Солдат Отечества 6.

Глава 1

Северо-Восточнее Могилева.

17 августа 1812 года.

Мы возвращались на базу с настолько смешанными чувствами, что понять, какое настроение царит в отряде, было непросто. С одной стороны, мы одержали сокрушительную победу над врагом, последствия которой ещё только предстояло оценить.

И я нисколько не сомневался, что оценка окажется весьма высокой. С другой стороны, люди тяжело переживали потери. Безусловно, когда погибает товарищ, это всегда тяжело, но на войне иначе не бывает. Война — отнюдь не акт милосердия или гуманизма. Здесь смерть — госпожа и хозяйка, и с её присутствием приходится считаться каждому. Но это война – нужно смириться и жить, бороться дальше. Уныние – грех.

Подобные вещи даже не стоило объяснять людям, которые сейчас после форсирования Днепра приближались к нашей заимке в лесу неподалёку от Старой Смоленской дороги. Они всё прекрасно понимали. Многие уже были опытными воинами, повидавшими немало смертей и участвовавшими в многочисленных баталиях.

Но то ли мы слишком быстро привыкли жить своим маленьким кругом, то ли близость людей, с которыми сидишь у одного костра и делишь один котёл с едой, делала каждую потерю особенно болезненной. Казаки чуть ли не рыдали. Гусары были чернее тучи, и даже самые отчаянные весельчаки предпочитали помалкивать. Шутки иногда проскальзывали, но это был тот самый юмор, который называют смехом сквозь слёзы.

Может, если бы все раненые выжили, настроение оказалось бы несколько иным. Однако из одиннадцати человек, получивших ранения, четверо впоследствии умерли. Бои за Горки ведь продолжались ещё некоторое время, и французы нет-нет да и стреляли из какой-нибудь подворотни, словно это они защитники города, а мы — его захватчики.

Некоторые раны поначалу казались не слишком опасными, однако уже на следующий день становилось ясно, что человека не спасти. Особенно тяжело переживали гибель тех, кто ещё вчера разговаривал, шутил и строил планы на возвращение домой. Крушение надежды на жизнь товарища – оно самое болезненное.

— Господа, я сейчас скажу банальную вещь, — начал было я на очередном весьма грустном военном совете.

— Фельдфебель, изъясняйтесь проще, — махнул мне рукой Давыдов, пребывавший в каком-то меланхолическом состоянии. — Не пристало вам умничать перед офицерами.

Да я и не умничал. Напротив, немного расслабился и перестал следить за тем, что именно говорю и как выражаю свои мысли. Мне казалось, в этом обществе уже привыкли к моим странностям, а потому я мог позволить себе некоторые вольности.

— И всё же скажу: не стоит столь печалиться и горевать. Войско, отряд ваш, господин подполковник, должен быть лихим, а не печальным, — продолжил я, стараясь говорить как можно убедительнее.

— Да как смеешь ты! — совершенно неожиданно выкрикнул Давыдов.

Он вскочил и даже схватился за эфес сабли. Я тоже поднялся с поваленного дерева, на котором сидел, однако постарался не делать столь вызывающего лица, словно прямо сейчас готов принять вызов на дуэль. Несколько офицеров насторожились, а есаул, сидевший неподалёку, даже перестал жевать травинку. Давыдов посмотрел на меня, выдержал паузу и вдруг расхохотался.

Вот уж действительно совершенно неадекватная реакция! Впрочем, смех выводит человека из грусти, даже если тот не столько радуется, сколько истерит.

— Да будет, Белявин, с чего смурной? – заявил он.

Я-то? Смурной?

Отсмеявшись, Давыдов словно подобрался и, кажется, сам понял, что выглядит совсем не так, как должен выглядеть лихой и удачливый командир особого партизанского отряда. Особого, может быть, не потому, что его так официально окрестили, а потому, что он уже совершил такие военные чудеса, которые наверняка останутся в памяти потомков.

Это же уму непостижимо — взять целый, не такой уж и маленький по нынешним временам городок, некоторое время удерживать его, а затем вывести почти все находившиеся там французские обозы. Те же, которые вывезти не удалось, сжечь, не оставив неприятелю практически ничего полезного.

