Солдат Отечества 4

Глава 1

Восточнее Могилёва. На Старосмоленской дороге.

25 июля 1812 года.

— Ты бы отдохнул, солдат! Спишь стоя, — сказал мне товарищ Давыдова, Чеченский.

— Благодарю за участие. В скором времени собираюсь в квартирмейстерство, — ответил я.

— Генерал Вистицкий такого молодца увидит, так не наградами осыпать станет, а красным словцом, — усмехнулся Давыдов.

Но тут подоспела партия шашлыка, и все оживились. Подполковник, не чинясь, как словно бы свой, рубаха-парень, лихо вскрыл бутылку шампанского и посмотрел по сторонам.

— А где же ваша красавица, прелестница? — закрутил головой Давыдов.

Аглая стояла поодаль, у телег. Даже могло сложиться впечатление, что пряталась за ними от греха подальше. А как отказать подполковнику в любви? Да ещё и такому, пылкому, поэту.

Понимая, что в таком состоянии я не особо участник беседы у костра, решил подойти к Аглае. Хотелось, но это я давил в себе из последних сил, поделиться с ней, что встретил девушку.

И тут... стала приближаться та самая карета, те самые телеги.

— Это ещё что? — спросил Давыдов, который, как я погляжу, уже чуть ли не хозяином положения себя чувствует.

Или хозяином нас, славного отряда егерей? Где же наши офицеры? А то и не пошлёшь же подполковника, который «разогревается» вином, и он как бы неуместный.

Это что? Ревность? Да ну её в пекло!

Вместе с тем карета остановилась, и оттуда первой вышла... Нет, не Анна, её надсмотрщица. Вот сейчас я подумал так: «А какая же славная она женщина! Ведь не даст Анну в обиду и на растерзание мужчинам в позолоченных эполетах».

— Аглая, я тебя попрошу, посмотри за этой барышней, — сказал я, обращаясь к сестрёнке.

— Это за какой? — с неприкрытым удивлением и даже ревностью спросила сестрица.

И посмотрела на большую, мужеподобную надсмотрщицу за Анной. Девушка оставалась в карете, а её воспитательница уже сканировала своим немилостивым взглядом всё вокруг.

Я, забыв об усталости, приблизился к этой даме, так и не удосужившись дать ответ Аглае.

— Вы... ты... сказал, что мы можем остановиться у тебя... вас... и слово брату моему давал, что всё будет по чину, — сказала она.

Рядом был уже тот приказчик, без руки который, но с опухшей щекой. Явно же маялся от зубной боли. Укол совести я проигнорировал в этот раз.

— Обещал — сделаю! — сказал я.

И стал глазами выискивать Потапыча. Наткнулся на Емельяна... Тут же захотелось с ними поговорить по душам, объяснить, что обманывать меня — играть в опасные игры со своим здоровьем. Но решил, что пока я не комильфо, чтобы выдать полноценную эмоцию.

Я кивнул старому фельдфебелю и головой указал на женщину, стоящую рядом, упёршую руки в могучие наливные бока и ждущую ответа.

Отец — да пусть уж будет так, что отец — понял меня и быстро подошёл. Даже тростью не помогал.

«Он что, перед дамой этой так хорохорится?» — подумал я.

Отец шёл вальяжно, улыбался, как тот мартовский кот, который увидел кошку в сметане. Даже облизнулся, может, представляя, как станет слизывать сметану с кошечки.

Мой взгляд переместился на «кошечку»... Плотная такая тигрица, раза в полтора плотнее похотливого старого кота Потапыча.

— Чем могу? — спросил отец, подойдя к нам.

— Мне нужно в квартирмейстерство, — говорил я, не отрывая глаз от кареты, всё ожидая, что выйдет Анна Станиславовна. — Я дал слово обустроить эту семью, их людей. Я заплачу за всё из своих денег, накормите, помогите поставить шатёр, палатки. У них в обозе всё есть.

