Солдат Отечества 5

Глава 1

Деревня Копаница.

6 августа 1812 год.

— Ваше высокоблагородие, — обратился я к капитану Чеченскому, дождавшись, когда он оторвётся от зрительной трубы.

Александр Николаевич наблюдал за опушкой леса и дорогой, ведущей к небольшой деревне. Дорога, кстати, оказалась на удивление приличной. Просёлочная, конечно, но широкая, с неглубокими канавами по сторонам и хорошо укатанной колеёй. Немногим хуже Старой Смоленской дороги до того, как по ней прошёл русский авангард. А после, разумеется, эта просёлочная была даже лучше.

— Да, фельдфебель, слушаю вас, — деловито произнёс капитан, но тут же слегка поморщился, словно сказал нечто неприятное и теперь сожалел о собственной оплошности.

Ох уж эта офицерская гордость! До чего же некоторым господам неудобно обращаться ко мне на «вы». Вроде и чин мой унтер-офицерский, и происхождение самое что ни на есть простое, как тут принято говорить “подлое”, а приходится соблюдать определённую вежливость.

Все же поэзия – великая сила! Даже если и чужая.

Впрочем, настаивать на подобном великосветском обращении я не собирался. Сам понимаю, насколько нелегко бывает переступить через собственные представления о приличиях. Мне не так что необходимо слышать через сжатые зубы вынужденное “вы”, как иметь настоящее уважение и право на собственное мнение. Точнее, на то, чтобы с этим мнением считались.

— Моя разведка возвращается, — сообщил я, указывая на троих егерей, появившихся между деревьями.

— Ваша разведка... — протянул капитан, медленно складывая зрительную трубу. — Что-то слишком много вашего в нашем отряде, не находите ли, фельдфебель Белявин?

Он подпер подбородок правой рукой, закатил глаза, произнёс это, наверное, с таким выражением, словно перед ним внезапно поставили извечный философский вопрос о смысле человеческого бытия.

Я промолчал. Зависть — не самое лучшее человеческое чувство, знаю по себе. Мне оно тоже не чуждо. Только вот чему капитан мог завидовать? Что я такое впечатление произвел на общество отряда вчера на посиделках? Не заметил я этих эмоций ранее. Казалось, что был гвоздем программы, все под впечатлением.

Но да... затмил, может слегка и перегнул. Нет, не перегнул. Нельзя же подстраиваться под каждого человека и его комплексы. Останется только забиться в угол и не отсвечивать. Та и там найдут и скажут, что не достаточно прижался к стене.

— Ну, давайте ваших егерей сюда, — распорядился он, убирая трубу в футляр.

Разведку в деревню я отправил заранее. Никто ведь не собирался просто так, нахрапом, врываться в населённый пункт и устраивать бойню. Нам требовалось выяснить, сколько там неприятеля, где располагаются жители, куда ведут дороги и каким образом французы собираются возвращаться с награбленным.

Легко сказать — ударить врага на отходе. А куда именно он станет отходить? Сколько у него людей? Как они вооружены? Не окажется ли среди фуражиров несколько десятков кавалеристов, способных быстро рассыпаться по окрестностям? И самое главное — не погонят ли они перед собой местных жителей, превращая тех в невольное прикрытие?

Вот я, к примеру, совершенно не представлял, как смог бы стрелять, если бы впереди французов шла Аглая. А ведь она уже оказывалась заложницей у неприятеля, когда мерзавец-помещик преподнёс её оккупантам словно какой-то подарок. Стоило вспомнить об этом, как внутри неприятно сжималось. И очень хотелось сорваться на ком-то.

И потому я особенно тщательно готовил засаду, стараясь предусмотреть даже те обстоятельства, которые на первый взгляд казались маловероятными.

— Вы отправляете разведчиков с этими самострелами? — недовольно спросил Чеченский. — Я ещё не давал разрешения на их использование.

В голосе его, однако, послышалось не только раздражение, но и любопытство. Словно капитан предлагал мне доказать, что его сомнения напрасны.

Я вновь промолчал. Оправдываться не собирался, тем более что с субординацией здесь всё было вполне благополучно. Общий приказ — разведать деревню. Каким оружием при этом пользоваться, никто не уточнял. Следовательно, я имел полное право выбирать то, что считал наиболее подходящим. Тем более ответственность за разведку всё равно лежала на мне.

