Соль на пороге

Глава 1. Дом, который плачет

Дом Лапиных плакал третий день.

Плакал он не так, как плачут люди, со всхлипами и мокрым носом, а по-домовому: тихо, из углов. По утрам Ольга Лапина находила на подоконниках лужицы, хотя окна были закрыты, батарея горячая, а на улице стояла сухая сентябрьская погода, какой в Сухой Луке не помнили лет десять. Вода выступала по стыку стены и потолка, сбегала по обоям, и обои пошли пузырями, как кожа после ожога. Кошка ушла жить в сарай. Дверь в спальню, всегда тугая, теперь закрывалась сама, с таким стуком, что в серванте звенели рюмки.

– Мы мастера вызывали, – сказала Ольга, стоя посреди кухни с полотенцем в руках, будто собиралась кого-то им отхлестать. – Из Перевалова. Он сказал, крыша сухая. Трубы сухие. Конденсат, говорит. Три тысячи взял за то, что сказал «конденсат».

– Конденсат, – согласилась Дуня, не оборачиваясь. – Только не от того.

Она стояла у печи и держала ладонь на побелке. Печь у Лапиных была старая, ещё дедовская, хотя дом давно обшили сайдингом, провели газ и поставили котёл. Печь оставили «для души», топили по праздникам. Под ладонью побелка была холодной. Не просто нетопленой, а холодной так, как бывает холоден камень в погребе.

Дуня повела рукой вниз, к поду, и нащупала трещину. Тонкую, с волос. Трещина шла от устья вверх, к трубе, и терялась под потолком.

– Давно она?

– Кто?

– Трещина.

Ольга подошла, посмотрела, нахмурилась.

– Не было её. Я на Пасху белила, не было.

– А ругаетесь давно?

Ольга молча вытерла руки о полотенце. Потом ещё раз вытерла, хотя руки были сухие.

– Это тут при чём?

– При том, что я дома лечу, а не крыши, – сказала Дуня и наконец обернулась. – Ты меня позвала, Оля. Не я пришла. Хочешь, иди опять за перваловским мастером. Он тебе ещё за три тысячи скажет «вентиляция».

Ольга Лапина была на четыре года старше Дуни, когда-то они вместе бегали на реку, вместе таскали из колхозного сада зелёные яблоки и вместе получали за это от Матрёны крапивой по ногам. Потом Ольга вышла за Петра Лапина, родила двоих мальчишек, раздалась, отрастила характер и голос, которым можно было останавливать коров. Дуня осталась тем, кем осталась: внучкой Матрёны, бабкиной наследницей, «той самой Ремезовой», к которой ходили, когда больше идти было некуда.

– Неделю, – сказала Ольга.

– Из-за чего?

– А тебе какое дело?

– Мне никакого. Дому есть дело.

Дуня отошла от печи и медленно двинулась вдоль стены, к двери в спальню. Она не смотрела на стену, смотрела под ноги, на половицы. Половицы у Лапиных были крашеные, рыжие, под лаком, и в одном месте, у самого порога спальни, лак потрескался мелкой сеточкой, как старая чашка.

Дуня опустилась на корточки, положила на сеточку ладонь, а потом, не стесняясь, легла на пол щекой.

– Евдокия, – сказала Ольга сверху совсем другим голосом. – Ты чего?

– Тише.

Дом гудел. Это был не звук, его нельзя было услышать ухом, как слышат холодильник или машину на дороге. Это было похоже на то, как гудит натянутая верёвка, если взяться за неё рукой: дрожь, которая идёт не в уши, а в кости. Бабка называла это «дом поёт». Дома пели всегда, даже здоровые, только здоровые пели ровно, на одной ноте, как пчёлы в улье. А этот дом пел рвано. Нота обрывалась, срывалась вверх, падала. Так дышит человек, который долго держит слёзы.

И ещё было слово. Слова Дуня слышала редко, может быть, раз в год, и никогда не была уверена, что не придумывает их сама. Но сейчас оно было, короткое и злое, как пощёчина, и повторялось, повторялось у самого порога, словно кто-то ходил тут взад и вперёд и бормотал его себе под нос.

Дуня поднялась, отряхнула колени.

– Петя где?

– На работе. В Перевалове. Он теперь там ночует, у брата.

– Звони ему. Пусть едет.

– Не поедет он.

– Тогда пусть дом у вас дальше плачет. Скоро полы поведёт, потом печь сядет. Котёл у вас газовый, ему всё равно, а печь сядет, и трубу на крыше повалит. Зимой. С ветром.

– Ты пугаешь.

– Я никогда не пугаю, – сказала Дуня. – Ты меня с детства знаешь.

Ольга постояла, глядя на неё, потом бросила полотенце на стол и пошла в сени звонить. Дуня слышала через дверь, как она сначала говорит тихо, потом громче, потом совсем громко, потом опять тихо, и под конец что-то вроде «ну и пожалуйста». Хлопнула дверь сеней. Ольга вернулась красная.

– Через час будет. Сказал, только ради детей.

– Ради детей и надо, – сказала Дуня. – Чаю нальёшь?

Пока ждали, Дуня сидела у окна, пила крепкий, почти чёрный чай с чабрецом и смотрела, как по стеклу снаружи ползёт поздняя муха. Ольга гремела посудой. Мальчишки были в школе, в Перевалове, их возил автобус, и в доме стояла та особенная тишина, какая бывает только днём в деревенском доме, когда все ушли, а часы ещё тикают.

Часы у Лапиных висели над столом, круглые, с кукушкой, которая давно не куковала. Дуня послушала их. Шли ровно. Это было хорошо. Когда в доме случалось настоящее, тяжёлое, часы первыми сбивались, отставали, спешили, а иногда и вовсе шли назад. Бабка учила: «Глянь на часы, Дуняша, раньше, чем на людей. Люди соврут, часы нет».

– Ты сама-то как? – спросила вдруг Ольга, не оборачиваясь от раковины.

– Хорошо.

– Одна всё?

– Одна.

– Тебе тридцать семь лет, Евдокия.

– Я помню.

– Помнит она. – Ольга поставила тарелку на сушилку с таким стуком, что тарелка чудом уцелела. – Вон Антон этот, участковый, ходит один. Нормальный мужик. Непьющий. Варвара говорит, ты ему в июле в доме полы слушала.

– Не полы, а сени. У него в сенях мыши от страха.

– От какого страха?

– От его страха. Он один в чужом доме живёт, вот дом и боится вместе с ним. – Дуня отпила чаю. – Ты мне сейчас сватов не сватай, Оля. Я тебе дом лечить пришла.

– А я чего? Я ничего.

Петр Лапин приехал через час с четвертью. Он был высокий, сутулый, с длинными руками, которыми не знал, что делать, и сразу сунул их в карманы куртки. В дом вошёл боком, как чужой. Кивнул Дуне. На жену не посмотрел.

– Ну, – сказал он. – Приехал.

– Садись, – сказала Дуня. – Вот сюда. А ты, Оля, вот сюда.

Она развела их по разные стороны стола, а сама встала у печи. Достала из кармана куртки холщовый мешочек, развязала. Внутри была соль, крупная, серая, четверговая. Бабка солила её в Чистый четверг на рассвете, в чугунной сковороде, с травами, которые Дуня до сих пор не все умела назвать. Дуня делала так же, и всё равно её соль выходила не такой, как бабкина. Светлее. Мягче.

Она насыпала щепоть на ладонь и провела рукой над трещиной в печи, не касаясь.

– Значит, так, – сказала она. – Я вам сейчас ничего не сделаю. И никто вам не сделает. Ни я, ни перваловский мастер, ни поп из Покровки. Дом болеет тем, что в нём случилось, и вылечить его можно, только если то, что случилось, сказать вслух. Целиком. Не «поругались», а то, что было сказано. Прямо тут, у порога спальни, где было.

– Ты откуда знаешь, где было? – спросил Пётр.

– Оттуда, – сказала Дуня. – Ну?

Они молчали. Ольга смотрела в окно. Пётр смотрел в стол. Дуня ждала. Она умела ждать, это было главное в ремесле, может быть, даже главнее соли. Люди всегда сначала молчат. Потом начинают говорить не то. Потом говорят то.

– Она меня, – начал Пётр.

– Не ей, – сказала Дуня. – Дому.

– Чего?

– Дому говори. Ты не ей жалуешься. Ты дому рассказываешь, что в нём было.

Пётр поднял на неё глаза, как на сумасшедшую. Потом посмотрел на стену. Потом на дверь в спальню. Кашлянул.

– Я деньги взял, – сказал он, обращаясь к двери, глухо и неловко, словно разговаривал с начальством. – Которые на машину копили. Сорок тысяч. Брату дал, у него сын в аварию попал, там надо было срочно. Я не сказал. Думал, верну до Нового года, она и не узнает.

– А она узнала, – сказала Дуня.

– Узнала. Полезла в коробку зачем-то. И давай. – Он мотнул головой. – Вот тут встала и давай. Что я вор, что я её детей обворовал, что я всю жизнь на свою родню работаю, а на неё нет. Ну я тоже. Не сдержался.

– Что сказал?

Пётр помолчал.

– Сказал, что лучше бы на другой женился. На Таньке Колесовой.

Ольга у окна выдохнула так, словно её ударили под рёбра. Дом под ногами у Дуни коротко дрогнул, она это почувствовала подошвами, и где-то в спальне сама собой скрипнула дверца шкафа.

– Оля, – сказала Дуня. – Теперь ты.

– А чего я? Он всё сказал.

– Ты тоже говорила. Я слышала.

– Что ты слышала? – Ольга обернулась, и глаза у неё были мокрые и злые. – Что ты там слышала, на полу своём?

– Слово, – сказала Дуня. – Одно. Скажи его. Дому.

Ольга открыла рот, закрыла, и вдруг, к удивлению самой Дуни, заплакала. Не по-бабьи, с причитаниями, а тихо, совсем как её дом: слёзы просто текли по щекам, а лицо оставалось неподвижным.

– Я сказала, что он не мужик, – выговорила она. – Что отец его не мужик был и он такой же. Что я его… – она запнулась, – что я его никогда не любила, а вышла, потому что больше никто не звал.

В печи громко, отчётливо треснуло, и Пётр вскочил. Дуня даже не вздрогнула. Она видела, как трещина на побелке медленно, будто нехотя, наливается тёмным, а потом бледнеет. Так бледнеет синяк, когда на него положат холод.

– Сядь, Петя.

Он сел.

– Правда это? – спросила Дуня у Ольги. – Что не любила?

– Нет, – прошептала Ольга. – Не правда. Я со зла.

– Тогда скажи и это.

– Не правда, – сказала Ольга в сторону двери, громче. – Я со зла. Я любила. Я и сейчас.

Она не договорила, махнула рукой и опять отвернулась к окну. Пётр сидел за столом, сгорбившись, и смотрел на свои длинные руки. Дуня высыпала соль с ладони на порог спальни тонкой полоской, от косяка до косяка. Потом достала из другого кармана маленькую бутылочку с водой, набранной на рассвете с её собственного порога, и окропила соль. Соль потемнела и осела.

– Всё, – сказала она. – Остальное сами. Вечером печь затопите, хоть немного, хоть газетами. Пусть погреется. Окна не открывайте до утра. И не ночуй ты больше у брата, Петя. Дом без хозяина не вылечится.

– А деньги? – спросил Пётр и тут же сам смутился.

– А деньги – не моё дело, – сказала Дуня, застёгивая куртку. – Мне за деньги не платят. Мне платят за дом.

Ольга сунула ей в руку пакет: банка мёда, кусок сала, пачка индийского чая. Так было заведено. Знахарке денег не дают, знахарке дают то, что в доме есть. Бабка говорила, что деньги лечение портят, потому что деньги ничьи, а мёд хозяйский.

Дуня вышла на крыльцо. Солнце уже клонилось к реке, и над Сухой Лукой стоял тот золотой, прозрачный вечерний свет, который бывает только в конце сентября, когда берёзы ещё не облетели, а осины уже красные. Улица шла под горку, к магазину, мимо клуба и мимо старой колхозной конторы с выбитыми окнами. За конторой, на холме над рекой, торчал серый кирпичный короб недостроя.

Ширяева горка.

Дуня отвела глаза. Привычка была старая, ещё с детства. Бабка не велела ходить на горку, не велела даже смотреть туда долго, и Дуня, хоть и не была суеверной, так и не отвыкла. Когда весной там загудели экскаваторы и пошли грузовики с кирпичом, вся деревня бегала смотреть. Дуня не пошла.

Дома у неё было прохладно и тихо. Бабкин дом стоял на краю улицы, последний перед полем, большой, рубленый, с резными наличниками, которые Дуня каждое лето подкрашивала белым. Дом был старше деревенского клуба, старше колхоза и, по бабкиным словам, старше самой Сухой Луки: его будто бы перевезли сюда по брёвнышку с прежнего места, когда деревню переносили от реки после большого половодья.

Дом пел ровно. Почти ровно. Только на крыльце, на третьей ступеньке, всегда было холодное место размером с ладонь, и в любую жару ступенька там оставалась ледяной. Дуня привыкла переступать через неё не глядя. Она не знала, откуда этот холод, и бабка, если и знала, не сказала. Бабка многого не сказала. Она умерла, когда Дуне было пятнадцать, в январе, на этом самом крыльце, поскользнулась на наледи и ударилась головой о нижнюю ступеньку. Её нашла утром Варвара, соседка.

Дуня поставила пакет на стол, поставила чайник, села. Руки пахли солью и чужим домом. Она вымыла их над тазом, вылила воду за порог, как полагалось, и только тогда почувствовала, как устала. Лечение всегда забирало силы, даже такое, пустяковое. Бабка после трудных домов спала по двое суток.

В дверь постучали, когда за окнами совсем стемнело.

Стук был тяжёлый, неуверенный: два удара, пауза, ещё один. Так стучат мужики, которые не привыкли стучать в двери, а привыкли входить. Дуня открыла.

На крыльце стоял Степан Гуляев, прораб. Она знала его, как все в Сухой Луке знали всех: когда-то он учился в одной школе с её матерью, только на много лет позже, потом служил, потом работал в Перевалове на стройках, потом вернулся, женился, развёлся, остался с дочкой. Пил, но не запойно. Руки у него были золотые, только дрожали по утрам. Сейчас они дрожали и вечером. Он держал в них кепку и мял её.

– Евдокия Михайловна, – сказал Степан. – Здравствуй.

Её никто не называл по отчеству. Дуня насторожилась.

– Здравствуй, Степан. Заходи.

– Не, я тут. – Он оглянулся на тёмную улицу. – Дело у меня.

– Говори.

– Ты ж дома смотришь. – Он помолчал. – Глянь один.

– Чей?

Степан ответил не сразу, и по его лицу Дуня поняла раньше, чем он сказал.

– Наш. Который мы строим. На горке.

– Нет, – сказала Дуня.

– Евдокия Михайловна…

– Нет, Степан. Я туда не хожу. Ты сам знаешь.

– Знаю. – Он кивнул, словно соглашаясь, и не ушёл. – Бабка твоя не велела. Все знают. Только ты послушай сначала.

– Не буду я слушать.

– Ребята ушли, – сказал Степан быстро, словно боялся, что она закроет дверь. – Трое. Вчера. Расчёт не взяли, просто уехали. Говорят, не могут там. Спать не могут, работать не могут. Сашка Мельников, ты его знаешь, здоровый как бык, плакал, Евдокия Михайловна. При мне. Говорит, каждую ночь снится, что на него сверху падает. Плита, что ли, или потолок. И все одно видят. Все. И я.

Дуня молчала.

– Стены мокрые, – продолжал Степан. – Кирпич потеет. Не просто потеет, а рыжим. Как ржавчиной. Мы шпаклюем, а оно проступает. Гвозди ржавеют за ночь. Новые, оцинкованные, понимаешь? Вчера вбил, сегодня рыжие. Пёс мой туда не идёт. Тащу его, он воет и упирается. А заказчик говорит, всё, Гуляев, если к октябрю коробку не закроешь, ищи себе другую работу. А кто ж у меня там работать будет?

– Я не строитель.

– Да не про стройку я. – Степан вдруг поднял на неё глаза, и Дуня увидела, что он боится. Не начальника, не денег. По-настоящему боится, как боятся дети в темноте. – Дом этот… Он больной. Я ж тоже не дурак, я с бабкой твоей покойной знался. Видел, как она у Голубевых в восьмидесятых хату лечила, когда там дед повесился. Там так же было. Только там дом старый, там понятно. А этот новый. В нём никто не жил. Никто не помер. Он даже без крыши ещё. С чего ему болеть?

Дуня стояла в дверях, держась за косяк, и чувствовала под пальцами шершавое, тёплое дерево своего дома. Дом молчал. Молчал настороженно, как молчит собака, когда хозяин разговаривает с чужим.

«Не ходи на горку, Дуняша, – сказала бабка в её голове. Голос был ясный, будто бабка стояла за спиной, в сенях. – Не ходи, и не смотри туда, и соль там не трогай. Слышишь?»

– Слышу, – сказала Дуня вслух.

– Чего? – не понял Степан.

– Ничего. – Она вздохнула. – А заказчик знает, что ты ко мне пошёл?

– Он меня и послал, – сказал Степан. – Сам. Говорит, найди мне эту вашу Ремезову.

Это было странно. Приезжие в знахарок не верили. Приезжие верили в мастеров из Перевалова, в инженеров, в проверки и экспертизы. Приезжие, если и слышали про «ту самую Ремезову», смеялись. Дуня их за это не осуждала.

– Откуда он про меня знает?

– А я почём знаю. Деревня. Кто-то наболтал. – Степан опять оглянулся на улицу. – Так пойдёшь?

Дуня долго молчала. Где-то за полем, у реки, крикнула ночная птица. Ветер прошёл по яблоням, и сухой лист стукнул в окно. На крыльце под её ногой, на третьей ступеньке, холодное пятно, кажется, стало чуть больше.

Это было глупо. Ступенька не могла стать холоднее от разговора. Дуня знала, что это ей кажется, и всё равно отступила, сошла с этого места на соседнюю половицу.

– Завтра, – сказала она. – С утра. При свете. Одна поднимусь. Ты внизу подождёшь.

– Спасибо, – выдохнул Степан. – Вот спасибо, Евдокия Михайловна.

– Не благодари. Я ещё ничего не сделала. – Она помолчала. – И, Степан. Если я скажу, что лечить не берусь, ты меня больше не уговаривай. Ни ты, ни заказчик. Понял?

– Понял.

Он надел мятую кепку, кивнул и спустился с крыльца. На второй ступеньке остановился и обернулся.

– Евдокия Михайловна. А правда, что Матрёна Ильинична там соль сыпала? Тогда, после пожара?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Мне пятнадцать было.

Это была правда только наполовину. Она помнила ту осень. Помнила, как бабка уходила в сумерках с холщовым мешком, а возвращалась за полночь, серая, будто постаревшая на десять лет, и сидела на кухне, не раздеваясь, и смотрела в печь. Помнила, как Варвара шептала матери в сенях: «На горку ходила, Лида. Опять. Третью ночь». Помнила запах гари, который неделями стоял над деревней, и то, как взрослые замолкали, когда она входила в комнату. Помнила, что бабка той осенью перестала смеяться, а в январе умерла.

Степан ушёл. Дуня закрыла дверь, заперла на щеколду, чего обычно не делала, и долго стояла в тёмных сенях, прислонившись лбом к косяку.

Дом пел. Ровно, спокойно, на одной ноте. Но под этой нотой, глубоко, ниже подпола, ниже фундамента, ниже бабкиных старых брёвен, ей послышалось что-то ещё. Будто далеко-далеко, за полем, за конторой, на холме над рекой, кто-то тянул другую ноту. Низкую. Рваную. Как плач.

Дуня оттолкнулась от косяка и пошла на кухню. Достала с верхней полки, из-за банок с вареньем, бабкину тетрадь в коленкоровой обложке, перевязанную бечёвкой. Домовую книгу. Она не открывала её года три, с тех пор как выучила почти наизусть.

Развязала бечёвку, раскрыла на середине, потом на последних страницах.

Последние страницы она так и не сумела прочитать. Там были не слова, а набор букв, ровные строчки бабкиного почерка, в которых гласные стояли на своих местах, а согласные будто перемешали ложкой. Тарабарщина. Дуня в детстве думала, что это молитвы на каком-то старом языке. Позже решила, что это бабкины рецепты, записанные так, чтобы чужой не украл. А потом просто перестала об этом думать.

Сейчас она смотрела на эти строчки при свете лампы и вдруг заметила, что запись перед ними, последняя понятная, сделана в октябре 2004 года. И что в ней есть два слова, на которые она раньше почему-то не обращала внимания.

«Ширяева горка».

И ниже, другим нажимом, будто бабка вернулась к записи позже:

«Посолила. Не трогать. Пока не скажут».

Дуня закрыла тетрадь и долго сидела, положив на неё обе ладони, как кладут ладони на стену больного дома.

Чайник давно вскипел и выключился. За окном шумели яблони. На третьей ступеньке крыльца лежал холод, которому шёл двадцать второй год.

Глава 2. Ширяева горка

Утро выдалось туманным. Туман пришёл с реки ночью, залил низину, лёг на огороды, и когда Дуня вышла из дома, в двадцати шагах уже ничего не было видно: ни поля, ни улицы, ни соседского забора. Только мокрые яблоневые ветки выступали из белого, как руки утопленников. Дуня поморщилась от этого сравнения и тут же выкинула его из головы. Она не любила таких мыслей перед работой. Бабка говорила, что дом чует, с чем ты к нему идёшь, и если идёшь со страхом, страх в нём и найдёшь.

Она надела старую бабкину телогрейку, повязала платок, сунула в карманы мешочек с солью, бутылочку с водой, моток красной нитки, огарок свечи и кованый гвоздь, длинный, четырёхгранный, тёмный от времени. Этим гвоздём, по семейной легенде, когда-то прибили первую доску в бабкином доме. Дуня в легенду не очень верила, но гвоздь брала всегда.

Варвара Сенцова уже стояла у своей калитки, хотя было едва семь. Варвара всегда стояла у калитки. Ей было семьдесят семь лет, она была маленькая, круглая, в трёх кофтах одна на другой и в мужских резиновых сапогах, и знала обо всех в Сухой Луке больше, чем они знали сами о себе.

– На горку? – спросила она вместо приветствия.

– Откуда вы знаете?

– Степан вечером от тебя шёл. Я в окно видела. Чего ему ещё от тебя надо, как не горку? – Варвара покачала головой. – Ох, Дуня. Матрёна бы не пустила.

– Матрёны нет, тётя Варя.

– Нету, – согласилась Варвара и перекрестилась мелко, быстро. – Царствие небесное. Ты хоть Толю возьми с собой. Он тебя на машине подбросит, чего ногами-то по сырости.

– Сама дойду.

– Толя! – крикнула Варвара через плечо, не слушая. – Толь! Дуню отвези!

Из глубины двора, из-под навеса, где стояла облезлая зелёная «буханка», вышел Анатолий Сенцов. Толю в деревне звали Толя-свет, потому что он был электрик, а ещё потому, что не было в Сухой Луке дома, где бы он хоть раз не чинил проводку, не ставил счётчик, не менял пробки или не вкручивал лампочку старухе, которая сама не могла дотянуться. Ему было пятьдесят четыре, но выглядел он моложе: сухой, жилистый, с аккуратной седой бородкой и спокойными серыми глазами. Он вытирал руки ветошью.

– Здорово, Дуня, – сказал он. – Куда тебя?

– Да никуда, Толь. Мать твоя придумывает.

– На горку ей, – сказала Варвара. – Дом смотреть.

Толя перестал вытирать руки и посмотрел на Дуню внимательно, с лёгким удивлением.

– На кочетовский? Степан, что ли, позвал?

– Позвал.

– Ну дела. – Он хмыкнул. – Я там всю времянку ставил. Щит, кабель, освещение по этажам. Хороший дом будет. Крепкий. Я бы не сказал, что больной. Хотя сырой, это да, сырой. Так ведь бетон, кирпич, лето было мокрое. – Он бросил ветошь на капот. – Садись, подвезу. Мне всё равно туда, у них щит выбивает третий день, разбираться надо.

Дуня поколебалась и села. Не из-за сырости. Просто Толя был свой, почти родной: когда умерла бабка, а мать уехала в Перевалов, именно Сенцовы, Варвара и Толя, взяли пятнадцатилетнюю Дуню к себе на первые месяцы, кормили, следили, чтобы она ходила в школу, а Толя каждую неделю приходил в бабкин дом и топил печь, чтобы дом не выстыл до её возвращения. Дом бы выстыл, сказал он тогда, а выстывший дом – мёртвый дом, это любой печник знает. Дуня запомнила.

«Буханка» тряслась по разбитой дороге, мимо магазина, мимо клуба, мимо колхозной конторы. Туман понемногу редел, и на горке, когда они подъехали, его уже почти не было: холм торчал над белой рекой тумана, как остров.

Дом стоял на самом верху.

Дуня видела его раньше издалека, но вблизи он оказался больше, чем она думала. Два этажа красного кирпича, широкие проёмы будущих окон, затянутые плёнкой, бетонное крыльцо без ступеней, торчащая из стены арматура. Второй этаж был выложен не до конца, по верху стен тянулись деревянные балки перекрытия, а над ними – голое серое небо. Крыши не было. Вокруг дома валялись поддоны, мешки с цементом под брезентом, бухты кабеля, кучи песка и щебня. Чуть в стороне стоял жилой вагончик рабочих, а за домом, ближе к обрыву, виднелась полоса свежей, ещё не заросшей земли, как шрам: там, видно, недавно что-то копали и закапывали.

Степан ждал у вагончика. Рядом с ним сидел большой лохматый пёс непонятной породы, чёрный с рыжими подпалинами, и, увидев Дуню, пёс встал, вильнул хвостом и тут же опять сел, прижав уши.

– Это Пират, – сказал Степан. – Вот видишь. Ко всем идёт, а к дому ни в какую.

Толя кивнул Дуне, сказал «ну, я к щиту» и ушёл за угол, туда, где на столбе висел серый металлический ящик. Дуня проводила его взглядом и повернулась к дому.

Сначала она ничего не почувствовала. Это было обычное дело. Дома, как и люди, не любят, когда на них смотрят в упор, и в первые минуты замирают, притворяются. Дуня не торопилась. Она обошла дом по кругу, медленно, глядя не на стены, а под ноги, на землю у фундамента. Земля была глинистая, перемешанная со строительным мусором. Обломки кирпича, обрезки арматуры, окурки. У северного угла валялись битые бутылки. У восточного, со стороны реки, рос лопух, огромный, в человеческий рост, и листья у него были странного цвета: не зелёные, а бурые, будто их облили чаем.

На западной стене Дуня остановилась.

По красному кирпичу шли разводы. Не тёмные, как от дождя, а рыжеватые, с желтизной, как от ржавчины. Разводы начинались примерно на высоте человеческого роста и сбегали вниз, к цоколю, неровными дорожками, словно стена плакала.

Дуня подошла ближе и коснулась одной дорожки пальцем. Палец стал мокрым. Влага была тёплой. Дуня понюхала палец. Пахло железом. Не ржавым железом, не старым гвоздём, а другим, тем, что пахнет в мясной лавке и в сенях, когда режут поросёнка.

Она вытерла палец о телогрейку и долго стояла, не двигаясь.

– Ну? – спросил Степан из-за спины. Он подошёл неслышно.

– Внутрь пусти.

Входная дверь была временной, из досок, на навесном замке. Степан открыл. Внутри было сумрачно, свет шёл только из оконных проёмов, сквозь мутную плёнку, и с неба, через незакрытое перекрытие на втором этаже, где между балками виднелись серые полосы. Пол первого этажа был бетонный, гладкий, местами присыпанный песком. Под потолком тянулся на крюках временный кабель с лампами в решётчатых плафонах. Лампы горели вполнакала, мигали.

– Опять, – буркнул Степан. – Толя чинит, чинит.

Дуня его не слушала. Она стояла на пороге, на бетонном выступе, который потом станет настоящим порогом, и не могла сделать шаг.

Не из страха. Ноги не шли. Так бывает, когда входишь в холодную реку: тело упирается, хотя голова уже решила. Бабка говорила: «Дом тебя не пускает – значит, ему есть что прятать. Здоровый дом всегда пускает».

Она шагнула.

