Солдат Отечества 7

Глава 1

Юго-восточнее Орши

22 августа 1812 года

— Платон Афанасьевич, за бой твои деньги, — сообщил Шадрин, приблизившись ко мне с исписанными листами. – Боле девяти сотен рублей вышло.

Он пристально наблюдал за моей реакцией. Наверное, ожидал, что я немедленно начну прыгать от радости, упаду в обморок или каким-нибудь другим способом продемонстрирую потрясение от столь невероятной суммы.

— Благодарю вас, господин Шадрин, — совершенно буднично ответил я.

Примерно так же я поблагодарил бы человека, пожелавшего мне здоровья после чихания. Офицер даже слегка растерялся, но ничего не сказал. А я невольно вновь задумался о наших с ним отношениях.

Если Шадрин выполнит всё, о чём мы договорились, если на офицерском собрании Ахтырского гусарского полка расскажет, как на самом деле обстояло дело с корнетом Карлом Иеронимом Линаром, и признается в собственных бесчестных поступках, тогда для меня этот человек словно родится заново. Возможно, я даже сумею окончательно избавиться от злобы и отвращения, которые до сих пор испытывал к нему.

Но если не выполнит... Тогда вряд ли в ближайшее время среди русских людей найдётся кто-нибудь, кого я буду считать более злейшим своим врагом, чем этого поручика.

Впрочем, Шадрин несколько поспешил обрадовать меня названной суммой. Из неё ещё предстояло выплатить выигрыши всем, кто поставил на мою победу. Когда подсчёты завершились, оказалось, что мне досталось около четырёхсот рублей. Но и это были настолько огромные деньги для обыкновенного солдата, что невольно вспоминалась поговорка: кому война, а кому мать родна.

Для меня война не была ни матерью, ни чем-то родным. Однако отрицать, что я получал от неё немалую прибыль, было бы глупо. И теперь следовало подумать, как этим богатством распорядиться, чтобы не растерять его по пустякам.

Всё меньше хотелось отдавать деньги исключительно на войну. Организация производства новых пуль, пулелеек, напильников для самостоятельного доведения боеприпаса до нужного вида, что можно было бы сделать и самому солдату, если только обучиться такому и руки чтобы росли из нужного, заложенного природой места.

Разве же не доказали мы, сколь эффективно можно отрабатывать такими пулями? Очень даже. И слепец, последний ретроград должен осознать. Теперь очередь за командованием. И ведь первые шаги в таком направлении были. Как там Козьма? Наверное пуль столько наделал, что и полк оснастить можно.

Тем более что ещё предстояло разобраться с положением дочери покойного Гриневича. Впрочем, её судьбу я уже считал не столько своим личным делом, сколько долгом перед отставным майором, который отдал жизнь за Отечество. И зря я тогда ей признавался. Сейчас словно бы слово свое не сдержал, как подростковый порыв.

Тут, на расстоянии мыли о другой. А что дворянка... Так и черт бы с ним, социальным положением. Для дворян своим в доску никогда не стану. Это я понял окончательно здесь, в партизанском отряде.

Поэт? Да, признанный в нашем скудном обществе. Командир, способный стратегически, тактически и оперативно думать? Чего стоит только уничтожение двух с половиной тысяч врагов. Это такое дело, что и целому полку хвастать до скончания лет. А тут малыми силами...

Но ведь все равно не свой. А навязываться и лебезить – это не мое. Я уважать себя заставлю. И лучшее выдумать сложно. Вот! Может Онегина “написать”? Почти же всего наизусть знаю. Нет, не мое. Тогда уж... “Ехали медведи на велосипеде”. Детские стихи меня прям кнутом заставляли учить и на всю жизнь.

В шатре подполковника, который одновременно служил и помещением для офицерских собраний, и штабом, у меня неожиданно возникло ощущение, словно я попал в какой-то сельский клуб из прежней жизни. Не хватало только подвыпивших дамочек да старого, обшарпанного магнитофона, из которого доносились бы песни давно забытых исполнителей. Впрочем, магнитофон вполне успешно заменяла гитара, стоявшая возле походной кровати, а всё остальное почти соответствовало моим воспоминаниям.

Вообще могло сложиться впечатление, что мы пришли на очередной раунд дружеских посиделок. К ним здесь уже всё было приготовлено: на столе стояли бутылки с вином, рядом лежали табакерки, наполненные нюхательным табаком, а на широком блюде красовалась весьма приличная по нынешним временам закуска.