— Да что мы... Разве же прокормить гостей дорогих не сможем? Вон и кабанчика разделали, и этот... шашлыку жарим, — говорил Потапыч.

Всё... понятно, что они будут и обихожены, досмотрены, позволят, так и облизаны.

Выглянула она... И под строгим взором надсмотрщицы, успев состроить недовольное личико и что-то там фыркнув, скрылась в карете.

— Всё устроим, госпожа, — сказал Потапыч и развёл бурную деятельность.

Я отошёл в сторону. Тем более что тут вмешиваться — только мешать.

— Куда же ты, оглашенный, стягиваешь шатёр наш? Кто сказал? — возмущалась дама.

— Так я и сказал. Сперва жилище, потом остальное, — спорил Потапыч.

Дверца в карету была приоткрыта, и я тихим сапом шёл так, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь.

Вот они... глаза. Открытые, большие, хоть и в целом внешность Анны была восточной.

Я поклонился, она улыбнулась. Но тут...

— Значит, вот так, братик? — усталым, отрешённым голосом спросила Аглая. — Когда я, считай, предлагала себя, переступив через свою девичью гордость, ты меня отверг... Она сильно красивее меня?

И всмотрелась в глубину кареты. Да ещё и так, по-хозяйски, взяла меня за локоть. Одёргивать Аглаю было уже глупо. Дверца резко закрылась, глаза, как и их обладательница, спрятались.

— Да я и не попрекаю тебя. Ты волен, братец, но что в ней такого, чего ты не нашёл во мне?

Наверное, этот вопрос прозвучал лишь потому, что он как бы должен был прозвучать, по её разумению. На самом деле было видно, что сестрёнка, вернувшись, наверное, только для того, чтобы переночевать в расположении нашего отряда, устала до смерти. Лицо осунулось, глаза покраснели, а движения стали какими-то замедленными. Даже привычной язвительности в голосе почти не осталось. Хотя она старалась, очень старалась.

И всё же задело её, как ни крути. Я ведь прекрасно понимал, о чём она говорит, хотя возвращаться к тому нашему разговору совершенно не хотелось.

— Нет, сестрица, это что-то другое, чем красота, — начал было я чуть ли не признаваться в своих чувствах к этой самой барышне, но поймал себя на мысли, что делаю это слишком преждевременно.

— Служанкой для неё не буду. Начнёт к чему-либо принуждать — могу и к чёрту послать, — предупредила меня Аглая.

— А многого и не надо. Егерей кого попроси, для тебя они теперь уже всё что угодно готовы сделать. Пусть помогут собрать ей шатёр. Я видел, в одной из телег они везут с собой походное жильё. Каши предложим, а откажется — так пускай своими харчами харчуются.

Сестрёнка только кивнула.

— Да там и Потапыч, отец твой, уже гоголем ходит.

— Все уже знают, что он мой отец? — спросил я.

— Все... наверное. Но за барышней надо, присмотрю. За ради тебя только что, — сказала она.

Кажется, сейчас ей было совершенно безразлично, где именно станет ночевать эта барышня, кто будет ставить шатёр и чем её собираются кормить. Да и я, признаться, уже жалел, что нагрузил Аглаю ещё одним поручением. Но кому ещё доверить девушку, которая совершенно не приспособлена к армейскому быту? Не егерям же, в самом деле, объяснять ей, как следует устраиваться на ночлег посреди военного лагеря.

— Тяжко там пришлось тебе? — неожиданно спросила она участливо, как, наверное, могут спрашивать только люди, которым действительно небезразличен ответ. — Мне вот очень тяжко пришлось. Ещё двух егерей не спасли, не смогли... Ну, это с нашего отряда. А скольких ещё... С третьего полка очень много полегло.

Эмпатия у моей сестрицы была развита, наверное, куда больше, чем у меня. Её глаза при упоминании смертей, особенно тех, которые случились уже после сражения, выражали такую боль, такую муку, что мне становилось не по себе и даже несколько стыдно.

