Соль земли

Предисловие. Правда и вымысел

Уважаемый читатель!

В этой книге вам предстоит встретиться с реальной исторической личностью: генералом Петром Степановичем Котляревским. Этот удивительный, отчаянно храбрый и решительный офицер — один из самых ярких в плеяде героев, воевавших на Кавказе в начале XIX века. Он совершал невозможное, за что при жизни получил прозвище «генерал-метеор» — за невероятную стремительность, неотвратимость и мужество. Он штурмовал крепости и разбивал армии, превосходящие его собственные силы даже не в разы — больше чем в десять раз.

Вся биография его, приведённая здесь, вплоть до тяжелейшего ранения при штурме крепости Ленкорань на рубеже 1812/13 годов — правдива. В тридцать лет он был искалечен, но мужественно продолжал бороться с болью и жить, больше всего сожалея о том, что не может продолжить службу — это ясно из его писем. Он родился в селе Ольховатка Купянского уезда Харьковской губернии. После ранения он на самом деле купил имение Александрово в Бахмутском уезде, и на самом деле приобрёл его у графа Гурьева. В конце своей жизни он перебрался в Феодосию, где сдружился с Айвазовским, и после его смерти великий художник собирал деньги на памятник этому герою, за свои деньги выстроил часовню и музей в память о Котляревском.

Пётр Степанович не любил рассказывать о себе, и любой разговор, который касался его подвигов, немедленно переводил на своих солдат и офицеров, которым продолжал помогать всю жизнь, сам же держался и жил очень скромно.

Я всегда с осторожностью отношусь к включению реальных исторических личностей в художественные тексты. Это очень большая ответственность — взять человека, который действительно существовал, и попытаться оживить его так, чтобы ни словом не соврать против истины. Здесь меня побудило к действию единственное обстоятельство: о Котляревском очень мало сведений. Это, с одной стороны, позволяет некоторые вольности в описании, а с другой — повод лишний раз вспомнить замечательного человека, который совершил для своей страны и окружавших его людей больше, чем это вообще в человеческих силах. Сложно переоценить вклад в общее дело защиты Родины, сделанный немногочисленными русскими войсками на Кавказе в тяжёлый 1812 год.

Кроме того, поскольку книга эта не строго историческая, а альтернативная, и в этом мире есть магия, я взяла на себя смелость немного изменить жизнь генерала: ему повезло попасть в руки очень талантливого и сильного жiвника, который тоже смог сделать невозможное. Мы не в силах изменить историю, но хотя бы здесь вправе облегчить страдания, которые в действительности Котляревский переносил с поразительной стойкостью. Безо всякого волшебства это был великий человек. Надеюсь, вышло хорошо, и в мире станет больше людей, восхищённых генералом Петром Котляревским.

Всё выдуманное, принадлежащее этому миру (включая Илью Карпова, его «награду» и прочие жизненные перипетии), я постаралась как можно аккуратнее выстроить рядом с реальной личностью так, чтобы не затмить и не обесценить действительную жизнь. Семейство Карповых и их окружение — полностью выдуманное, история солевого промысла в этом регионе развивалась иначе и значительно позже, чем это показано в книге.

Несмотря на некоторые точные даты, по большей части совпадающие исторические события и общее историческое правдоподобие, это всё-таки художественное произведение, а мир в книге имеет отличия от реального. Так, например, Санкт-Петербург носит имя Петрограда с самого своего основания. Стоит иметь это в виду при чтении.

Пролог. Чемодан без ручки

{10 февраля (22февраля н.с.) 1812, Новая Шемаха

О чём мечтают если не все, то многие романтические мальчишки? Конечно, о приключениях! О путешествиях, где они станут, подобно Крузенштерну и Лисянскому, превозмогать стихию, непременно откроют новые земли, чудом спасут корабль и, быть может, даже самого Государя. Мальчишки мечтают о подвигах, о том, как будут стоять в новеньком, с иголочки мундире перед императором и принимать от него заслуженную награду — или даже отказываться от неё, потому что подвиг должен совершаться не ради награды, а только лишь по велению души и для спасения жизни друга, прекрасной женщины или какого-нибудь ещё достойного человека.