Трое егерей подошли к нам через несколько минут. Грязные, чумазые, вывалявшиеся в мокрой земле, они представляли собой образец того, как ни в коем случае не должен выглядеть солдат. Уж тем более егерь особого отряда. Моросивший почти без перерыва дождь превратил землю под деревьями в вязкую кашу, и теперь с одежды разведчиков стекали грязные ручейки.

— Это возмутительно! — всплеснул руками Чеченский, словно заботливая мамаша, обнаружившая, что её любимое чадо искупалось в луже и явилось домой прямо в таком виде.

Мы промолчали.

— Нет, ну что вы скажете? Это же возмутительно! — повторил капитан, на сей раз явно требуя ответа.

— Ваше высокоблагородие, иначе выполнить задачу было невозможно, — спокойно объяснил я. — Даже если бы они шли в полный рост, открыто показываясь неприятелю, чистыми всё равно не вернулись бы. А задача состояла в том, чтобы проникнуть скрытно. Вот и пришлось ползать по грязи.

— Да я и сам это понимаю, — проворчал Чеченский, окинув разведчиков ещё одним неодобрительным взглядом.

Мне показалось, что он всё-таки согласился с моими доводами. По крайней мере, больше к внешнему виду егерей не придирался.

Вообще весьма интересный человек этот Александр Николаевич Чеченский. Чернявый, с выразительным лицом, хорошей осанкой и вполне приятной наружностью. По внешности я бы ни за что не определил его происхождение. Да и фамилия, признаться, вызывала любопытство, хотя расспрашивать о национальности по вполне понятным причинам я не собирался.

Но куда интереснее внешности оказался характер капитана.

В присутствии Давыдова он постоянно играл роль верного товарища, готового поддержать любую мысль своего командира. Не то чтобы поддакивал бездумно, нет. Скорее, словно невольно подстраивался под Дениса Васильевича, повторяя его интонации, подхватывая шутки и даже иной раз копируя манеру держаться.

Напоминало это мне одну знакомую ещё по прежней жизни ситуацию, когда красивая девушка брала с собой менее привлекательную подружку, чтобы на её фоне выглядеть ещё эффектнее. Правда, здесь всё выходило наоборот.

Чеченский внешне был куда представительнее Давыдова, зато харизма Дениса Васильевича перекрывала всё. Стоило подполковнику появиться в комнате, как внимание окружающих немедленно сосредоточивалось на нём.

А вот вдали от своего командира Александр Николаевич словно преображался. Начиналось: «Глупости всё это с арбалетами», «Белявин, вы мой подчинённый, а потому не выпячивайтесь», «Я вам не подполковник! Допущений не допущу!».

Так и подмывало ответить: да знаю я, вижу, что вы капитан.

Впрочем, у каждого свои тараканы в голове и собственные комплексы. Не исключаю, что Давыдов вызывал у Чеченского определённую зависть. Хотя, возможно, я просто неправильно понимал отношения двух старых товарищей.

— Французов в деревне нет, — начал докладывать Тихон, возглавлявший разведывательную тройку. — Зато приказчики имеются. Согнали народ посреди деревни. Коров там, быков немного, с дюжину всего.

Я посмотрел на Чеченского, ожидая вопросов. Однако капитан задумчиво подпер подбородок правой рукой и нахмурился. По всему было видно, что услышанное заставило его пересматривать первоначальные предположения.

— Значит, они уже знают, что должны прийти французы, и готовятся к их встрече? — задал я самый напрашивающийся вопрос.

— По всему выходит, Платон Афанасьевич, — пожал плечами Тихон. — Народ согнали, скотину собрали. Ждут кого-то, это точно.

Задумался... Это же кто-то предупредил. Как устроена служба фуражиров тут, или в целом во французской армии? Это же невообразимо долго, чтобы прибыть в деревню, начинать собирать фураж, грузится. А телеги? Если их нет, не собрать у крестьян. А если они сбежали в лес? Кто-то предупреждает. И не крестьян, а... Опять предатель-помещик? Не поверю, что они поголовно лояльны оккупантам.

— Тогда, может, ударить французов ещё на подходе? — предложил Чеченский, поворачиваясь ко мне.