Она ведь не просто видела раненых. Пыталась каждого спасти, возилась с ними, обнадёживала, а потом кто-то из этих людей умирал у неё на руках. И так раз за разом, пока не оставалось ни сил, ни слёз.

Да и я тоже воспринимал потери не так легко. До сих пор подвиг Захара, когда он спас мне жизнь ценой своей, то и дело всплывал перед глазами. Но я уже знал, что справляюсь с этим, понимал, что это война и ещё только начало того, насколько кровавой она окажется. Нельзя позволить себе надолго застревать в воспоминаниях о каждом погибшем, иначе очень скоро сам перестанешь соображать, что происходит вокруг.

Даже по самой убедительной просьбе Наполеон не уйдёт из России, если его отсюда силком не прогнать. А лучше так его всего и упокоить тут же. Хотя бог его знает, как дальше повернётся история, если Наполеона из России не выпустить. Что-то мне подсказывает, что европейские страны не особо будут довольны резким усилением России, которое неизбежно случится, когда мы одержим победу над супостатом.

— Старший унтер-офицер Белявин! Сколько звать я тебя буду? Это же ты? — раздражённый голос неподалёку от себя я услышал не сразу, задумавшись.

Спать хотелось неимоверно, поэтому говорить о какой-либо усидчивости и о том, что мне вообще есть дело хоть до кого-нибудь, даже до этого офицерика, который искал меня, не приходилось. У меня тут, между прочим, дела амурные. Которыми, как я думаю, когда «переключаюсь» на человека взрослого, прикрываю и усталость, и переживания от потерь.

Я взглянул на костёр, вокруг которого продолжали сидеть столь разные по своему статусу люди, но объединённые войной. И поэтому даже сословная система давала сбой. Хотелось бы с ними посидеть, но действительно сесть я уже не мог. Только если лечь.

Ну вот если я только лягу на живот или на бок, то, уверен, тут же глаза сомкнутся и я бы их не размыкал ещё пару дней. Так выспаться хотелось, как никогда в обеих жизнях. Даже стоять было трудно, ноги словно налились свинцом, а от дыма костров и общего лагерного шума начинала болеть голова.

— Унтер-офицер! Ты Белявин? — голос рядом не унимался.

— Ваше благородие, я Белявин, — спокойно и нисколько не по уставу ответил я.

— Слыхал я, что вам не хватает шпицрутенов по спине, тебе и всему вашему егерскому отряду. Такое только на войне и возможно, чтобы солдаты были без офицерского надзору. Распоясались вы, — пробурчал он, чем окончательно сложил моё мнение по отношению к этому персонажу.

Невысокого роста, мундир непонятный, по крайней мере точно не такой, как у подразделений, которые я знаю. Штабной. Раньше я его не видел, наверное, капитан прислал. Держался этот господин с таким чувством собственного превосходства, словно уже одно его появление должно было заставить всех окружающих вытянуться по струнке. И ведь, возможно, в другое время я бы именно так и поступил. Но только не сейчас, когда едва соображал от усталости.

Хотя моё воспалённое воображение вдруг зависло на некоторое время. Я подумал: а если передо мной шпион? Мало ли, может быть, я уже так заинтересовал французское командование, что они каким-то образом дали наводку своим шпионам убрать меня или вовсе схватить и привести в ставку Наполеона.

Но подобную глупость, а глупостью она была скорее из-за того, что исполнителя подобрали крайне нелепого, я быстро отбросил. Такой персонажик никак не мог быть не то что порядочным и деятельным офицером русской армии, уж тем более шпионом. Тут особые нужны качества.

Так что я спокойно пошёл, при этом предупредив проходящего мимо Игната, что меня вызвали в квартирмейстерство.

— Пусть бог поможет тебе и нам, Платон. Ждать будем в нетерпении, что же там нам уготовано за подвиги наши, — ответил он и зашагал дальше.