Майор 17-го егерского полка Илья Александрович Карпов в детстве был очень романтичным мальчишкой. Сколько себя помнил, он мечтал быть офицером, тяготел к военной науке, в особенности к кавалерии, однако весь мир в едином порыве противился этому. Его отец, сильный жiвник и великолепный полевой хирург, с детства старался приобщить сына к науке и врачебным премудростям. А уж когда выяснилось, что наследник перенял и его дар, да притом сильный — судьба Ильи решилась окончательно, ни о какой другой службе для него Александр Сергеевич и слышать не желал.

Десяти лет Илью отец забрал с собой на Кавказ, куда отбыл служить полковым лекарем, и был тот при нём неотлучно до самой гибели родителя. Тут не было бы счастья, да несчастье помогло: шестнадцатилетний Карпов, выросший и возмужавший при полке и числившийся там в офицерском чине, попал под командование полковника Карягина, которому понравился бойкий и смелый юноша. Илья был счастлив, он боготворил этого смелого и умного командира, видел в нём пример и мечтал, что когда-нибудь сможет стать на него похожим. Казалось бы — вот она, сбылась мечта!

Павел Михайлович Карягин (1752-1807), шеф 17-го егерского полка, офицер русской армии, многократно отличившийся в боях на Кавказе, герой русско-персидской войны.

Сбылась-то сбылась, да только смелых и знающих офицеров на Кавказе пусть отчаянно не хватало, но всё же в куда меньшей степени, нежели лекарей. И как ни надеялся Илья забыть о своём даре, как ни мечтал препоручить дела кому угодно другому — а всё же преследовали они его с завидным постоянством. Как ни рвался он вперёд, командиры упрямо старались сберечь: без лекаря приходилось и вовсе худо.

Не доведись ему попасть под командование Котляревского, может, так по тылам и держали, однако Пётр Степанович разглядел в Илье не только жiвника, но и решительного, талантливого офицера. Лекарских обязанностей с него не снимали, ну да Карпов и сам бы не сумел остаться в стороне, но и укрывать кого-то от боя было не в порядках Котляревского, который и сам никогда не прятался за солдатскими спинами.

Вот и Илья сообразно чину командовал подразделением, а после помогал раненым, и между боями заведовал всем небогатым лекарским хозяйством, обучал кого потолковее из своих и местных, чтобы и помощь могли оказывать своим на поле боя, и ему подсобить при операциях.

Товарищи дружно считали, что с Карповым им повезло невероятно и восхищались его талантами, а сам Илья воспринимал всё это как тяжкий крест и обязательную повинность, без несения которой не дозволено ему заниматься любимым делом. За годы он приспособился и привык, роптал уже очень редко, видя несомненную пользу от своих занятий для окружающих, и всё же порой с трудом сдерживался, чтобы не высказаться неполитесно. Вот как сейчас.

В Новую Шемаху Котляревский прибыл с тем, чтобы здесь сосредоточить силы и дать отпор персам во главе с Аббас-Мирзой, вторгшимся в Карабах. Здешний правитель Мустафа-Хан принимал русских охотно и сохранял верность его императорскому величеству Александру, что вообще стоило всяческого уважения, а в этих нелюбезных краях — особенно. Илья видел этого татарина мельком, и не видел бы дольше, но сегодня его вдруг огорошили: Мустафа-Хан желает не просто видеть майора Карпова, но лично благодарить его за спасение родного сына.

Не то чтобы Илья возражал против наград, вот только он не считал себя в праве получать какие-то подарки за лекарские дела: это был тот самый долг, который вовсе от него не зависел. И в мысли этой не было того детского кокетства, которое сопровождает младенческие мечты о прекрасном. Его бы воля, Илья вообще скальпель в руки не брал!

Юношу он спас в декабре, во время штурма крепости Ахалкалаки. Раненый, тот содержался среди пленных в весьма тяжёлых условиях, и Карпову пришлось потрудиться не только над своими пострадавшими при штурме товарищами, но и над многими другими страждущими. Тогда ещё никто и не знал, кто таков этот черноглазый мальчишка, которого содержали до некоторой степени отдельно, думали — просто храбрый воин, особенно отличившийся в бою.