Её ударило сразу, без разгона, как бьёт волна. Звук, которого нельзя было услышать ушами, заполнил её всю, от пяток до макушки. Это был не плач, нет. Плач был у Лапиных, жалобный, обиженный. Здесь был крик. Высокий, режущий, непрерывный, как сирена, и в то же время детский, бессмысленный, как кричит младенец, которого только что вынули на холод. Дуня покачнулась и схватилась за стену.

Стена под ладонью была мокрой и тёплой, как кожа.

– Евдокия Михайловна!

– Не трогай меня. – Она сама удивилась, как спокойно звучит её голос. – Стой там.

Она простояла так, прижав ладонь к стене, может быть, минуту, может быть, пять. Постепенно крик стал тише, не потому, что дом успокоился, а потому, что она привыкла. Так привыкаешь к грохоту поезда, если стоишь у самых путей. Теперь она могла различать в нём оттенки. Под криком был страх, плотный, вязкий. Под страхом была боль, короткая и тупая, как удар. А под болью, на самом дне, было то, что бабка называла «последним» и о чём говорила шёпотом. Тяжесть. Темнота. Холод, который приходит снизу и поднимается, поднимается, заливает всё, и уже нельзя вдохнуть.

И ещё был запах. Настоящий, носом. Мокрый бетон. Цементная пыль. Сырость.

Дуня отняла руку от стены. Ладонь была рыжей.

Она пошла по дому. Медленно, от комнаты к комнате, хотя комнат ещё не было, были только кирпичные перегородки по пояс, разметка будущих стен. Будущая кухня, будущая гостиная, будущий кабинет. В каждом углу она останавливалась и слушала. Везде одно и то же: крик, страх, тяжесть. В будущей гостиной, у окна на реку, на подоконнике лежали гвозди, горсткой, новые, блестящие ещё вчера. Сейчас они были рыжими целиком, от шляпки до острия. Дуня тронула один, и ржавчина осыпалась ей на палец, как пыльца.

На стене кухни висели часы. Обычные дешёвые часы на батарейке, кто-то из рабочих повесил на гвоздь, чтобы знать, когда обед. Дуня посмотрела на них. Секундная стрелка дёргалась, вперёд-назад, вперёд-назад, на одном месте, словно увязла. А минутная, она смотрела на неё долго, чтобы убедиться, медленно ползла против хода.

– Это они сами, – сказал Степан из дверного проёма. Он так и не вошёл дальше порога. – Я батарейку менял. Три раза менял. Новые часы вешал. Всё одно.

– Знаю, – сказала Дуня.

– Откуда?

Она не ответила. Ей не хотелось объяснять, что часы в больном доме ведут себя так же, как сердце у испуганного человека, и что бабка научила её смотреть на них раньше, чем на стены.

В углу будущей кухни, за перегородкой по пояс, лежали на поддонах старые матрасы и скомканные спальники. Степан, перехватив её взгляд, пояснил, что ребята сначала ночевали прямо тут, в доме, пока не поставили вагончик: летом тепло, комаров меньше, чем внизу у реки. А в конце августа все до одного перебрались в вагончик и больше в дом спать не ходили.

– Почему?

– Говорю же. Сны.

Дуня подошла к матрасам. Над ними, на кирпиче, кто-то нацарапал гвоздём неровные палочки, как отмечают дни в тюрьме, а ниже, крупно, карандашом: «Не спать тут». Ещё ниже другим почерком приписано: «Мужики, кто взял мой зарядник, верните». Дуня невольно усмехнулась, и усмешка сразу погасла. Палочек было двадцать восемь. Последняя стояла чуть в стороне от остальных и была процарапана так глубоко, что кирпич под ней раскрошился.

– Кто считал?

– Да кто их знает. – Степан пожал плечами из дверного проёма. – Ромка, может. Он тут дольше всех ночевал, он у нас самый безотказный был, ему всё равно где. Потом уволился.

– Когда?

– В конце лета. Ну, Евдокия Михайловна, это ж молодёжь. Сегодня тут, завтра на вахте.

Он сказал это слишком быстро и слишком легко, и Дуня, не оборачиваясь, отметила это где-то в глубине, там, где у неё хранились все чужие оговорки. Потом она снова посмотрела на пол. Бетонный пол был ровным, только у дальней стены, там, где должна была быть лестница вниз, в подвал, зиял прямоугольный проём, огороженный доской. Из проёма тянуло холодом.

– Что там?

– Подвал. Котельная будет, кладовые. Там пока ничего. Мы плиту льём, видишь, а там отдельно, там своя плита, пониже.

Дуня подошла к проёму и заглянула. Деревянная лестница-времянка уходила вниз, в темноту. Внизу было тихо. Подозрительно тихо, если сравнивать с тем, что творилось наверху. Будто весь крик дома шёл не отовсюду, а поднимался именно оттуда, снизу, как пар из колодца, и наверху расходился по стенам, а внизу был сжат, сгущён, спрессован.

Она поставила ногу на первую ступеньку.

И не смогла. Тело отказалось, сразу и наотрез. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Дуня отступила, ухватилась за доску ограждения и постояла, хватая ртом воздух.

– Плохо? – испуганно спросил Степан.

– Нормально. – Она выпрямилась. – Внизу свет есть?

– Есть. Только там выбивает. Толя говорит, сырость в щитке. И дверь в котельную на ключ, ключ у Толи. Он там разводку делает, инструмент держит.

Дуня кивнула. Спускаться сейчас она всё равно бы не смогла.

Она вернулась к выходу. На пороге остановилась и оглянулась. Лампы под потолком мигнули все разом и погасли, и в наступившем полумраке рыжие разводы на стенах казались почти чёрными.

Снаружи было светло, туман совсем ушёл, и над рекой висело бледное, словно выстиранное солнце. Дуня сошла с бетонного выступа, сделала несколько шагов по глине и только тут почувствовала, как дрожат колени. Она села на поддон с кирпичом. Пират подошёл и ткнулся носом ей в руку, обнюхал рыжую ладонь и тихо заскулил.

– Знаю, – сказала ему Дуня. – Знаю, пёсик.

К вагончику подъехала большая тёмная машина, такая, каких в Сухой Луке не было ни у кого, даже у Нины Барминой. Из машины вышел человек. Высокий, худощавый, лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами и узким, твёрдым лицом. На нём была дорогая куртка и строительные ботинки, заляпанные глиной, и Дуня почему-то сразу отметила это: человек приехал не в первый раз и по глине ходил много.

Он посмотрел на Степана, на Пирата, потом на Дуню, и в его взгляде не было той снисходительной насмешки, какую она ждала.

– Ремезова, – сказал он. Не спросил, а сказал, будто узнал. – Евдокия.

– Да.

– Кочетов. Глеб Арсеньевич. – Он не протянул руки, и Дуня оценила это: руку знахарке после работы не жмут, это все местные знали, а приезжие никогда. – Спасибо, что пришли.

– Я ещё ничего не сделала.

– Вы пришли, – сказал он. – Этого уже было трудно ждать. Мне говорили, вы на горку не ходите.

– Кто говорил?

Он чуть заметно помедлил.

– В магазине. – Он посмотрел на дом, на западную стену, на рыжие дорожки. – Ну? Что скажете? Только, пожалуйста, честно. Мне три эксперта сказали, что это высолы, что кирпич с примесью железа, что надо сушить и обрабатывать. Я обработал. Не помогает. А мои люди бегут. Я хочу знать, что это.

Дуня смотрела на него снизу вверх, сидя на поддоне, и думала, что этот человек боится не меньше Степана. Только Степан боялся, как боятся темноты, а этот – как боятся ответа, который уже знаешь.

– Вы правда хотите честно?

– Да.

Она встала, вытерла ладонь о телогрейку ещё раз, хотя рыжее уже въелось в кожу, и сказала, глядя ему в глаза:

– Этот дом болеет убийством.

Степан за её спиной охнул. Пират заскулил громче. Из-за угла, от щита, вышел Толя с отвёрткой в руке и остановился, будто услышал.

Кочетов не охнул и не засмеялся. Он стоял очень прямо и смотрел на неё, и лицо у него стало серым, как бетон.

– Давно? – спросил он тихо.

Это был не тот вопрос, которого она ждала. Приезжий должен был спросить «что за чушь», или «вы серьёзно», или «сколько стоит». Он спросил «давно». Как будто вопрос «что» для него уже решён.

– Не знаю, – сказала Дуня. – Ещё не знаю.

– Но здесь? – Он кивнул на дом. – В нём?

– В нём, – сказала Дуня. – Или под ним.

Над рекой пролетела стая галок, с криком, низко, почти задевая крыльями голые балки второго этажа. Толя подошёл ближе, сунул отвёртку в карман.

– Дуня, ты чего такое говоришь? – сказал он мягко, почти укоризненно, как говорят с ребёнком, который напугал взрослых. – Убийство. Тут же ничего, кроме стройки, не было. Двадцать лет пустырь.

– А до пустыря был дом, – сказала Дуня, не оборачиваясь. – И он сгорел. С человеком.

– Так то пожар. Несчастный случай. Дед Илья пьяный уснул с папиросой. Все знают.

– Все знают, – повторила Дуня.

Она смотрела на Кочетова. Кочетов смотрел на дом. И когда Толя сказал «дед Илья», у Кочетова чуть дрогнул угол рта. Почти незаметно. Как дрожит стрелка часов, которая хочет идти назад.

– Я подумаю, – сказала Дуня. – Возьмусь или нет. Завтра скажу.

– Возьмётесь, – сказал Кочетов, и это опять было не вопросом. – Я заплачу, сколько скажете.

– Мне не платят деньгами.

– Тогда чем?

– Тем, что в доме есть, – сказала Дуня. – А в этом доме пока ничего нет. Кроме того, о чём я сказала.

Она повернулась и пошла вниз по склону, к дороге, не дожидаясь «буханки». Через десяток шагов она всё-таки обернулась. Кочетов стоял там же, у машины, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. Степан что-то говорил ему, размахивая руками. Толя стоял чуть поодаль, у щита, и тоже смотрел на неё. Потом поднял руку и помахал, мол, подожди, подвезу. Дуня мотнула головой и пошла дальше.

У подножия холма, где тропа сворачивала к реке, она остановилась. Здесь, в траве, среди камней, лежал старый, почерневший от времени брус. Обгорелый. Видимо, его вывернули экскаватором из земли, когда копали котлован, и бросили. Дуня присела рядом, положила на брус ладонь.

Брус был мёртвым. Совсем. Дерево, прошедшее через огонь, теряет голос навсегда, это она знала. Но под ним, в земле, что-то было. Не голос, а скорее его отсутствие, похожее на пустоту, где раньше стоял зуб. Дуня разгребла пальцами землю под брусом и нащупала мелкие, твёрдые, серые зёрна, похожие на гравий.

Она поднесла их к глазам. Понюхала. Лизнула, хотя бабка за такое дала бы по губам.

Соль. Старая, слежавшаяся, почти окаменевшая. Четверговая. Бабкина.

Дуня сидела на корточках в мокрой траве у подножия Ширяевой горки, держала на ладони щепоть двадцатилетней соли и чувствовала, как дом наверху кричит. Кричит, не переставая, как младенец, которого бросили на холод.

Глава 3. Кочетов

К обеду вся Сухая Лука знала, что Ремезова сказала про горку.

Дуня поняла это, едва вошла в магазин. Магазин у Нины Барминой был один на всю деревню и потому служил ещё и почтой, и клубом по интересам, и местом, где решались все важные дела задолго до того, как о них узнавало начальство. Он помещался в длинном кирпичном доме на перекрёстке, где раньше было сельпо. Внизу торговали, наверху Нина сдавала две комнаты приезжим: рыбакам, охотникам, командированным из района. Сейчас, как Дуня знала, наверху жил Кочетов.

У прилавка стояли трое: Ольга Лапина, тихая Зинаида Мельникова, мать того самого Сашки, что плакал на стройке, и Ирка-почтальонша с сумкой через плечо. Нина Павловна сидела за кассой, прямая, в очках на цепочке, в аккуратной вязаной кофте. Ей был шестьдесят один год, она двенадцать лет была главой поселения, а до этого двадцать лет фельдшером, и держалась так, словно до сих пор могла сделать любому из присутствующих укол.

Когда Дуня вошла, разговор оборвался.

– Здравствуйте, – сказала Дуня.

– Здравствуй, Евдокия, – ответила Нина за всех. – Хлеба?

– Хлеба. И спичек.

Нина пробила хлеб, спички, отсчитала сдачу. Женщины молчали и смотрели. Дуня взяла пакет и уже повернулась к выходу, когда Зинаида Мельникова не выдержала.

– Дуня, – сказала она тонким голосом. – Это правда?

– Что правда, тётя Зина?

– Что там. На горке. Сашка мой сам не свой пришёл. Не ест, не спит. Говорит, вы сказали, что там убили кого-то.

– Я сказала, что дом болеет убийством. Это не одно и то же.

– А какая разница? – спросила Ирка-почтальонша.

Дуня подумала.

– Разница, как между простудой и человеком, который чихнул на тебя в автобусе. Простуда у тебя, а виноват он. Дом болеет тем, что с ним случилось. А что именно случилось, я пока не знаю.

– Так ведь пожар там был, – сказала Ольга. Она стояла у витрины, в той же кофте, что вчера, но лицо у неё было другое, мягче, и Дуня почему-то обрадовалась этому больше, чем чему-либо за последние дни. – Дед Ширяев сгорел. Ну вот и болеет.

– Не тот это дом, – сказала Дуня. – Тот сгорел. Этот новый.

– Всё равно место.

– Место, может, – согласилась Дуня.

– Евдокия, – сказала Нина. Сказала негромко, но так, что все повернулись. – Ты бы поосторожней с такими словами. У людей работа. Кочетов этот, может, и чудной, но платит хорошо и платит вовремя. Шесть человек из деревни у него работали. Теперь трое. Если ещё ты его пугать начнёшь, он вообще всё бросит, и останется у нас на горке ещё одна коробка без крыши. Как контора.

– Я его не пугаю, Нина Павловна. Он сам меня позвал.

– Позвал, – повторила Нина. – И ты пошла. Матрёна, помнится, туда никого не пускала.

– Матрёна умерла.

– Двадцать два года уж скоро как, – сказала Нина. – А ты всё на неё оглядываешься. Ну и оглядывайся. Только старое не вороши. Нечего там ворошить. Пожар как пожар, комиссия была, всё записано.

– А до пожара?

Нина сняла очки, повесила их на цепочку, посмотрела на Дуню без них. Глаза у неё были светлые, водянистые, внимательные.

– А до пожара, Евдокия, весна была, и девочка утонула. Тоже записано. И тоже не ворошить. Хватит в этой деревне покойников ворошить.

Она надела очки обратно и повернулась к Зинаиде.

– Тебе чего, Зина? Масла?

Дуня вышла. На крыльце магазина она постояла, глядя на перекрёсток, на автобусную остановку с облупленной синей крышей, на рыжую собаку, которая спала прямо на дороге. Потом обошла дом и поднялась по наружной деревянной лестнице на второй этаж.

Кочетов открыл сразу, будто ждал за дверью.

Комната была маленькая, бедная, с железной кроватью, столом, двумя стульями и шкафом, который не закрывался. На столе лежал раскрытый ноутбук, рядом стопка бумаг, чертежи, кружка с остывшим кофе. Пахло табаком, хотя Кочетов, насколько Дуня видела, не курил. Пахло, видно, от прежних жильцов.

– Проходите, – сказал он. – Садитесь. Чаю? Кофе у меня только растворимый, плохой.

– Ничего не надо.

Она села на стул у двери. Он сел на кровать, напротив, сцепил на коленях руки. Руки у него были большие, с коротко остриженными ногтями, на правой не хватало фаланги мизинца.

– Я решила, – сказала Дуня. – Возьмусь. Но на условиях.

– Слушаю.

– Первое. Я делаю в доме всё, что считаю нужным. Ночую, если надо. Копаю, если надо. Ваши люди мне не мешают и не спорят. Даже если вам покажется, что я делаю глупость.

– Согласен.

– Второе. Я буду задавать вопросы. Вам, Степану, всем. Вы отвечаете правду. Если не хотите отвечать, говорите «не хочу». Но не врёте. Врать мне нельзя. Ложь в больном доме – как грязь в ране. Я её чувствую, и лечить становится труднее.

Кочетов помолчал.

– Согласен, – сказал он наконец. – С одной оговоркой. Есть вещи, на которые я сейчас «не хочу». Может быть, потом.

– Это ваше право. – Дуня кивнула. – Третье. Если я скажу, что дом нужно разобрать, вы его разберёте.

Он вскинул на неё глаза.

– Вы серьёзно?

– Серьёзно. Бывает, что дом не лечится. Тогда его разбирают по брёвнышку и сжигают, а на месте сыплют соль. Бабка один раз так делала, ещё до моего рождения. В Покровке. Там мужик семью вырезал. Никто в том доме жить не мог.

– Этот дом стоит мне одиннадцать миллионов, – сказал Кочетов ровно.

– Я знаю, что дорого.

– Нет, вы не знаете. – Он вдруг улыбнулся, впервые, коротко и некрасиво, одной стороной рта. – Хорошо. Если скажете, разберу. Но сначала попробуйте вылечить.

– Попробую.

Они помолчали. За окном по дороге проехал трактор, стёкла задребезжали.

– Можно я теперь спрошу? – сказала Дуня.

– Конечно.

– Почему вы купили этот участок?

– Вид, – сказал Кочетов, не задумываясь. – С горки видно реку до самого поворота. И лес на том берегу. Таких мест в области почти не осталось. И дёшево. Земля поселковая, никто её двадцать лет не брал. Нина Павловна, по-моему, была счастлива от неё избавиться.

Это было похоже на правду, и Дуня кивнула. Она слушала не слова, она слушала его самого. С людьми у неё получалось хуже, чем с домами, но кое-что она всё-таки умела. Когда человек врёт, у него внутри будто дверь заедает: голос идёт ровно, а под ним что-то скрипит. У Кочетова не скрипело. Но и открыто не было. Он говорил правду, только не всю.

– Вы знали, что там был пожар?

– Знал.

– От кого?

– От Нины Павловны. Она мне показала документы, когда оформляли. Там было написано: участок после пожара, строение утрачено, собственник умер, наследников, заявивших права, нет.

– Наследников нет, – повторила Дуня. – А вы знаете, кто там жил?

– Ширяев Илья Матвеевич. – Он произнёс это полностью, с отчеством, без запинки, и тут же, будто спохватившись, добавил: – Так в бумагах.

– А что у него была внучка, знаете?

Кочетов не ответил сразу. Он смотрел в окно, на перекрёсток, на синюю крышу остановки.

– Слышал, – сказал он. – Что утонула.

– От кого слышали?

– Это одно из «не хочу», – сказал Кочетов.

Дуня встала.

– Хорошо. Сегодня я туда не пойду, мне надо отлежаться. Завтра к вечеру приду и останусь на ночь. Одна. Степану скажите, чтобы ушёл до темноты и пса увёл.

– А вы не боитесь? Одна?

– Боюсь, – честно сказала Дуня. – Только это не важно.

Она уже взялась за ручку двери, когда он спросил:

– Евдокия. Вы сказали «в нём или под ним». Что вы имели в виду?

Дуня обернулась.

– То и имела. Недостроенный дом, Глеб Арсеньевич, как младенец в утробе. Он болеет не тем, что в нём было, в нём ещё ничего не было. Он болеет тем, что в него положили. Из чего его сложили, на чём поставили. Если кирпич взяли с пожарища, он будет болеть пожаром. Если доски с гроба, будет болеть гробом. Если фундамент заложили на могиле…

Она не договорила. Он и так понял.

– Вы думаете, там могила?

– Я пока ничего не думаю. Я слушаю.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

У магазина стояла зелёная «буханка». Толя сидел за рулём, курил в открытое окно и, увидев Дуню, выбросил окурок и махнул.

– Садись, довезу.

– Толя, ты меня что, пасёшь?

– Да я за проводом заезжал, у Нины в подсобке бухта лежит. – Он кивнул на кузов, где правда что-то лежало под брезентом. – Садись, говорю, не стой.

Она села. «Буханка» тронулась, заскрипела, затряслась.

– Ну что, взялась? – спросил Толя, не глядя на неё.

– Взялась.

– Я так и думал. Ты упрямая, вся в бабку. – Он помолчал. – Дуня. Ты не обижайся, что я скажу.

– Говори.

– Ты там вчера при Кочетове про убийство. Я понимаю, ты дома чувствуешь. Я сам видел, как Матрёна Ильинична чудеса делала. Но ты подумай, как оно со стороны. Человек деньги вложил, строит, люди бегут, а тут ещё ты. Нина вон уже злится. Если он стройку бросит, деревне хуже.

– Ты тоже думаешь, что я людей пугаю?

– Я думаю, ты дом слышишь, а людей не всегда, – сказал Толя мягко. – Там сырость, Дуня. Я в щитке каждое утро воду вытираю. Это лето было такое, бетон не высох, кирпич мокрый. И место нехорошее, я спорить не буду. Пожар был. Дед сгорел. Конечно, всем там жутко. Вот и снится.

– А гвозди?

– Гвозди дешёвые. Китайские. Цинк на них тоньше бумаги.

– А часы?

Толя засмеялся.

– А часы я тебе сам почищу. Там магнит рядом, щит, кабель силовой. Они от наводки сбиваются. Я Степану сто раз говорил, перевесь, он не слушает.

Дуня смотрела в окно, на уплывающие назад палисадники, на рябины, усыпанные ягодами так густо, что ветки гнулись.

– Может быть, – сказала она. – Может быть, ты и прав.

– Да ты не слушай меня, – сказал Толя. – Я ж электрик. Мне всё одно: что не горит, то контакт. – Он улыбнулся в бороду. – Делай как знаешь. Если надо куда отвезти, говори. Мне не трудно.

– Спасибо, Толь.

Он высадил её у калитки и уехал к себе, в соседний двор. Дуня видела через забор, как он открывает ворота, как загоняет «буханку» под навес, как Варвара выходит на крыльцо и что-то ему говорит, а он смеётся и машет рукой.

Вечером Дуня всё-таки зашла к Варваре.

Она не собиралась, но чай одной пить не хотелось, а у Варвары всегда было что-нибудь к чаю: пироги, ватрушки, варенье из крыжовника, которое она варила по какому-то особенному рецепту, с вишнёвым листом. Дом у Сенцовых был ниже и теснее бабкиного, но светлый, весь в половиках, вышитых салфетках и фотографиях в рамках. Толя жил с матерью уже двадцать лет, с тех пор как от него ушла жена Галина, и Дуня знала этот дом почти так же хорошо, как свой.

Дом пел ровно. Почти. В сенях у Сенцовых всегда, сколько Дуня себя помнила, была тихая, еле заметная сырость, с которой Варвара воевала то хлоркой, то солью, то ладаном. Сырость пахла грибами. Дуня когда-то, ещё подростком, спросила бабку, отчего у тёти Вари в сенях сыро, а бабка помолчала и сказала: «От слёз, Дуняша. От старых слёз». И больше ничего не сказала.

Толи дома не было. Варвара сказала, уехал к кому-то в Покровку менять счётчик и вернётся поздно.

– Ну? – спросила Варвара, едва Дуня села за стол. – Чего там?

– Плохо там, тётя Варя.

– Знаю, что плохо. Чего видела?

Дуня рассказала. Не всё, но многое. Про рыжие стены, про часы, про крик. Про соль у подножия горки не сказала. Варвара слушала, подперев щёку рукой, и молчала, только иногда качала головой и вздыхала.

– Расскажите мне про Ширяевых, – попросила Дуня, когда закончила.

– А чего рассказывать? Ты и сама помнишь.

– Мне пятнадцать было. Я помню, что дед Илья был сердитый и что у него собака злая была. И что Аля… – Дуня запнулась. – Аля на два года старше меня была. Мы почти не дружили. Она с городскими водилась, с дачниками. Красивая была.

– Красивая, – вздохнула Варвара. – Ох, красивая. Вся в мать. Вера-то, мать её, тоже красавица была. Илья её одну вырастил, жена у него рано померла. А Вера в город уехала учиться, там замуж вышла, сына родила. Потом развелась, сына муж себе оставил, а она вернулась к отцу. Ну и потом Алю родила, неизвестно от кого. Говорили, от командированного какого-то. А в девяносто пятом Вера померла. Сердце. Молодая совсем, сорока пяти не было. И остались дед с внучкой.

– А сын? Верин сын?

– А сына отец увёз, ещё маленьким. Он сюда приезжал, помню, пару раз, мальчишкой. Худенький такой, тихий. На речку ходил, рыбу ловил. А потом не приезжал. Взрослый уже, наверно. Сейчас ему, поди, лет пятьдесят.

– Как его звали?

Варвара наморщила лоб.

– Не помню, Дуня. Вот хоть убей. Помню, Вера его как-то ласково звала, а как, не помню. Старая я. – Она махнула рукой. – Да и какая разница. Он и на похороны к деду не приезжал. Ни к Але, ни к деду. Чужой он им был.

– А Аля как утонула?

Варвара отодвинула чашку.

– В мае. Перед самыми экзаменами. Вечером ушла из дому, сказала деду, что к подружке, а сама не пришла. Искали её всем селом. Утром Нина нашла на берегу у Чёрного омута туфлю её, красную. Ну и решили, что пошла купаться, а там омут, там вода холодная, ключи бьют. Судорогой схватило – и всё. Водолазов из района вызывали, три дня ныряли, ничего не нашли. Омут глубокий, там под берегом ямы. Ну и записали: утонула.

– А дед?

– А дед не поверил. – Варвара вздохнула тяжело, всей грудью. – Ой, Дуня, что с ним было. Ходил по деревне, как пьяный, хоть и не пил. Ко всем в двери стучал. Кричал, что убили её. Что знает, кто. Что найдёт. В район ездил, в милицию, писал куда-то. А потом осенью, в октябре, дом и сгорел. И он в нём. Говорили, запил с горя, уснул с папиросой.

– А вы что думаете?

Варвара посмотрела на неё долгим взглядом. В доме было тихо. Часы на стене, старые, с гирями, шли мерно и громко. Где-то в сенях капало.

– Я думаю, Дуня, что старое не надо трогать, – сказала она наконец. – Тут Нина права. Что было, то сгорело. Ни Али не вернёшь, ни Ильи, ни Матрёны.

– А при чём тут бабушка?

Варвара вздрогнула, будто сказала лишнее, и потянулась за чайником.

– Ни при чём. Это я так, к слову. Все померли, вот и Матрёну вспомнила. Тебе подлить?

– Тётя Варя.

– Подлить, говорю?

Дуня подставила чашку. Варвара налила, рука у неё чуть дрожала, и несколько капель пролилось на клеёнку. Она сразу затёрла их краем фартука.

– Матрёна туда ходила после пожара, – сказала Дуня тихо. – На горку. Я помню. Вы маме говорили в сенях. Третью ночь, говорили.

– Ходила, – сказала Варвара, не поднимая глаз. – Мало ли куда она ходила. Она по всем домам ходила.

– Зачем?

– Не знаю я, Дуня. Вот правду говорю, не знаю. Она мне не сказала. Она мне ничего не сказала, – Варвара подняла голову, и в глазах у неё вдруг блеснули слёзы. – Мы с ней сорок лет дружили. А она мне ничего не сказала. Пришла один раз, зимой уже, перед самым Новым годом, села вот тут, где ты сидишь, и смотрит. Долго так смотрит. А потом говорит: «Варя, ты меня прости». Я говорю: «За что?» А она: «Потом узнаешь». И ушла. А через три недели я её у крыльца нашла.

Варвара заплакала. Тихо, по-старушечьи, вытирая глаза краем фартука. Дуня встала, обошла стол и обняла её, маленькую, круглую, пахнущую тестом и корвалолом.

– Ну всё, всё, тётя Варя.

– Не ходи ты туда, Дуня, – сказала Варвара ей в плечо. – Христом богом прошу. Не ходи.

– Мне надо.

– Ничего тебе не надо. Ты молодая. Замуж выйди. Детей роди. Брось ты это всё. Брось.

Дуня гладила её по спине и молчала. В сенях капало. Медленно, ровно, как часы.

Домой она вернулась затемно. Постояла у калитки, глядя на свой дом, на тёмные окна, на белые наличники, которые в сумерках казались кружевными. Над крышей горела одна звезда, низкая и яркая.

Поднимаясь на крыльцо, она привычно перешагнула через третью ступеньку. Потом остановилась, вернулась на шаг назад и, сама не зная зачем, наступила на холодное место всей ступнёй.