Подкопчённое сало, нарезанная толстыми кружками колбаса, хлеб и ещё какие-то мясные деликатесы распространяли такой аппетитный запах, что даже офицеры-дворяне, обязанные всегда являть собой образец невозмутимости и хорошего воспитания, невольно косились на стол. Причём некоторые делали это с таким выражением, словно не ели уже несколько суток. Аромат дурманил.

Однако Давыдов вовсе не собирался устраивать пирушку. Пока... Он дождался, пока все рассядутся, обвёл присутствующих внимательным взглядом и лишь после этого заговорил.

— Я принял решение, господа, относительно наших дальнейших действий, — произнёс подполковник, положив ладонь на разложенную перед ним карту. — Решение нелёгкое, но меня наделили правом самостоятельно определять порядок действий отряда. И я намерен воспользоваться этим правом в полной мере.

Начало мне совершенно не понравилось. Если бы Давыдов собирался действовать в соответствии с тем, о чём мы уже неоднократно разговаривали, столь торжественное вступление попросту не понадобилось бы. А уж последовавшая пауза окончательно заставила насторожиться.

Подполковник словно нарочно предоставил нам время, чтобы каждый успел представить самое неприятное развитие событий. Я заметил, как переглянулись офицеры, а Асей, сидевший неподалёку и осторожно промокавший разбитый нос платком, даже перестал заниматься своим пострадавшим лицом.

— Мы разделимся, господа, — наконец продолжил Давыдов.

Вот теперь удивить ему удалось всех.

— Часть отряда вместе с трофеями отправится к действующей армии, — пояснил подполковник, указав на карту. — Всё захваченное имущество, кое не понадобится в предстоящих боях, надлежит доставить по описи и сдать соответствующим службам. Людям причитающиеся доли выплатят деньгами, поскольку я настаиваю, что добытые нами лошади сейчас куда нужнее армии. Тащить за собой две тысячи голов, продолжая рейд по неприятельским тылам, означает собственными руками связать себе ноги. К тому же наши обозы уже разрослись до совершенно неприличных размеров. И в целом полку куда как меньше обоз.

— А сколько оружия? – поддакивал командиру ротмистр Чеченский. – А сколько штуцеров и пистолетов? А? Фельдфебель Белявин!

Вот же... Зависть что ли у него. Ну да. Мы постоянно забирали себе все нарезное, что попадалось под руку из трофеев. Порой расплачивались за это другими трофеями. И пистолеты.

— После последнего рейда на место погибели двух полков, у нас триста двадцать пистолетов, и дополнительно с нашим боле двух сотен штуцеров, – сообщил я правду, только немного занижая цифры. И тут же уточнил, чтобы не думали чего: – Все это пойдет на расширение особого егерского отряда до батальона и может больше. И казне русской не встанет в деньгу.

— Похвально, – строго посмотрел на Чеченского Давыдов. – Но держава наша и квартирмейсрство повинны думать о снаряжении. А не солдаты, в бою добывающие оружие. А что вы воевать умеете, понятно уже. Я о том письма написал. След передать их только.

С этим спорить было трудно. Более того, я и сам придерживался примерно такого мнения. Но подполковник явно ещё не закончил, и меня всё сильнее беспокоило, что именно он намерен предложить дальше.

— Но я продолжу... Уходит часть егере. Кроме того, чудесных ваших пуль у нас почти не осталось, — продолжил Давыдов, повернувшись ко мне. — А потому я намерен поступить следующим образом.

И снова пауза! Причём теперь подполковник смотрел исключительно на меня. От этого пристального взгляда стало совершенно неуютно. Умеет же Денис Васильевич глядеть своими тигриными глазами, словно заранее знает, что ты собираешься возразить, и уже приготовил на это десяток ответов.

— Платон Афанасьевич, ты выделишь мне двадцать своих егерей, — наконец произнёс он. — И оставишь им большую часть тех особенных пуль, которые у вас ещё имеются. Остальных егерей вместе с частью казаков отведёшь в расположение действующей армии. Трофеи сдашь по описи, обо всём обстоятельно доложишь, а главное — передашь фальшивые деньги, которые нам удалось захватить. Пусть соответствующие люди разбираются, что с ними делать и насколько широко французы уже успели распространить подобную заразу.

Я невольно выпрямился. Получалось, что Давыдов собирался продолжать рейд, а меня отправлял обратно! Причём не с каким-нибудь небольшим поручением, а с огромным обозом, которому ещё предстояло добраться до своих. Конечно, задача ответственная, но почему-то ощущалась она почти как наказание. И особенно неприятно было сознавать, что двадцать моих егерей останутся воевать дальше, тогда как мне самому придётся сопровождать телеги и лошадей.