Наши? Да он ушёл с половины боя.

Направлялся этот товарищ к костру. И всё бы ничего...

Я обернулся к Аглае, хотел спросить её о том, видела ли она Игната и занималась ли его ранением ноги, но встретился только с недоумённым и крайне раздражённым взглядом посыльного, готового, наверное, даже попробовать меня толкнуть вперёд, по направлению к штабу.

Так что во избежание эксцессов, за которые мог бы ответить не только я, но и отхватить этот самый офицер, уважения к которому у меня не было ни на грош, а усталости было столько, что стирались какие-либо грани, я, посмотрев на коня, не решился вновь сесть в седло, а пошёл пешком. А вот посыльный гарцевал на кобыле рядышком, с чувством превосходства. Копыта лошади глухо стучали по вытоптанной земле, из-под ног поднималась пыль, смешиваясь с дымом многочисленных костров.

Как же не хотелось думать плохо об Игнате. Потомственный егерь, с которым мы прошли уже достаточно много: и выход из окружения, и бой под Бобруйском... Нет, я видел, что рана была, что кровь залила штанину. Но если это была всего лишь царапина... С которой можно было воевать...

Понятия «самострел» в этом времени не было, в себя не стреляли. Показаться больным тоже было крайне глупо, потому как просто никто лечить бы не стал какого-то простого солдата. Лазаретов мало, врачей крайне не хватает, чтобы ещё какие-то простуды или другие выдуманные болезни выискивать. Но само понятие, что если в бою легко ранило, то это уже повезло, потому как имеешь полное право покинуть сражение и не быть убитым, а всего лишь отделаться царапиной или даже проникающим, но в руку, — такое отношение среди некоторых было.

И вот теперь мне очень хотелось понять, не оказался ли Игнат из числа подобных счастливчиков. С одной стороны, имел полное право отправиться к медикам — ранение было, хотя явно незначительное, с другой — оставил товарищей в тот момент, когда каждый человек был на счету. Но обвинять его без оснований я не собирался. Нужно сначала поговорить с Аглаей, узнать, что именно случилось с его ногой, а потом уже делать выводы.

Как говорится в сказке, долго ли, коротко ли, но, скорее всего, всё же долго, переплетая ватными, уставшими ногами, видя перед собой уже не людей, а размытые силуэты, не серые палатки, а чуть ли не белоснежные облака, засыпая в буквальном смысле на ходу, мы дошли до шатра квартирмейстерства.

Я только в мыслях попробовал произнести это слово в таком своём далеко не лучшем состоянии, и первое, что мне захотелось предложить из прогрессорства этим людям, — изменить наконец сложное слово на вполне простое: штаб. Коротко, понятно и язык ломать не требуется. Особенно когда этот самый язык, кажется, уже тоже хочет спать.

Меня в буквальном смысле оставили, чуть ли не прислонили к опоре шатра, как вещь, у самого входа. И сколько я так простоял, даже понятия не имею. Мне казалось, что я всё-таки вздремнул. Вокруг ходили люди, слышались голоса, кто-то отдавал распоряжения, шелестели бумаги, но всё это воспринималось словно сквозь толстую ватную подушку.

Наверное, последние ресурсы организма были мной израсходованы, когда я сконцентрировался и заставил себя активно действовать сегодня утром и на дороге, когда мы уходили от французов. А как только увидел родные шатры, родные лица людей, то даже внутренних резервов в моём организме оказалось недостаточно для того, чтобы показаться в бодром виде, а не в таком неприглядном, в каком я сейчас являюсь.

— Давай сюда этого богатыря! — услышал я бодрый и радостный знакомый голос.

Генеральский, между прочим. А я в таком растрёпанном, грязном, неумытом, уставшем виде.

Сделал шаг, оказался внутри шатра.

— Эко, братец, вид у тебя недобрый. Так капитан тебя тут расхваливал? С чего же так к генералу являешься? — Голос звучал не осуждающе, а скорее весело и задорно.

