеялась тихо, счастливо, уткнувшись носом в его шею. Запах моря, пота, дерева, его.

— Это была… совместная экспедиция, капитан, — пробормотала она, чувствуя, как улыбка растягивает мои губы. — Твоя навигация… безупречна.

Этьен осторожно приподнялся на локтях, освобождая меня от своего веса, но не выпуская из объятий. Его глаза в полумраке, освещенные лишь отблеском лампы с верстака, были темными, теплыми, бездонными. Он смотрел на меня, словно видя что-то новое, невероятно ценное. Его большой палец медленно провел по моей влажной щеке, смахивая невидимую слезинку или каплю пота.

— Ты прекрасна, — сказал он просто. — Вот так. Вся. Соленая, растрепанная, горячая, настоящая.

Я покраснела, но не отвела взгляд. Моя рука поднялась, коснулась его щеки, ощутила щетину, твердый уголок подбородка.

— А ты… — Я искала слова. — Ты — моя гавань, Этьен. Твердая земля после плавания. И… — Она улыбнулась шаловливо. — И знаешь, очень уютная мастерская для переговоров.

Этьен засмеялся, громче прежнего, и притянул меня к себе, крепко обняв. Его рука гладила мою спину, большие ладони скользили по позвоночнику, согревая, успокаивая каждую мышцу.

Мы лежали так, сплетенные, дыша одним воздухом, наполненным запахами мастерской и нашей близостью.

— Проект… — прошептала я вдруг, не открывая глаз. Не потому что важно сейчас, а потому что он был частью этого момента, этого доверия. — Классические лодки… Они будут красивыми? Как… как мы?

Этьен поцеловал меня в макушку.

— Красивее, — ответил он уверенно. Его пальцы переплелись с моими на его груди. — Потому что будут рождаться здесь. В этом месте. Где мы… — Он замолчал, найдя мои губы для долгого, медленного, бесконечно нежного поцелуя. — …где мы просто есть. Как мечтала твоя мама.

Я ответила на поцелуй, чувствуя, как теплая волна благодарности и счастья накрывает с головой. Мамино море. Мамина мечта о любви. Оно было здесь. В запахе дерева. В крепости его объятий. В тишине мастерской, где строили не только лодки, но и их общее будущее. В этих милых, бесконечных поцелуях после, которые значили больше тысячи слов. Они просто были. Дышали. И в этом дыхании была вся глубина нашего мира.