Холод прошёл сквозь подошву, сквозь шерстяной носок, сквозь кожу, и поднялся по ноге до колена. Это был не просто холод, как от камня. Это было похоже на то, что она чувствовала сегодня в доме на горке, на самом дне, под криком и болью. Тяжесть. Темнота. И холод снизу, который поднимается и поднимается.

Дуня отдёрнула ногу и долго стояла на верхней ступеньке, держась за перила, пока сердце не перестало колотиться.

Глава 4. Ночёвка

Перед ночёвкой бабка всегда постилась. Не по церковному, а по-своему: целый день ничего, кроме воды и хлеба, и ни с кем не разговаривала после полудня. Говорила, что пустому человеку легче впустить в себя чужое, а сытый и болтливый дом не услышит, только себя.

Дуня так и сделала. С утра выпила кружку воды, съела горбушку, вымыла полы во всём доме, перебрала бабкины мешочки с травами, наточила нож, которым режут хлеб для дома. Нож тоже был особенный, с деревянной ручкой, обмотанной красной ниткой. Бабка говорила, что хлеб для больного дома надо резать только им, а то дом обидится. Дуня никогда не проверяла, обидится ли.

К пяти часам она собрала сумку: старое ватное одеяло, свечи, спички, соль, воду с порога, краюху хлеба, нож, гвоздь, моток нитки, фонарик. Подумав, положила ещё термос с чаем, хотя пить его не собиралась. Просто с термосом было не так одиноко.

Варвара стояла у калитки. Конечно.

– Пошла, значит.

– Пошла, тётя Варя.

– Ох, Дуня. – Варвара перекрестила её, мелко, быстро, трижды. – Толя тебя довезёт.

– Не надо Толю. Я сама.

– Темно же будет.

– До темноты дойду.

Варвара больше не спорила, только стояла и смотрела ей вслед, пока Дуня не свернула за угол.

Солнце садилось за лес на том берегу, большое, красное, мутное. Над рекой поднимался туман, пока ещё тонкий, прозрачный, как дым от сигареты. На горке было пусто. Вагончик закрыт, на двери замок. Степан, видно, сделал, как велели: ушёл и увёл Пирата. Только на поддоне у входа лежал ключ от навесного замка, придавленный обломком кирпича, и записка на клочке цементного мешка: «Свет я выключил весь, щит на замке. Фонарь есть? Если что, звони. С.» И номер телефона.

Дуня сунула записку в карман и открыла дверь.

Внутри было почти темно. Последний свет падал сквозь плёнку на окнах розовым, размытым пятном. Кирпич стен казался чёрным. Пахло цементом, сыростью и тем, вчерашним, железным.

Крик ударил снова, как вчера, но Дуня была готова. Она остановилась на пороге, закрыла глаза, дала ему пройти сквозь себя, как проходит сквозь тело холодная вода, и только потом шагнула внутрь.

Место она выбрала на кухне, в двух шагах от проёма в подвал. Ближе подойти не смогла: тело опять упёрлось, ноги стали ватными. Значит, здесь. Она расстелила одеяло прямо на бетоне, села на него, достала соль и очертила вокруг себя круг. Не замкнутый, а с разрывом в ладонь шириной, со стороны проёма. Бабка учила: «Если хочешь, чтобы дом с тобой говорил, оставь ему дверь. Глухой круг – это ты от него прячешься, а он от тебя».

Потом она встала, подошла к входу и натянула поперёк проёма красную нитку, привязав её к двум гвоздям, торчащим из кирпича. Это было не для дома, а для людей. Если кто-то войдёт, нитка порвётся, и утром она будет знать.

На подоконнике, том самом, где лежали ржавые гвозди, она положила хлеб. Отрезала от краюхи толстый ломоть бабкиным ножом и положила на чистую тряпочку. Посолила. Это было угощение. Дому, или тому, кто в нём живёт, или тому, кто в нём умер. Бабка никогда не уточняла.

Последней она зажгла свечу и поставила её на бетон у края соляного круга, у самого разрыва.

Потом села, укрылась одеялом и стала ждать.

Первую свою ночёвку она провела в двенадцать лет. Бабка взяла её с собой в Ключи, соседнюю деревню, в дом, где зимой от угара умерла старуха. Дом стоял пустой полгода, наследники не могли его продать: покупатели приезжали, заходили и уходили, не дойдя до кухни. Бабка постелила им два тулупа на полу у печи, зажгла свечу и сказала: «Спи, Дуняша. Только не бойся, что бы ни снилось. Ты в гостях. Гостей не обижают».

Дуне тогда приснилось, что она старая и очень устала. Что печь натоплена жарко, а заслонка закрыта, и голова тяжёлая, и хочется только лечь и полежать немного. И она легла и полежала. И это было не страшно, а наоборот, тепло и спокойно, и только в самом конце, когда уже почти ничего не осталось, ей стало жалко кошку, которая заперта в сенях и некормлена.

Утром она плакала, а бабка гладила её по голове и говорила, что это хорошо, что значит, дом её признал. Потом они нашли в подполе высохшую кошку, похоронили её под яблоней, бабка прочитала над порогом то, что прочитала, и посолила, и через месяц дом купили.

«Видишь, – сказала тогда бабка, – старуха не по себе горевала. По кошке. Дом её горе запомнил. Как сказали вслух, так и отпустило».

Дуня потом спросила, а если бы не нашли кошку? Если бы никто не узнал, по чему горюет дом?

«Тогда бы и стоял он пустой, – сказала бабка. – Пока не сгнил бы. Дом, Дуняша, не врёт и не забывает. Это люди забывают. А дом ждёт, пока ему скажут».

Тот дом в Ключах был тихий и печальный. Его горе было похоже на старое одеяло: тёплое, тяжёлое, пахнущее чужой жизнью. Ничего общего с тем, что творилось здесь. Дуня за двадцать пять лет ремесла бывала во многих домах. В домах, где люди умирали долго и тяжело, от рака, от старости. В домах, где пили и дрались, где били детей, где мужья уходили к другим, а жёны травились уксусом. Один раз, с бабкой, в доме, где повесился подросток. Тот дом был страшным. Он молчал, как молчит человек, которого ударили так сильно, что он разучился говорить.

Но никогда она не слышала, чтобы дом кричал. Так, как младенец. Непрерывно. Без надежды, что придут.

Темнело быстро. Розовое пятно на окне стало серым, потом синим, потом исчезло. Огонёк свечи стоял прямо, не колеблясь, хотя в доме без крыши должно было тянуть сквозняком. Дуня смотрела на огонёк. Пламя было маленьким и жёлтым и совсем не давало тепла.

Дом кричал. Но к крику можно было привыкнуть, и через час Дуня его почти не замечала, как не замечают шум реки, живя на берегу. Под криком, если вслушиваться, были другие звуки. Скрип балок наверху, хотя ветра не было. Шорох песка, осыпающегося где-то в углу. Тихий, мерный стук, словно капает вода. Тук. Тук. Тук. Дуня повернула голову на звук и поняла, что это часы на стене. Те самые, дешёвые, на батарейке. Секундная стрелка больше не дёргалась на месте. Она шла. Назад.

Тук. Тук. Тук.

Дуня закрыла глаза.

Она не помнила, когда заснула. Это всегда было так: ты сидишь, слушаешь, думаешь о чём-то своём, о соли, о хлебе, о Варваре у калитки, и вдруг понимаешь, что думаешь уже не своё. Мысли чужие, тяжёлые, неповоротливые, как мокрые брёвна. И видишь не то, что перед глазами.

Темно. Не совсем темно. Где-то далеко, впереди, свет. Белый, режущий, прямо в глаза. Фонарь. Луч скачет, слепит, и невозможно разглядеть, кто его держит.

– Слышь, – говорит голос. Её голос, только не её. Мужской, молодой, чуть хрипловатый, с перваловским говорком, где «что» звучит как «шо». – Я ж никому. Я ж просто спросить.

Что-то у неё в руке. Маленькое, холодное, тонкое. Пальцы сжимают его, и оно отзывается тихим звоном. Колокольчик. Крошечный, как бусина.

– Я ж просто спросить хотел. Чьё это. Мне не надо ничего.

Фонарь не отвечает. Фонарь просто светит. Потом опускается, и в темноте на мгновение видна рука, держащая его. Рука в перчатке. Рабочей, тряпичной, с резиновыми пупырышками на ладони, какие продаются в любом хозяйственном. Больше ничего.

– Ну ты чё молчишь? – говорит голос. Ему уже страшно. – Слышь, ну ты чё?

И тогда приходит удар.

Не спереди, где фонарь. Сбоку, или сверху, Дуня не понимает. Что-то тяжёлое обрушивается на голову, на висок, и мир взрывается белым, ярче любого фонаря, а потом гаснет. Она падает. Она падает долго, бесконечно, как падают во сне, и падение заканчивается не ударом, а мягким, сыпучим, холодным. Камни. Мелкие, острые, мокрые. Они под щекой, под ладонями, во рту. Гравий.

Она ещё жива. Она это знает. Сердце колотится, во рту кровь, в ушах звон. Кто-то рядом дышит. Тяжело, часто, со свистом. Потом шаги. Потом сверху, на спину, на ноги, на голову, начинает сыпаться. Мелкое, сухое, шуршащее. Потом мокрое, тяжёлое. Шлёп. Шлёп. Лопата. Это лопата.

Она хочет закричать и не может. Рот полон гравия. Она хочет пошевелиться и не может. Тело не слушается. Темнота сгущается, тяжесть растёт, давит на спину, на рёбра, на затылок, и холод, снизу, от мокрых камней, ползёт вверх, по ногам, по животу, к сердцу.

А потом, много позже, когда уже нет ни боли, ни страха, а есть только тяжесть, приходит запах. Сырой, едкий, известковый. И гул. Далёкий, монотонный, механический. Так гудит мотор. Так гудит бетономешалка.

И сверху, через тяжесть, через темноту, через камни, начинает литься серое и жидкое.

Дуня закричала.

Она закричала по-настоящему, своим голосом, и от собственного крика проснулась. Она сидела на одеяле, вся мокрая от пота, и хватала ртом воздух. Во рту было сухо и горько. Она провела языком по зубам и почувствовала песок. Сплюнула на ладонь. В свете свечи на ладони лежала серая кашица. Цементная пыль. Мелкая, как мука.

Свеча догорела почти до основания. Пламя по-прежнему стояло ровно.

Дуня вытерла ладонь об одеяло и посмотрела на часы. Стрелки показывали без четверти четыре. Она не знала, верить ли им, раз они шли назад. Вытащила из кармана телефон. Три сорок семь.

Она сидела неподвижно, обхватив колени, и слушала дом. Крик никуда не делся. Но теперь, после сна, она слышала его иначе. Раньше он казался ей просто криком, огромным и бессмысленным. Теперь она различала в нём голос. Тот самый, молодой, перваловский. «Я ж просто спросить». И слышала в нём ещё одно, то, чего не замечала вчера.

Он был свежим.

Боль бывает разной не только по силе, но и по возрасту. Бабка учила её различать это ещё девочкой, на старых домах. Старая боль, двадцатилетняя, пятидесятилетняя, глухая, тупая, ноющая, как ноют к дождю старые переломы. Она въедается в брёвна, в кирпич, в землю, становится частью дома, его запахом, его цветом. С ней можно жить. Многие и живут, не замечая. А свежая боль – острая, горячая, рвущаяся наружу. Она как незажившая рана: кровит при каждом движении.

Этот дом кровил.

Значит, не пожар. Не двадцать два года назад. Не дед Илья с папиросой. Кто-то умер здесь недавно. Совсем недавно. Месяц. Может быть, полтора. Здесь, в этом доме, в этом бетоне, под этой тяжестью.

Под ним.

Дуня медленно повернула голову к проёму в подвал. Проём был тёмным, чернее черноты. Из него тянуло холодом и сырым, известковым запахом, тем самым, из сна.

Она не встала. Она знала, что не сможет.

Вместо этого она подумала о другом. О том, что успела увидеть, прежде чем голос стих. Колокольчик. Маленький, холодный, звенящий. Что-то, что парень держал в руке и о чём «просто хотел спросить». «Чьё это».

И ещё было одно, совсем на краю сна, так глубоко, что она не была уверена, не почудилось ли. Когда сверху лилось серое и жидкое, и всё уже кончилось, и голос парня затих навсегда, где-то ещё ниже, ещё глубже, под гравием, под глиной, под старой, давно слежавшейся землёй, кто-то тихо засмеялся. Не зло. Не страшно. Как смеются девочки, когда им щекотно. Тоненько, на одной ноте. И колокольчик звякнул ещё раз, отдельно, сам по себе.

Дуня поёжилась и плотнее закуталась в одеяло.

В этот момент снаружи, внизу, на дороге, мелькнул свет.

Она увидела его сквозь мутную плёнку окна: два жёлтых пятна, фары, медленно ползущие вдоль подножия холма. Машина ехала со стороны деревни, не быстро. У поворота на горку остановилась. Фары погасли.

Дуня затаила дыхание.

Прошла минута. Две. Потом на склоне, на тропе, ведущей к дому, загорелся маленький белый огонёк. Фонарь. Он покачивался в такт шагам и поднимался вверх, к дому.

Дуня не двигалась. Сердце билось в горле. Она смотрела на огонёк, который становился всё ближе, и думала только об одном: свеча. Её свечу видно снаружи. Слабо, сквозь плёнку, но видно.

Фонарь поднялся до самой площадки перед домом и остановился. Шагов десять от двери. Луч пошарил по стене, по плёнке окна, по поддонам, по вагончику. Задержался на двери. На красной нитке поперёк проёма.

Потом погас.

Дуня слышала, как кто-то стоит там, в темноте, в десяти шагах. Не дышит. Не двигается. Просто стоит и смотрит.

Она не знала, сколько это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, десять. Потом шаги, тихие, осторожные, пошли прочь. Вниз по склону. Фонарь больше не загорался. Через какое-то время внизу хлопнула дверца машины, заурчал мотор, и фары, вспыхнув, поползли обратно, к деревне.

Дуня просидела до рассвета, не сомкнув глаз.

Рассвет пришёл серый, туманный, холодный. Свеча догорела и погасла сама около пяти. Дуня встала, когда окна посветлели, сложила одеяло, собрала вещи. Хлеб на подоконнике лежал там же, где она его оставила, только корка почернела и потрескалась, будто его неделю держали в сыром погребе. Дуня завернула его в тряпочку, чтобы потом закопать. Хлеб из больного дома нельзя ни есть, ни выбрасывать, его надо отдать земле.

Соляной круг на бетоне был цел, только у разрыва, со стороны подвала, соль потемнела и слиплась, как от влаги.

Нитка в дверях тоже была цела.

Дуня отвязала её, смотала, сунула в карман. Вышла на площадку. Внизу, над рекой, лежал туман, густой, молочный. На горке было ясно и холодно. На глине у входа, в десяти шагах от двери, отпечатались следы. Мужские ботинки, большие, с рифлёной подошвой. Обычные рабочие ботинки, какие носит половина мужиков в округе. Следы пришли снизу, постояли, потоптались на месте и ушли обратно.

Дуня присела рядом с одним отпечатком и долго на него смотрела. Потом достала телефон и сфотографировала. Она не знала зачем. Просто так.

В половине восьмого приехал Кочетов. Он вышел из машины с термосом и пакетом, и по его лицу Дуня поняла, что он почти не спал.

– Вы живы, – сказал он. Не то спросил, не то обрадовался.

– Жива.

– Я привёз завтрак. Кофе, бутерброды.

– Мне нельзя. До полудня. – Она кивнула на следы. – Это вы ночью приезжали?

Кочетов посмотрел на отпечатки, потом на неё.

– Нет. Я всю ночь был у себя. У Нины Павловны. Можете у неё спросить, она внизу до двух часов с бумагами сидела, я слышал. Кто-то приходил?

– Приходил.

– Кто?

– Не видела. Фонарь видела. Постоял и ушёл.

Кочетов помолчал, потом медленно поставил термос на поддон.

– Степан?

– Не знаю. Спросите его.

– Спрошу. – Он помолчал ещё. – Ну? Что-нибудь… узнали?

Дуня посмотрела на дом. На рыжие дорожки на кирпиче, которые в утреннем свете казались ещё ярче. На проём двери, за которым была темнота. На серое небо над голыми балками.

– Узнала, – сказала она. – Это не пожар. Это не старое. Тот, кто здесь умер, умер недавно. Месяц назад. Может, полтора. Молодой мужчина. Его ударили по голове и засыпали гравием. А потом сверху залили бетоном.

Кочетов не шелохнулся. Только лицо у него, и без того серое после бессонной ночи, стало совсем бескровным.

– Где? – спросил он хрипло.

Дуня кивнула на дом.

– Там. Под полом. Где-то внизу. Я не смогла спуститься.

– Это невозможно, – сказал Кочетов. – Это… Мы плиту лили в конце августа. Я сам был. Всё было чисто.

– Вы были всю ночь, пока лили?

– Нет. Днём. Утром начали, к вечеру закончили. А подсыпку готовили накануне. – Он запнулся. – Накануне я уезжал в город.

– Кто остался?

– Степан. Рабочие. – Он провёл рукой по лицу. – Евдокия. Вы понимаете, что говорите? Вы понимаете, что это… Если это правда, это уголовное дело. Это полиция. Это… А если неправда? Если это ваш сон? Я вскрою плиту, а там ничего?

– Я не прошу вскрывать.

– А что вы просите?

Дуня подняла с поддона свою сумку, перекинула через плечо.

– Я прошу ответить на один вопрос. Кто из ваших рабочих пропал в конце лета?

Кочетов смотрел на неё долго, не мигая. Внизу, у подножия холма, загудел мотор: к стройке подъезжал старый Степанов «жигулёнок».

– Никто не пропал, – медленно сказал Кочетов. – Один уволился. Сам. В конце августа. Степан говорил, уехал на вахту.

– Как его звали?

– Рома, – сказал Кочетов. – Ткачёв Роман. Из Перевалова. Хороший парень. Безотказный.

Глава 5. Работник, который уехал

Степан вылез из «жигулёнка» не сразу. Сначала посидел, положив руки на руль, глядя на Дуню и Кочетова через пыльное лобовое стекло, и только потом открыл дверцу. За ним, с пассажирского сиденья, выбрался Пират, а с заднего, к удивлению Дуни, девочка. Худенькая, лет одиннадцати, в синей курточке не по размеру и вязаной шапке с помпоном. Светлые волосы выбивались из-под шапки прямыми прядями. Девочка держала под мышкой большой альбом для рисования.

– Сонька, сиди в машине, – сказал Степан, не оборачиваясь.

Девочка не послушалась. Отошла на несколько шагов, к штабелю досок, села на нижнюю и раскрыла альбом на коленях. Пират лёг у её ног.

– Суббота, – пояснил Степан, подходя. – Школы нет, а мать у неё в Перевалове, сегодня не её день. Куда я её дену. – Он посмотрел на Дуню, на её помятое лицо, на сумку с одеялом, и спросил тихо: – Ну как?

– Ты ночью приезжал? – спросила Дуня.

– Я? – Степан моргнул. – Куда?

– Сюда. Около трёх.

– Да ты что, Евдокия Михайловна. Я дома был. Спал. – Он поморщился. – Ну, выпил немного, это да. Но дома. Сонька подтвердит. Да и чего мне тут ночью делать?

– Вот и я думаю, – сказала Дуня.

Она смотрела на его ботинки. Степан носил старые кирзовые сапоги, заляпанные раствором. Подошва гладкая, стёртая. Не те.

– Степан, – вмешался Кочетов. – Расскажи про Ткачёва.

Степан заметно вздрогнул.

– Про Ромку? А чего про него?

– Как он уволился. Когда. Что сказал.

– Да чего он сказал. – Степан снял кепку, почесал затылок, надел обратно. Дуня смотрела на его руки. Руки дрожали. – Ничего не сказал. Уехал, и всё. Тридцатого, кажись. Ну да, тридцатого. Мы утром заливку начали, я его ищу, а его нет. Вагончик открыт, рюкзака нет, койка пустая. Я ему звоню – выключен. Ну, думаю, загулял. А вечером пишет: «Степан Иваныч, извините, уехал на вахту, срочно позвали, расчёт не надо, потом созвонимся». Ну и всё. Больше не звонил.

– Покажи, – сказала Дуня.

– Чего?

– Сообщение.

Степан помедлил, потом полез в карман куртки, достал старый телефон с треснувшим стеклом, долго тыкал в него толстым пальцем, наконец протянул Дуне. На экране светилось сообщение. Номер, подписанный «Рома Ткач». Дата: тридцатое августа, девятнадцать сорок две. Текст был в точности такой, как пересказал Степан, только аккуратнее: с большой буквы, с запятыми, с точкой в конце.

Дуня пролистала выше. Предыдущие сообщения от «Ромы Ткача» были совсем другими. «иваныч я в магаз чё взять» – «ок» – «щас буду» – «там бетон привезли или нет». Без единой запятой, без единой большой буквы.

Она молча вернула телефон.

– А расчёт? – спросил Кочетов. – Я тебе на него деньги переводил. За август. Ты ему отдал?

Степан покраснел.

– Он же сказал, не надо.

– Он сказал «потом созвонимся». Ты ему звонил?

– Звонил. Выключен.

– А матери его? Ты знаешь, где он живёт, у тебя его адрес есть. Ты матери деньги отвёз?

– Глеб Арсеньевич, ну какая мать… – Степан замялся. – Он взрослый парень. Сам сказал. Я думал, позвонит, я ему переведу.

– Сколько там было? – спросил Кочетов ровно.

– Тридцать восемь.

– Тридцать восемь тысяч. – Кочетов кивнул, медленно, сам себе. – Хорошо. Об этом потом.

– Глеб Арсеньевич…

– Потом, Степан.

Степан замолчал, сгорбился, засунул руки в карманы. Дуня видела, что он не просто смущён. Он боится. И страх этот, она чувствовала, был не только из-за денег.

– Степан, – сказала она. – А где Рома ночевал?

– В вагончике. Сначала в доме, все в доме ночевали, пока тепло было. Он дольше всех. Потом в вагончик перебрался.

– Когда?

– Да в конце августа, за неделю где-то. Говорил, сны дурные.

– За неделю до чего? До того, как уехал?

– Ну да.

Дуня подумала. Значит, дом заболел раньше. Рома ещё был жив, когда дом начал кричать. Или не кричать, а пока ещё только вздрагивать, как вздрагивает зверь, учуяв беду. Или, может быть, дом заболел не от Ромы. Может быть, Рома просто первым почувствовал то, что уже было в нём. То, что смеялось глубоко под землёй.

– Двадцать восемь палочек, – сказала она вслух. – На стене. Это он?

– Он. Говорил, считаю, сколько тут живу. Хотел до сорока досчитать, потом домой съездить. – Степан помолчал. – Не досчитал.

– А что он делал перед тем, как уехать? Последние дни?

– Да как все. Кирпич таскал, раствор месил. Траншею копал.

– Какую траншею?

Степан махнул рукой за дом, к обрыву.

– Дренаж. Там вода стоит, от реки поднимается. Надо было отвести. Он копал три дня, один. Потом мы её засыпали щебнем, песком, плёнку положили.

– Кто засыпал?

– Я засыпал. После того как он уехал. – Степан посмотрел на неё с внезапным раздражением. – Евдокия Михайловна, ты чего меня допрашиваешь? Ты ж не милиция.

– Не милиция, – согласилась Дуня. – Иди работай, Степан. Спасибо.

Он ушёл к вагончику, сердито хлопнув дверью. Кочетов стоял рядом, глядя ему вслед, и молчал.

– Он что-то скрывает, – сказал он наконец.

– Все что-то скрывают. Вы тоже.

– Я вам не вру.

– Не врёте, – согласилась Дуня. – Но и не говорите.

Она повернулась и пошла к штабелю досок, где сидела девочка.

Соня не подняла головы. Она рисовала, низко склонившись над альбомом, и высунула кончик языка от усердия. Рисовала она цветными карандашами, короткими, исписанными почти до основания. Пират приподнял морду, посмотрел на Дуню, вильнул хвостом и снова уронил голову на лапы.

– Привет, – сказала Дуня.

– Здрасте.

– Можно посмотреть?

Соня помедлила, потом повернула альбом. Дуня присела рядом на корточки.

На листе был дом. Не этот, не кирпичный, а нарисованный так, как рисуют дома дети: квадрат, треугольник крыши, окошко с крестом, дверь. Только у этого дома не было крыши. Над квадратом стен вместо треугольника торчали коричневые палочки. Балки. Окно было не крестом, а глазом, с ресницами. И из глаза текли слёзы. Голубые, длинные, до самой земли.

Под домом, под зелёной полоской травы, был коричневый слой, а в нём лежал человечек. Палка-палка-огуречик, руки в стороны. Рот у человечка был открыт кругом. А ещё ниже, под ним, под вторым, тёмно-коричневым слоем, был нарисован второй человечек. Маленький, в треугольном платье. У него были длинные жёлтые волосы, и на руке, на палочке-руке, кружочек. Маленький, жёлтый. И от кружочка расходились короткие чёрточки. Как от солнышка. Или как от чего-то звенящего.

Дуня долго смотрела на рисунок.

– Это что? – спросила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

– Дом, – сказала Соня.

– А почему он плачет?

Соня пожала плечами, словно вопрос был глупый.

– Он всегда плачет. Я сначала думала, это ветер. А это он.

– Ты слышишь?

– Ну да. А вы нет?

Дуня почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не страшный. Скорее такой, какой бывает, когда в толпе вдруг слышишь своё имя.

– Слышу, – сказала она. – А это кто? – Она коснулась пальцем человечка под домом.

– Дядя, – сказала Соня. – Он кричит. Только его никто не слышит, потому что он там.

– А это? – Палец сдвинулся ниже, к девочке в треугольном платье.

Соня посмотрела на рисунок, потом на Дуню, и в глазах у неё мелькнуло что-то взрослое, усталое.

– А это девочка. Она давно там. Она не кричит. Она смеётся. И звенит. – Соня помолчала. – Папа сказал, если я ещё такое нарисую, он альбом выкинет.

– Почему?

– Говорит, ненормальная я. Как мамка. – Соня захлопнула альбом. – Вы ему не говорите, ладно?

– Не скажу, – пообещала Дуня. – Соня. Ты давно так слышишь? Дома?

– Всегда, – сказала Соня просто. – У нас дома тоже. У нас печка грустит. С тех пор как мама уехала. А у бабушки Нины в магазине на втором этаже кто-то боится. А у вас дом… – она запнулась, вспоминая. – У вас дом хороший. Только на крыльце холодно.

Дуня смотрела на неё и не знала, что сказать. Ей было почти тридцать восемь лет. Двадцать пять из них она слушала дома. Бабка слушала семьдесят. И ни разу, ни разу за всё это время, Дуня не встречала никого, кроме бабки, кто слышал бы так же.

– Ты молодец, – сказала она тихо. – Ты не ненормальная. Ты просто слышишь. Это редко бывает.

– Правда?

– Правда.

– А вы меня научите? Чтоб они не плакали?

Дуня не успела ответить. От вагончика донеслось:

– Сонька! Иди сюда! Хватит к людям приставать!

Соня вздохнула, сунула альбом под мышку и пошла к отцу. Пират поднялся и потрусил следом. На полдороге девочка обернулась и помахала Дуне. Дуня помахала в ответ.

Кочетов подошёл неслышно и встал рядом.

– Что она нарисовала?

– Дом, – сказала Дуня. – Глеб Арсеньевич. Мне нужно к участковому.

Прежде чем уйти, она всё-таки обошла дом ещё раз, теперь с другой стороны, к обрыву. Кочетов пошёл за ней, не спрашивая.

Траншея начиналась у северо-восточного угла и тянулась к краю холма шагов на тридцать. Её засыпали щебнем почти вровень с землёй, сверху бросили полосу чёрной плёнки, придавили кирпичами. Края уже затянуло мелкой травой, но сама полоса была голой, будто трава боялась на неё лезть. Дуня шла вдоль неё медленно, глядя под ноги. Ближе к обрыву, там, где из склона выпирали старые замшелые камни, щебень лежал выше, горбом, и плёнка в этом месте была порвана и снова заклеена строительным скотчем, серым, широким, неаккуратно, в несколько слоёв.

Дуня остановилась. Под ногами было тихо. Не мёртво тихо, как у обгорелого бруса, а иначе: так тихо бывает в комнате, где кто-то спит и ты боишься его разбудить. Она присела, положила ладонь на плёнку.