Но ведь домой!

— И боевой журнал передашь, — добавил подполковник, словно прочитав мои мысли. — Тот, который я вёл, уже подготовлен. Но знаю, что и у тебя имеется собственный. Принесёшь мне его прежде, чем отправишься. Почитаю. Есть у меня подозрение, что составлен он будет немногим хуже моего, а кое в чём, возможно, окажется и подробнее.

Я хотел было возразить, но Давыдов поднял руку, не позволяя перебить себя.

— Не торопись, Платон Афанасьевич. Понимаю, что тебе хочется остаться, однако сейчас ты нужен армии не меньше, чем мне.

Не правильно он расценил мое устремление сказать. Остаться? Да я готов воевать на том месте, где скажут. Но кроме дел сердечных, которые все равно на втором, а то и на третьем плане, есть и суровая реальность и необходимость масштабировать свое присутствие в этом времени.

Теперь, когда мы получили колоссальный опыт ведения боевых действий, когда тренируемся неустанно... Мы можем пополнится еще хоть бы и двумя сотнями, хорошо бы теми, кто знает с какой стороны держать штуцер. Вот таких подучить выйдет быстро, тем более с нашей, не особо жалеющей новобранцев, системой подготовки.

Батальон... Это совсем другие возможности, кратно выше, чем у роты. Батальоном егерей с новыми пулями можно останавливать и два полка, идущих в бой.

— Вот потому ты, Платон Афанасьевич, и доставишь людей, пополнишь запасы, изготовишь побольше своих пуль. А я напишу рекомендацию, чтобы следующий отряд, который отправится громить неприятеля на путях сообщения, возглавил ты самолично. Пора тебе, братец, не только чужие распоряжения исполнять, но и самому за людей отвечать, – продолжал говорить Давыдов.

Вот тут я окончательно растерялся. Он предлагал самостоятельное командование, причём не каким-нибудь десятком разведчиков, а полноценным партизанским отрядом. Жаль, что обремененным обозом. Можно было бы спланировать нечто дерзкое. А может еще... пусть до Смоленска, как бы не восточнее его, долгий.

Подполковник подошёл ко мне, неожиданно крепко обнял и троекратно расцеловал. Я же стоял словно деревянная кукла, совершенно не понимая, как следует реагировать на подобные любезности. С одной стороны, хотелось немедленно поблагодарить Дениса Васильевича за доверие, с другой — в голове уже роились десятки вопросов. Где брать людей, как организовывать снабжение, кому подчиняться и сколько времени вообще понадобится на подготовку нового рейда?

А главное, мне совершенно не хотелось расставаться с теми, с кем мы прошли столько испытаний. Но нужно. А там, даст Бог еще и свидимся. Война завтра не закончится. Она не закончится и через год. Правда, я очень надеюсь, что вестись уже будет на чужой территории.

Признаться, я уже почти перестал верить, что мои действия когда-нибудь оценят по достоинству. Слишком часто приходилось сталкиваться с несправедливостью, слишком многое зависело не от заслуг, а от происхождения, связей и благосклонности начальства.

По совокупности совершённого я давно должен был не просто получить офицерский чин, но, пожалуй, уже претендовать на следующий. А вместо этого по-прежнему оставался унтер-офицером, хотя командовал людьми, выполнял самостоятельные боевые задачи и порой принимал решения, от которых зависела судьба сотен солдат. И вот теперь Давыдов смотрел на меня с такой признательностью, что я даже не сразу поверил в искренность происходящего.

— Справишься ли ты, Платон Афанасьевич, если отправишься с четырьмя десятками своих егерей? — спросил Денис Васильевич, возвращаясь к карте. — Придам тебе ещё два десятка казаков и полсотни солдат из отряда покойного Гриневича. Люди надёжные, испытанные. С таким сопровождением, полагаю, сумеешь добраться до наших без особенных неприятностей.

На моём лице, видимо, отразились весьма серьёзные сомнения. Вот только подполковник совершенно неправильно понял их причину.

— Ты не думай, Платон Афанасьевич, что бывшие крестьяне станут тебе обузой, — продолжил Давыдов, заметно нахмурившись. — Обучены они добротно, воюют не хуже иных регулярных солдат. А некоторые и вашим егерям не уступят. Сам ведь видел, как они в лесу действовали.