— Что поделать, друг мой! — похлопав его по плечу, рассмеялся Котляревский, при котором состоялся разговор Карпова с посланником от местного правителя. Затруднения своего офицера он понял сразу. — От подарков не принято отказываться, тем более подарок — от чистого сердца и за дело благое. Идёмте, всё одно мне нужно с Мустафой-Ханом потолковать, заодно и вас ему представлю.

Илье оставалось только облегчённо перевести дух и поблагодарить. Местные на русском объяснялись далеко не все, а у Карпова с языками дело обстояло ещё хуже: если латынь отец в него вдолбил достойно, то даже французский уже уместился кое-как, а для татарского места не осталось вовсе. Илья слышал, что Мустафа-Хан весьма неплохо знал русский, но всё-таки с командиром к нему было идти надёжнее: куда меньше риск сказать лишнего и нарушить какой-нибудь обычай.

Офицеров приняли радушно. Котляревского в этих краях знали, уважали и даже побаивались, иной раз за глаза называли «русским шайтаном», и слава командира невольно осеняла всех его подчинённых. На русском Мустафа-Хан объяснялся и правда сносно, а разговор с Карповым и вовсе препоручил кому-то из своих людей, болтавших весьма бойко.

Однако чем больше Илья слушал, тем меньше верил собственным ушам и не понимал, не то ему следует рассмеяться столь странной шутке, не то — счесть всё происходящее оскорблением и взяться уже наконец за саблю.

Многословно и велеречиво этот болтун рассказывал, как желал Мустафа-Хан отблагодарить щедро одаренного Аллахом спасителя своего сына, но всё никак не приходило в голову нечто достойное. И вот наконец молва донесла до его, ничтожного толмача, господина, что уважаемый Илья Александрович никак не может найти себе достойную жену. Мустафа-Хан всемерно одобряет столь ответственный подход к поискам и полагает, что жениться нужно только на достойной особе хорошего рода и правильной веры.

Но, с другой стороны, сам будучи отцом, разделяет он и треволнения почтенной матушки достойного воина, обеспокоенной будущим семьи. Именно эти соображения подсказали ему, как кажется, достойный подарок…

На этих словах, подтверждая, что всё сказанное ранее отнюдь не почудилось, а было чистой правдой, Мустафа-Хан хлопнул в ладоши, и откуда-то сбоку в небольшой приёмный зал вплыла закутанная во что-то цветное девушка и, поклонившись, смиренно остановилась в стороне, опустив очи долу. За ней по пятам следовала крупная пожилая дама, одетая куда как проще. Можно было уверенно заявить, что девушка мила, юна и темноглаза, а больше там среди этих драпировок и не различить ничего. Да Илья и не пытался, только смерил её вскользь растерянным взглядом.

Ханский слуга тем временем сообщил, что это дочка любимой наложницы младшего брата его господина, которая несколько лет назад умерла, но была христианской веры. Мустафа-Хан выражает надежду, что сия скромная, благовоспитанная и честная девушка сможет принести уважаемому воину достойного сына, а там он, если будет на то воля Аллаха, найдёт и подходящую жену…

Кажется, говорил он что-то вроде этого, но Карпов слышал смутно: в голове звенело. Он судорожно стиснул ножны сабли, пытаясь хоть в этом найти опору.

Это даже не шутка была, подлинное издевательство! Спустить такое? Да как он тогда…

В повисшей ожидающей тишине на плечо опустилась тяжёлая ладонь командира, крепко сжала. Тот прекрасно видел, как побелело лицо и сжались зубы подчинённого, того и гляди — полыхнёт. Только этого им и не хватало сейчас!

— Мой друг потерял дар речи, поражённый твоей добротой и щедростью, — проговорил Пётр невозмутимо. — Он не ожидал столь необычного подарка, но, уверяю, искренне благодарен, — добавил с нажимом.

— Благодарю, — сумел выцедить Карпов, уловив намёк, и принуждённо, словно деревянный, поклонился.