Ничего не кричало. Наоборот. Из глубины, из-под щебня, из-под глины, поднималось что-то слабое и ровное, похожее на дыхание. И в нём, если очень прислушаться, была та же тоненькая нота, что приснилась ей ночью. Смех. Нет, даже не смех. Отзвук смеха, как отзвук колокола, который ударили много лет назад, а он всё ещё дрожит.

– Здесь был сарай, – сказал Кочетов у неё за спиной. – Вот от этих камней и до того куста. Бревенчатый, на каменных столбиках. Там дед держал корову, а наверху сеновал.

Дуня медленно подняла голову.

– Откуда вы знаете?

Кочетов осёкся. Он стоял над ней, высокий, в дорогой куртке, засунув руки в карманы, и на лице его было то самое выражение, которое бывает у людей, понявших, что сказали лишнее. Не испуг. Досада.

– В архиве смотрел, – сказал он после паузы. – Когда участок оформляли. Там старый план усадьбы был.

– В архиве, – повторила Дуня. – И там написано, что на сеновале держали сено, а внизу корову?

– Евдокия.

– Вы сказали «дед».

Он молчал. Ветер с реки трепал край плёнки, и она хлопала, как флажок.

– Это одно из «не хочу», – сказал Кочетов наконец, глухо. – Пока. Я обещал вам не врать. Я не вру. Я просто не хочу сейчас об этом.

Дуня встала, отряхнула колени.

– Хорошо, – сказала она. – Только знайте. Дом вас тоже слышит. Он не любит, когда хозяин молчит.

– Я не хозяин, – сказал Кочетов тихо. – Я здесь пока гость. – И, не дожидаясь ответа, пошёл обратно к машине.

Дуня ещё раз посмотрела на заклеенную плёнку, на горб щебня, на старые камни, бывшие когда-то столбиками сарая. Потом отрезала от бабкиной краюхи, той, что почернела на подоконнике, маленький кусочек, раскрошила его и положила на плёнку. Это было неправильно, хлеб из больного дома нельзя оставлять на виду. Но ей показалось, что здесь, у сарая, лежит не болезнь, а кто-то, кто очень давно ничего не ел.

К полудню она добралась до деревенского опорного пункта. Он помещался в бывшем сельсовете, в маленьком бревенчатом доме у клуба, рядом с почтой. Над дверью висела синяя табличка, на окне решётка, на крыльце коврик с надписью «Добро пожаловать», который явно положил кто-то из прежних обитателей, а нынешний не стал убирать.

Антон Сергеевич Зуев сидел за столом у окна и что-то печатал на старом компьютере, двумя пальцами, сосредоточенно хмурясь. Он был высокий, крупный, с широкими плечами и коротким ёжиком русых волос, тронутых сединой на висках. Лицо у него было простое, грубоватое, с тяжёлым подбородком и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазами. Форменный китель висел на спинке стула. На столе стояла кружка с надписью «Лучшему папе» и трещиной через всю надпись.

– Евдокия Михайловна, – сказал он, не вставая, и тут же встал, будто вспомнил о вежливости. – Здравствуйте. Опять мыши?

– Нет. Мыши у вас должны были уйти.

– Ушли, – сказал Зуев с некоторым удивлением, будто сам не до конца в это верил. – Я, правда, ещё кота завёл. Но ушли. Садитесь.

Она села на стул для посетителей, жёсткий, казённый. Зуев сел напротив и сложил руки на столе.

– Слушаю.

Дуня рассказала. Коротко, без лишнего. Про дом, про рыжую влагу, про часы, про сон. Про молодой голос с перваловским говором. Про удар, гравий и бетон. Про Рому Ткачёва, который «уволился» тридцатого августа, в день заливки, и с тех пор не отвечает на звонки. Про сообщение с запятыми.

Зуев слушал молча, не перебивая. Только один раз, когда она сказала про сон, чуть заметно приподнял бровь. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в окно. Потом взял ручку, повертел в пальцах.

– Евдокия Михайловна, – сказал он наконец. – Я вам очень благодарен за мышей. Правда. Я человек городской, я в эти ваши… – он поискал слово, – практики не верю, но мыши ушли, и спорить с этим трудно. Но вы сейчас пришли к сотруднику полиции и сказали, что вам приснилось убийство.

– Да.

– И вы хотите, чтобы я что сделал? Вскрыл плиту? На основании сна?

– Я не прошу вскрывать плиту.

– А чего вы просите?

– Я прошу узнать, где Рома Ткачёв.

Зуев откинулся на стуле.

– Взрослый парень. Двадцать четыре года, вы сказали? Сам уехал, сам написал, что уезжает. Это не пропажа, Евдокия Михайловна. Это увольнение. Таких, как он, по району сотни. Сегодня здесь, завтра на вахте, послезавтра в Москве на складе. Мне за такое заявление начальник голову оторвёт.

– А если он не уехал?

– А если уехал?

Они смотрели друг на друга через стол. Дуня молчала. Она умела ждать. Зуев, судя по всему, тоже.

– У него мать есть, – сказала Дуня наконец. – В Перевалове. Позвоните ей. Просто спросите, звонил ли сын. Это же вам ничего не стоит.

– Мне это стоит объяснений, если мать напугается и начнёт писать жалобы.

– А если он под бетоном? – сказала Дуня тихо. – Антон Сергеевич. Вы мне не верите, и это правильно. Я бы тоже не поверила. Но вы ведь сами сказали: мыши ушли. Вы не знаете почему. А я знаю. Потому что вы перестали бояться, что вас сюда сослали насовсем. Вы ведь этого боялись? Когда приехали?

Зуев замер. Ручка в его пальцах перестала вертеться.

– Откуда вы…

– От мышей, – сказала Дуня. – Дом боялся вместе с вами. А потом вы привезли сюда кружку от дочки, и коврик не убрали, и кота завели, и дом успокоился. Это всё не практики, Антон Сергеевич. Это просто так устроено. Позвоните ей.

Он смотрел на неё долго. Потом опустил взгляд на кружку с трещиной через надпись «Лучшему папе». Потом снова на неё.

– Фамилия? Имя, отчество матери? Адрес?

– Не знаю. Кочетов знает. У него договоры на всех рабочих.

Зуев вздохнул, тяжело, как вздыхают люди, которые понимают, что делают глупость, и всё равно её делают.

– Хорошо, – сказал он. – Я позвоню Кочетову. Узнаю телефон матери. Позвоню ей. Как бы невзначай, по профилактике, мол, проверяем выезжающих на вахты, сейчас мошенников много. Спрошу, на связи ли сын. Если на связи – всё, Евдокия Михайловна, мы с вами забываем этот разговор. Договорились?

– Договорились.

– А если не на связи… – Он не договорил.

– Тогда поговорим ещё раз, – сказала Дуня и встала.

Он тоже встал, проводил её до двери. На пороге она обернулась.

– Антон Сергеевич. У вас кот какой?

– Рыжий. А что?

– Ничего. Рыжие хорошо дом держат. – Она помолчала. – Спасибо вам.

– Пока не за что, – сказал Зуев. И добавил, уже ей в спину, когда она спускалась с крыльца: – Евдокия Михайловна. Вы правда это слышите? По-настоящему?

– По-настоящему, – сказала Дуня, не оборачиваясь.

Она шла домой через всю деревню, мимо клуба, мимо магазина, мимо колхозной конторы, и думала о девочке с альбомом. О человечке, который кричит, и о другом, маленьком, в треугольном платье, который смеётся и звенит.

«Она давно там».

Давно. Ниже. Под Ромой, под гравием, под старой землёй. Там, где когда-то стоял сарай Ширяевых, там, где Рома копал свою траншею три дня, один.

Траншею, которую потом засыпал Степан.

Дуня остановилась посреди улицы, у колодца, и сжала в кармане бабкин мешочек с солью так, что затрещала холстина. Мимо прошла Ирка-почтальонша, поздоровалась, посмотрела удивлённо. Дуня кивнула ей, не видя.

Она вдруг поняла, что знает, что держал в руке Рома. Что-то маленькое и холодное, звенящее, о чём он «просто хотел спросить». Чьё это.

Он нашёл это в траншее. Под старым сараем. Рядом с тем, кто давно там лежит и смеётся.

И кто-то ему ответил.

Глава 6. Участковый

Зуев пришёл сам, в воскресенье, около десяти утра.

Дуня увидела его из окна: он шёл по улице не в форме, а в старой брезентовой куртке и джинсах, и от этого казался моложе и как-то беззащитнее, словно снял не китель, а часть кожи. У калитки он остановился, поглядел на дом, на наличники, на яблони, и Дуня поняла, что он колеблется. Потом он открыл калитку и пошёл к крыльцу.

На крыльце, на третьей ступеньке, он вдруг замер и посмотрел себе под ноги.

Дуня открыла дверь раньше, чем он постучал.

– Холодно, – сказал Зуев вместо приветствия, кивнув на ступеньку. – Вот тут. Через ботинок.

– Знаю.

– Почему?

– Не знаю, – честно сказала Дуня. – Всю жизнь так. Проходите.

Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, и остановился в сенях, оглядываясь. Сени у Дуни были большие, светлые, с длинной лавкой вдоль стены и полками, на которых стояли банки, корзины, связки лука и пучки трав. Пахло сухим сеном, мятой и старым деревом.

– У вас тут хорошо, – сказал Зуев. – Спокойно как-то.

– Дом старый. Старые дома спокойнее. Им уже нечего бояться. Чаю?

– Не откажусь.

Она провела его на кухню, усадила за стол у окна, поставила чайник. Зуев сидел, положив большие руки на клеёнку, и смотрел, как она достаёт чашки, режет хлеб, ставит на стол мёд, Ольгин, лапинский. Смотрел внимательно, но без того любопытства, с каким приезжие разглядывают «ведьму». Скорее так, как смотрят на работу хорошего мастера.

– Я позвонил, – сказал он, когда чай был налит.

Дуня села напротив.

– И?

– Тамара Викторовна Ткачёва. Пятьдесят один год. Работает на хлебозаводе в Перевалове, в ночную смену. Рома у неё единственный. Отца нет, давно. – Зуев помолчал, грея руки о чашку. – Я ей сказал, как договаривались, что мы проверяем людей, которые уехали на вахты, потому что сейчас много вербовщиков, мошенников. Спросил, на связи ли сын.

– И что она?

– Сказала, на связи. Пишет. Последний раз писал в среду. «Мам я на вахте, всё норм, деньги скоро скину». Она мне прочитала.

Дуня молчала.

– Я спросил, звонит ли он, – продолжал Зуев. – Голосом. Она сказала, нет. Говорит, там связь плохая, только сообщения проходят. Это бывает, на северных вахтах так бывает. Я спросил, где вахта. Она не знает. Он не сказал. Я спросил, переводил ли он деньги. Она сказала, нет пока. Обещает.

Он отпил чаю, поставил чашку.

– А потом она сама спросила, всё ли с ним в порядке. Я сказал, что, насколько мне известно, да. И тогда она сказала… – Зуев снова помолчал, и Дуня видела, что ему трудно это пересказывать. – Она сказала: «Вы знаете, он раньше никогда не писал. Он писать не любит. Он всегда звонил. Даже из соседней комнаты звонил, лентяй, чтобы не вставать. А теперь только пишет». И засмеялась. Нервно так. И говорит: «Взрослый стал, наверно».

– Она боится, – сказала Дуня.

– Боится. – Зуев кивнул. – Но заявления писать не будет. Я осторожно спросил, не хочет ли она, чтобы мы его поискали. Она сказала: «Зачем? Он же пишет». И я её понимаю. Если она напишет заявление, это значит, что она признает: что-то не так. А пока не написала, пока он пишет, всё хорошо.

– И что теперь?

– А теперь ничего, Евдокия Михайловна. – Зуев развёл руками. – Совершеннолетний гражданин находится на связи с матерью. Оснований для розыска нет. Оснований для чего-либо нет.

– Но вы пришли.

– Пришёл.

– Почему?

Он долго не отвечал. Смотрел в окно, на яблони, на серое небо, на далёкий край поля.

– Потому что я спросил у неё, как он пишет, – сказал он наконец. – Ну, грамотно ли. Она удивилась, говорит, да какое там грамотно, он в школе по русскому еле на тройку тянул, пишет как курица лапой, без точек, без запятых. А потом вдруг замолчала. И говорит: «Хотя нет. Последние стал аккуратно писать. С запятыми. Я ещё подумала, может, там девушка у него, она его учит». – Зуев посмотрел на Дуню. – Вы мне вчера сказали про запятые. В сообщении Степану.

– Да.

– Я не верю в сны, Евдокия Михайловна. Но в запятые я верю. Это моя работа.

Дуня медленно кивнула.

– Я попробую узнать, где его телефон, – сказал Зуев. – Неофициально. У меня в районе знакомый в отделе. Если повезёт, он сможет хотя бы посмотреть, в какой зоне телефон выходит на связь. Если на севере, значит, всё, вахта, я дурак, вы… – он запнулся, – вы ошиблись. А если нет…

– А если нет?

– Тогда я буду думать.

Они допили чай молча. Потом Зуев сказал:

– Покажите мне.

– Что?

– Дом. Я хочу сам посмотреть. Не на сны. На стены. На траншею. На эту вашу плиту.

Дуня поднялась.

Они пошли пешком, через всю деревню. Было воскресенье, и деревня была пустой и сонной, только у магазина стояли двое мужиков с пивом, да Ирка-почтальонша выгуливала толстую таксу. Мужики проводили их взглядами. Ирка поздоровалась нарочито громко и потом долго смотрела вслед, и Дуня знала, что к вечеру вся деревня будет знать, что Ремезова ходила на горку с участковым. Ей было всё равно.

На горке было пусто. По воскресеньям теперь стройка не работала: когда люди побежали, Кочетов отменил даже авральные выходные. Вагончик заперт, дверь в дом на замке. Ключ лежал на прежнем месте, под обломком кирпича. Дуня показала Зуеву, тот только покачал головой.

– Безопасность, – сказал он. – Деревня.

Он обошёл дом медленно, как она в первый раз, глядя не столько на стены, сколько на землю. Постоял у западной стены, у рыжих дорожек. Потрогал пальцем, понюхал, поморщился. Достал из кармана куртки пустой пузырёк из-под какого-то лекарства, Дуня не разглядела, какого, и соскрёб в него немного влаги со стены, ногтем, аккуратно.

– Отправлю в лабораторию, – пояснил он. – Знакомая есть в Перевалове, в санэпидемстанции. Пусть скажет, что это.

– Она скажет, железо.

– Может быть. А может быть, нет. – Он закрыл пузырёк и сунул в карман. – Пойдёмте внутрь.

Внутри он ходил дольше. Дуня стояла у порога и смотрела, как он медленно идёт от стены к стене, смотрит на часы, на гвозди, на матрасы, на палочки, нацарапанные на кирпиче. Около проёма в подвал он остановился и заглянул вниз.

– Там что?

– Котельная. Отдельная плита, пониже. Дверь заперта, ключ у электрика.

– А вы туда не спускались?

– Не смогла.

Он обернулся к ней.

– Что значит, не смогли?

– То и значит. Ноги не идут.

Зуев посмотрел на неё долгим взглядом. Потом снова на проём. Потом, к её удивлению, поставил ногу на первую ступеньку времянки и начал спускаться. Дуня рванулась было за ним, но остановилась у ограждения: тело снова упёрлось, наотрез.

Внизу щёлкнул фонарик. Луч заметался по бетонным стенам, по трубам, по кабелю, уходящему куда-то в темноту. Дуня слышала, как шаги Зуева гулко отдаются в подвале. Потом скрипнула дверь, и голос Зуева, приглушённый, сказал:

– Заперто. Здоровая дверь, железная. – Пауза. – Холодно тут. Как в морге.

Он поднялся минут через пять. Лицо у него было бледным, а над верхней губой выступил пот, хотя в подвале, по его же словам, было холодно.

– Ну? – спросила Дуня.

– Ничего, – сказал Зуев. – Подвал как подвал. Бетон. Трубы. Кабель. – Он помолчал. – Только мне там не понравилось. Не знаю почему. Как будто кто-то в спину смотрит.

– Дом смотрит.

– Не начинайте, Евдокия Михайловна.

– Вы сами спросили.

Он вытер лоб рукавом и пошёл к выходу. На пороге, на бетонном выступе, он вдруг остановился, как она в первый раз, и потоптался на месте.

– Странно, – сказал он. – Выйти тоже трудно.

– Это потому, что он вас запомнил, – сказала Дуня. – Теперь не отпускает. Как собака, которой дали погладить себя.

– Вы шутите?

– Нет.

Они вышли. Зуев остановился на площадке, глубоко вдохнул сырой речной воздух, словно вынырнул из-под воды. Потом достал телефон, открыл фотографию, которую Дуня прислала ему вчера вечером, и стал сравнивать с отпечатками на глине. Отпечатки за сутки подсохли и оплыли, но кое-где ещё были видны.

– Ботинки «Вездеход», – сказал он. – Модель такая. Продаётся в каждом хозяйственном в Перевалове, на рынке, в магазине рабочей одежды. Размер сорок третий, сорок четвёртый. У меня такие же, только сорок пятый. – Он показал ногу. – Ничего не скажут.

– А кто ездит ночью на горку? Без дела?

– Да кто угодно. Пьяные, подростки. Рыбаки. Тот же Степан. – Зуев убрал телефон. – Вы говорили, траншея. Покажите.

Дуня повела его за дом, к обрыву. По дороге она вспомнила, что ещё хотела ему показать, и свернула вниз, по склону, к подножию холма. К тому месту, где лежал обгорелый брус.

– Сюда.

Зуев спустился за ней, оскальзываясь на мокрой траве. Дуня присела у бруса, разгребла пальцами землю. Серые зёрна лежали на прежнем месте. Она набрала щепоть и протянула Зуеву.

– Попробуйте.

Он посмотрел подозрительно, но взял зерно и лизнул.

– Соль, – удивлённо сказал он.

– Соль. Бабкина. Она её сюда положила в две тысячи четвёртом. После пожара. – Дуня встала. – Пойдёмте.

Она шла вдоль подножия холма, по кругу, медленно, глядя под ноги, и через каждые двадцать–тридцать шагов останавливалась, наклонялась, разгребала землю. Не везде. Но во многих местах под дёрном, под слоем прелых листьев, лежали всё те же серые зёрна, слежавшиеся в камешки. Они шли полосой. Ровной, почти непрерывной полосой, опоясывающей холм на одной высоте, примерно на трети склона.

Зуев шёл за ней и молчал. Когда они прошли полкруга, он сказал:

– Это что, вокруг всего холма?

– Вокруг всей усадьбы. Дом, сарай, огород. Всё, что было у Ширяевых.

– Зачем?

– Чтобы запереть.

– Что запереть?

Дуня остановилась.

– Я не знаю, – сказала она. – Бабка не сказала. Соль на пороге не стирает память, Антон Сергеевич. Она её запирает. Как замок на двери. Что было в доме, то в нём остаётся, но наружу не выходит. Не ходит по деревне, не лезет в соседние дома, не снится людям. Бабка так делала, когда в доме случалось что-то страшное, а сказать вслух было нельзя. Или некому. Или ещё не время.

– И что здесь было страшного? Пожар?

– Пожар не запирают. Пожар выгорает сам.

Они пошли дальше. Солёная полоса огибала холм и поднималась к обрыву, туда, где над рекой торчали старые замшелые камни. И там, у самого края, у камней, она обрывалась.

Не просто обрывалась. Её перерезали. Траншея, засыпанная щебнем, шла от дома к обрыву и, не доходя трёх шагов до края, рассекала солёную полосу надвое. Дуня присела у разреза. С одной стороны в земле лежали серые зёрна. С другой тоже. А между ними, на ширину траншеи, ничего. Только щебень.

– Вот, – сказала она тихо.

Зуев присел рядом.

– Перекопали, – сказал он.

– Перекопали. И фундамент тоже. Видите, вон там? – Дуня показала наверх, на угол дома. – Котлован под подвал. Он тоже на полосу заходит. Когда копали, всю соль с той стороны выбросили вместе с землёй. Бабкин замок сломали. В двух местах.

– И что теперь?

– А теперь то, что было заперто, вышло. – Дуня встала. – И дом его в себя взял. Он ведь новый. Пустой. Ему нечем было своим болеть. Он взял чужое.

Зуев тоже встал. Отряхнул колени. Посмотрел на дом наверху, на рыжие дорожки, на голые балки над стенами, на чёрную плёнку траншеи.

– Евдокия Михайловна, – сказал он медленно. – Я сейчас скажу вам, как я это вижу. Не обижайтесь.

– Говорите.

– Двадцать два года назад здесь сгорел дом. Ваша бабушка, по каким-то своим причинам, насыпала вокруг пожарища соль. Сейчас тут строят новый дом, перекопали землю, соль частично выбросили. В новом доме сыро, у людей плохие сны. Это можно объяснить без всякой мистики. Стройка на пожарище. Слухи. Самовнушение. Плюс один рабочий уехал, никому толком не сказав. Это тоже можно объяснить.

– Можно, – согласилась Дуня.

– Но, – сказал Зуев и замолчал.

– Но?

– Но запятые, – сказал он. – И то, что мне в подвале было страшно. А мне, Евдокия Михайловна, почти никогда не бывает страшно. Я двенадцать лет в полиции. Я трупы в лесу находил, которые там по полгода лежали. А тут мне было страшно в пустом подвале.

Он помолчал.

– И ещё. Ваша бабушка насыпала соль вокруг пожарища. А зачем она это сделала, если пожар, как вы говорите, не запирают? Что она запирала?

– Я не знаю, – повторила Дуня.

– А кто знает?

Дуня посмотрела на реку. Внизу, у подножия холма, река делала широкую излучину, и там, у противоположного берега, под ивами, темнела вода. Чёрный омут. Там нашли красную туфлю Али.

– Может быть, никто, – сказала она. – Может быть, бабкина книга. Она вела записи. Про все дома, которые лечила. Только последние страницы я прочитать не могу. Они зашифрованы.

– Зашифрованы? – Зуев поднял бровь. – Ваша бабушка шифровала записи?

– Тарабарщиной какой-то. Я думала, это рецепты.

– Покажете мне?

Дуня помедлила. Бабкина книга была не просто тетрадью. Это было почти как бабка сама, её голос, её руки. Показать её чужому человеку было всё равно что пустить его в бабкину спальню.

– Сама сначала посмотрю, – сказала она. – Потом, может быть.

– Хорошо. – Зуев кивнул, не настаивая. – Я тогда займусь телефоном. Позвоню завтра своему знакомому в район. Если что-то узнаю, сразу к вам.

Они спустились с горки вместе и пошли по дороге в деревню. Сначала молчали. Потом Дуня спросила, сама не зная зачем:

– А вас правда сюда сослали?

Зуев хмыкнул.

– Мыши рассказали?

– Мыши.

– Ну, раз мыши. – Он сунул руки в карманы куртки, ссутулился. – Сослали, да. Я в области работал, в уголовном розыске. Было одно дело. Парня взяли за грабёж, а грабил не он. Начальству хотелось, чтобы он, раскрываемость, конец квартала. Я отказался подписывать. Ну и вот. – Он пожал плечами. – Сказали: поработай пока участковым, остынь. Три года остываю.

– А дочка?

– С матерью, в области. Маше девять. Приезжает на каникулы. Кружку вот подарила, а я её уронил в первую же неделю. – Он усмехнулся. – Склеил. Она не знает.

– Она знает, – сказала Дуня. – Дети всегда знают.

– Это тоже мыши?

– Нет. Это я сама.

Он посмотрел на неё сбоку, и Дуня почувствовала, как у неё отчего-то горят уши. Она отвернулась к реке.

– Евдокия Михайловна, – сказал Зуев. – Можно и я спрошу?

– Спрашивайте.

– Почему вы здесь? Вы же могли уехать. В район, в город. Тут ведь ничего нет. Работы нет, людей нет. Половина домов пустые.

– Вот потому и здесь, – сказала Дуня. – Пустые дома тоже болеют, Антон Сергеевич. Даже сильнее, чем жилые. Кто-то должен к ним ходить.

– И вам за это мёдом платят.

– Мёдом. Салом. Иногда картошкой. – Она улыбнулась. – Я ещё на почте полставки работаю, по вторникам и четвергам. Посылки выдаю. Так что не пропаду.

Он кивнул, словно это его успокоило, и больше ничего не спрашивал. У колхозной конторы Зуев остановился.

– Мне сюда, – он кивнул в сторону клуба, где был опорный пункт. – Спасибо за чай.

– Вам спасибо.

– За что?

– За то, что пришли.

Он посмотрел на неё сверху вниз, чуть смущённо, и неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, неловкая, мальчишеская.

– Знаете, Евдокия Михайловна, мне про вас в первый же день сказали. Глава поселения сказала, Нина Павловна. Что тут у нас есть одна, Ремезова, к ней ходят дома лечить, так вы её не трогайте, она безобидная.

– Безобидная, – повторила Дуня.

– Она так сказала. А я сейчас думаю, что ошиблась она. – Он перестал улыбаться. – Будьте осторожны, ладно? Если кто-то ночью ходит на горку с фонарём, этот кто-то, может, тоже не очень безобидный.

Он кивнул и пошёл к клубу.

Дуня вернулась домой к обеду. У калитки Сенцовых, как всегда, стояла Варвара, но не одна: рядом, облокотившись на забор, курил Толя. Увидев Дуню, он выбросил окурок и пошёл ей навстречу.

– Ну ты даёшь, – сказал он, но не сердито, а с беспокойством. – Мать говорит, ты в пятницу там ночевала. Одна. На горке.

– Ночевала.

– Чего ж не сказала? Я бы посторожил. Мало ли кто там шатается по ночам. Мужики пьяные, рыбаки. Ты ж одна, баба.

– Я не баба, Толь. Я знахарка.

– Знахарка, – Толя покачал головой, улыбнулся в бороду. – Знахарке тоже по голове дать могут. Ты в следующий раз скажи. Я в вагончике у Степана посижу, у меня ключ есть. Мне не трудно.

– Спасибо, Толя. – Дуня помолчала. – А ты в пятницу ночью куда-нибудь ездил?

– В пятницу? – Толя нахмурился, вспоминая. – В Покровку ездил. Говорил же матери. Счётчик менял у Лыковых, потом посидели, выпили немного. Вернулся поздно, в первом часу, наверно. Мать спала уже. А что?

– Ничего. Кто-то на горку ночью приезжал.

– Ну вот видишь. – Толя развёл руками. – Говорю ж, шатаются. Ты больше одна не ходи. Обещаешь?

– Обещаю, – сказала Дуня.

Она вошла во двор, поднялась на крыльцо, перешагнула через третью ступеньку. На пороге остановилась и оглянулась. Толя стоял у забора, закуривал новую сигарету и смотрел в сторону горки. Варвара что-то говорила ему, он кивал, не слушая. Потом он повернулся, увидел, что Дуня на него смотрит, и помахал ей рукой.

Обычный, родной, спокойный Толя-свет. Который двадцать два года назад приходил каждую неделю топить её печь, чтобы дом не выстыл.

Дуня помахала в ответ и закрыла дверь.

В доме было тихо и прохладно. Она прошла на кухню, достала с полки бабкину тетрадь, развязала бечёвку и раскрыла на последних страницах. Строчки тарабарщины смотрели на неё ровными рядами.

– Ну, бабушка, – сказала Дуня вслух. – Рассказывай.

Глава 7. Домовая книга

Тетрадь была толстая, в девяносто шесть листов, в синей коленкоровой обложке, вытертой по краям до серой основы. Такие тетради продавали в сельпо в шестидесятых годах для бухгалтерии. Бабка купила её, когда начинала, и писала в ней почти сорок лет, мелким, круглым, наклонным почерком, каким учили писать в сельских школах до войны. Сначала химическим карандашом, потом фиолетовыми чернилами, потом шариковой ручкой. Химический карандаш выцвел до бледной сирени, чернила местами расплылись от сырости, но всё читалось.

Дуня открыла первую страницу. Она знала её наизусть, но всё равно прочла.

«Домовая книга Ремезовой Матрёны Ильиничны. Начата в 1966 году, на Покров. Что здесь записано, то было. Что не записано, того не было. Кто прочтёт, тот пусть молчит».

Ниже, другим, более поздним почерком, совсем мелко: «Дуняше, когда вырастет».

Дуня провела пальцем по этим двум словам, как в детстве. Потом перевернула страницу.