— Да, господа, действительно не подобает нам грустить, — наконец произнёс подполковник, оглядывая собравшихся. — Белявин хоть и изрядный выскочка, но указал на это правильно. А егерям предстоит теперь стоять в охранении обозов и осуществлять разведку на отходе от Днепра. Дабы их начальствующий в следующий раз думал.

Вот и последовало наказание за мою дерзость. Впрочем, считать ли это наказанием, я так и не определился. Когда разведка находится в руках людей, которые вместо зоркого глаза имеют тот же самый орган, но наполненный влагой, это не та разведка, которая меня устраивает. И хочешь сделать хорошо – сделай сам! Это тоже работает в такой ситуации.

Да и обозы следовало охранять особенно тщательно. Мы ещё не разделились с майором Гриневичем, который должен был увести треть захваченного имущества к своим базам, а потому за нами тянулось без малого сто телег.

Сто! Пусть даже девяносто семь, если быть совершенно точным. Это огромное количество, особенно если учесть, что значительная часть дороги проходила через леса, где две встречные телеги не всегда могли разъехаться. Наш обоз растягивался почти на две версты, а там, где дорога выходила на открытые поляны, его можно было заметить издалека.

Признаться, я считал возвращение из Горок, такое вот, как у нас вышло, авантюрой даже большей, чем само взятие города. Тогда, перед атакой, мы хотя бы обладали преимуществом внезапности. Теперь же тащили за собой столько добра, что любая серьёзная встреча с неприятелем могла обернуться катастрофой.

— Господа! — решил я немного добавить энергии в эти окончательно севшие аккумуляторы. — Вы только представьте, что мы сделали! Одно дело — город взяли, припасов много захватили, всякого добра французского награбленного позабирали...

— Денег три воза, — пробурчал есаул Овсей, не поднимая глаз.

— Фальшивых денег, — поправил я. — И коли уж мы их захватили, то не следует сжигать всё без остатка.

— Сам же и предлагал, – бурчать есаул не перестал.

— Так и было. Чтобы не везти лишний груз...

— Лишний? – встрепенулся он.

— Лишний! Если везем, то нужно сохранить образцы и доставить в Петербург, чтобы там освидетельствовали преступление французов против нашей экономики. Если будет угодно господам, всё то, что я объяснял о подобных деньгах, могу обстоятельно изложить на бумаге. Познания мои в коммерции и купеческом деле позволяют.

Упоминание купеческого дела было намеренным. Меня уже начинали считать выскочкой, причём слово это прочно закрепилось за мной, и странно, но скорее всего с моей же подачи. И даже если прежде оно не особенно часто встречалось в разговорах офицеров, теперь употреблялось регулярно. Особенно когда речь заходила о моих познаниях в экономике, финансах или ещё какой-нибудь области, в которой простой фельдфебель по определению не должен был разбираться лучше образованных дворян.

А ведь я и в самом деле порой забывался, начиная объяснять людям, что такое инфляция и почему нельзя безнаказанно напечатать сколько угодно бумажных денег. В нынешние времена такого слова ещё не существовало в привычном мне значении, хотя о природе самого явления некоторые учёные уже догадывались.

Но собрать разрозненные догадки в понятную систему и объяснить, как обесценивание денег отражается на торговле и снабжении армии, — совсем другое дело. И тут появляюсь я, фельдфебель Белявин, и начинаю читать офицерам едва ли не лекции по экономике. Неудивительно, что кое-кто воспринимал подобное как откровенное нахальство.

Даже Давыдов, немного остыв после первоначального восторга от огромного количества захваченных денег, пытался понять, почему нельзя просто раздать эти ассигнации армейским интендантам. Пусть закупают всё необходимое у маркитантов, заводчиков и купцов, улучшая снабжение и оснащение войск. Ведь праведное же дело! На благо Отечества.

И стоило мне объяснить, какие последствия может иметь подобное решение, как на меня снова начинали смотреть с подозрением. Поэтому я и сослался на купеческие знания. Хорошо ещё, что никто не спросил, каким образом сын человека, всю жизнь прослужившего в армии, успел столь основательно освоить коммерцию.

К купцам же офицерская голубая кровь относилась снисходительно. Конечно, не как к крепостным или мещанам, но и без особенного уважения. Деньги купеческие господа любили, а вот самих купцов предпочитали держать на некотором расстоянии. Впрочем, сейчас мне было совершенно не до сословных предрассудков. Но как объяснение знаний – сойдет.