— К тебе, досточтимый Мустафа-Хан, имеется у меня важное дело, — продолжал тем временем Котляревский. — Сегодня я намерен вновь писать к его превосходительству маркизу Паулуччи касательно нынешней обстановки с тем, чтобы он по возможности прибыл сюда…

Дальше они обсуждали дело и завтрашнее, со светом, выдвижение отряда к Зардобу — о перемещениях и планах Аббас-Мирзы всё ещё не до конца было ясно. Илья, не смея перебивать полковника, так и стоял истуканом и потихоньку одолевал гнев — надо думать, на то и был расчёт.

Первая злость схлынула, и он наконец сумел убедить самого себя, что никакого оскорбления Мустафа-Хан не имел в виду хотя бы потому, что ему это не требовалось и было даже во вред: не дурак же он, договариваться с русскими и просить их оставить войска на случай, если персы решат «делать чапаул» — грабительский ночной набег на эти земли, но при том мелко подличать. Да и Пётр Степанович спокоен…

Но Стрынину язык укоротить — надо, а лучше в морду дать. Перевоспитать его уже невозможно, но хоть душу отведёт.

Эта нелепая история преследовала Карпова уже пару лет, вызывая в равных долях стыд и злость. Матушка отчаялась вызвать единственного сына со службы в имение — на её письма он, конечно, отвечал, но неудобные вопросы попросту игнорировал, — и не придумала ничего умнее, как написать командиру, да притом не прямому, а сразу самому командующему в Грузии генералу Тормасову, которому бог весть когда оказалась представлена. Просила отпустить единственного сына, чтобы он мог жениться и исполнить долг перед семьёй, оставив наследника.

Никогда прежде Илье не было так стыдно — и хотелось надеяться, не придётся испытать подобное впредь, — как в тот момент, когда он предстал перед генералом и уяснил причину, по которой тот желал его видеть и потрудился отыскать.

Генерал был человеком порядочным. Посмеялся, конечно, над молодым офицером, пообещал ответить достойно, коль уж Карпов не жаждет немедленно уволиться из армии — не жаждет ли? — и намерен продолжить службу. Конечно, Илья заверил, что остаться здесь — верх его мечтаний, и он ещё вполне в силах послужить на благо Родины.

Говорили они наедине, никому содержимого письма, Илья готов был поручиться, генерал не показывал. Он сам сглупил, по горячности рассказал об этом конфузе сослуживцу и другу — штабс-капитану Стрынину. Тот был хороший офицер, да и человек недурной, да одна беда: уж слишком болтливый. Ославил Карпова на весь батальон, так что пару раз чудом до дуэли не дошло. С полгода ему не было житья, потом — слава Богу! — всё поутихло. И вот — снова!

Впрочем, как он понял ещё через пару минут, поостыв, тут мог быть виноват вовсе не Стрынин. Поди угадай, какими путями подробности той дурацкой истории дошли до ушей Мустафы-Хана и в какой форме, раз он решил этаким образом… поспособствовать.

Илья искоса глянул на подаренную ему — дикость какая! — девушку. Та стояла тихонько рядом со своей нянькой, но то и дело быстро и любопытно взглядывала по сторонам — из-под ресниц, осторожно. Вот и что с ней прикажете делать? Тут, чай, не увеселительная прогулка с пикником, воюющая армия!

Впрочем, идея пришла в голову быстро. По чьей вине сложилась эта глупая штука? Матушкиной. Вот пусть она и расхлёбывает!

— Ну что, Илья Александрович, охолонули? Дурить не станете? — спросил добродушно Котляревский, когда они вышли от Мустафы-Хана, причём «подарок» Карпов поманил за собой.

— Будьте покойны, Пётр Степанович, и благодарю, что не позволили совершить какую-нибудь глупость, — отозвался Илья вполне спокойно. — А девицу эту я нынче же с денщиком в имение отправлю, ещё мне тут …

— Погодите с денщиком, неспокойно, куда вы женщин пошлёте! — укорил командир. — Письмо матушке составьте, а я помогу устроить так, чтобы их до безопасных краёв сопроводили с какими-никакими надёжными людьми, а там уж ваш денщик справится.

— Спасибо! Вы очень меня обяжете, — обрадовался Илья.