Записи шли по годам. Каждая начиналась с фамилии и названия деревни, потом шло описание: что болит у дома, как болит, с какого времени. Потом то, что бабка узнала. Потом то, что было сказано вслух, и кем. Потом, что сделано. В конце стоял итог, всегда одним-двумя словами: «Вылечила». «Отпустило». «Не взялась». «Разобрали». «Оставила».

«1967. Покровка, Лыковы. Печь дымит, ни в какую не тянет. Труба чистая. Дед Лыков помер в прошлую зиму, сын с невесткой поделить его сундук не могут. Сказали вслух, кто кому чего желал. Печь затопили вместе. Вылечила».

«1971. Сухая Лука, Голубевы. В сенях пол гниёт, хотя сухо. Хозяйка второго родила мёртвого и ни с кем о том не говорит. Говорила с ней три дня. На третий заплакала. Пол перестелили. Отпустило».

«1983. Сухая Лука, Голубевы же. Дед Ерофей в бане удавился. Дом не держит тепла, все спят в одежде. Тихон, сын, председатель, не велит говорить, от чего отец. Отец от стыда, что сын ворует колхозное, а он покрывал. Сказала Тихону. Тихон кричал. Потом сказал сам, на поминках, при всех. Вылечила. Тихон мне не простит».

Дуня читала медленно, страницу за страницей, хотя многое помнила. Перед ней проходила вся деревня, все её дома, все её беды за сорок лет. Пьянство и измены, мёртвые дети и неродившиеся дети, долги, наследство, драки, болезни, обиды, тайны. Сухая Лука была маленькой деревней, но горя в ней хватило бы на город. Бабка записывала всё. Без жалости и без осуждения. Сухо, коротко, как записывают в амбарной книге приход и расход.

«1989. Сухая Лука, Ремезовы. Свой дом. Михаил, муж Лиды, ушёл. Дуняша не спит, плачет. Дом не плачет, держит. Сказала Лиде: скажи ребёнку, что отец не вернётся. Не сказала. Оставила».

Дуня задержалась на этой записи. Отца она почти не помнила. Он ушёл, когда ей было три года, уехал на заработки куда-то на юг, и больше никто его не видел. Мать так и не сказала ей прямо. Сказала бабка, когда Дуне было восемь: «Не жди его, Дуняша. Не придёт». И Дуня перестала ждать, сразу, в один день, будто выключили свет. Она до сих пор помнила это чувство.

Дальше. Девяностые. Колхоз развалился, люди уезжали, дома пустели. Записей стало больше, а итоги всё чаще: «Оставила». «Не взялась». «Некому лечить, все уехали».

«1999. Сухая Лука, Сенцовы. В сенях сыро. Варя плачет по ночам, о чём, не говорит. Толя молодую жену привёл, Галину. Невестка не ко двору, может, оттого. Посолила сени. Не прошло. Оставила».

Дуня вспомнила грибной запах в сенях у Варвары и бабкины слова: «От старых слёз». Значит, уже тогда. Она перевернула страницу.

«1993. Сухая Лука, Ширяевы. Не лечить, а записать для памяти. Верин старший, Глебушка, на лето к деду приехал, семнадцатый год ему. Дом радуется, печь сама тянет, хоть летом не топят. Илья с ним на омут ходит рыбу ловить. Хорошо в доме».

«1995. Сухая Лука, Ширяевы. Вера померла. Дом в горе, холодный. Илья молчит. Девочка семи лет не плачет, это плохо. Сидела с ней ночь. Заплакала. Глебушку отец на похороны не пустил. Дом ждал его, не дождался. Оставила».

Дуня перечитала эти две записи дважды. Глебушка. Верин старший сын, которого увёз отец и имя которого не могла вспомнить Варвара. Семнадцатый год в девяносто третьем. Значит, родился в семьдесят шестом или около того. Сейчас ему было бы пятьдесят.

«Здесь был сарай. Там дед держал корову».

Дед.

Она положила ладонь на страницу, как кладут ладонь на стену. Глеб Арсеньевич Кочетов. «Это одно из не хочу».

Ну что ж, подумала Дуня. Не хочешь, не говори. Дом тебя всё равно знает. Дом тебя помнит шестнадцатилетним, с удочкой. Он для того и радовался, и печь у него сама тянула.

Она не стала никому звонить. Не стала бежать к магазину, стучать в дверь на втором этаже. Это было не её дело. Человек сам скажет, когда сможет. Бабка учила: если дом не говорит, не выламывай двери, подожди, пока откроет. А человек тот же дом, только на ногах.

«2002. Сухая Лука, клуб. После танцев драка, Кирюшке Барминому голову разбили. Клуб скрипит. Сказали, кто бил. Отпустило».

«2003. Сухая Лука, Барминых магазин. Ларь не морозит, продукты портятся. Нина сама пришла, просила. Нина врёт кому-то, а кому, не говорит. Посолила. Не взялась».

«2004, апрель. Сухая Лука, Ширяевы. Илья просит глянуть, внучка по ночам из дома бегает, он боится. Дом говорит: девочка счастлива. И боится. Сказала Илье: не держи её, держи дом. Не послушал, ругается с ней. Дом трещит».

Дуня остановилась. Перечитала. «Девочка счастлива. И боится».

Аля. Весна, за месяц до того, как она исчезла.

«2004, май. Сухая Лука, Ширяевы. Аля пропала. Илья пришёл ночью, плачет. Ходила к ним. Дом говорит: в ту ночь её не видел. Ушла с вечера и не вернулась. Беда не в доме».

Дальше. Следующая страница.

Следующая страница начиналась с тарабарщины.

Дуня знала это. Знала все последние страницы, десять листов, двадцать сторон, исписанные ровным бабкиным почерком, на вид совершенно обычным, только слова в нём были не слова. «Ася жоциса т хепакору». «Исья пе шемик». Гласные на своих местах, а согласные будто перемешали ложкой. Она смотрела на эти страницы в детстве, в юности, в двадцать, в тридцать. Думала, что это молитвы. Думала, что рецепты. Думала, что бабка под конец жизни немного повредилась умом. Теперь она видела то, чего раньше не замечала. Тарабарщина начиналась сразу после мая 2004 года. Сразу после «Аля пропала».

Она пролистала дальше. Двенадцать страниц тарабарщины, потом одна строчка обычным языком, посредине, будто бабка забыла шифровать:

«2004, октябрь. Ширяева горка. Посолила. Не трогать. Пока не скажут».

Потом ещё четыре страницы тарабарщины. И последняя запись, тоже обычным языком, внизу самой последней исписанной страницы. Дуня всегда её видела, и всегда ей казалось, что это просто бабкина усталость, ворчание, как бывает у стариков.

«2004, декабрь. Сказать не могу. Некому. Жалко. Дуняшу береги, господи».

После этого страницы были пустыми.

Дуня сидела над тетрадью долго. За окном начинало темнеть. Ветер усилился, яблони скрипели, где-то хлопала незапертая калитка. Она встала, зажгла лампу над столом, поставила чайник. Чайник закипел, щёлкнул выключателем. Она не налила чаю. Вернулась к столу.

Шифр. Это был шифр, а не бред. Бабка не сходила с ума. Бабка писала то, что нельзя было писать открытым текстом, и писала это начиная с той самой весны, когда пропала Аля.

Дуня взяла карандаш и чистый лист бумаги и стала переписывать первую строчку. «Ася жоциса т хепакору». Гласные на месте. Значит, меняются только согласные. Каждая согласная заменена какой-то другой. Если догадаться, какой на какую, можно прочитать.

Она смотрела на строчку, и в голове вдруг всплыло. Бабка, совсем старая, в очках, сидит у окна с газетой. Дуня, лет десяти, заглядывает ей через плечо. Бабка читает что-то вслух, какую-то бессмыслицу, и смеётся. «Что это, бабушка?» – «А это, Дуняша, тарабарская грамота. Так в старину монахи писали, чтобы чужой не прочёл. Простая литорея. Мне её мой дед показал, он у староверов грамоте учился». – «А научи!» – «Подрастёшь, научу».

Не научила. Не успела.

Дуня просидела над листом до полуночи. Сначала она пробовала менять буквы по алфавиту: каждую согласную на следующую, потом на предыдущую, потом через одну, через две. Выходила каша. «Бтя». «Гря». Ничего похожего на слова. Тогда она стала угадывать.

«Ася». Три буквы, первая и последняя гласные, посредине одна согласная. Это могло быть и само «Ася», имя, но Дуня не знала в Сухой Луке ни одной Аси. «Аня». «Аля». «Ая»… нет. «Аня» или «Аля». Сердце у неё стукнуло. Аля. Весна две тысячи четвёртого. Если «с» значит «л», тогда во втором слове, «жоциса», тоже «л»: «жоцила». Что-то-о-что-то-ила. «Ходила». «Водила». «Носила». «Косила». «Возила». «Родила».

Аля ходила. Аля родила. Аля носила.

Она выписала все варианты столбиком и смотрела на них, и ей становилось холодно. Каждый вариант что-то значил, и каждый мог оказаться неправдой. Она попробовала идти дальше, к третьему слову, и запуталась окончательно. Одна буква «т», одинокая, как предлог. «В»? «К»? «С»? Но «с» уже было занято, если она права про «Алю». Четвёртое слово, длинное, «хепакору», вообще ни на что не ложилось: слишком много неизвестных букв. Она перебирала, перебирала, и под конец уже не понимала, видит ли в строчке смысл или сама его туда вкладывает. Так бывает, когда долго смотришь на узор обоев: начинают проступать лица.

Бабка бы сказала: не придумывай, слушай.

Она перешла ко второй строчке. «Исья пе шемик». Если «с» это «л», то первое слово «Илья». Илья! Это уже было похоже на правду. Илья что-то-е что-то-е-что-то-и-что-то. «Не». «Не». «Пе» – это «не»? Значит, «п» значит «н»? Илья не… «шемик». «Верит». «Велит». «Ценит». «Решит».

Илья не верит.

Дуня отложила карандаш и сидела, глядя на свои каракули. Она не была уверена. Она могла ошибаться в каждой букве. Двадцать сторон тарабарщины, сотни слов, и в каждом три, четыре, пять неизвестных. Угадывать так можно до зимы. Бабка говорила «простая литорея». Значит, есть правило, простое, как таблица умножения: какая буква на какую меняется. Его надо знать, а не вымучивать.

Она отложила карандаш. Глаза слезились.

Дуня закрыла тетрадь, но не убрала. Оставила на столе, под лампой. Встала, подошла к окну.

На улице было совсем темно. У Сенцовых горел свет в кухне, жёлтый квадрат окна на чёрном. За забором, у навеса, вспыхивал и гас красный огонёк. Толя курил. Он всегда курил перед сном у навеса, сколько Дуня себя помнила. Огонёк вспыхнул, погас, вспыхнул.

Она отвернулась.

Ей вспомнилась бабкина последняя зима. Эту зиму она старалась не вспоминать, но сейчас не могла остановиться.

Осень после пожара была страшной. Бабка почти не спала. Уходила по вечерам, возвращалась за полночь. Похудела, почернела. Перестала смеяться. Перестала ругаться на Дуню за двойки, перестала гонять её крапивой. Иногда Дуня просыпалась ночью и видела, что бабка сидит на кухне, в темноте, не раздеваясь, и смотрит в печь. А в ноябре бабка сделала то, чего не делала никогда: стала запирать дверь на ночь. На щеколду и на крюк. И посолила все пороги в доме. Каждый вечер, перед сном, новую полоску.

Мать в ту осень жила с ними, приехала из Перевалова, где работала в аптеке, потому что бабка попросила. Мать с бабкой ругались. Шёпотом, в сенях, чтобы Дуня не слышала. Дуня слышала только обрывки. «Ты с ума сошла, мама». – «Не твоё дело». – «Это моё дело, у меня ребёнок». – «Вот потому и не твоё. Увози её». – «Куда я её увезу посреди года?» – «Куда хочешь».

Мать не увезла. А в декабре, перед Новым годом, бабка позвала Дуню к себе, посадила на кровать, взяла её руки в свои, сухие, горячие, и сказала:

«Если со мной что случится, ты к матери поезжай. В Перевалов. Тут не оставайся».

«А что с тобой случится, бабушка?»

«Да ничего. Старая я. Мало ли. И на горку не ходи. Никогда. Обещай».

«Обещаю».

«И книгу мою береги. Подрастёшь, прочтёшь. Всё поймёшь».

Дуня тогда ничего не поняла. Ей было пятнадцать. Ей было интересно, подарят ли ей на Новый год плеер, о котором она мечтала, и позвонит ли ей Митька Голубев из десятого класса. Бабкины слова она пропустила мимо ушей. Как пропускала мимо ушей всё, что говорили взрослые.

А потом был январь. Девятнадцатое, Крещение. Ночь была морозная, ясная, под тридцать. Дуня спала в своей комнате, за печью, под двумя одеялами. Мать уехала в Перевалов, у неё была смена. Бабка оставалась одна.

И ночью Дуня проснулась.

Она не знала, отчего. Было тихо. Дом пел ровно, как всегда, только где-то далеко, на краю этой ровной ноты, что-то будто дрогнуло. Она лежала с открытыми глазами и слушала. И услышала голоса.

На крыльце. За дверью, за сенями, за двумя стенами. Глухо, неразборчиво. Бабкин голос, тихий, ровный. И второй. Мужской. Низкий. Тоже тихий. Слов было не разобрать. Только интонации. Бабка говорила спокойно, почти ласково, как говорят с больным. Мужчина отвечал отрывисто, коротко. Потом бабка сказала что-то громче. Одно слово, или два. Дуня не разобрала. Потом тишина.

Потом звук. Короткий, глухой. Как будто на крыльцо уронили мешок.

Потом опять тишина.

Дуня лежала, не дыша. Ей было страшно. Не потому, что она поняла, что случилось. Она ничего не поняла. Ей было страшно, как бывает страшно во сне, без причины. Она натянула одеяло на голову и лежала так, пока не уснула снова.

Утром её разбудила Варвара. Варвара кричала. Варвара кричала так, что Дуня до сих пор, двадцать один год спустя, иногда слышала этот крик во сне.

Бабку нашли у крыльца. Она лежала у нижней ступеньки, в одном платье и шерстяных носках, без валенок, без платка, лицом в снег. Голова у неё была разбита о край ступени. Снег вокруг был красным. Участковый, старый Пахомов, сказал: поскользнулась. На ступеньках наледь. Вышла ночью, видно, по нужде или скотину проверить, поскользнулась и упала. Возраст. Семьдесят восемь лет. Бывает.

Дуня никому не сказала про голоса.

Она решила, что это был сон. Ей и правда казалось, что сон: слишком тихо, слишком неразборчиво, слишком похоже на её детские кошмары. А потом всё закрутилось: похороны, поминки, мать, которая приехала и плакала, Варвара, которая пила корвалол стаканами, Толя, который носил гроб и копал могилу на мёрзлом кладбище. А через месяц мать собрала вещи и уехала в Перевалов насовсем. Звала Дуню с собой. Дуня отказалась. Устроила истерику, кричала, что не бросит бабкин дом. Мать плакала, уговаривала, потом махнула рукой и уехала одна. Дуня осталась у Сенцовых. Дотянула у них до конца школы. А в восемнадцать вернулась в бабкин дом. Насовсем.

И холодное пятно на третьей ступеньке крыльца было уже тогда. Дуня заметила его в первую же неделю. И всё эти годы переступала через него не глядя.

Не поскользнулась, подумала она сейчас, стоя у тёмного окна. Бабка вышла ночью на крыльцо в одном платье, без валенок, чтобы с кем-то поговорить. С мужчиной. А потом упала. Или…

Дуня не позволила себе додумать.

У Сенцовых погас свет в кухне. Красный огонёк у навеса вспыхнул в последний раз и упал на землю, рассыпавшись искрами.

Телефон на столе зажужжал.

Дуня вздрогнула так, что чуть не уронила лампу. Посмотрела на экран. Незнакомый номер. Половина первого ночи. Она взяла трубку.

– Евдокия Михайловна? Это Зуев. Извините, что поздно. Вы не спите?

– Нет.

– Я тоже. – Он помолчал. – Знакомый мой из района позвонил. Только что. Он, оказывается, сам по ночам работает, у него дежурство. Посмотрел. Как, прошу не спрашивать.

– Не буду.

– Телефон Ткачёва. Номер в сети. Включается редко, раз в несколько дней, ненадолго. Последний раз в среду. В четырнадцать двадцать. Сообщение матери ушло в четырнадцать двадцать две. Потом телефон выключили.

– Где? – спросила Дуня, хотя уже знала.

– Перевалов, – сказал Зуев. – Центр. Район рынка и автостанции. Не север, Евдокия Михайловна. Не вахта. Сорок минут отсюда.

Дуня молчала.

– И ещё, – сказал Зуев. – Я попросил его глянуть, где телефон был в ночь на тридцатое августа. Это сложнее, он сказал, но попробует. Завтра. – Пауза. – Вы меня слышите?

– Слышу.

– Вы были правы. Не во всём, может быть. Но насчёт вахты были правы. Его там нет.

– Я знаю, где он, – сказала Дуня тихо.

– Не говорите этого, – сказал Зуев. – Пожалуйста. Пока не говорите. Мне нужно что-то, кроме снов. Мне нужно хоть что-то, что я смогу показать начальству. Пока у меня только телефон, который включается в Перевалове. Это не преступление. Может, он там квартиру снимает и от мамы прячется. Может, в долгах. Может, в секту попал. Я завтра поеду к матери. Поговорю с ней по-человечески. Может, она что-то вспомнит.

– Поезжайте.

– А вы?

– А я, – сказала Дуня и посмотрела на тетрадь под лампой, на синюю коленкоровую обложку, на ровные строчки тарабарщины, – а я займусь деревом. И кирпичом. Дом ведь из чего-то сложен, Антон Сергеевич. Мне надо знать, из чего.

– Будьте осторожны, – сказал Зуев. – Евдокия Михайловна. Я серьёзно.

– Я всегда осторожна.

Она положила телефон на стол экраном вниз. Посидела. Потом встала, вышла в сени, отодвинула щеколду и открыла дверь на крыльцо.

Ночь была холодная, ясная, звёздная. Над полем висел тонкий серп луны. Пахло палой листвой, дымом и рекой.

Дуня спустилась на третью ступеньку и села на неё. Прямо на холодное пятно. Холод сразу пошёл вверх, сквозь юбку, сквозь кожу, по спине, к затылку. Тяжесть. Темнота. Холод снизу.

Она сидела, стиснув зубы, и не вставала.

– Бабушка, – прошептала она. – Кто к тебе приходил?

Дом не ответил. Дом пел ровно, на одной ноте. Только ступенька под ней, кажется, стала ещё холоднее. Как будто кто-то очень старый и очень усталый положил ей на плечо ледяную руку и сказал: «Рано, Дуняша. Рано ещё».

Глава 8. Пилорама

Пилорама Барминых стояла на самом краю деревни, за последними огородами, там, где дорога сворачивала к реке и превращалась в две колеи в песке. Раньше здесь был колхозный лесопильный цех: длинный сарай из почерневших досок, навес на столбах, ржавый козловой кран, давно уже не работающий. После развала колхоза цех выкупила Нина Бармина, за копейки, у самой себя, как говорили в деревне злые языки, и посадила туда сына. Кирилл пилораму поднял. Поставил новую ленточную пилу, купил грузовик, нанял троих мужиков, и теперь со всей округи к нему возили лес и увозили брус, доску, вагонку. Деньги у Барминых водились. Злые языки и об этом говорили.

Дуня пришла в понедельник с утра. Ещё издали она услышала визг пилы, высокий, режущий, и почувствовала запах: свежий, смолистый, сладкий. Так пахнет только что распиленная сосна. Этот запах она любила с детства, и сейчас он почему-то её не обрадовал.

Во дворе пилорамы, среди штабелей досок и гор опилок, стоял грузовик с прицепом-лесовозом, гружёный брёвнами. Двое мужиков в оранжевых жилетах скатывали брёвна по слегам на землю. Третий, седой, сутулый, в ватнике, сидел на чурбаке у входа в цех и курил. Это был Фомич, Пётр Фомич Карасёв, самый старый работник на пилораме, ещё колхозный. Дуня лечила ему дом два года назад, когда у него умерла жена.

– Евдокия! – Фомич поднялся, обрадованный. – Каким ветром?

– Здравствуйте, Пётр Фомич. Кирилл тут?

– В конторке. – Фомич мотнул головой на маленькую бытовку у ворот. – Злой сегодня. С утра уже двоих облаял. Ты к нему зачем?

– Про брус спросить. Который на горку возили.

Фомич перестал улыбаться.

– На горку, – повторил он. – Слышал я, ты там была. Чего, правда, что дом больной?

– Правда.

– Ох ты. – Фомич покачал головой. – Так ты что, думаешь, это наш брус виноват?

– Не думаю. Проверить хочу.

– Проверяй, – сказал Фомич. – Только не советую к Кирюхе с этим. Он сегодня не в духе. Ты давай вот что. Пойдём, я тебе сам покажу. Тот брус, что на горку шёл, мы в июле пилили. Хорошая партия была, сосна с Ветлужского бора, ровная. Там ещё остатки лежат, Кочетов не всё забрал.

Он повёл её за цех, к дальнему навесу. Там, под шифером, на прокладках, лежали штабели бруса, светлого, почти белого, с медовыми прожилками. Брус был толстый, сто пятьдесят на двести, такой идёт на балки перекрытий. Сверху на штабеле кто-то написал мелом: «Кочет. остаток».

Дуня подошла, положила ладонь на верхний брус.

Дерево было живым. Это было первое, что она почувствовала. Распиленное, высушенное, оно всё равно хранило голос, как хранит голос скрипка, сделанная из старой ели. Голос сосны был высоким, звонким, смолистым. Но сейчас в нём было что-то ещё. Не крик, нет. Не то, что в доме на горке. Скорее раздражение. Глухое, ворчливое, горячее. Как бывает, когда человек долго злится и не может выплеснуть злость наружу, и она в нём кипит, кипит, как суп под крышкой.

Дерево было злым.

Дуня провела рукой вдоль бруса, от торца к торцу. Злость была ровной, по всей длине, будто въелась в волокна. И ещё в ней был страх. Слабый, на самом дне. Старый, детский.

– Ну? – спросил Фомич за спиной.

– Злое, – сказала Дуня.

– Чего?

– Дерево у вас злое, Пётр Фомич. Кто его пилил?

Фомич почесал затылок.

– Так Кирюха и пилил. Сам. Он на ленточной сам любит стоять, никого не подпускает. Говорит, у нас руки кривые.

– А в июле он злой был?

Фомич хмыкнул.

– Да он всегда злой. Сколько его помню. Как с детства головой стукнулся, так и злой. – Фомич помолчал. – Это ж ты знаешь. После той драки в клубе. Хотя он и до того был не сахар. Мать его держит в кулаке, вот он и бесится.

– А в июле? Особо?

Фомич подумал.

– Особо… Ну, в июле у него с одним парнем было. С кочетовских. Из Перевалова. Рыжий такой, здоровый, весёлый.

Дуня обернулась.

– Рома?

– Он. – Фомич кивнул. – Ромка. Он к нам в июле подрабатывать ходил, на выходных. Брус грузить, на машину кидать. Кирюха ему обещал по три тыщи за выход. А заплатил за два выхода из шести. Ромка-то пришёл в конце августа, перед тем как уехать, говорит, отдавай. Кирюха ему: какие деньги, ты половину брёвен поцарапал, я тебе за ущерб вычел. Ну, слово за слово. Ромка ему: ты, говорит, совсем, у тебя мать глава, а ты рабочим не платишь. Кирюха его и толкнул. Ромка тоже не стерпел. Ну и сцепились. Прямо вон там, у ворот.

– Когда это было?

– Двадцать восьмого. Или двадцать седьмого. В конце августа. Я хорошо помню, потому что в тот день как раз Кочетову последнюю партию отгружали, вот эту самую. – Фомич похлопал ладонью по штабелю. – Ромка уехал злой, с разбитой губой. А Кирюха ещё весь вечер бесился, пилу сломал. Ленту порвал. А потом Ромка, говорят, на вахту укатил, так и не получил своего.

Дуня стояла, держа ладонь на злом брусе, и думала. Двадцать восьмое августа. Драка. Разбитая губа. Через день Рома исчезает.

– Пётр Фомич, а Кирилл двадцать девятого вечером где был?

Фомич посмотрел на неё внимательно.

– А ты чего это спрашиваешь, Евдокия? – тихо сказал он. – Ты чего думаешь-то?

Она не успела ответить.

– Чего она тут делает?

Голос раздался от угла цеха. Громкий, хрипловатый, с тяжёлой злостью. Дуня обернулась.

Кирилл Бармин стоял, расставив ноги, в рабочей куртке нараспашку, и смотрел на неё. Он был крупный, плотный, широкоплечий, с короткой шеей и тяжёлой головой. Волосы у него были рыжеватые, коротко стриженые, и сквозь них на левом виске просвечивал старый шрам, длинный, кривой, как трещина на штукатурке. Лицо было бы красивым, если бы не выражение: постоянная, въевшаяся настороженность, как у собаки, которую часто бьют.

– Здравствуй, Кирилл, – сказала Дуня.

– Фомич, я тебе чего сказал? Посторонних на территорию не пускать.

– Да какая ж она посторонняя, Кирюх. Это ж Дуня.

– Мне по барабану, кто. – Кирилл подошёл ближе. – Чего надо?

– Брус посмотреть, – сказала Дуня спокойно. – Который на горку шёл.

– Зачем?

– Дом больной. Хочу понять, от чего.

– От того, что строят его на пожарище, вот от чего. – Кирилл скривился. – Мне мать говорила, что ты там чудишь. Убийство какое-то придумала. Ну ты даёшь, Ремезова. Ты нормальная вообще?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Иногда думаю, что нет.

Её спокойствие, кажется, разозлило его ещё больше.

– Брус у меня нормальный. Сосна первый сорт. Влажность восемнадцать процентов, я мерил. Кочетов принимал, у него претензий не было. Ты ещё скажи, что я ему порченый подсунул.

– Не порченый. Злой.

– Чего?

– Ты его зло пилил, Кирилл. Дерево запомнило.

Кирилл смотрел на неё секунду, другую, и Дуня видела, как в его глазах злость борется с чем-то ещё. С растерянностью. С тем самым старым детским страхом, который она почувствовала в брусе.

– Иди отсюда, – сказал он тихо. – Слышь? Иди. И чтоб я тебя тут больше не видел.

– Ладно. – Дуня убрала руку с бруса. – Только один вопрос.

– Никаких вопросов.

– Ты двадцать девятого августа вечером где был?

Пауза была короткой, но Дуня её услышала. Как слышат паузу в пении дома, когда нота вдруг обрывается.

– А тебе какое дело? – выговорил Кирилл.

– Рома Ткачёв пропал, – сказала Дуня. – Двадцать девятого. На следующий день после того, как вы с ним подрались.

Фомич охнул. Кирилл побелел. Не покраснел, как краснеют от злости, а именно побелел, так что шрам на виске проступил тёмной полосой.

– Он на вахту уехал, – сказал он.

– Не уехал.

– Уехал! – Кирилл шагнул к ней. – Он мне сам писал! В сентябре! «Кирилл, отдай деньги, а то в полицию пойду». Ну, писал, может, не мне, а там… – он запнулся. – Короче, писал! Значит, живой!

– Покажи.

– Не буду я тебе ничего показывать. Ты кто такая? Иди отсюда, я сказал!

Он стоял совсем близко, тяжело дыша, сжав кулаки. Дуня не отступила. Она смотрела ему в глаза и слушала. Не его слова, а то, что под ними. Под злостью была паника. Под паникой страх. А под страхом, глубоко, на самом дне, то, что она уже почувствовала в брусе: что-то старое, детское, давно и намертво запертое.

– Кирилл, – сказала она негромко. – Ты на горку ходишь?

Это был выстрел наугад. Но он попал. Кирилл отшатнулся, будто она его ударила.

– Нет, – сказал он. – Не хожу. С детства. – И вдруг закричал, так что двое мужиков у грузовика обернулись: – Пошла вон отсюда! Вон! Фомич, проводи её! Ещё раз увижу – собак спущу!

Он развернулся и ушёл в цех. Через секунду завизжала пила.

Фомич проводил Дуню до ворот. Шли молча. У ворот старик остановился, оглянулся на цех и сказал вполголоса:

– Ты это… Евдокия. Ты зря его так. Он, конечно, дурной. Но не убийца. Я его с пелёнок знаю.

– Я его ни в чём не обвиняю, Пётр Фомич.