Идея, между прочим, весьма неглупая. Вот только она противоречила не только первоначальному замыслу Давыдова, но и нашей вполне объяснимой жажде добычи. В конце концов, даже если бы я уже получил офицерский чин, то оставался настолько бедным, что едва ли сумел бы заказать себе приличный мундир. Солдату обмундирование выдаётся, а офицер, насколько я понимал, должен заботиться о собственном внешнем виде самостоятельно.

Правда, специально этот вопрос ещё не изучал. Рановато.

— От Смоленской дороги сюда две хорошие дороги ведут, — продолжал Тихон, переводя взгляд с меня на капитана. — Хозяин здешних мест, видать, человек рачительный. Дороги славные, даже после дождя пройти можно.

Он явно недоумевал, почему вопросы задаю преимущественно я, а не офицер, командующий всем нашим отрядом.

— Младший унтер-офицер, — наконец заговорил Чеченский. — На карте показать сможешь?

Тихон пожал плечами.

Я посмотрел на него таким взглядом, словно я профессор, а он – мой ученик, которого я несколько месяцев готовил к экзамену. И вдруг объявил, что не знает даже первого билета.

— Как есть смогу, ваше высокоблагородие, — немедленно исправился Тихон. — Господин фельдфебель тому обучал.

Ну молодец! И здесь умудрился упомянуть мои заслуги.

Чеченский недовольно покосился в мою сторону. В его глазах явственно читалось: «Ну и выскочка же ты, фельдфебель!»

Через несколько минут расположение местных жителей и приказчиков было отмечено на карте. Впрочем, особого труда это не составляло. Собрали всех на небольшой площади посреди деревни, где сходились несколько улиц. Там же находились телеги и согнанный скот.

— Так... — протянул капитан, рассматривая карту. — А дороги сюда ведут сразу три. И нельзя быть уверенным, что французские фуражиры выберут самую короткую, ведущую от Смоленского тракта.

— Платон Афанасьевич! Господин фельдфебель! — донёсся из леса знакомый голос.

К нам со всех ног бежал Ефим.

Я отправил его отдельно, посмотреть одну из второстепенных дорог. Сами мы находились возле наиболее вероятного направления движения неприятеля, но, разумеется, не на дороге, а в лесу, откуда можно было наблюдать за ней, оставаясь незамеченными.

— А вот и ответ, ваше высокоблагородие, — произнёс я, указывая на приближающегося мальчишку.

Ефим подбежал, согнулся в три погибели и упёрся ладонями в колени. Дышал тяжело, с хрипом, на лице выступил пот, смешиваясь с дождевой водой. Перед начальством в подобном виде, разумеется, не предстают. И я вновь удостоился выразительного взгляда капитана.

Кажется, даже прочитал его мысли: «Вот так, значит, обучены твои егеря? Никакого уважения к офицерам, сплошные вольности!»

— Ну что, из тебя сведения клещами тянуть? — спросил я Ефима, не обращая внимания на эту безмолвную игру взглядами.

— Насчитал больше тридцати пяти, — выдохнул мальчишка, постепенно выпрямляясь. — Не всех рассмотрел. Идут с пустыми телегами, многие верхами. Ружья имеются, но большая часть в телегах лежит, под тканью.

— Какой дорогой? – тут же спросил Чеченский.

Ефим указал на карту. Французы двигались по второстепенному направлению, которое через несколько вёрст соединялось с дорогой, ведущей к деревне. Судя по скорости, до неё им оставалось совсем немного.

Тридцать пять фуражиров...

Если разобраться, нашему отряду чуть больше сотни штуцеров и сабель. Да ещё преимущество внезапного нападения. Казалось бы, разобраться с неприятелем — как два пальца об асфальт. Но шапкозакидательством я заниматься не собирался. Лучше потом в шатре Давыдова рассказывать, как ловко мы побили французов, чем объяснять, почему недосмотрели какую-нибудь мелочь и теперь приходится хоронить собственных товарищей.

Наступило молчание.

Теперь всё зависело от нашего командира. Собственные соображения относительно предстоящего нападения я уже изложил, причём неоднократно. Пока мы четыре с половиной часа пробирались через лес, а затем двигались вдоль дороги, я тоже далеко не всегда молчал. Возможно, своими предложениями уже успел набить капитану оскомину, но очень хотелось сделать всё по уму.