Удержаться в письме в духе сыновнего почтения оказалось очень трудно и вряд ли до конца получилось, но совесть Карпова была чиста: он очень старался.

Оказалось, что к щедрому дару прилагалась и крепкая подвода с его пожитками, да и девушка вместе с её няней хорошо понимали и могли объясниться по-русски. Отправку в имение под опеку Гликерии Алексеевны они восприняли без возражений, а там Илья мог окончательно выбросить неожиданное «приобретение» из головы. Оставалось теперь надеяться, что «посылка» доберётся благополучно, а матушка — сделает выводы.

Глава 1. Блудный сын

1 июня (13 июнян.с.) 1815, село Александрово, Бахмутский уезд, Екатеринославская губерния

Лето — самая прекрасная пора в году, особенно самые первые его дни. Кругом, куда ни глянь, чистейшая зелень столь разнообразных оттенков с таким полевым пестроцветьем, что у любого художника голова кругом пойдёт от богатства палитры. Яркие квадраты яровых всходов, кудрявые сады, серебристо-зелёные ивы и тополя перелесков, разнотравье отдыхающих полей и дикой степи — и столь затейливы, столь мягки переходы, что глаз не отвести. Пройдёт совсем немного времени, солнце выжжет все эти сочные краски, припылит даже то, что удобно устроилось у воды, но пока глаз радовался.

Одно казалось странным, потому что никак не выходило привыкнуть: невообразимо далёкий, удивительно ясный горизонт. Не подпирали его голубые горные громадины, не обступали со всех сторон, строго и задумчиво глядя из-под белых ледяных папахах. Вроде уж третий год, а всё не отпускает. Не хватает их, этих величественных старцев. Не хватает боевых товарищей, не хватает привычной жизни, но отчего-то гор — не хватает особенно. И степь прекрасна, и леса хороши, а всё-таки горы — это что-то особенное.

Была у Петра и ещё одна, глубоко личная, причина любить лето, о которой он молчал: по тёплой погоде рана не беспокоила вовсе, и это позволяло чувствовать себя почти совершенно здоровым, если не считать повязки, прикрывавшей правую половину лица, лишившегося одного глаза. Оглядываясь назад, он и не верил в этакое чудо, и — беспокоился, чем всё обернётся, а ещё — надеялся. Надеялся, что прогнозы лекаря оправдаются, и если не ближайшую, то уж следующую зиму он встретит без головных болей вовсе, а там, быть может, и самая большая, самая заветная мечта сбудется: вернуться к службе.

Размеренное помещичье бытие не столь уж плохо и не так скучно, если стараться вникать в дела и не бросать их на самотёк. Усадьба невелика, но всё же и не пустынна, хозяйство имеется, а в нём, конечно, то и дело что-то случается и требует внимания и надёжной хозяйской руки. Пётр к новому для себя делу старался подходить ответственно, исполнял его с обычной своей точность и аккуратностью, но всё же сердце щемило. Не его это. Больше жизни хотелось снова туда, где служба его может быть куда полезнее, откуда он ждал каждого письма и куда глядел особенно пристально, бережно собирая газетные заметки: на всегда неспокойный, бурный, жестокий, но такой прекрасный Кавказ.

Однако и терпеть он тоже умел, и прекрасно сознавал: пока ещё не годен к настоящей службе. Боль-то и потерпеть можно, но вдруг станет хуже в самый неудобный момент? Не своей жизни жалко, а страшно людей загубить и порученное задание. Оставалось уповать на Бога и силы энергичного жiвника из Бахмута. По хорошей погоде Пётр сам ездил к нему верхом, зимой — принимал в усадьбе. Что он делал — поди разберись, но будто бы и правда помогал. Нынешнюю зиму Котляревский, определённо, пережил куда легче, чем прошлую.

Сознавать себя тихим помещиком было странно, ещё более удивляли некоторые мелкие радости нынешнего бытия, и тем не менее они весьма ему полюбились: например, в хорошую погоду обедать на открытой веранде с видом на сад и подъездную дорогу. Обычно ему составляли компанию отец и племянницы, немало оживлявшие тишину усадьбы, однако сегодня барышни ушли на дальнюю прогулку, он так толком и не разобрал в их щебетании, что они там намеревались углядеть, а батюшка отправился исповедовать и причащать одного старичка из своей паствы: когда смерть на пороге, её не попросишь обождать.