– Как не обвиняешь? Спросила же, где был.

– Спросила. А он не ответил.

Фомич вздохнул.

– Он вечером двадцать девятого тут был. До ночи. Пилу чинил, ленту новую ставил. Я в девять ушёл, он ещё тут был. А дальше не знаю. – Он помолчал. – А на горку он правда не ходит. Это верно. С тех пор как дом Ширяевых сгорел. Ему тогда тринадцать было, он первым на пожар прибежал. С тех пор и не ходит. Даже на рыбалку на омут не ходит, в обход идёт. Нина его к психологу в Перевалов возила, он там стул сломал. Вот так.

– Первым прибежал, – повторила Дуня.

– Ну, одним из первых. Там ещё Толя Сенцов был, и Тихон Голубев, председатель. Кирюха-то пацаном был, он с рыбалки шёл поздно, увидел зарево. А больше ничего не знаю. – Фомич махнул рукой. – Давно было.

Дуня шла от пилорамы по песчаной колее и думала. Злое дерево. Детский страх. Драка с Ромой. Деньги. Сообщение, которое Кирилл не захотел показать. И пожар, на который он прибежал первым, в тринадцать лет.

У поворота к деревне её догнала машина. Не «буханка». Белая «нива» с синей полосой и надписью на боку. Зуев притормозил, опустил стекло.

– Садитесь, – сказал он. – Я вас искал.

Она села. В машине пахло табаком, хотя Зуев не курил, и кофе из термоса.

– Я был у Ткачёвой, – сказал он, трогаясь. – Утром, после её ночной смены. Хорошая женщина. Усталая. Мы долго разговаривали.

– И?

– И она написала заявление. – Зуев смотрел на дорогу. – Я её не уговаривал. Сама. Я ей показал сообщения, которые Роман присылал Степану, старые и последнее. Она посмотрела и заплакала. Говорит, это не он писал. Он так не пишет. Он даже «извините» не знает, как пишется. Ну и написала. Теперь это официально. Розыск пропавшего без вести.

– Хорошо, – сказала Дуня тихо.

– Хорошего мало. Но да. Теперь я могу хотя бы официально запросить данные по телефону. И опросить людей. – Он помолчал. – И ещё. Она мне рассказала про последний звонок. Голосом. Двадцать девятого августа, вечером, около восьми. Рома позвонил ей с работы. Весёлый был, возбуждённый. Говорит: «Мам, я тут такую штуку нашёл, старинную. Может, денег стоит. Я у местных спрошу, чьё это. Если ничьё, продам и тебе холодильник новый куплю». Она спросила, что за штука. Он сказал: «Потом покажу. Красивая. Серебряная, кажется». И всё. Больше голосом не звонил.

Дуня закрыла глаза.

«Я ж просто спросить хотел. Чьё это».

– Колокольчик, – сказала она.

– Что?

– Серебряный колокольчик. Маленький. Он его нашёл в траншее. Под старым сараем. И пошёл спрашивать у местных, чьё это.

Зуев притормозил, свернул на обочину и остановился. Посмотрел на неё.

– Откуда вы знаете?

– Из сна, – сказала Дуня. – Антон Сергеевич, вы просили что-то кроме снов. Вот вам. Его мать говорит: нашёл серебряную вещь и пошёл спрашивать. Я говорю: во сне у него в руке звенело. Это не одно и то же, но и не разное.

Зуев молчал. Пальцы его постукивали по рулю.

– Ещё мать сказала, что у Ромы был конфликт с кем-то на пилораме, – сказал он наконец. – Из-за денег. Он ей жаловался. «Кирилл с пилорамы, сынок главы, не платит, жмот». Я как раз туда ехал.

– Я оттуда, – сказала Дуня. – Они подрались двадцать восьмого. У Ромы губа разбита была. Кирилл двадцать девятого вечером на пилораме был, до ночи, Фомич ушёл в девять. Дальше никто не знает. Кирилл говорит, Рома ему в сентябре писал, требовал деньги. Сообщение показать отказался. И на меня собак спустить обещал.

Зуев присвистнул.

– Вы прямо следователь.

– Я знахарка, – сказала Дуня. – Знахарке тоже надо знать, кто где был. Только Кирилл не убивал.

– Почему вы так думаете?

– Брус злой, но не убитый. Если бы Кирилл убил, он бы этот брус уже не мог пилить. Дерево бы почернело у него под руками. – Дуня помолчала. – Это не доказательство, я знаю. Но он боится не того. Он боится чего-то старого. Очень старого. С детства.

– С пожара, – сказал Зуев. – Вы мне говорили, тут пожар был двадцать два года назад.

– Он туда первым прибежал. В тринадцать лет. С тех пор на горку не ходит.

Зуев снова тронул машину.

– Я всё равно с ним поговорю, – сказал он. – Официально. Пусть покажет сообщение. Если Рома правда ему писал в сентябре, это интересно. Потому что тогда выходит, что Ромин телефон пишет не только матери и Степану, но и тем, с кем у него конфликт. Кто-то, кто знает про конфликт. Местный.

– Местный, – повторила Дуня.

– И ещё одно. – Зуев глянул на неё. – Знакомый мой сказал насчёт ночи на тридцатое августа. Телефон Ромы последний раз был в сети в двадцать три сорок. Здесь. В Сухой Луке. Вышка на водонапорной башне, она покрывает всю деревню и горку. А потом выключился. И включился только тридцатого вечером. В девятнадцать сорок. Когда Степану ушло сообщение.

– Где включился?

– В Перевалове. На той же вышке, что в среду. Центр, рынок, автостанция.

Дуня посмотрела в окно. Мимо плыли деревенские дома, палисадники, рябины. Магазин Нины. Остановка с синей крышей. Клуб.

– Кто тридцатого вечером ездил в Перевалов? – спросила она.

– Вот это я и буду выяснять. – Зуев покачал головой. – Евдокия Михайловна. Тридцатого было воскресенье. В воскресенье вечером в Перевалов ездит полдеревни. Кто детей в общежитие везёт, кто к родне, кто на работу к понедельнику. Автобус ходит, машины. Это ничего не даст.

– А в среду? Позавчера?

– В среду меньше. Но тоже много. – Он помолчал. – Хотя. Это уже можно сравнивать. Кто ездил и тридцатого, и в среду, и ещё в те дни, когда телефон включался. Если таких дней несколько… – Он не договорил, задумался.

«Нива» остановилась у Дуниной калитки. Зуев не заглушил мотор.

– Я поехал к Бармину, – сказал он. – Вы дома будете?

– Буду.

– Если что, позвоню.

Дуня вылезла из машины. Уже закрывая дверцу, она остановилась.

– Антон Сергеевич. Вы у Кирилла спросите, кто ещё был на пожаре. Первыми. Кроме него.

– Зачем?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Просто спросите.

Он кивнул и уехал.

У калитки Сенцовых было пусто. Варвара, видно, ушла в дом. Под навесом стояла «буханка» с открытым капотом, и из-под капота торчали Толины ноги в рабочих ботинках. Толя что-то чинил, тихо матерясь. Услышав, что хлопнула калитка, он вылез, вытирая руки, и помахал.

– Участковый тебя катает? – спросил он с улыбкой. – Смотри, Варвара уже свадьбу планирует.

– Пусть планирует, – сказала Дуня.

Толя засмеялся.

– Чего он хотел-то?

– Рома Ткачёв пропал. Тот, что у Кочетова работал. Мать заявление написала.

Толя перестал улыбаться. Медленно вытер руки ветошью, бросил ветошь на крыло.

– Да ты что, – сказал он. – Ромка? Рыжий такой? Так он же уволился.

– Не уволился. Пропал.

– Ох ты. – Толя покачал головой. – Вот беда-то. Мать-то как, наверно… Хороший парень был. Весёлый. Я с ним проводку на втором этаже тянул, он мне кабель подавал. Ничего не боялся, на балки лазил, как кошка. – Он помолчал. – Может, найдётся ещё. Молодой, загулял где-нибудь.

– Может, – сказала Дуня.

Она поднялась на крыльцо и перешагнула через третью ступеньку.

Зуев позвонил поздно вечером, когда она уже собиралась ложиться.

– Показал, – сказал он без предисловий. – Не сразу. Сначала орал, потом мать его прибежала из магазина, тоже орала, на меня. Глава поселения, говорит, я на вас жалобу напишу. А потом Кирилл сел на чурбак, достал телефон и показал. Молча.

– Что там?

– Девятое сентября. Пятнадцать десять. «Кирилл, отдай деньги, а то в полицию пойду, понял. Рома». С запятыми. С точкой. И с подписью, хотя номер и так подписан. – Зуев помолчал. – Кирилл ответил матом. Больше сообщений не было.

– Девятое сентября, – сказала Дуня. – Где был телефон?

– Узнаю завтра. Но спорю на что угодно, что в Перевалове. – Пауза. – Евдокия Михайловна. Кто-то знал про драку. Кто-то знал, что Рома с Кириллом поругался из-за денег, и написал так, чтобы Кирилл поверил, что Рома жив. Или чтобы потом, если начнут искать, подумали на Кирилла. Мол, Рома ему угрожал полицией, а Кирилл…

– А кто знал про драку?

– Все, – сказал Зуев устало. – Вы сами сказали, у ворот дрались, при мужиках. Мужики разнесли. К вечеру знала вся деревня.

– А про пожар спросили?

– Спросил. Он посмотрел на меня так, как будто я ему нож показал. Сказал: «Не помню я ничего. Пацаном был». И ушёл в цех. – Зуев помолчал. – Вы были правы, он боится. Только я не понимаю чего.

– Я тоже, – сказала Дуня.

Она положила трубку и долго лежала в темноте с открытыми глазами. Дом пел ровно. На крыльце, на третьей ступеньке, лежал холод.

Глава 9. Чужие кирпичи

– Школьный, – сказал Степан и постучал костяшками пальцев по стене. – Вот этот ряд, и вон тот, и весь цоколь с северной стороны. И перегородки в подвале. Глеб Арсеньевич у поселения купил, когда школу разбирали. Нина Павловна продала за полцены. Кирпич хороший, старый, тогда на совесть делали. Не то что сейчас.

Дуня стояла у северной стены и смотрела. Она сразу не заметила, а теперь видела: кирпич в нижних рядах был другим. Темнее, плотнее, с неровными краями, местами со сколами и следами старого раствора, который не до конца отбили. На некоторых кирпичах проступало клеймо, вдавленное в глину: буквы «П» и «К», и цифры. Перваловский кирпичный, пятьдесят шестой год.

– Много его?

– Тысячи четыре. На цоколь, на подвал, на внутренние стены первого этажа. Остальное новое, облицовочное.

Дуня положила ладонь на старый кирпич.

Сначала был крик. Он здесь был везде, он пропитал весь дом, от подвала до балок, и через него трудно было услышать что-то ещё. Дуня закрыла глаза и стала ждать, как ждут, пока глаза привыкнут к темноте. Крик никуда не делся, но постепенно отступил, стал фоном, и сквозь него, как сквозь шум дождя, проступило другое.

Голоса. Много голосов. Детских. Звонких, перебивающих друг друга. Смех. Топот. Звонок, далёкий, дребезжащий, тот самый старый школьный звонок, который висел в коридоре у учительской и который дёргала за верёвку тётя Шура, техничка. Скрип парт. Скрип мела по доске. Запах. Она не могла чувствовать запах через кирпич, но чувствовала: мокрые валенки на батарее, хлорка в туалетах, булочки с повидлом в столовой, чернила, мастика, которой натирали полы перед праздниками.

Это была её школа.

Дуня училась в ней девять лет, с первого класса по девятый, пока школу не сделали начальной, а старших не стали возить на автобусе в Перевалов. Она знала эти кирпичи. Знала каждую трещину в стенах, каждое пятно на потолке спортзала, каждую скрипучую половицу в коридоре второго этажа. Она прислонялась к этим кирпичам спиной на переменах, когда стояла у окна и смотрела на реку. Она выцарапывала на них своё имя гвоздём, в шестом классе, на заднем дворе, и получила за это от директора и от бабки, от бабки сильнее.

Голоса текли сквозь неё, как вода. Она узнавала некоторые. Митька Голубев, рыжий, громкий, вечно в синяках. Танька Колесова, отличница, задавака. Оля, будущая Лапина, тогда Оля Сычёва, хохотушка. И ещё голоса, совсем маленькие, тех, кто учился после неё. И голоса взрослых. Учительница математики, Анна Семёновна, строгая, в очках на цепочке. Директор, Пал Палыч. Тётя Шура со своим звонком.

А под голосами, на дне, была печаль. Тихая, светлая, усталая. Так печалится старый дом, из которого все разъехались. Так печалятся вещи, которые долго служили, а потом стали не нужны. Это была печаль последнего звонка. Последнего урока. Последнего дня, когда в коридорах ещё топали, а потом заперли двери, и стало тихо, и в окна полетели камни, и с крыши начали воровать железо, и школа стояла пустая восемь лет, пока её не разобрали на кирпич.

Крови в этой печали не было. Ни капли.

Дуня открыла глаза. Щёки у неё были мокрые. Она не заметила, когда заплакала.

– Евдокия Михайловна? – Степан смотрел на неё с испугом. – Ты чего?

– Ничего. – Она вытерла лицо рукавом. – Хороший кирпич, Степан. Ты прав. На совесть делали.

– А больной?

– Грустный. Не больной. От этого не болеют. От этого вспоминают.

Она пошла вдоль стены, касаясь кирпичей пальцами. Старые, новые. Новые молчали, только кричали общим криком дома. Старые шептали голосами детей. Она дошла до угла, до того места, где северная стена встречалась с восточной, и остановилась.

На одном кирпиче, почти у самой земли, было что-то нацарапано. Неровные буквы, полустёртые временем. Дуня присела на корточки, провела по ним пальцем.

«ДУНЯ Р. 6 Б».

Она смотрела на эти буквы и не могла поверить. Из четырёх тысяч кирпичей, из целой школы, из десятков тысяч, которые увезли на свалку, раскрошили, растащили по огородам, именно этот попал сюда. В этот дом. В этот угол. И оказался прямо у неё перед глазами.

– Что там? – спросил Степан.

– Моё, – сказала Дуня. – В шестом классе написала. Бабка меня за это крапивой.

Степан нагнулся, прочитал, хмыкнул.

– Надо же. Судьба, значит.

– Судьба, – согласилась Дуня. И подумала: нет, не судьба. Дом сам меня позвал. Он с самого начала знал, кто придёт его лечить. Он взял мой кирпич, чтобы я пришла.

Она встала.

– Где ещё старый кирпич?

– В подвале. Перегородки. Котельная, кладовка.

Дуня посмотрела на проём в полу, на лестницу-времянку, уходящую в темноту. Сделала шаг. Ноги не пошли.

– Ладно, – сказала она. – Потом.

Она вышла из дома и долго стояла на площадке, глядя на реку. Степан ушёл к вагончику. Небо затягивало серыми облаками, с севера тянуло холодом. Скоро польют дожди, подумала она. Октябрьские, затяжные. А у дома нет крыши.

– Значит, не кирпич, – сказал Кочетов у неё за спиной. Он подъехал, пока она была внутри, и, видимо, слышал разговор со Степаном.

– Не кирпич, – сказала Дуня. – И не брус. Брус злой, кирпич грустный. Но не это. Это из земли. Из-под дома.

– Из-под сарая, – сказал Кочетов тихо.

Она обернулась к нему. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел туда же, куда она: на реку, на излучину, на тёмную воду под ивами у того берега.

– Глеб Арсеньевич, – сказала Дуня. – Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто помнит. Не Варвару, она плачет. Не Нину, она злится. Кого-то, кто тогда что-то решал.

– Голубев, – сказал Кочетов, не задумываясь. – Тихон Ерофеевич. Бывший председатель. Он тогда был депутатом сельсовета, всё через него шло. Живёт у старой школы, в зелёном доме с флюгером.

– Вы с ним говорили?

– Пытался. Он меня выгнал. – Кочетов криво усмехнулся. – Сказал, что городским тут делать нечего и что я ему дорогу к реке своим забором перекрыл. Вас, может, не выгонит. Вы местная.

– Меня он тем более выгонит. Моя бабка его перед всей деревней опозорила.

– Тогда тем более сходите, – сказал Кочетов. – Кто опозорен, тот помнит.

Дом Голубева стоял на пригорке у старой школы, вернее, у того, что от неё осталось: фундамент, заросший бурьяном, груды битого кирпича, кривой турник, на котором когда-то подтягивались мальчишки. Дом был большой, крепкий, зелёный, с высоким забором и флюгером на коньке в виде петуха. Петух был ржавым и не вертелся.

Дуня постучала в калитку. Залаяла собака, большая, судя по голосу. Потом хлопнула дверь, и старческий голос крикнул:

– Кого надо?

– Тихон Ерофеевич, это Ремезова. Евдокия.

Пауза. Собака лаяла. Потом зашаркали шаги, и калитка открылась на цепочку. В щели показалось лицо: длинное, костистое, морщинистое, с белой щетиной на впалых щеках и маленькими, острыми, совсем не старческими глазами.

– Матрёнина внучка, – сказал Голубев. – Чего надо?

– Поговорить.

– О чём?

– О Ширяевых.

Глаза в щели сузились.

– Иди-ка ты, внучка, туда, откуда пришла.

– Тихон Ерофеевич. – Дуня не двинулась. – Ваш дом мёрзнет.

– Чего?

– Ваш дом мёрзнет. Я отсюда слышу. Вы в нём сколько лет одни живёте? Пять? Шесть? С тех пор как Анна Петровна померла. И мёрзнете. Хотя котёл у вас газовый, хороший, я по трубе вижу. Вы всё равно в валенках по дому ходите и в двух свитерах. И спите плохо. И по ночам вам кажется, что кто-то на крыльце стоит.

Голубев молчал. Собака перестала лаять.

– Откуда знаешь? – спросил он наконец, глухо.

– Оттуда же, откуда бабка знала. Пустите?

Цепочка звякнула. Калитка открылась.

В доме у Голубева было холодно. Не так, как бывает холодно в нетопленом доме, а так, как бывает холодно в погребе, сыро и затхло, хотя батареи под окнами были горячими. Дуня это почувствовала сразу, на пороге, и ей не надо было класть ладонь на стену. Старый дом мёрз давно, годами, и привык мёрзнуть, как привыкает к боли старый больной. Это был холод вины. Бабка различала их: холод горя, холод одиночества, холод вины. Холод вины самый стойкий. Он не уходит, сколько ни топи.

Голубев усадил её в большой комнате, у стола под клеёнкой, сам сел напротив, в кресло, укутался в плед. Он был в валенках и в двух свитерах. Собака, огромная кавказская овчарка, легла у его ног и не сводила с Дуни глаз.

– Ну, – сказал Голубев. – Спрашивай. Только чаю не предложу, нечего тебе у меня рассиживаться.

– Что было с Алей Ширяевой?

– Утонула.

– Вы в это верите?

Голубев усмехнулся, показав жёлтые зубы.

– А какая разница, верю я или нет? Туфлю нашли. Водолазы искали. Не нашли. Омут глубокий, там под берегом ямы, коряги. Утонула. Так записано.

– Кто записал?

– Милиция записала. Районная. Я подписал как депутат. Нина подписала как фельдшер. Что ещё?

– А дед Илья?

Голубев помолчал. Пожевал губами.

– Дед Илья с ума сошёл, – сказал он наконец. – От горя. Это бывает. Ходил по деревне, кричал. Что убили её. Что знает кто. Ко мне приходил. Требовал, чтобы я в район написал, чтобы следователя прислали. Я ему говорю: Илья, какой следователь, девка утонула, все видели туфлю. А он мне: она в воду не ходила, она воды боялась с детства, она плавать не умела. Ну, кричал так.

– Она плавать не умела?

– Почём я знаю? Он так говорил. – Голубев махнул рукой. – Он много чего говорил. Что к ней ходил кто-то по ночам. Не мальчишка. Взрослый. Женатый. Что она с ним путалась, а он, Илья, не знал, кто. Что она ему не сказала. Что он её запирал, а она через окно бегала. Ну, кричал так, на всю улицу. Позорил девку мёртвую.

– А вы что?

– А я что? – Голубев вдруг подался вперёд, и в его острых глазах блеснула злость. – Я председатель был! У меня колхоз разваливался! У меня зарплату людям по полгода не платили! А тут он с этим. Если б я в район написал, что у меня в деревне девку убили, а не утонула она, ты знаешь, что бы тут началось? Следователи, проверки, комиссии. А у меня в бухгалтерии такое, что лучше не надо. Я ему сказал: Илья, успокойся. Иди домой. Выпей. Поспи. Он и пошёл.

– А осенью сгорел.

Голубев откинулся в кресле, будто она его толкнула.

– Сгорел, – сказал он тихо. – Запил он к осени. Сильно запил. Курил в постели. Дом старый, деревянный. Вот и сгорел.

– Вы на пожаре были?

– Был. Все были. Полдеревни сбежалось. Только тушить там уже нечего было. Полыхало до неба. Дом, сарай. Машина пожарная из Перевалова через час приехала, когда уже одни головешки.

– Кто прибежал первым?

– Почём я помню? Двадцать два года прошло.

– Тихон Ерофеевич.

Он помолчал, пожевал губами.

– Толя Сенцов, кажись. И пацан Нинкин, Кирюха. Они уже там были, когда я прибежал. Толя с ведром бегал от колодца, а Кирюха сидел на земле и трясся. Белый весь, как мел. Я его ещё за шиворот от огня оттаскивал, он ничего не соображал. – Голубев снова помолчал. – Ну а потом все. Варвара, Нина, Степан Гуляев, мужики. Матрёна твоя.

– Бабушка тоже была?

– Была. Позже всех пришла. Встала у забора и стоит. Не тушит, не кричит. Стоит и смотрит. Я ей говорю: чего встала, Матрёна, помогай. А она мне: «Тихон, тут уже не потушишь. Тут уже другое». И ушла. – Голубев поёжился под пледом. – А потом стала ночами туда ходить. Соль сыпать. Вся деревня знала. И никто ей ничего не говорил. Боялись.

– А вы? Вы акт подписывали?

– Подписывал, – сказал Голубев. – Причина пожара: неосторожное обращение с огнём, курение в состоянии алкогольного опьянения. Так эксперт из района написал. Я подписал.

– Вы в это верите?

Голубев долго молчал. Собака у его ног вздохнула и положила голову на лапы. В доме было тихо и холодно. Часы на стене, старые, с маятником, тикали медленно, с запинкой, словно им было трудно.

– Иди-ка ты домой, внучка, – сказал он наконец. – Хватит. Я тебе всё сказал. Больше не скажу.

– Тихон Ерофеевич. Ваш дом не перестанет мёрзнуть.

– А мне всё равно. Мне восемьдесят один год. Я скоро помру. Пусть мёрзнет.

– Он после вас мёрзнуть будет. Вашим детям.

– Нету у меня детей. Митька в Москве, не приезжает. Внуков не видел ни разу. Некому тут мёрзнуть. – Он отвернулся к окну. – Иди.

Дуня встала. Уже у двери она остановилась и обернулась.

– Тихон Ерофеевич. Вы сказали, Илья кричал, что знает, кто к Але ходил. А потом сказали, что он не знал. Так знал или нет?

Голубев не повернулся. Он смотрел в окно, на заросший фундамент школы, на кривой турник, на серое небо.

– Он говорил, догадывается, – сказал он глухо. – Перед самым пожаром. За неделю. Пришёл ко мне, трезвый, тихий. Сказал: «Тихон, я, кажись, знаю. Мне только проверить. Проверю, пойду в район. Ты мне тогда не мешай». Я спросил: «Кто?» А он: «Не скажу пока. Ошибусь, человека опозорю. Он в каждом доме свой». И ушёл. А через неделю сгорел.

– «Он в каждом доме свой», – повторила Дуня.

– Так и сказал. – Голубев наконец обернулся, и в его маленьких острых глазах было что-то, чего Дуня не ожидала: страх. Старый, высохший, как прошлогодний лист. – Иди, внучка. Иди. И это… Матрёне на могилу сходи. От меня. Скажи: Тихон кланяется.

Дуня вышла на улицу. Собака не залаяла ей вслед. Флюгер-петух на коньке скрипнул, будто хотел повернуться, и не смог.

Она шла домой по пустой улице и повторяла про себя: «Он в каждом доме свой». В Сухой Луке сто двадцать дворов. Кто в каждом доме свой? Фельдшер, которая лечила всех. Председатель, который всем давал работу. Почтальон, который носил всем пенсию. Печник. Плотник. Электрик. Священник из Покровки, который всех крестил и отпевал. Сосед, у которого все занимают соль. Да мало ли.

Она так и не додумала. На перекрёстке у магазина её окликнули, и это была Ольга Лапина, весёлая, румяная, с сумками.

– Дуня! Дунька! – Ольга схватила её за руку. – Спасибо тебе. Петька дома. Печь затопили, вчера всю ночь топили, тепло, как летом. И окна не плачут. И кошка вернулась. И он мне, представляешь, вчера цветы привёз из Перевалова. Хризантемы. Двадцать лет не возил.

– Я рада, Оль.

– Да ты не рада, ты вся белая. Ты чего? – Ольга заглянула ей в лицо. – Ты опять на горке была?

– Была.

– Ох, Дунька. – Ольга покачала головой. – Брось ты этот дом. Брось. Не твоё это.

– Моё, – сказала Дуня. – Там мой кирпич в стене, Оль. Из школы. Помнишь, я в шестом классе имя нацарапала?

– Помню. Тебя Матрёна тогда по всей деревне гоняла.

– Вот он там. В углу. «Дуня Р., шестой Б».

Ольга смотрела на неё долго, и весёлое лицо у неё медленно стало серьёзным.

– Ну, тогда твоё, – сказала она тихо. – Тогда, конечно, твоё.

На кладбище она пошла в тот же день, перед закатом. Не только потому, что попросил Голубев. Ей вдруг стало нужно.

Кладбище в Сухой Луке было старое, на песчаном бугре за деревней, под соснами. Ограды покосились, кресты потемнели, многие могилы заросли так, что не найти. Бабкина была ухожена: Дуня приходила сюда каждый месяц, красила оградку, сажала весной анютины глазки. Простой деревянный крест, табличка: «Ремезова Матрёна Ильинична. 1926–2005». И больше ничего. Бабка просила ничего больше не писать.

Дуня постояла, положила на могилу горсть конфет, как бабка любила, «Коровку». Сказала вслух:

– Тихон кланяется. Голубев.

Ветер прошёл по соснам, сверху посыпались сухие иглы.

– Он боится, бабушка. Он что-то знает и боится. И Кирилл боится. И Варвара. И Нина злится, значит, тоже боится. Вся деревня боится одного и того же. А я не знаю чего.

Сосны шумели. Где-то за бугром, на дороге, проехала машина.

Ширяевых хоронили в дальнем углу, у самой ограды, где начинался ельник. Дуня нашла их не сразу. Два креста, металлических, крашенных серебрянкой, облупленных. «Ширяев Илья Матвеевич. 1931–2004». И рядом, чуть меньше: «Ширяева Вера Ильинична. 1951–1995». А с другой стороны, совсем маленький, деревянный, без холмика, просто крест, вбитый в землю: «Аля. 1988–2004». Без фамилии, без отчества. Могилы под ним не было, хоронить было некого. Кто-то из деревенских поставил, наверно, ещё тогда, в утешение деду.

У всех трёх крестов лежали свежие белые хризантемы. Крупные, городские, в целлофане, какие продают в Перевалове у рынка. Целлофан ещё не успел запотеть. Их положили сегодня.

Дуня долго стояла над этими цветами. Потом наклонилась и поправила целлофан у маленького креста, чтобы ветер не унёс.

– Глебушка, – сказала она тихо. – Значит, приходил.

Ей никто не ответил. Сосны шумели над головой, темнело, и с реки опять тянуло туманом.

Глава 10. Аля

Варвара пришла утром сама, с альбомом под мышкой. Альбом был старый, толстый, в бархатной бордовой обложке с золотым тиснением «Наша семья», и Варвара несла его, как несут икону, прижав к груди обеими руками.

– Ты вчера на кладбище была, – сказала она с порога. – Мне Ирка сказала. Видела тебя у Ширяевых.

– Была.

– Ну вот. – Варвара прошла на кухню, села за стол и положила альбом перед собой. – Я ночь не спала. Думала. Ты ведь всё равно не отстанешь. Ты в бабку. Та тоже, если вцепится, так до кости. Лучше уж я тебе сама расскажу, чем ты по деревне собирать будешь. Наврут тебе.