— Ну что же, господа, давайте подумаем, какие последствия может иметь наш рейд, — предложил я. — Кроме того, что, по нашим подсчётам, не менее тысячи французов мы отправили на тот свет.

— А самое занятное, что теперь им придётся привести в городок ещё тысячу солдат, — неожиданно оживился Авсей. — Вот и выходит, что две тысячи солдат и офицеров неприятеля уже не будут участвовать в наступлении.

Есаул проявил просто уникальные математические способности. Это был, конечно, сарказм. Ведь выходило, что только тысячи бойцов и недостанет французам. Это много, даже очень. Но не две тысячи. Последствия должны быть куда как грандиознее.

За последние три дня мы с ним успели поссориться раз десять, а примириться пока только девять. Он был на нервах, я же не собирался добровольно подрабатывать психологом и учитывать душевное состояние каждого казака. Да и кто о моих нервах подумает?

Поэтому за словом в карман не лез, как, впрочем, и сам Авсей. Наши ссоры обычно заканчивались обещаниями по возвращении в лагерь непременно набить друг другу морды, причём мы даже заранее обсуждали, где именно появятся синяки.

— Всё так, Авсей Никитич, всё так, — поддержал его отставной майор Гриневич.

Вот он, как мне казалось, практически не менялся в лице и в психологической помощи не нуждался. Хотя среди его людей тоже были потери, причём немалые — двенадцать человек. Возможно, майор даже считал подобный размен удачным, учитывая, что вся операция могла закончиться полным разгромом нашего отряда. Однако всеобщее гнетущее настроение заставляло и его вести себя несколько сдержаннее обычного.

— Если, господа, и вы, и я продолжим начатое и станем бить неприятеля на путях его сообщения, так мы у него не десять, а все пятнадцать тысяч человек на себя оттянем, — рассуждал майор. — А будем бить с Божьей помощью, так, глядишь, ещё тысячу, а то и больше врагов положим на землях, которые они топчут своими сапогами.

Слова были весьма правильные.

Именно здесь, за Днепром, нам предстояло расстаться с Гриневичем. Договорились поддерживать связь, чтобы при необходимости снова объединить силы. Если вдруг возникнет желание наведаться ещё в какой-нибудь городок, непременно сообщим друг другу. Хотя я уже понимал, что подобного, скорее всего, не произойдёт. Время активных действий нашего партизанского отряда было ограничено, а теперь мы напоминали резвую по характеру лошадь, обременённую тяжёлым грузом. Скакать она ещё желала, но могла разве что неспешно переставлять ноги.

Обозы стали для нас тем самым чемоданом без ручки, который и выбросить жалко, и тащить неудобно. Поэтому дальнейший военный совет, уже который за последние дни, проходил в более привычной рабочей обстановке. Снова определяли порядок движения, распределяли охранение и разведку.

Опять моим егерям предстояло дежурить, а Ефиму — при первой же возможности лазить по деревьям и осматривать окрестности. Ну а что делать? Язык мой — враг мой. Хотя между возможностью промолчать и получить более лёгкую долю или высказаться, но отхватить условной наряд вне очереди я слишком часто выбирал последнее.

— Господа, а как получилось, что об этом ещё никто не вспомнил? — заговорил Чеченский, который, едва почувствовав перемену в настроении командира, тоже заметно повеселел. — Ведь и в победной реляции об этом написать можно. Позавчера целый неприятельский полк не решился нас атаковать!

Это да. На следующий день после выхода из Горок, когда приходилось двигаться по более или менее приличным дорогам, хотя оживлённых трактов мы старательно избегали, произошёл весьма примечательный эпизод.

Наша разведка, между прочим егерская, обнаружила неподалёку расположение целого полка неприятеля. Мы уже собирались принимать последний решительный бой, поскольку уклониться от встречи с таким количеством телег было практически невозможно. Ну и как с тем чемоданом, бросать все даже мысли не возникало у командования.

Правда, вскоре выяснилось, что полк этот прусский, хотя данный факт офицеры нашего отряда почему-то предпочитали замалчивать даже перед самими собой. Наверное, слишком сильно ещё кипела обида за то, что совсем недавно русские войска сражались за пруссаков, а одна из самых кровопролитных битв прежних наполеоновских войн, при Прейсиш-Эйлау, теперь словно оказалась напрасной.