Оттого приближение всадника на разгорячённой лошади, идущей размашистой рысью, Пётр заметил загодя и различил на нём знакомый зелёный мундир. Поскольку гостей сегодня не ожидалось, он решительно отставил чашку и поднялся из-за стола, с тем чтобы самолично встретить нежданного посетителя — или вестового. Судя по явной спешке, дело было важным.

Сверху лестницы он с изумлением опознал визитёра и сбежал по ступенькам аккурат к тому моменту, когда оный, осадив лошадь подле самого крыльца, спешился.

— Друг мой, какая приятная неожиданность! — изумлённо поприветствовал он.

— Здравствуй, Пётр Степанович! Несказанно рад тебя видеть! — широко улыбнулся в ответ Карпов, передал поводья подоспевшему слуге, который отправился вышагивать лошадь. Друзья крепко обнялись. — Ну-ка… Выглядит неплохо, — заявил он, вглядевшись в лицо Котляревского, перечёркнутое чёрной повязкой. — Как рана, не беспокоит?

— С каждым днём всё лучше, так что я смею надеяться на полное выздоровление, — заверил тот. — Пойдём, ты аккурат к чаю подоспел…

От чая Илья не отказался, но перед тем попросил разрешения умыться с дороги и напиться холодной воды. Получив вместо того свежего кваса, был неприкрыто счастлив.

Принимал такого гостя Пётр с искренней радостью. Не виделись они два года — с тех пор, как Котляревский отправился в бессрочный отпуск для лечения, тогда как Карпов продолжил службу. Связи не теряли, так что из писем друга Пётр знал, что тот наконец смирился с собственной судьбой и испросил отпуск с тем, чтобы обучиться лекарскому делу в Москве, в Университете. Практического опыта у него было побольше, чем у большинства именитых врачей, дар использовать приучился сызмала, но всё же не хватало многих знаний и умений.

В тринадцатом году под Ленкоранью Илья спас ему жизнь и — во многом — здоровье. Все лекари, кто осматривал его после — и на Кавказе, и в Петрограде, и в Екатеринославе, — восхищались работой человека, оказавшего помощь сразу после ранения и каким-то чудом собравшего раздробленные снарядом осколки кости. Да, восстановить глаз было уже не в силах человеческих, но Карпов и без того сделал даже больше, чем мог. И если у Петра в самом деле имелся шанс выздороветь и вернуться к службе, то всё это исключительно благодаря Илье.

— Расскажи, надолго ли ты к нам? Отчего так налегке? — перешёл к делу Пётр вскоре после того, как отдана была дань вежливости в общих вопросах о сложностях дороги, здоровье и благополучии родных и знакомых. — Надеюсь, погостишь хотя бы несколько дней.

— К стыду своему вынужден признаться, что я здесь проездом и, больше того, с весьма смелой просьбой, — проговорил Илья с явственным смущением, неловко отставив чайную чашку. — Ты же всё ещё помнишь, что мы, в некотором смысле, соседи?

Усадьба Карповых и правда находилась сравнительно недалеко, в полусотне вёрст, а по прямой — и того ближе. Котляревский с ближними соседями знался и поддерживал добрые отношения, но дальше почти не выезжал, если не считать визитов к лекарю. Да и круг у них был всё же разный, Карповы были из заметных людей не только в уезде, но и в губернии: держали солевой промысел, приносящий весьма солидный доход.

— Ты решил вернуться в родовое гнездо? — логично предположил Пётр. — Сколько помню, подобная перспектива всегда тебя удручала.

— И тем не менее, я всегда понимал, что разобраться с этим необходимо. Решил, что дольше оттягивать уже попросту стыдно. Я нынче закончил учёбу, сдал экзамены, и осенью уже должен отбыть к новому месту службы. Дела привели меня недавно в Екатеринослав, сложно было не посчитать это знаком судьбы, — пустился Илья в объяснения. — К стыду своему, поездку я продолжал откладывать несколько дней, и намеревался для начала навестить тебя, так что добрался до Бахмута третьего дня. Однако вчера получил записку… Впрочем, я думаю, будет лучше, если ты взглянешь сам. Там нет ничего личного, — заверил он.