— По всему выходит, если они пришли одной дорогой, то и возвращаться станут ею же, — наконец произнёс Чеченский.

Молчание.

Так и хотелось сказать: ну давай уже, рожай решение! Однако подобное требование наверняка окончательно испортило бы наши отношения, которые пока нельзя было назвать дружескими, но и откровенно враждебными они ещё не стали.

— Место для засады выбрать нужно, — наконец решил капитан.

Решение, рожденное в муках, когда “роженица” чуть было не преставилась, прямо скажем, не отличалось особой оригинальностью. Но уже хоть что-то.

Нет... нужно сверхуспешно провести операцию, чтобы иметь возможность подвести подполковника Давыдова к решению, что мне можно и нужно доверять отдельные операции. Вот – одна из краткосрочных целей: стать чуть более самостоятельным.

— Займитесь этим, Белявин, — продолжил Чеченский. — У меня имеются указания Дениса Васильевича в определённых вопросах вам доверять.

Вот и переложил ответственность.

Типичный подход, как мне показалось. Давыдов, уверен, тоже мог поручить мне выбор места для засады, но непременно сам проверил бы расположение людей, оценил дороги, возможности отхода и остальные обстоятельства. А здесь... Неудача? Вот он, виновный, стоит перед командиром, пока ещё бравый и довольный собой. А случись что — виноват будет именно фельдфебель.

Ну а победа, разумеется, станет заслугой капитана.

Впрочем, хватит плохо думать о людях. Работать надо.

— Ефим, на дерево. Осмотри окрестности. Ищи место, похожее на то, где мы под Несвижем французов били, — распорядился я.

А сам-то чем лучше командира? Тоже ведь перепоручил. Но у нас же всегда так: в своем глазу бревна не замечаем. Впрочем, не время заниматься самокопанием.

— Так я уже приметил, — неожиданно сообщил Ефим. — На повороте дороги. Холмов там нет, чтобы с них сбегать, зато деревья крепкие, кусты густые. Засесть можно.

Вот ведь молодец!

— Ваше высокоблагородие, предлагаю отправляться и готовить засаду, — обратился я к Чеченскому.

— Вы доверяете вольноопределяющемуся, который даже полной солдатской подготовки не прошёл? — удивился капитан.

«Ну так и я, собственно, не офицер, чтобы мне доверять столь важное дело», — чуть было не вырвалось у меня.

Едва успел поймать слова, когда уже открыл рот и засунул из подальше, посадив на цепь. Скажу подобное — мало того что проявлю дерзость, так ещё и сам напомню капитану о своём положении. Глядишь, окончательно перестанет обращаться на «вы» и начнёт тыкать. А мне этого совершенно не хотелось. Тогда ни уважения, ни отношения.

***

Мы не особенно спешили. Шли не расхлябано, но не летели сломя голову. Даже по первой вылазке партизанского отряда стало понятно, что фуражиры, добравшись до деревни, не ограничатся десятью-пятнадцатью минутами. Станут проверять собранное продовольствие, пересчитывать скот, искать спрятанные припасы. Ну и, разумеется, постараются продемонстрировать местным жителям, кто теперь якобы хозяин.

Впрочем, слишком засиживаться им тоже не следовало. Логично предположить, что через два-два с половиной часа французы отправятся обратно, рассчитывая до темноты выйти на Смоленский тракт. От деревни до него по выбранной дороге было около семи вёрст. А если погонят скотину, то дорога займёт не менее четырёх часов.

Времени на подготовку у нас оставалось достаточно. Но и терять его не следовало.

Пришли... и... Эта песня хороша, начинай сначала! Опять мы сцепились в том, как лучше решить с французами.

— Ваше высокоблагородие, прошу, не надо! — в очередной раз пытался я отбить у капитана желание устроить изрядный шум.

Он хотел фугасы, о которых слышал, но это же тоже мое изобретение... Он хотел массированный обстрел французов из штуцеров. Мол, на кой ляд егеря, если они не стреляют.

А я был уверен, что выстрелом лучше, чтобы было как можно меньше.

— Не верю я в ваши арбалеты, — упрямо отвечал Чеченский, разглядывая выбранный участок дороги.