Пруссаки же в этой войне воевали на стороне французов, хотя, судя по их поведению, особенного желания проливать кровь за Наполеона не испытывали. А я знал, что придет время и воевать пруссаки будут на правильной стороне, на нашей и уже против Наполеона.

От таких выкрутасов и “переобуваний” у Фридриха Великого Прусского наверняка нервный тик в гробу.

Так вот, этот полк, который вполне мог ударить по нам и нанести тяжёлые, если не фатальные потери, просто проводил нашу колонну взглядом. Никто из нас не учёл, насколько внушительно выглядит со стороны огромное количество телег и сопровождающих их людей.

А ведь вместе с нами из города уходили ещё несколько сотен мужчин, выразивших горячее желание бить врага и присоединиться к партизанскому отряду.

Правда, поступить они собирались под начало Гриневича. Вся эта армада выглядела как переход не менее чем двух полков, а то и более многочисленного соединения.

Так мне казалось. Так, по всей видимости, расценили происходящее и пруссаки, проявившие весьма похвальную осторожность. Может, наткнись мы на полноценное французское подразделение, нас бы непременно атаковали. Но пруссаки в этой войне предпочитали держаться несколько в стороне, хотя формально оставались союзниками Наполеона. В результате произошёл настоящий исторический анекдот, который, уверен, будет жить в веках. А если нет, то я сам постараюсь обеспечить ему долгую жизнь.

Решение писать военные записки и вести подробный журнал я уже принял. В том числе и ради душевного здоровья профессиональных историков будущего, которым представится уникальная возможность буквально по часам разобрать всё героическое, что совершает наш отряд. В Горках я набрал немало бумаги, чернил, перьев и карандашей, причём куда лучших, чем те, которыми пользовался прежде. Теперь оставалось найти время, чтобы всем этим воспользоваться.

Кроме того, я собирался написать обстоятельный анализ нашей операции и представить его Давыдову. И вовсе не потому, что не хотел сам прославиться. Скорее, считал это необходимым знаком благодарности Денису Васильевичу за его отношение ко мне и егерям.

Конечно, нас по-прежнему использовали как каких-нибудь батраков, постоянно отправляя в разведку и охранение обозов, но в целом к моему мнению прислушивались. Вот даже допустили, чтобы я указал офицерам на их несоответствие тому образу лихих партизан, который они сами себе создали. Я был вхож в офицерское собрание, я уже свободно высказывался, о чем нельзя было помыслить в иной ситуации вне отряда.

Военный совет закончился, и люди майора Гриневича, к которому по-прежнему обращались по прежнему чину, несмотря на его отставку, принялись готовиться к выступлению. Они должны были уйти первыми, немного восточнее нашего направления, к двум заранее оборудованным базам. Я некоторое время наблюдал за сборами, затем понял, что если сейчас не подойду к майору, то другого удобного случая может и не представиться.

— Господин майор, дозвольте обратиться, — произнёс я, догнав Гриневича возле его лошади.

— Я ждал, что вы подойдёте, Платон Афанасьевич, — со вздохом ответил майор. – Не скажу, что этот разговор мне приятен.

В голосе его слышалось разочарование и явное нежелание разговаривать по душам. Да он, собственно, об этом и сказал. Но отступать я не собирался. Слишком многое зависело от этого разговора, и не только для меня.

Я выдрал службу – и это единственно верно. Но тревожила история с Анной. Она словно бы, казалось, в заточении, в башне. А принц все никак не ехал, то бензина нет, то пробки на дороге.

— Вы наверняка понимаете, по какому поводу я подошёл, — сказал я, посмотрев прямо в глаза отцу Анны. — Ваша дочь не желает выходить замуж, и я вас прошу не неволить её. Надеюсь, я показал себя с достойной стороны, и вы понимаете, что моё офицерство — вопрос ближайшего времени, несмотря на отсутствие необходимой выслуги. Смею заверить, что моих накоплений и накоплений моего отца за долгие годы службы хватит, чтобы обеспечить вашей дочери достойную жизнь.

— Платон, какая достойная жизнь? Ты солдат! — возразил Гриневич.