Дуня поставила чайник и села напротив.

Варвара раскрыла альбом. Фотографии в нём были вперемешку: старые чёрно-белые, с зубчатыми краями, цветные, выцветшие до желтизны, школьные, свадебные, похоронные. Варвара листала, не глядя, будто знала каждую страницу наизусть, и остановилась где-то посередине.

– Вот, – сказала она. – Последний звонок. Две тысячи третий. Толя тогда в школе проводку менял, его позвали, он и снял. У него фотоаппарат был, «Зенит», он всё снимал тогда.

На фотографии был школьный двор, тот самый, где теперь торчал кривой турник. Ученики стояли на ступеньках в несколько рядов: малыши впереди, старшие сзади. Белые банты, белые фартуки, пиджаки не по размеру. Дуня нашла себя сразу: тринадцатилетняя, тощая, с косой, в бабкиной кофте поверх школьного платья, хмурая, как всегда на фотографиях. Рядом Оля Сычёва, хохочет. Митька Голубев строит рожки Таньке Колесовой. А в самом последнем ряду, с краю, чуть в стороне от остальных…

– Аля, – сказала Варвара и тронула фотографию пальцем.

Девочка на снимке была выше всех. Длинные светлые волосы, распущенные, хотя на последний звонок полагались банты. Тонкое лицо, острый подбородок, глаза чуть раскосые, светлые, смеющиеся. Все вокруг смотрели кто куда: на учителей, на соседей, на небо. А она смотрела прямо в объектив, поверх голов, и улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал никто. На ней была не школьная форма, а лёгкое платье в мелкий цветочек, и на запястье поднятой руки, которой она отводила волосы со лба, что-то блестело.

Дуня наклонилась ближе.

– Что это у неё?

– Браслет, – сказала Варвара. – Серебряный. С колокольчиком. Она его не снимала. Говорила, подарок. От кого, не говорила. Илья злился, хотел отобрать, а она кричала, что убежит. Звенела этим колокольчиком везде. Идёт по улице, а за версту слышно: динь-динь. Мы смеялись: Аля идёт, звонит, как корова на выпасе.

Дуня медленно выпрямилась.

– Колокольчик, – сказала она.

– Ну да. Маленький такой, с горошину. На цепочке. Чего ты?

– Ничего, тётя Варя. Рассказывайте.

Варвара закрыла альбом, положила на него ладони.

– Она хорошая была, Дуня. Ты не думай. Её в деревне не любили, говорили, гулящая, дикая. А она была просто… – Варвара поискала слово. – Живая. Слишком живая для нашей Луки. Ей бы в город, в институт, в театр какой-нибудь. Она пела хорошо. В клубе на праздниках пела, все плакали. А мать умерла, когда ей семь было, и дед её растил, а дед старый, строгий, он её любил, но не понимал. Она и бегала. Сначала с дачниками, с городскими, на танцы в Покровку. Потом перестала. Последний год никуда не бегала. Дома сидела, читала. Тихая стала. Илья радовался, думал, взялась за ум.

– А на самом деле?

– А на самом деле… – Варвара помолчала. – Она мне один раз сказала. Весной, в апреле, я её у колодца встретила. Она воду набирала, и я гляжу, она светится вся. Я говорю: Алька, ты чего такая? Влюбилась, что ли? А она засмеялась и говорит: «Тётя Варя, я замуж выйду. Скоро. Он обещал». Я говорю: кто? А она: «Не скажу. Секрет. Он сам скажет, когда время придёт». И ушла. Динь-динь.

– Кто «он», вы не знаете?

– Не знаю. – Варвара покачала головой. – Думала, может, из дачников кто. Или из Перевалова. Она туда ездила иногда, на автобусе. А может, и местный. Мало ли.

– А потом?

– А потом, в мае, она пропала. – Голос у Варвары дрогнул. – Шестнадцатого мая. Вечером ушла, сказала деду, что к подружке, к Лене Мухиной, уроки делать. А к Лене не пришла. Илья ночью прибежал к Нине, к фельдшеру, к Матрёне, к Голубеву, ко мне. Всю деревню поднял. Искали до утра. С фонарями. По лесу, по полям, по реке. Не нашли. А утром Нина нашла туфлю у омута. Красную. Альку в этих туфлях все видели, она их на последний звонок надевала. Ну и всё.

– Нина нашла, – повторила Дуня.

– Нина. Она с утра на берег пошла, сама, ещё до того, как водолазов вызвали. Говорит, сердце подсказало. Нашла туфлю на камнях у омута. Одну. Вторую так и не нашли.

– А браслет?

Варвара подняла на неё глаза.

– Браслет тоже не нашли. Она в нём ушла, наверно.

Чайник давно вскипел. Дуня встала, налила чай, поставила перед Варварой чашку. Варвара не притронулась.

– Тётя Варя, а бабушка что говорила? Про Алю?

– Матрёна? – Варвара задумалась. – Ничего не говорила. Ходила к Илье. Сидела с ним. Потом, помню, ходила на омут. Несколько раз. Одна. Я спросила, зачем. Она сказала: воду послушать. И больше ничего.

– И что она услышала?

– Не сказала. Только когда вернулась в последний раз, я её на улице встретила, она такая была… Как будто ей по лицу дали. Я спросила: Матрёна, ты чего? А она говорит: «Ничего, Варя. Ничего. Вода чистая».

Дуня сидела неподвижно.

– Вода чистая, – повторила она.

– Ну, так и сказала. Я не поняла. А что это значит?

– Это значит, что в омуте никто не утонул.

Варвара охнула и закрыла рот ладонью.

После её ухода Дуня долго сидела над остывшим чаем. Потом встала, надела бабкину телогрейку, сапоги, взяла из сеней пустую стеклянную банку с крышкой и пошла на реку.

Чёрный омут был в получасе ходьбы от деревни, вниз по течению, у самой излучины под Ширяевой горкой. Тропа шла вдоль берега, через ивняк, через заросли таволги, мимо старых мостков, с которых когда-то полоскали бельё. Мостки сгнили, от них остались только чёрные сваи, торчащие из воды, как зубы.

Омут был тёмным даже днём. Река здесь поворачивала, течение уходило к противоположному берегу, а под этим, под крутым глинистым обрывом, образовывалась глубокая заводь, тихая, неподвижная, почти чёрная. Ивы свешивали ветки до самой воды. Где-то со дна били ключи, и вода в омуте даже в июльскую жару оставалась ледяной. Деревенские здесь не купались. Дети боялись. Рассказывали, что в омуте живёт водяной и утаскивает тех, кто заплывёт дальше коряги.

Дуня спустилась к воде по скользкой глине. Сняла сапоги, закатала штанины. Вошла в воду по щиколотку.

Холод ударил в ноги, до ломоты, до боли в костях. Она стиснула зубы и не вышла. Стояла, глядя на чёрную неподвижную гладь, и слушала.

Вода пела иначе, чем дома. Дома пели одной нотой, долгой и ровной. Вода пела многими, текучими, переливчатыми, сразу и везде, как поёт хор. Дуня не очень хорошо умела слушать воду: бабка учила её, но это было трудно, труднее, чем дома. Дома стоят на месте и помнят. Вода течёт и забывает. Почти всё. Кроме одного.

Утопленников вода помнит всегда.

Бабка говорила: где человек утонул, там в воде остаётся нитка. Тонкая, холодная, ледяная, как струна. Её не видно, но если войти в воду и слушать, почувствуешь: среди всех текучих голосов один стоит на месте. Не течёт. Звенит на одной ноте, тонко и жалобно. Через десять лет, через пятьдесят, через сто. Вода не отпускает утопленников. Она держит их, как дом держит тех, кто в нём умер.

Дуня стояла в ледяной воде, пока не перестала чувствовать ноги. Потом вышла на берег, растёрла ступни, обулась, прошла дальше вдоль обрыва, к коряге, к той самой, за которую боялись заплывать дети. Снова вошла в воду. Снова стояла и слушала.

Голоса текли мимо. Ключи на дне булькали, как кипящий чайник. Где-то у того берега плеснула рыба. Ветер прошёлся по ивам, и вода подёрнулась мелкой рябью. Вода пела, многоголосо, текуче, беспечно.

Нитки не было.

Нигде. Ни у берега, ни у коряги, ни там, где течение уходило в сторону, ни там, где под обрывом темнели глубокие ямы. Чистая вода. Чистая, как в роднике.

Она вышла из воды и пошла вдоль берега туда, где, по рассказам, нашли туфлю. Камни были на месте: три больших валуна, серых, гладких, вросших в глину у самого подножия обрыва. На средний, плоский, как стол, деревенские мальчишки когда-то забирались загорать. До воды от него было шагов пять. И камень был сухим даже сейчас, после ночного тумана, потому что над ним нависал глиняный козырёк обрыва и прикрывал его, как навес.

Дуня постояла у камня. Попробовала представить, как девушка, которая боится воды, приходит сюда ночью, снимает туфлю, кладёт её на сухой камень под козырьком и идёт в ледяной омут. Одна туфля здесь, другая неизвестно где. Не получалось. Кто тонет, тот не разувается аккуратно на сухом. Кто тонет нечаянно, тот теряет туфли в воде, и их выносит течением ниже, на отмель у мостков. А кто тонет нарочно, тот снимает обе.

Одну туфлю кладут, когда хотят, чтобы её нашли. И кладут туда, где её найдут наверняка, на видное место, где она не намокнет и не уплывёт.

Нина нашла её утром. Сама. Ещё до водолазов. «Сердце подсказало».

Дуня провела ладонью по камню. Камень молчал. Камни вообще молчат, они слишком старые, чтобы замечать людей.

Дуня набрала полную банку, закрутила крышку и вышла на берег. Её трясло от холода. Она села на корень ивы, подтянула колени к подбородку и долго сидела, глядя на омут.

Бабка знала. Бабка пришла сюда двадцать два года назад, как и она, встала в ледяную воду и не услышала нитки. «Вода чистая». Аля здесь не тонула. Её туфлю положили здесь, на камнях, чтобы все подумали, что она утонула. А сама Аля…

«Она давно там. Она не кричит. Она смеётся. И звенит».

Под сараем. Под старым сараем Ширяевых, на Ширяевой горке, прямо над этим самым омутом. Двадцать два года. Пока Рома не начал копать свою траншею.

– Холодно сегодня, – сказал кто-то у неё за спиной.

Дуня вздрогнула и обернулась.

Кочетов стоял на тропе, в нескольких шагах, в резиновых сапогах и старой куртке, с удочкой в руке и брезентовой сумкой через плечо. Он смотрел на неё без удивления, будто знал, что встретит её здесь.

– Глеб Арсеньевич, – сказала Дуня. – Вы рыбачите?

– Пытаюсь. – Он подошёл, сел на соседний корень, положил удочку рядом. – Не ловится ничего. Двадцать лет назад тут окуни были, во. – Он развёл руки. – А сейчас пусто.

– Тридцать, – сказала Дуня.

– Что?

– Тридцать лет назад. Вы тут с дедом рыбачили в девяносто третьем. Вам семнадцатый год шёл.

Кочетов замер. Медленно повернул голову и посмотрел на неё. Лицо у него было неподвижным, только на скуле дёрнулся мускул.

– Откуда вы знаете?

– Бабка записала. – Дуня смотрела на воду. – У неё в книге. «Верин старший, Глебушка, на лето к деду приехал. Дом радуется, печь сама тянет». Варвара вашего имени не вспомнила. А бабка помнила.

Он долго молчал. Над омутом пролетела цапля, низко, медленно, тяжело взмахивая крыльями. Скрылась за поворотом.

– Я хотел сказать, – произнёс он наконец. – Сам. Потом.

– Я знаю.

– Не хотел, чтобы деревня знала. Пока. Чтобы не… – Он сжал кулаки на коленях. – Если бы они знали, кто я, они бы мне ничего не сказали. Ни слова. Закрылись бы, как устрицы. А мне нужно было, чтобы они говорили. При мне. Не стесняясь.

– Зачем?

– Чтобы узнать, что случилось с моей сестрой, – сказал Кочетов. Сказал просто, без надрыва, будто давно повторял это про себя. – И с моим дедом. И почему никто ничего не сделал.

Дуня молчала. Он тоже. Вода в омуте была неподвижна и черна.

– Я ей не брат, – сказал он вдруг. – Ну, то есть брат. Наполовину. Мать одна, отцы разные. Я её видел раза четыре в жизни. Совсем маленькой. Последний раз, когда ей было пять. Потом отец меня сюда не пускал. Он мать ненавидел. Говорил, она нас бросила. А она не бросала. Это он её выгнал. Я потом узнал, уже взрослым. – Он помолчал. – А в двадцать восемь лет мне позвонил дед. Впервые за десять лет. Весной, в мае. Сказал: Глеб, Алю убили. Помоги. А я…

Он не договорил.

– А вы не приехали, – тихо сказала Дуня.

– Я не приехал, – сказал Кочетов. – У меня был первый подряд, первый большой контракт, кредиты, люди. Я сказал: дед, ты пьёшь, тебе кажется, утонула она, я пришлю денег на похороны. Он бросил трубку. Я прислал денег. А в октябре мне позвонили из сельсовета и сказали, что он сгорел.

Ветер прошёл по ивам. Ветки качнулись над водой.

– Двадцать два года, – сказал Кочетов. – Двадцать два года я строил дома. Сотни домов. Целые кварталы. И ни в одном из них я не мог спать спокойно. А потом я понял, что не смогу, пока не построю этот. Здесь. На этом месте. Пока не узнаю.

– И вы начали копать.

– Я начал строить, – поправил он. – Я не знал, что найду. Я думал, может, просто… Не знаю. Может, если я построю здесь дом, дед меня простит. Глупо, да?

– Нет, – сказала Дуня. – Не глупо. Дома прощают. Люди реже.

Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за всё время она увидела не настороженность, не усталость, а что-то совсем другое. Беспомощность. Как у мальчика, у которого сорвалась с крючка большая рыба.

– Евдокия. Вы сказали тогда, у траншеи, что дом не любит, когда хозяин молчит. Я больше не буду молчать. Спрашивайте.

– Ваша сестра умела плавать?

– Нет. – Он ответил сразу, без колебаний. – Дед мне говорил. В том звонке. «Она воды боялась, Глеб. С тех пор как мать умерла. Она в реку по колено не заходила. Не могла она утонуть».

Дуня подняла банку с водой, посмотрела сквозь неё на серое небо. Вода была прозрачной, чуть желтоватой, с мелкими песчинками на дне.

– Она не утонула, – сказала она. – Вода её не помнит. Вода всех утопленников помнит, а её нет. Здесь никто не тонул, Глеб Арсеньевич. Никогда. Туфлю сюда принесли и положили.

Он закрыл глаза.

– Я знал, – сказал он еле слышно. – Я двадцать два года знал.

– Знать мало, – сказала Дуня. – Надо, чтобы было сказано. Вслух. Кем-то, кто это сделал.

– Вы найдёте его?

– Я найду, что случилось. Кто, может, тоже. Только мне нужна помощь. Ваша. Зуева. Всех.

– Зуева? – Кочетов открыл глаза. – Участкового?

– Рома пропал. Мать заявление написала. Зуев ищет.

Кочетов долго смотрел на омут.

– Рома, – сказал он медленно. – Рома копал траншею. Под сараем. Я ему сам сказал, где копать. Я хотел… – Голос у него сорвался. – Господи. Я хотел, чтобы он там копал. Я думал, может, найдём что-нибудь. Обломок, вещь. Что-то, что расскажет. Я ему не сказал зачем. Сказал, дренаж. А он нашёл.

– Нашёл, – сказала Дуня.

– И пошёл спрашивать у местных, чьё это.

Кочетов встал, резко, будто его подбросило. Удочка упала в траву.

– Я его туда послал, – сказал он. – Я.

– Не вы его убили, – сказала Дуня.

– Какая разница?

– Большая. Дом её чувствует. – Она тоже встала. – Глеб Арсеньевич, послушайте меня. Мне нужно сделать одну вещь в доме. Скоро, пока не пошли дожди. Попробовать остановить болезнь. Хотя бы на время. Чтобы она не пошла дальше, в деревню. Мне понадобится, чтобы вы были там. Вы хозяин. Без хозяина нельзя.

– Когда?

– В четверг. На рассвете. Четверговая соль на рассвете сильнее.

Он кивнул. Поднял удочку, смотал леску. Руки у него дрожали.

– Евдокия, – сказал он. – А если там… Если под сараем она? Аля?

– Тогда мы её найдём, – сказала Дуня. – И похороним. По-человечески. Рядом с дедом. Не под крестом без холмика.

Он отвернулся и пошёл по тропе обратно, вверх, к горке, сгорбившись, с удочкой на плече. Дуня смотрела ему вслед, пока он не скрылся в ивняке.

Вечером позвонил Зуев.

– Лаборатория, – сказал он. – Насчёт вашей рыжей воды со стены.

– Железо, – сказала Дуня.

– Окислы железа, – подтвердил Зуев. – В большом количестве. Знакомая говорит, странно, кирпич облицовочный, такого железа в нём быть не должно. Но это ладно. Там ещё кое-что. Органика. Она сначала думала, плесень, грибок. Но говорит, не похоже. Говорит, по составу похоже на… – он запнулся, – на продукты разложения. Белковые. Но очень слабо, на грани. Она говорит, может, крыса в стене сдохла. Или кошка.

– Крыса, – сказала Дуня.

– Я ей тоже так сказал. – Зуев помолчал. – А Кочетов мне сегодня позвонил. Сам. Сказал, что он внук Ширяева. И что хочет написать заявление. По поводу смерти сестры двадцать два года назад. Вы знали?

– Знала. С утра.

– И не сказали мне.

– Это было не моё, Антон Сергеевич. Это было его.

Зуев вздохнул в трубку.

– Евдокия Михайловна, вы мне скажите честно. Сколько ещё в этой деревне людей, которые не те, за кого себя выдают?

Дуня подумала.

– Все, – сказала она.

Глава 11. Первое лечение

Четверговую соль бабка готовила раз в году, в Чистый четверг, перед Пасхой. Но для больших дел она делала её и в обычный четверг, на рассвете, если не было выбора. Говорила, что такая соль слабее пасхальной, но всё равно держит. Дуня делала её так один раз в жизни, лет десять назад, для дома в Ключах, где хозяин застрелил собаку и потом три года не мог уснуть. Тогда помогло.

Она встала в среду в полночь. Растопила печь, хотя было не холодно. Достала с полки бабкину чугунную сковороду, тяжёлую, чёрную, гладкую изнутри, как стекло. Насыпала в неё крупной серой соли из мешка, три горсти. Добавила то, что бабка называла «четверговым»: сушёную полынь, зверобой, чабрец, щепоть золы из печи, три зёрнышка ржи, крошку ладана. Поставила сковороду на угли и стала мешать деревянной ложкой, медленно, по солнцу, и читать.

Слова она знала с детства. Бабка учила её, когда Дуне было семь, и заставляла повторять каждый вечер перед сном, вместо молитвы. Слова были старые, тёмные, многие Дуня не понимала до сих пор. Бабка говорила: не важно, понимаешь или нет, важно, что помнишь. Слова помнят сами.

«Соль от моря, соль от земли, соль от слёз. Встань на порог, ляг под окном, обойди угол. Что было, то пусть будет. Что знает, то пусть знает. А дальше порога не ходи, а дальше окна не гляди, а дальше угла не зови. Запираю тебя не замком, не ключом, а солью четверговой, слезой вдовьей, словом бабкиным. Аминь, аминь, аминь».

Она мешала и читала, мешала и читала, пока соль не потемнела, не стала серой, как пепел, и не начала потрескивать на сковороде. Потом сняла сковороду с огня, высыпала соль на холстину, завязала узлом. Соль была горячей, обжигала пальцы даже через ткань.

В четыре часа утра она вышла из дома.

Было темно и сыро. Дождя не было, но воздух был мокрым, тяжёлым, будто вот-вот польёт. Деревня спала. Только у Сенцовых, когда Дуня проходила мимо, скрипнула дверь и на крыльцо вышла Варвара в накинутом на ночную рубашку пальто.

– Дуня, – прошептала она. – Ты куда в такую рань?

– Работать, тётя Варя.

– На горку?

– На горку.

Варвара перекрестила её и долго стояла на крыльце, пока Дуня не скрылась в темноте.

На горке горел свет. Кочетов поставил у входа переносной фонарь на аккумуляторе, и площадка перед домом была залита белым мертвенным светом. Кочетов стоял у машины. Рядом с ним стоял Степан, сонный, хмурый, с похмельно опухшим лицом. А за Степаном, держась за его куртку, стояла Соня в своей синей куртке и шапке с помпоном.

– Зачем ты её привёл? – спросила Дуня.

– Сама увязалась, – буркнул Степан. – Проснулась, услышала, что ухожу, и в рёв. Не оставлю, говорит, тебя одного. Я говорю, Сонька, ты чего, мне на работу. А она: ты не на работу, ты в дом, который плачет. Откуда знает, ума не приложу.

Соня смотрела на Дуню серьёзно и молча.

– Пусть останется, – сказала Дуня. – Только в дом не заходи, Соня. Будь у двери. Если что, беги к машине.

– Хорошо.

Чуть поодаль, у вагончика, стояла белая «нива» с синей полосой. Зуев вылез из неё, когда увидел Дуню, и подошёл.

– Не прогоните? – спросил он.

– Вы зачем?

– Посмотреть. – Он пожал плечами. – Я теперь, вроде как, при исполнении. Пропавший без вести последний раз был здесь. Мне надо знать, что тут происходит.

– Здесь происходит лечение, Антон Сергеевич. Не следственный эксперимент.

– Я не буду мешать.

– Будете. – Дуня помолчала. – Но оставайтесь. Только тоже не заходите дальше порога.

Она подошла к дому. Крик ударил сразу, привычно, и она дала ему пройти сквозь себя. Потом положила на землю узел с солью, развязала и начала.

Сначала она обошла дом снаружи, по кругу, по солнцу, и через каждые три шага бросала на землю щепоть соли. Соль ложилась серыми пятнами на глину. Дуня шла медленно и читала вполголоса. Дошла до траншеи, до того места, где была перерезана бабкина солёная полоса. Здесь она остановилась, опустилась на колени и насыпала соль поперёк траншеи, на щебень, на плёнку, толстой полосой, от края до края, соединяя бабкину черту. Плёнка была мокрой, соль сразу потемнела. Потом то же самое у котлована, на углу дома, там, где фундамент залезал на старую полосу.

Когда она вернулась к входу, начало светать. Небо на востоке, над лесом за рекой, стало серым, потом бледно-розовым. Дуня встала на порог, на бетонный выступ, и насыпала на него полосу соли, от косяка до косяка. Окропила водой с порога. Соль зашипела, как на горячей сковороде, хотя бетон был холодным.

– Глеб Арсеньевич, – сказала она, не оборачиваясь. – Подойдите. Встаньте рядом.

Кочетов подошёл. Встал за ней.

– Что мне делать?

– Ничего. Стоять. Вы хозяин. Дом должен знать, что вы здесь. Что вы на моей стороне.

Она вошла внутрь.

В доме было темно, только из окон, сквозь плёнку, шёл серый предрассветный свет. Дуня достала из кармана четыре свечи, обычные, белые, из сельпо. Обошла дом и поставила их в четыре угла первого этажа. Зажгла одну за другой. Огоньки встали ровно.

Потом она пошла от свечи к свече, рассыпая соль вдоль стен. Тонкой полосой, по самому стыку пола и стены. Читала. Соль ложилась на бетон и сразу темнела, будто впитывала влагу. Рыжие дорожки на стенах блестели в свете свечей.

Дом молчал. Нет, не молчал. Кричал, как всегда. Но крик стал другим. Тише. Настороженнее. Как кричит ребёнок, который вдруг заметил, что к нему кто-то подошёл, и замер, не зная, бояться или нет.

Дуня дошла до проёма в подвал. Остановилась. Из проёма тянуло холодом и тем самым известковым запахом. Она набрала полную горсть соли, последнюю, самую горячую, со дна узла. Встала на колени у края проёма. И начала сыпать соль по краю, по доскам ограждения, по первой ступеньке лестницы.

– Что было, то пусть будет, – читала она вслух, громче. – Что знает, то пусть знает. А дальше порога не ходи. А дальше окна не гляди. А дальше угла не зови. Запираю тебя…

Свечи качнулись.

Все четыре одновременно. Огоньки наклонились, легли почти горизонтально, и все четыре указывали в одну сторону: на проём. На подвал. Как стрелки компаса на север.

Дуня замолчала. В доме стало тихо. Совсем тихо. Крик пропал. Это было страшнее крика.

Соль на краю проёма начала темнеть. Не так, как темнела у стен, медленно, впитывая влагу. Быстро, на глазах, от серого к чёрному, как обугливается бумага. И зашевелилась. Дуня смотрела и не верила. Соль шевелилась, будто под ней что-то дышало. Мелкие зёрна подпрыгивали, скатывались с досок, падали вниз, в темноту.

– Запираю тебя, – повторила Дуня хрипло. – Солью четверговой…

Дом выдохнул.

Она не знала, как ещё это назвать. Это было похоже на то, как выдыхает человек после долгой задержки дыхания: резко, со стоном, всей грудью. Порыв воздуха вырвался из проёма, из подвала, холодный, сырой, вонючий, ударил ей в лицо. Соль с края проёма взлетела облаком, как пыль, и осыпала её с головы до ног. Свечи погасли. Все четыре разом.

И стена треснула.

Звук был, как выстрел. Короткий, оглушительный, сухой. Дуня обернулась и в сером свете из окна увидела, как по западной стене, от самого верха, от балок второго этажа, бежит вниз чёрная извилистая линия. Быстро, будто кто-то рисовал её углём. Через рыжие дорожки, через оконный проём, к цоколю, к полу. Кирпичная пыль посыпалась струйкой.

– Назад! – крикнула Дуня. – Все назад!

Снаружи закричала Соня. Тонко, пронзительно, на одной ноте:

– Он не хочет! Он не хочет! Он хочет, чтобы сказали!

Что-то загрохотало наверху. Дуня подняла голову. С верхнего ряда западной стены, с самого края, там, где трещина начиналась, сорвался кирпич. Потом второй. Они упали между балками, вниз, на бетон, с тупым стуком. Третий полетел не внутрь, а наружу.

– Степан! – закричал Кочетов.

Дуня выбежала на порог. На площадке перед домом, у западного угла, Степан сидел на земле, держась за голову обеими руками. Между пальцами текла кровь, тёмная в утреннем свете. Рядом валялся кирпич, расколотый пополам. Соня стояла над отцом и кричала, не переставая. Зуев уже бежал к ним, на ходу срывая куртку.

– Живой, – хрипел Степан. – Живой я. Сонька, не ори. Живой.

Зуев опустился рядом с ним на колени, отвёл его руки, посмотрел.

– По касательной, – сказал он. – Кожу рассекло. Повезло, Гуляев. Ещё бы на ладонь левее, и всё.

Кочетов стоял рядом, белый, как мел.

– Это всё, – сказал он. – Это… Евдокия, это всё?

Дуня не ответила. Она стояла на пороге, вся в серой соли, и смотрела на дом. Трещина прошла через всю западную стену, сверху донизу. Из неё сочилась рыжая влага, густо, как кровь из раны. А в самом доме снова кричало. Громче, чем раньше. Отчаяннее. Будто она сделала ему больно.

Она сделала ему больно.

Ноги у неё подогнулись, и она села прямо на порог, на свою соляную полосу, которая уже не шипела, а лежала мёртвой серой коркой.

И в тот момент, когда она коснулась бетона, её накрыло.

Это длилось секунду. Может быть, меньше. Темнота. Мокрый гравий. Руки. Чужие руки, в тряпичных перчатках с резиновыми пупырышками, ровняют гравий, разгребают, приглаживают. Аккуратно. Терпеливо. Как ровняют грядку. Свет фонаря, поставленного на землю, бьёт снизу, в сторону. И запах. Сквозь цементную пыль, сквозь сырость, сквозь кровь. Резкий, сладковатый, смолистый. Запах горелой канифоли. Так пахнет в любой мастерской, где паяют провода. Так пахнут руки, которые много паяли.

И всё. Свет погас.

– Евдокия Михайловна! – Зуев тряс её за плечо. – Евдокия Михайловна, вы меня слышите?

Она открыла глаза. Она лежала на земле, на глине, у порога. Над ней были серое небо, лицо Зуева и лицо Кочетова. Где-то сбоку всхлипывала Соня.