— Да не о том я, ваше высокоблагородие, — поспешил объяснить я. — Людям этим доверяю вполне. Только вот две тысячи лошадей таким составом мы ни за что не уведём. Они же не телеги, которые запряг и поехал. За каждой смотреть надобно, поить, кормить, не давать разбредаться. А если неприятель нападёт, кто за табунами присматривать станет, пока остальные отбиваться будут?

Давыдов отмахнулся, словно речь шла о какой-то совершенно несущественной мелочи. Впрочем, я уже начинал привыкать к тому, что Денис Васильевич великолепно решает боевые задачи, а вот хозяйственные вопросы предпочитает оставлять тем, кому придётся непосредственно с ними разбираться.

— Определим, сколько лошадей забрать, сколько оставить для дальнейшего рейда, — ответил он. — Остальных распределим между обозами. На месте разберёшься, Платон Афанасьевич. У тебя голова имеется, вот и употреби её с пользой.

Я мысленно принялся подсчитывать. Если вести хотя бы тысячу голов, получится почти по десятку животных на каждого человека. Даже если каждый всадник возьмёт по три запасные лошади, остальные всё равно потребуют отдельных погонщиков. Значит, придётся нанимать местных мужиков, формировать небольшие табуны, выделять охрану и заранее определять места водопоя. Работы предстояло столько, что впору было требовать отдельный интендантский штаб. Впрочем, подобные вопросы действительно можно решить. Главное, чтобы французы не решили воспользоваться нашим богатством раньше, чем мы доставим его к своим.

— Остальной отряд направится к Полоцку, — продолжил подполковник, проведя пальцем по карте. — Там, насколько удалось выяснить у этих, как называет их Белявин, у “языков”, генерал Витгенштейн весьма удачно бьёт французов и не пускает их к Петербургу. Ежели мы сумели навести страху на неприятеля здесь, расстроить его пути сообщения и уничтожить обозы, то почему бы не повторить подобное севернее? Глядишь, настолько облегчим положение Витгенштейна, что он сумеет часть своих сил направить на помощь Барклаю-де-Толли.

Я посмотрел на карту уже с несколько иным чувством. Замысел Давыдова действительно имел смысл. Французам и без того приходилось растягивать коммуникации, выделять охрану для обозов, разбрасывать войска по дорогам и деревням. А если заставить их постоянно ожидать нападения ещё и на полоцком направлении, то каждый наш небольшой отряд сможет отвлекать неприятельские силы, значительно превосходящие его численностью. Правда, сам я теперь в этом участвовать не буду. По крайней мере, пока.

Домой!

Именно это слово неожиданно вспыхнуло в голове, когда я вышел из шатра подполковника. Домой, к своим, к знакомым лицам, к Аглае, к Анне. Правда, последнюю ещё предстояло отыскать, поскольку понятие «дом» в условиях отступающей армии становилось весьма условным. Но всё равно сердце вдруг забилось чаще, а настроение, несмотря на предстоящие хлопоты, заметно улучшилось.

Скоро Совет закончился. И я направился к собственной палатке, чтобы прихватить кое-что к общему столу. Сегодня действительно следовало посидеть с товарищами по-душевному, собрать письма, которые обещал передать Давыдов, поговорить о предстоящем расставании. Возможно, спеть несколько песен, а заодно и выпить. Только без особенного усердия, поскольку уже завтра предстояло отправляться в дорогу.

Последнее намерение, как выяснилось впоследствии, оказалось совершенно невыполнимым.

***

— Господа офицеры... — начал я, перебирая струны гитары.

Эту песню я давно собирался исполнить, но всё никак не находил подходящего случая. В прежней жизни она неизменно рвала мне душу, особенно когда вспоминались погибшие товарищи и те, кому так и не довелось вернуться домой. Правда, пришлось изрядно поработать над словами, приспособив их к нынешнему времени. Убрать упоминания событий, которым ещё только предстояло случиться, заменить некоторые строки, чтобы в песне непременно прозвучали вера, царь и Отечество. При этом хотелось сохранить главное — обращение к людям, для которых офицерская честь не пустой звук, а служение России важнее собственной жизни.

Поначалу офицеры слушали с обычным любопытством, но постепенно разговоры стихли. Даже те, кто уже успел изрядно приложиться к бутылкам, перестали переговариваться и повернулись ко мне. Песня звучала далеко не идеально. Я не был профессиональным певцом, а кое-где и вовсе приходилось подбирать мелодию на ходу. Однако в шатре установилась такая тишина, что слышалось потрескивание свечного фитиля. А когда я закончил, никто несколько мгновений даже не попытался заговорить.