В его голосе слышалось даже некоторое сочувствие, но мыслил он всё равно в привычной сословной парадигме. Для него я оставался человеком, который, несмотря на все заслуги, стоял на несколько ступеней ниже его дочери.

— Я стану офицером в ближайшее время. Полагаю, не пройдёт и двух месяцев, — настаивал я.

— А потом тебе ещё служить десять лет, а то и больше. Да, офицером ты уйдёшь в отставку, но каким? Если меньше чем майором, я не желаю такого будущего своей дочери. Да и знаешь ли ты её характер? Она взбалмошная, французских романов начиталась, поэтому может мнить о себе и окружающих что угодно. Но поверь мне и смирись: господин Верещагин, её жених, — достойный человек.

Я помолчал, внимательно рассматривая отца девушки, которую хотел спасти. И вдруг поймал себя на мысли, что действительно хочу именно спасти её, а вот любовь... Словно заставлял себя считать, что непременно должен любить Анну.

Это вовсе не исключало влюблённости, которая, безусловно, существовала. Но странной, совершенно невозможной в моём будущем. Мы ведь даже толком не поговорили о своих чувствах. Да и за руку не подержались, не то, чтобы плотнее друг друга узнать. Были только мимолётные взгляды, смущение да неуверенные заверения Потапыча, будто барышня ко мне неровно дышит.

Впрочем, разбираться в себе сейчас совершенно не хотелось. Может, для меня целью стала именно дворянка, а тут ещё приглянулась смазливая девчонка, и вот тебе готовая история любви? Или я действительно испытывал нечто большее? Не знаю. Да и неважно это сейчас. Важно было другое: я не хотел, чтобы Анну против её воли отдали человеку, которого она не любила.

— И всё же я прошу вас, — повторил я, не отводя взгляда.

Гриневич посмотрел на меня уже не растерянно, а скорее сочувственно. Я примерно понимал, о чём он сейчас думал. Что я добрый малый, возможно, именно такого зятя он и хотел бы иметь под рукой. И если бы я родился дворянином, да ещё получил офицерский чин, то меня наверняка ожидало бы блестящее будущее. Но сословные условности и необходимость думать о благополучии дочери никуда не исчезали.

— Платон, тебе нужно поговорить с Анной, — наконец произнёс майор. — Если она питает к тебе симпатию и ты действительно любишь мою дочь всем сердцем... Если она согласится, то я и сам стану обивать все пороги, какие только смогу, чтобы ты сделался офицером. Кое-какие связи у меня ещё остались. Но благословения пока не дам. И учти: если уж дело дойдёт до свадьбы, то все долги мои и сестры покойной жены, Анниной тётушки, тебе придётся закрыть.

Я кивнул и, вопреки всем сословным условностям, протянул майору руку. Он усмехнулся, однако ответил крепким рукопожатием. Если подобным нажимом Гриневич пытался продемонстрировать собственную силу, то особенного впечатления на меня не произвёл. Впрочем, я и не собирался устраивать состязание. Главное было достигнуто: не да, но и не нет. А такая позиция майора оказалась куда более благосклонной, чем я мог рассчитывать.

Правда, я даже не подумал спросить, сколько именно долгов накопилось у него и сестры покойной жены. Может, там такие неподъёмные суммы, что примерно трёх тысяч рублей, а то и немного больше, которые должны достаться мне по результатам рейда на Горки, не хватит. Мы ещё не подсчитывали окончательно все трофеи. Золото, которое я буквально прикарманил, а может, ещё и присумочил, поскольку набил седельные сумки почти до отказа золотыми кругляшками и украшениями, пока оставалось при мне. Никто на него не претендовал, да и не подозревал, сколько именно ценностей я увёз.

Но вот как это получается? Неужели кто-то чувствует, когда я начинаю думать о деньгах и о том, как их придётся делить? Прямо ко мне направлялся есаул Авсей, который, судя по выражению лица, собирался снова поднять вопрос о распределении захваченных средств.

— Погуторил? — спросил казак, останавливаясь рядом.

Спросил настолько резко, что я едва не послал его к лешему. Благо лес находился вокруг, и идти далеко ему не пришлось бы.

— Ты, Платон Афанасьевич, так и не ответил мне, как делить будем ассигнации те, которые добрые наши, дрянные, помятые...