Пётр растерянно качнул головой, но письмо со сломанной печатью принял. То, впрочем, действительно оказалось поразительно кратким и совершенно нехарактерным — ни для этой почтенной и весьма обстоятельной женщины, ни вообще для письма матери к сыну, которого она не видела уже много лет. Несколько строк резким, твёрдым, совсем не женским почерком.

«Досточтимый Илья Александрович!

Коль скоро Вы столь удачно оказались в наших краях, вам надлежит немедленно по получении сего письма прибыть в усадьбу Николаево. В противном случае последствия могут быть трагичны для всего семейства Вашего, поскольку замышляется нечто весьма дурное.

Гликерия Алексеевна Карпова».

И затейливая, с завитушками, подпись.

— Выглядит, словно угроза, — нахмурился Пётр, возвращая послание. — Это действительно её рука?

— Определённо, — уверенно кивнул Илья. — Я прекрасно знаю её почерк, а здесь даже как мог тщательно сличил с другими письмами, и подпись её — уж больно трудная, такую вдруг не нарисуешь. Не представляю, что могло подтолкнуть её написать в подобном тоне такие слова! Разве что намеренно встревожить и вынудить всё-таки приехать, но для этого должна быть достойная причина, она никогда не опустилась бы до обмана и подлога. Я оттого и выехал немедленно.

— Мне представляется разумным такое решение, однако… Чем я могу быть тебе полезен в таких обстоятельствах? — он широко и выразительно повёл рукой.

— Неловко говорить об этом, но я хотел пригласить тебя погостить несколько дней в Николаево и попросить помощи, как друга и больше того — как колдуна, — виновато улыбнулся Илья.

— Прости, я не ослышался? — изумился Пётр. — Колдуна?! Ты же всегда утверждал, что всё это глупости и суеверия, а магия — просто одна из естественных наук, чьи законы ещё не до конца изучены. Прекрасно помню, как ты выговаривал Щепкину за разговоры о колдовстве и, собственно, о том, что он меня причислял к этой братии, — насмешливо улыбнулся он.

— Я всё ещё так полагаю, но… — Карпов запнулся, помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил негромко и неуверенно: — Понимаю, как глупо это звучит, но тот дом… Если ты слышал когда-нибудь все эти зловещие сказки про призраков, плач в стенах, другие страшные звуки и тёмные проклятые места, то Николаево — то самое место, в котором всё это происходит. Скорее всего, в детстве я просто не был достаточно смелым или дело в слишком живой беспокойной фантазии, которая наложила несмываемую печать, но… Словом, кому-то другому я бы этого не сказал, но тебе могу признаться как на духу: мне попросту страшно ехать туда одному.

— Страшно? — опешил Пётр.

Уж в чём, а в трусости Карпов замечен не был. Его Котляревский и выделил поначалу за сочетание качеств, которые считал в офицере необходимыми: смелость, светлая голова, умение быстро принимать решения и бережное отношение к солдатам.

— Не настолько, чтобы отступить, — с виновато-ироничной улыбкой заверил Илья, — и если ты не найдёшь возможным составить мне компанию, безусловно, я отправлюсь туда сам. Понимаю, что это нахальство с моей стороны — вот так явиться и требовать немедленно куда-то ехать, однако я буду рад, если ты всё же согласишься.

— Ты мог бы и не сомневаться. Конечно, я приму приглашение и помогу всем, что в моих силах. Я в любом случае не отказался бы, но, сказать по правде, после твоих слов ещё и весьма заинтригован. Дай мне час, чтобы отдать распоряжения и собраться, а по дороге ты расскажешь, что не так с этим домом.

— Думаю, я только рассмешу тебя всеми этими страхами, но — развлеку с удовольствием. И не бери с собой книги, — добавил весело. — В поместье была большая библиотека, а Гликерия Алексеевна — весьма рачительная хозяйка, и едва ли что-то изменилось к худшему.

— В таком случае управлюсь на четверть часа быстрее, — невозмутимо заверил хозяин.