— Почему вы раньше не пели эту песню? — с неожиданной горячностью спросил ротмистр Чеченский.

Он смотрел на меня почти с обвинением, словно я совершил какое-то непростительное преступление, скрывая от товарищей столь подходящие слова.

— Потому что, господа, я всё же не офицер, — ответил я, стараясь придать голосу непринуждённость. — А петь от имени офицеров, обращаясь к ним же, находясь в унтер-офицерском чине, как-то не совсем пристало. Вот и придерживал до подходящего случая.

Признаться, необходимость оправдываться мне совершенно не понравилась. В конце концов, я дарил этому миру песни, которые когда-то трогали сердца миллионов людей. Пусть исполнение моё уступало профессиональному, пусть отдельные слова приходилось переделывать, но ведь главное заключалось не в безупречном голосе. Когда песня звучит с настоящим надрывом, до слёз и мурашек, когда у слушателей начинают дрожать руки, это дорогого стоит. И объяснять, почему я раньше её не пел, казалось совершенно излишним.

— Оставьте, господа, — вмешался Давыдов, заметив моё раздражение. — Платон Афанасьевич у нас человек особенный. Нынче сердце его потребовало именно такой песни, он её и исполнил. Завтра, глядишь, настроение переменится, и мы услышим нечто совершенно иное. А требовать от человека, чтобы он пел по приказу, — значит портить и песню, и удовольствие от неё.

— Платон, а спой ещё что-нибудь, — попросил Авсей, осторожно поправляя платок, приложенный к разбитому носу. — Ежели у тебя ещё песни имеются, так не жадничай. Сегодня вместе сидим, а завтра разойдёмся по разным дорогам. Кто знает, свидимся ли вновь?

Я посмотрел на есаула. Под глазом у него наливался здоровенный синяк, нос распух, губы тоже выглядели далеко не лучшим образом. Наверняка всё лицо болело так, что даже разговаривать было неприятно. А он сидел, слушал и просил продолжения. Значит, душевные переживания сейчас занимали его куда сильнее, чем физическая боль.

Богатыри, что тут скажешь. Всё-таки удивительно крепкое поколение. Хотя, возможно, дело вовсе не в том, что люди нынешнего времени сильнее наших потомков. Просто жизнь заставляла их терпеть то, от чего современный человек давно отправился бы к врачу и потребовал обезболивающего.

Я вновь взялся за гитару и запел о реке, которая уносит человека к далёким берегам, туда, где осталась любимая женщина с голубыми глазами.

— Ты неси меня, река, за крутые берега... Ты неси...

Песня группы «Любэ», которую я когда-то слушал в совершенно другой жизни, неожиданно прекрасно легла на настроение собравшихся. Простая мелодия, незамысловатые слова, повторяющиеся строки — казалось бы, ничего особенного. Но ведь настоящей песне вовсе не обязательно поражать сложностью. Если в ней имеется душа, если она способна пробудить воспоминания и заставить человека увидеть перед собой дорогие лица, то никакая вычурность ей не требуется.

И эта песня нашла отклик. Кто-то задумчиво смотрел в кружку, кто-то отвернулся, пряча внезапно увлажнившиеся глаза. Один из офицеров негромко подхватил припев, хотя слышал его впервые, а затем присоединились ещё несколько голосов. И вскоре в шатре уже пели не ради развлечения, а словно пытались удержать хотя бы на несколько минут то, что война безжалостно отнимала у каждого из нас.

Настроение сделалось откровенно грустным. Меланхолия — пожалуй, именно так можно было охарактеризовать состояние большинства присутствующих. Но я не видел в этом ничего дурного.

Иногда, чтобы вновь научиться искренне смеяться, радоваться и удивляться, человеку необходимо как следует погрустить. Иначе постепенно перестаёшь различать собственные чувства, превращаясь в механизм, который только ест, спит и выполняет положенные обязанности. А жить без эмоций — значит уже наполовину перестать быть человеком.

В тот вечер мы пели долго. И пили тоже, хотя первоначально я собирался ограничиться парой кружек. Только вот каждый новый тост сопровождался воспоминаниями о погибших, пожеланиями скорой встречи и обещаниями непременно написать друг другу. Отказать в подобной ситуации было трудно, особенно когда перед тобой стоял человек, с которым ещё недавно приходилось идти под пулями.

Люди, с которыми я уже завтра расстанусь.