Добрые ассигнации, но плохие! Вот такой оксюморон. Но ведь таки и есть. Настоящие рядом с фальшифкой были никчёмные.

Признаться, на месте Александра или того, кто принимает решения в финансовой сфере Российской империи, я бы даже задумался об изъятии из обращения не французских отличных денег, а, напротив, части настоящих русских ассигнаций. Уж больно отвратительно выглядели некоторые из них.

Даже обидно становилось, когда берёшь в руки почти идеальную подделку, чистенькую, с великолепными нерасплывшимися чернилами, аккуратной подписью и без единой кляксы, а затем сравниваешь её с настоящей бумажкой, измазанной неизвестно чем, с плохой бумаги. Иной раз подобную ассигнацию даже брать было брезгливо.

— Передай своим казакам, да и сам знай, что егеря чужого не возьмут, — ответил я. — Если мы в братстве и вместе воюем, то и делить будем по совести. Но доля казака составит две трети того, что положено егерю. Уже потому, что захватили мы, хотя понимаю: могли бы и вы, коли бы успели раньше.

“Великий математик” Авсей принялся что-то подсчитывать в уме и явно не совсем понял сказанное. Зато улыбка мартовского кота, только что объевшегося сметаны и получившего ласку от кошки, расплылась по его лицу.

— Брат! Что же мы ссоры с тобой чиним?! — воскликнул он, бросаясь обниматься.

— Ты не понял, — предупредил я, принимая объятия, но сам хлопать есаула по плечам не стал. — К примеру, если егерь получит десять рублей, то казаку достанется около семи. Вот такая доля.

Объятия резко закончились.

— А я слыхал, что в вашем отряде младший унтер-офицер Емельян коммерцией заведует, — проворчал Авсей. — А тут гляжу, прохиндеев у вас хватает! И плутов, которые казаков обсчитывают!

— Ой ли! Вас обсчитаешь! — усмехнулся я. — Берёшь предложенное или давай считать всю прибыль заново? С тем, что в ваших обозах. И с конями тоже.

— Беру, — словно нехотя согласился есаул, хотя я был уверен, что он и на меньшее рассчитывал. — Сколько там хоть выйдет?

— Ещё не считали, но думаю, что рядовым казакам никак не меньше пятнадцати рублей каждому достанется, а то и больше. Ну а тебе, стало быть, с твоими пятнадцатью долями...

— Не шибко густо, — заметил Авсей, однако глаза его уже заблестели.

— А вот пришлёшь своих казаков, чтобы всё обсчитали по чести, тогда и решим окончательно.

— И не серчай, Платон Афанасьевич, но дозволь представить к обозу денежному своих людей, чтобы смотрели, — попросил казак. — Ты человек чести, но мало ли как оно сложится с иными. Еще потеряете.

Я усмехнулся, но кивнул. Обманывать никого не собирался.

Если можно так выразиться, свой обман я уже совершил, и он приятно позвякивал в седельных сумках, нагружая Буяна и второго моего заводного коня никак не меньше чем дополнительными пятьюдесятью килограммами. Именно благодаря этому золоту я чувствовал себя гораздо увереннее. Возможно, его хватит, чтобы покрыть долги всего семейства Гриневичей. Ох, наверное, Потапыч станет меня отговаривать, когда узнает, во что я собираюсь ввязаться!

Дальнейшие переходы оказались не столь уж сложными. Если не считать трех верст, что нам пришлось обходить кругом оживленный участок дороги. Тем более что мы по большей части разгрузились, а егерей в охранении наконец сменили казаки. Порой даже удавалось немного отдохнуть в седле. Лихим кавалеристом я всё ещё не стал, но через боль постепенно привыкал к верховой езде и уже не чувствовал себя на лошади, словно на корове.

С Буяном мы тоже неплохо поладили, хотя иногда я ехал, перекинув одну ногу на сторону, почти как дама. В голове же рождались всякие пакости. Впрочем, если для неприятеля это пакости, то для нас — военные хитрости и уловки, которые ещё можно успеть применить, чтобы возвращение нашего отряда завершилось совершенно успешно.

Мне ведь ещё героем возвращаться нужно. Ох, повиснет на мне сестренка, а я ей ожерелье...