— Прошу не винить меня, ваше превосходительство. Три дня без сна, тяжкая работа... — сказал я, стараясь хоть немного думать, но получалось с трудом.

— Работа, — зацепился за слово генерал. — У всех служба, а у тебя работа. И впредь, если являешься предо мной, чтобы был чистым и опрятным.

Он повернулся к пухлому мужику, которого вроде бы я когда-то видел. По-моему, это один из тех комиссариатов, кто приходил ещё в Бобруйске к нам и требовал сдать все трофеи. Сейчас этот господин стоял несколько в стороне, с таким выражением лица, будто очень хотел оказаться где-нибудь подальше отсюда.

— Найдите всем солдатам его отряда новые егерские мундиры. Где хотите, там и ищите! — уже не весело, а жёстко, так что нетрудно было догадаться, что только что этот интендант получал серьёзную выволочку, сказал генерал Вистицкий.

Генеральские слова про неопрятность заставили всё же меня несколько взбодриться, и, как мне кажется, я немного выпрямился, а взгляд мой должен был стать более осмысленным.

Я оглядел шатёр. В углу манерно, на краешке стула, с идеально ровной спиной, высоко поднятым подбородком сидел французский офицер. Знакомый мне. Мундир его выглядел куда лучше моего, хотя и на нём имелись следы недавних приключений. Держался француз так, словно находился не в плену, а на каком-нибудь светском приёме, где ему оказали недостаточно уважения.

Тут же полилась вражеская речь с уст русского генерала.

— Вот, месье, тот самый солдат, который пленил вас. И смею заметить, что он не прирождённый офицер, хотя в том вы правы, что весьма отличается от иных, — сказал генерал.

Наш капитан чуть было не рассмеялся. Стоял по правую руку от генерала, и мне даже показалось, что он то ли кивнул, то ли даже игриво подмигнул мне.

— Я дал вам слово, что не буду бежать, и прошу вернуть мне мою саблю, — сказал француз.

Конечно, общение шло на французском языке, и я улавливал уже все тонкости сказанного, что не могло не радовать. В целом, как мне кажется, в этом времени я более восприимчив к наукам и крайне быстро способен учиться, чем в прошлом. Возможно, повлияло моё молодое тело.

Ну, я так думаю, что когда мой мозг убрал ненужную сейчас информацию о всех этих гаджетах, ворохе новостей, куче всего того сопутствующего каждому человеку из будущего, где мозг человека забит чаще не знаниями, а бог весть чем, условно освободилось оперативное пространство в моей памяти для того, чтобы туда загружать какие-то новые знания. И делается это исключительно быстро.

— Фельдфебель Белявин, конечно, это не совсем по чину, но готовы ли вы отдать личное оружие пленённому французскому офицеру? — явно ведь издевался генерал.

Скорее не надо мной, а над французом насмехался.

— Никак нет, ваше превосходительство, если на то не будет воли вашей, — ответил я.

Ответил так, как от меня и ожидали. Генерал развёл руками, словно хотел показать французу, что ничего поделать не может, а уже через минуту офицера увели. Тот уходил с высоко поднятой головой, хотя по выражению лица было понятно, насколько ему неприятен подобный исход разговора.

Генерал встал, подошёл ко мне, обнял. Это о многом говорит. Не побоялся замараться о мой нечищеный мундир.

Ну а я стоял разочарованный. Ведь та награда, которая была столь мной ожидаема, для которой я бежал под французскими пулями за знаменем, для которой я пленил этого самого офицера и сделал ещё очень многое для победы у Тишковки, она прозвучала... Меня назвали фельдфебелем.

Я всё ещё не офицер. Да что ж это за мир такой и такие люди! Что нужно сделать, чтобы перестать вынужденно гнуть спину перед дворянами? Наполеона изловить? Так я подумаю и об этом.

Настроение испортилось окончательно. Хотя я и понимал, что слова о наградах ещё не были произнесены.