Место, между прочим, оказалось весьма удобным. Просёлок здесь делал плавный поворот, огибая густые заросли орешника. С одной стороны подступал смешанный лес, с другой тянулась узкая полоса кустарника, за которой начиналась заболоченная низина. Дорога оставалась достаточно широкой для телег, но развернуться на ней большому конному отряду было бы затруднительно.

— Если у меня ничего не выйдет, если мои люди не справятся, вы лихим набегом всё равно разобьёте неприятеля, — убеждал я командира. — А потом можете обвинять меня хоть во всех смертных грехах.

Как я понял, Александр Николаевич очень хотел фейерверка. Чтобы гусары с криками вылетели из леса, сверкнули сабли, затопали копыта, а французы бросились врассыпную. И это было бы вполне оправданно, если бы силы наши оказались примерно равны или складывалась ситуация, подобная той, что была под Несвижем.

Но сейчас мы обладали подавляющим преимуществом. И имелись арбалеты. Зачем же шуметь?

Я перебирал доводы, пытаясь найти тот единственный, который окончательно склонит чашу весов в мою пользу. Приказывать капитану я не мог, оставалось только убеждать. А время тем временем уходило.

— Ваше высокоблагородие, господин капитан, французы ведь непременно учинят расследование, — наконец нашёл я, как мне показалось, весьма убедительный аргумент.

— Продолжайте, — разрешил Чеченский. — Весьма любопытно за вами наблюдать.

Любопытно ему...

— Когда французы обнаружат своих погибших, то поймут, что их побили арбалетными болтами. Но разве могут они предположить, что русские воинские отряды, действующие в неприятельском тылу, используют подобное оружие? У них это просто в голове не сложится. Стало быть, они начнут искать кого угодно, только не гусар и егерей. Если даже не знать кого искать, то поиски обречены на неудачу. Чем дольше неприятель будет заблуждаться в том, кто их истребляет, тем легче нам. Кто подумает на каких-то гусар в таком случае!

Капитан резко положил ладонь на эфес сабли.

— Каких-то гусар? — переспросил он с опасной мягкостью.

— Прошу простить, на чувствах вырвалось, — немедленно повинился я.

Не время и не место вступать в конфронтацию. Тем более что сказанное действительно могло прозвучать как пренебрежение к гусарской службе.

Чеченский некоторое время смотрел на меня, затем наконец кивнул.

— Хорошо. Моя полусотня расположится вон там, на поляне. Оттуда удобнее всего будет выйти неприятелю навстречу, если он попытается прорваться.

Он указал на небольшое открытое место примерно в сотне метров от предполагаемой засады. От поляны через редкий лес шёл удобный для конницы проход, позволявший быстро перехватить дорогу впереди французов.

— Кроме арбалетов, у каждого моего егеря имеется пистолет, — продолжил я. — У унтер-офицеров сразу по два. Все заряжены, как и наши штуцеры. Если неприятель окажет серьёзное сопротивление, стрелки вступят в дело. Десять человек за минуту способны уложить все три с половиной десятка французов.

Чеченский, явно не поверив, сказал:

— Вот как у вас говорят в отряде? Врешь, как дышишь.

— Несколько иначе, но по сути верно, – сказал я, не уточняя, как именно могут выражаться в моем отряде.

Нахватались от меня...

Капитан ещё раз посмотрел в сторону поляны, где должна была расположиться его конница.

— Будет разговоры разговаривать. Я поведу своих людей, а вы смотрите, чтобы слово с делом не разошлось. Коли всё получится, считайте, что с меня три бутылки вина. Дай Бог вам удачи!

Последние слова капитан произнёс уже на ходу. Ловко вскочил в седло, развернул коня и направился к гусарам, демонстрируя великолепную выучку. Верхом он держался действительно превосходно, тут ничего не скажешь.

Я посмотрел туда, где оставили моего Буяна.

— А у меня жеребец, — пробормотал я себе под нос. — И уж точно не хуже твоего мерина. Как минимум он еще мужик ого-го.

Вот ведь нашло на меня что-то детское. Обида какая-то, словно мне снова четырнадцать лет и хочется непременно доказать, что моя игрушка лучше соседской.

— Унтер-офицеры, ко мне! — почти прокричал я, тут же добавив: — Сведения о неприятеле какие? Работаем, братья!