– Слышу, – сказала Дуня.

– Вы упали. Сознание потеряли. Минуты на две.

– Знаю.

Она попыталась сесть. Зуев придержал её за плечи.

– Лежите.

– Не буду я лежать. – Она всё-таки села, опираясь на руку. Голова кружилась. Во рту был вкус соли и цемента. – Степан как?

– Живой. Кочетов его сейчас в Покровку повезёт, к фельдшеру. Шить надо.

– Пусть везёт.

Кочетов помедлил.

– Евдокия…

– Везите, Глеб Арсеньевич. Я тут посижу.

Он кивнул и пошёл к машине. Степан, придерживая окровавленный платок у головы, поплёлся за ним. Соня не пошла. Она подошла к Дуне и села рядом на землю, прямо в грязь, обхватив колени руками.

– Папа сказал, ехать с ним, – сказала она. – А я не хочу.

– Сонька! – крикнул Степан от машины.

– Пусть посидит, – сказал Зуев. – Я её потом отвезу, Гуляев. Езжай.

Машина уехала. На горке стало тихо. Только дом кричал.

– Что это было? – спросил Зуев негромко.

Дуня смотрела на трещину в стене.

– Я ошиблась, – сказала она. – Бабка меня учила, а я всё равно ошиблась. Нельзя запереть то, что не названо. Соль на пороге держит память, но только ту, которую уже сказали. Которую дом уже отпустил. Бабка двадцать два года назад могла запереть, потому что она знала. Она знала, что тут было. Она сказала это вслух, хотя бы себе, хотя бы над этой землёй. А я не знаю. Я пришла с солью к ране, в которой ещё нож торчит. Дом не хочет, чтобы его запирали. Он хочет, чтобы его услышали.

– Он хочет, чтобы сказали, – сказала Соня.

Дуня посмотрела на неё. Девочка сидела, прижавшись к ней боком, и глядела на дом.

– Да, – сказала Дуня. – Ты правильно услышала. Ты молодец, Соня.

– Я испугалась.

– Я тоже.

– Вы же взрослая.

– Взрослые тоже боятся. Только не кричат.

– А я кричала.

– Ты кричала то, что дом кричал. Ты за него сказала. Это хорошо. Это мне помогло.

Соня подумала.

– А папу из-за меня ударило?

– Нет. Папу ударило, потому что дом разозлился на меня. А папа рядом стоял.

– Он сказал, вы ведьма, – сказала Соня. – Когда кровь пошла. Сказал, ведьма, всё из-за неё.

– Может, он прав.

– Нет. – Соня помотала головой так, что помпон запрыгал. – Вы не ведьма. Вы как врач. Только для домов. Врачу тоже иногда больно делать приходится. Мне когда зуб рвали, я тоже орала.

Зуев отвернулся, и Дуня увидела, что он улыбается.

Они посидели ещё немного. Рассвело совсем. Над рекой поднимался туман, белый, плотный, медленный. Пошёл мелкий дождь, почти невидимый, как водяная пыль. Дуня подставила ладонь, и на ней собрались крошечные капли.

– Евдокия Михайловна, – сказал Зуев. – Вы когда упали, вы что-то видели?

Дуня помолчала.

– Видела. Руки. В перчатках. Ровняли гравий. После того, как… После.

– Чьи руки?

– Не знаю. Мужские. Большие. Перчатки рабочие, тряпичные, с пупырышками.

– У всех такие, – вздохнул Зуев.

– И запах, – сказала Дуня. – Канифоль. Горелая. Как когда паяют.

Зуев медленно повернул к ней голову.

– Канифоль?

– Да.

Он хотел что-то сказать, но не сказал. Посмотрел на дом, на трещину, на временный кабель, свисающий с крюков под потолком, на серый щиток на столбе за углом.

– Паяют много кто, – сказал он наконец осторожно. – Радиолюбители. Автомеханики. Те, кто технику чинит. Телевизоры. Телефоны.

– Знаю, – сказала Дуня.

Она поднялась, отряхнулась. Соль сыпалась с её одежды, с волос, с платка. Она подошла к порогу, к своей мёртвой солёной полосе, наклонилась и смела её ладонью. Бесполезно было оставлять. Дом её не принял.

– Пойдёмте, – сказала она. – Соня, пойдём. Я тебя чаем напою, пока папу шьют.

– А дом?

– Дом подождёт. Он двадцать два года ждал. Подождёт ещё немного.

Они спустились с горки втроём. Зуев вёл Соню за руку. Дуня шла чуть позади. У подножия холма она обернулась.

Дом стоял на вершине, красный, с чёрной трещиной через всю западную стену, с голыми балками, на которых сидели мокрые галки. Он был похож на человека, которому разбили лицо. Он кричал. И Дуня, глядя на него, подумала: ты прав. Ты прав, а я нет. Я пришла тебя успокоить, а тебе не нужно спокойствие. Тебе нужна правда. Я её найду. Обещаю.

В кармане телогрейки у неё был бабкин гвоздь, кованый, четырёхгранный. Она сжала его в кулаке так, что заболела ладонь.

Дома она напоила Соню чаем с Ольгиным мёдом и Варвариными пирогами, которые Варвара принесла, едва увидела их в окно, и ахала, и крестилась, и требовала рассказать, что было. Соня молчала. Дуня тоже. Варвара обиделась и ушла.

– А у вас правда на крыльце холодно, – сказала Соня, когда они остались одни. – Я когда шла, почувствовала. Вот тут. – Она показала на ногу, на щиколотку. – Как будто кто-то лежит.

Дуня поставила чашку.

– Лежит?

– Ну да. Как будто тётенька лежит. Старая. И ей холодно. И она не может встать.

В доме было тихо. Печь потрескивала. Часы на стене шли ровно.

– Соня, – сказала Дуня очень спокойно. – А ещё что-нибудь слышишь? Про тётеньку?

Соня подумала, наморщив лоб.

– Нет. Только что ей холодно. И что она кого-то ждёт. Чтобы пришли и сказали. – Она подняла на Дуню глаза. – Как дом на горке. Только тихо.

Дуня встала, подошла к окну и долго стояла, глядя на дождь, на мокрые яблони, на серую улицу. Чтобы девочка не увидела её лица.

Зуев приехал за Соней через час. Степану наложили шесть швов, сказал он. Дышит, ругается, требует пива. Кочетов отвёз его домой.

– Он сказал, что больше на горку не пойдёт, – сказал Зуев, стоя в сенях. – Степан. Сказал, увольняется. Кочетов не спорил.

– Правильно, – сказала Дуня.

– И ещё одно. – Зуев помедлил. – Кочетов мне в машине сказал: если вы скажете разобрать дом, он разберёт. Сразу. Хоть завтра. Он сказал: «Я не хочу, чтобы из-за меня ещё кто-то пострадал».

– Не надо разбирать.

– Почему?

– Потому что если разобрать, правда уйдёт вместе с кирпичом. А она там, Антон Сергеевич. В нём. Под ним. И она хочет, чтобы её нашли.

Зуев помолчал.

– Канифоль, – сказал он вдруг. – Я всю дорогу думал. Ваш сон. Перчатки. Канифоль. Это ведь не доказательство.

– Нет.

– Но если бы это было доказательство, то оно бы на кого-то указывало. На кого-то, кто паяет. Кто работает с проводами.

– Многие работают с проводами.

– Многие, – согласился Зуев. Он смотрел на неё внимательно, своими светлыми, почти прозрачными глазами. – Евдокия Михайловна. У вас в деревне кто проводку делает?

Дуня не ответила. Она смотрела через его плечо в окно сеней, на соседний двор, на навес, под которым стояла зелёная «буханка» с открытым капотом.

– Все делают, – сказала она. – Кто сам, кто Степана зовёт, кто из Перевалова мастера. Это ничего не значит, Антон Сергеевич.

– Ничего, – согласился Зуев. – Пока ничего.

Он взял Соню за руку и ушёл. Соня на крыльце аккуратно перешагнула через третью ступеньку, точно так же, как всю жизнь перешагивала Дуня.

Глава 12. Зараза

Дожди пришли в пятницу и не уходили неделю.

Они были не сильными, но непрерывными, мелкими, серыми, такими, от которых не спасает ни зонт, ни капюшон. Небо опустилось на самые крыши. Дороги раскисли. Река поднялась и побурела. В огородах стояли лужи, и в лужах плавали жёлтые листья. Деревня притихла, съёжилась, спряталась по домам.

И дома начали болеть.

Первыми встали часы у Варвары. В субботу утром она прибежала к Дуне, растрёпанная, в одном платке, без пальто, хотя на улице было холодно и мокро.

– Остановились, – сказала она с порога, задыхаясь. – Часы. С гирями которые. Шестьдесят лет шли, ни разу не вставали. Мне их мать на свадьбу подарила. А сегодня встали. Ночью.

– Во сколько?

– Без тринадцати четыре.

Дуня медленно поставила на стол чашку, которую держала.

Три сорок семь. Время, когда она проснулась на горке с цементом во рту.

– Я гирю подтянула, – говорила Варвара, – маятник качнула. Не идут. Толя смотрел, говорит, механизм в порядке, а не идут. Дуня, что это?

– Не знаю, тётя Варя.

– Знаешь. Ты всё знаешь. Ты как Матрёна. Это с горки, да? Это оттуда?

Дуня не ответила. Варвара всхлипнула, махнула рукой и ушла.

В понедельник встал холодильный ларь в магазине у Нины. Новый, импортный, купленный прошлым летом. Ночью он просто выключился, хотя в розетке было напряжение и предохранитель цел. К утру растаяли пельмени, рыба, мороженое, вся заморозка на тридцать тысяч. Нина вызвала мастера из Перевалова. Мастер приехал, повозился, сказал, что ларь в порядке, включил. Ларь заработал. Ночью опять выключился.

Во вторник у Мельниковых скисло молоко. Вечерний удой, только что из-под коровы, процеженный, в чистой банке. К утру в банке был творог. И на следующий день то же. И через день.

В среду у Лапиных снова заплакали окна. Не так сильно, как в первый раз, но заплакали. Ольга позвонила Дуне по телефону и сказала, не здороваясь:

– Опять. Мы не ругались. Честное слово, Дунька. Мы теперь даже не спорим. А оно опять.

– Знаю, Оль.

– Что знаешь?

– Это не ваше. Это чужое. Оно по деревне ходит.

– Что ходит?

Дуня помолчала.

– Беда, – сказала она. – Чужая беда. Она в соседние дома переходит. Как зараза. Бабка так говорила. Если в одном доме большое горе и его никто не назвал, оно ищет, куда деться. И идёт к соседям.

– Так сделай что-нибудь!

– Делаю, Оль.

А по ночам выли собаки. Все собаки в Сухой Луке, от огромной кавказской овчарки Голубева до толстой Иркиной таксы. Выли не на луну, луны не было за тучами. Выли в одну сторону, в сторону горки. Начинали около трёх ночи, одна, потом вторая, потом вся деревня, и выли до рассвета, долго, тоскливо, на одной ноте. Люди не спали. Люди выходили на крыльцо, кричали на собак, швыряли в них валенками. Собаки замолкали на минуту и начинали снова.

У внука Мельниковых, пятилетнего Тёмки, начались кошмары. Он просыпался ночью с криком, весь мокрый, и кричал, что на него падает. Что сверху падает тяжёлое и он не может дышать. Зинаида Мельникова возила его в Перевалов к врачу. Врач сказал: перевозбуждение, дайте валерьянки.

Во вторник Дуня работала на почте.

Почта помещалась в том же бревенчатом доме, что и опорный пункт Зуева, только с другого крыльца. Маленькая комната, перегороженная деревянной стойкой, весы, полки с посылками, старый компьютер, на котором Дуня отмечала выдачу. Работы было немного: пенсия по средам, посылки по вторникам и четвергам, иногда заказное письмо из района. Дуня сидела за стойкой с девяти до двух и выдавала посылки.

В этот вторник к ней не пришёл почти никто.

Нет, приходили. Но не к ней. Приходили, видели её за стойкой, разворачивались и уходили. Двое спросили у Ирки-почтальонши, нельзя ли получить посылку завтра, когда Дуни не будет. Ирка, пряча глаза, сказала, что можно. Одна женщина, Лыкова из Покровки, всё-таки подошла, сунула квитанцию, взяла коробку и, уходя, плюнула через левое плечо. Не на Дуню, на пол. Но так, чтобы Дуня видела.

– Ты не обращай, – сказала Ирка, когда Лыкова ушла. – Это они от страха. Говорят, ты разбудила.

– Что разбудила?

– Ну, это. – Ирка махнула рукой в сторону окна, за которым, сквозь дождь, смутно серела горка. – Что там было. Говорят, двадцать лет спало, а ты пришла и разбудила. И теперь оно по деревне ходит. Матрёна, говорят, его усыпила, а ты разбудила.

– Его не я разбудила, Ира. Его экскаватор разбудил.

– Так все и говорят. Сначала городской стал копать, потом ты пришла. Вот и проснулось.

Дуня ничего не ответила. Ирка постояла, потом наклонилась к стойке и сказала совсем тихо:

– Нина собрание собирает. В пятницу. В клубе. Насчёт горки. Будут требовать, чтобы Кочетов стройку бросил. И чтобы ты… ну, чтобы ты больше туда не ходила.

– А если я пойду?

– Не знаю. – Ирка выпрямилась. – Ты приходи на собрание, Дунь. Скажи им. А то они такого понапридумают.

Клуб в Сухой Луке был ровесником колхоза: длинный бревенчатый сарай с высокими окнами, сценой с бархатным занавесом, траченным молью, и рядами деревянных кресел, привинченных к полу. Когда-то здесь показывали кино, устраивали танцы, проводили партсобрания. Теперь клуб открывали два раза в год, на Новый год и на День Победы, да ещё на выборы. Отапливался он плохо. В пятницу вечером в нём было холодно и сыро, пахло пылью, мышами и мокрой одеждой.

Народу набилось много. Дуня давно не видела столько людей в одном месте: человек семьдесят, почти вся взрослая деревня. Сидели в куртках, в пальто, в шапках, не раздеваясь. Переговаривались вполголоса. Когда Дуня вошла вместе с Варварой, разговоры стихли, и семьдесят голов повернулись к ней.

Она прошла по проходу и села в пятом ряду, с краю. Варвара села рядом, вцепившись ей в локоть.

На сцене, за столом, накрытым красной скатертью, сидела Нина Павловна. Прямая, строгая, в очках на цепочке. Рядом с ней, чуть сбоку, стоял Зуев в форме. Он увидел Дуню и едва заметно кивнул.

В последнем ряду, у самой двери, сидел Голубев в своих двух свитерах, опираясь на палку. Чуть поодаль, у стены, прислонившись плечом к косяку, стоял Кирилл Бармин и смотрел в пол. Толя Сенцов стоял у противоположной стены, у окна, сложив руки на груди, спокойный, как всегда. Увидев Дуню, он чуть улыбнулся ей. Кочетова не было.

– Ну что, – сказала Нина и постучала ручкой по графину. – Начнём, раз все собрались. Вы знаете, зачем мы здесь. Последние две недели в деревне творится чёрт знает что. Я человек не суеверный, вы все меня знаете. Я двадцать лет фельдшером работала, я в чертей не верю. Но факты есть факты. У меня ларь третью неделю отключается. У Мельниковых молоко киснет. Собаки воют. Дети не спят. И всё это началось, когда на горке стали строить, а Ремезова туда пошла и стала там… – она поискала слово, – колдовать.

По залу прошёл гул.

– Я не колдую, Нина Павловна, – сказала Дуня, не вставая.

– Тебе слова пока не давали, Евдокия.

– Тогда дайте.

Нина посмотрела на неё поверх очков. Помолчала.

– Дадим. Потом. – Она повернулась к залу. – Я предлагаю вот что. Первое. Обратиться в район, чтобы приостановили строительство на горке. Там, между прочим, нарушения есть, я документы смотрела. Участок у реки, водоохранная зона. Второе. Попросить Евдокию Михайловну, по-хорошему, больше туда не ходить. И ничего там не делать. Пусть всё успокоится. Матрёна, царствие ей небесное, там двадцать лет назад всё успокоила. Так пусть и лежит.

– Правильно! – крикнул кто-то из задних рядов.

– Пусть лежит!

– Матрёна знала, что делала!

– А эта лезет!

Голоса поднимались, сливались, перебивали друг друга. Зинаида Мельникова встала и, плача, говорила что-то про внука. Лыкова из Покровки, непонятно как оказавшаяся на собрании в чужой деревне, кричала, что Ремезовы всегда были ведьмы, что Матрёна была ведьма и бабка Матрёны была ведьма. Ольга Лапина, сидевшая во втором ряду, обернулась и рявкнула на Лыкову так, что та замолчала. Варвара сжимала Дунин локоть до синяков.

Дуня сидела молча. Она слушала. Не слова, а то, что под ними. Под словами был страх. Огромный, общий, деревенский. Страх перед тем, что двадцать два года лежало, запертое солью, и теперь вышло наружу. Они не знали, что это. Они только чувствовали. Как чувствуют собаки, воющие ночью в сторону горки.

– Тихо! – Зуев шагнул вперёд и поднял руку. – Тихо, граждане!

Зал постепенно стих.

– Я скажу одну вещь, – сказал Зуев. – Не про колдовство. Про дело. Двадцать девятого августа на стройке на горке пропал человек. Роман Ткачёв, двадцать четыре года, рабочий. Мать подала заявление. Ведётся розыск. Если кто-то из вас что-то знает, что-то видел в конце августа на горке или рядом, приходите ко мне. В любое время. Это важно.

Зал молчал.

– Так он же уволился, – сказал кто-то неуверенно.

– Не уволился, – сказал Зуев. – Пропал.

Снова гул, но уже другой. Тише. Испуганнее.

И тут хлопнула дверь.

Кочетов вошёл в клуб, мокрый, без шапки, в расстёгнутой куртке. Он прошёл по проходу, не глядя по сторонам, мимо Голубева, мимо Кирилла, мимо Дуни, поднялся на сцену и встал рядом с Ниной. Нина отодвинулась.

– Добрый вечер, – сказал Кочетов. – Простите, что опоздал. Я в Перевалове был. Мне сказали, что здесь собрание насчёт моего дома. Значит, я должен быть.

– Вас не звали, Глеб Арсеньевич, – холодно сказала Нина.

– Знаю. Я сам пришёл. – Он повернулся к залу. – Я хочу сказать вам одну вещь. Вы её всё равно скоро узнаете, лучше уж от меня.

Зал затих.

– Меня зовут Глеб Арсеньевич Кочетов. Кочетов по отцу. А моя мать была Вера Ильинична Ширяева. Илья Матвеевич Ширяев, который сгорел на горке в две тысячи четвёртом году, мой дед. А Аля Ширяева, которая в мае того же года, как вам сказали, утонула в омуте, моя сестра.

Тишина была такой, что Дуня слышала, как стучит дождь по крыше.

– Я купил эту землю не потому, что там красивый вид, – продолжал Кочетов ровно, только голос у него чуть дрожал. – А потому, что там жили мои родные. И потому, что я не верю, что моя сестра утонула. Мой дед не верил. Он говорил об этом всем. В том числе многим из вас. Его никто не слушал. Потом он сгорел. Я тогда тоже его не слушал. Я виноват перед ним больше, чем кто-либо из вас. Но я больше не хочу, чтобы его не слушали.

– Что ты хочешь сказать? – спросил кто-то из зала, хрипло.

– Я хочу сказать, что мою сестру убили, – сказал Кочетов. – И, может быть, моего деда тоже. И, может быть, человека, который у меня работал. И я не остановлю стройку. И не попрошу Евдокию Михайловну уйти. Я попрошу её остаться и закончить то, что она начала.

Варвара рядом с Дуней вдруг выронила сумку. Сумка упала на пол, раскрылась, и по проходу покатились какие-то мелочи: кошелёк, очки, пузырёк корвалола. Варвара не нагнулась. Она сидела неподвижно, белая, как полотно, и смотрела на сцену.

– Тётя Варя? – шепнула Дуня.

Варвара не ответила.

Зал взорвался.

Кричали все разом. Кто-то вскочил. Кто-то пробирался к выходу. Лыкова снова завела про ведьм. Зинаида Мельникова рыдала в голос. Нина Павловна стояла за столом, вцепившись в край красной скатерти, и лицо у неё было серым. Кирилл у двери исчез: Дуня даже не заметила, как он вышел. Голубев сидел в последнем ряду, сгорбившись, закрыв лицо руками.

– Граждане! – кричал Зуев. – Граждане, успокойтесь!

Его не слышали.

И тогда от окна шагнул Толя. Спокойно, не торопясь. Вышел в проход, встал посредине зала, поднял руки, как поднимают, когда хотят остановить машину.

– Мужики, – сказал он негромко. – Бабы. Ну вы чего.

И зал, к удивлению Дуни, затих. Не сразу, но затих. Толю в деревне слушали. Толя был свой. Толя в каждом доме был свой.

– Ну вы чего, – повторил Толя, оглядывая зал. – Как дети малые. Собаки воют, молоко киснет. Ну и что? Осень. Дожди. Давление скачет. У меня у самого голова третью неделю болит. – Кто-то нервно засмеялся. – Человек вот, – Толя кивнул на сцену, на Кочетова, – горе своё рассказал. Сестру потерял, деда. Его пожалеть надо, а не орать. А Дуня нам всем дома лечила. Всем. Тебе, Зина, после того как Колька твой помер. Тебе, Оля. Тебе, Петрович, когда у тебя подпол заливало. Она нам что плохого сделала?

– Никто ж не говорит, что плохого, – буркнул кто-то.

– Ну вот и не говорите. – Толя опустил руки. – Давайте так. Разойдёмся по домам. Успокоимся. Участковый парня ищет, найдёт. А Кочетову, я так скажу, лучше крышу побыстрее закрыть. Пока дожди. Дом без крыши мокнет, оттого и сырость, и трещины. Я ему помогу, мужиков соберу. Закроем коробку, просохнет, и всё успокоится. Вот увидите.

Он посмотрел на Дуню, и в его спокойных серых глазах было что-то тёплое, почти отеческое.

– Правильно я говорю, Дуня?

Дуня молчала. Все смотрели на неё.

– Не знаю, Толя, – сказала она наконец. – Крышу закрыть, наверно, надо. Только от крыши не успокоится.

– А от чего?

– От правды.

Толя пожал плечами, улыбнулся, будто говоря залу: ну вот, видите, она у нас такая. И пошёл обратно к своему окну.

Люди начали расходиться. Медленно, нехотя, переговариваясь вполголоса. Кочетов спустился со сцены и прошёл к выходу, не останавливаясь. Нина Павловна осталась сидеть за столом, глядя в одну точку.

Дуня наклонилась, собрала Варварины вещи с пола, сложила в сумку, протянула ей. Варвара взяла сумку и прижала к груди.

– Пойдём, тётя Варя. Я вас провожу.

– Пойдём, – сказала Варвара механически.

У выхода их догнала Нина.

– Евдокия, – сказала она. – На минуту.

Варвара пошла вперёд, к крыльцу. Нина отвела Дуню в сторону, к стене, где висели пожелтевшие стенды «Наши передовики» с фотографиями людей, которых давно не было в живых.

– Ты не понимаешь, что делаешь, – сказала Нина тихо. Не зло, а как-то устало. – Ты не понимаешь, кого разбудишь.

– А вы понимаете?

Нина смотрела на неё сквозь очки. Глаза у неё были водянистые, светлые, и в них было что-то, чего Дуня раньше не видела. Страх. Но не тот, общий, деревенский. Личный. Свой.

– Матрёна понимала, – сказала Нина. – Она знала больше, чем все мы. И она это заперла. Не просто так. А ты сейчас открываешь. Ты думаешь, правда кого-то вылечит? Правда никого не лечит, Евдокия. Правда только хоронит.

– Иногда надо и хоронить.

– А если хоронить придётся живых?

Нина развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Дуня осталась стоять у стенда с передовиками. С одной из фотографий на неё смотрела молодая Матрёна в белом платке, с орденом на груди. «Ремезова М. И., доярка, ударник коммунистического труда, 1968». Бабка улыбалась.

Варвару Дуня довела до самой калитки. Всю дорогу старуха молчала. У калитки она вдруг остановилась, взяла Дуню за руку холодными пальцами и сказала:

– Дуня. Ты Толю не слушай. Он добрый. Он всех успокоить хочет. А ты делай, как Матрёна делала. Как знаешь.

– Тётя Варя, что с вами было? Там, в клубе?

Варвара долго молчала. Дождь стучал по её платку.

– Ничего, – сказала она. – Сердце прихватило. Старая я. – И ушла в дом.

Дуня постояла у калитки Сенцовых. Под навесом горел свет. Толя стоял у «буханки» и курил, глядя в сторону горки. Он не заметил её. Или сделал вид.

Дома Дуня сделала то, что делала бабка последней зимой. Взяла холщовый мешочек с солью, обычной, не четверговой, и посолила все пороги. Входной, в сени, в кухню, в комнаты. Потом заперла дверь на щеколду и на крюк.

В три часа ночи завыли собаки. Дуня не спала. Она сидела на кухне, в темноте, не раздеваясь, и смотрела в печь. Как бабка. И думала о том, что сказала Нина. «Правда только хоронит». И о том, что она не спросила у Нины, почему та двадцать два года назад пошла на берег одна, ещё до водолазов, и нашла туфлю на сухом камне под козырьком обрыва.

Около четырёх собаки вдруг замолчали. Все разом, будто их выключили. Дуня встала и подошла к окну.

Над деревней лежала мокрая тьма. Дождь перестал. Вдали, за полем, за чёрными крышами, за колхозной конторой, на горке, едва различимой на фоне тёмного неба, двигался огонёк. Маленький, белый. Он медленно плыл вдоль вершины холма, от дома к обрыву. Остановился. Постоял. Потом заплясал на месте, мелко, неровно, будто тот, кто держал фонарь, что-то делал второй рукой. Потом погас.

Дуня смотрела в темноту, пока не заболели глаза. Огонёк больше не загорелся. Через какое-то время где-то далеко, у подножия горки, ей почудился звук мотора. Или не почудился.

Утром позвонил Кочетов.

– Кто-то был ночью у траншеи, – сказал он. – У камней, где сарай. Плёнку сорвали, отбросили. Щебень раскидан. Копали лопатой. Немного, на штык, может, на два. Потом бросили и закопали обратно, кое-как. Степана нет, рабочих нет. Я один тут ночую в вагончике с прошлой недели, и я ничего не слышал. Ничего, Евдокия. Я спал, как убитый. Первый раз за месяц.

– Следы?

– Те же. Рифлёные. Сорок третий или сорок четвёртый. Зуев уже едет.

Дуня положила трубку. Кто-то искал. Кто-то испугался после собрания, после того, как Кочетов сказал вслух «мою сестру убили», и ночью пошёл к сараю. Проверить. Или забрать. И не довёл дело до конца. Почему? Спугнули? Или он нашёл то, что искал?

Или, подумала Дуня, не смог. Как не могла она сама спуститься в подвал. Ноги не пошли.

Завтра спрошу, решила Дуня. Нет. Сначала мать. Бабка мать просила увезти меня. Мать знает больше, чем говорит. Все знают больше, чем говорят.

Глава 13. Мать

Зуев заехал за ней в субботу в восемь утра.

– Мне всё равно в район, – сказал он, когда она села в «ниву». – Данные по телефону забрать, официально теперь, с печатями. И к Ткачёвой заеду, обещал. Вам куда?

– К матери.

Он глянул на неё сбоку, но ничего не спросил.

Дорога до Перевалова шла через лес, потом через поля, потом через две деревни, такие же пустеющие, как Сухая Лука, потом снова через лес. Асфальт был старый, в заплатах и выбоинах. Зуев вёл аккуратно, объезжал ямы, на прямых участках не разгонялся. Дворники мерно скрипели по стеклу: дождь то начинался, то переставал.

– Я был утром на горке, – сказал Зуев. – У траншеи. Кочетов вам звонил?

– Звонил.

– Копали неглубоко. Сантиметров сорок. В том месте, где плёнка была заклеена скотчем. Потом бросили. Знаете, как будто человек начал, а потом передумал. Или испугался. – Он помолчал. – Я там окурок нашёл. Свежий. В грязи, у самых камней. «Ява», без фильтра почти. Упаковал. Отправлю на экспертизу, если будет с чем сравнивать.

– «Яву» полдеревни курит.

– Знаю. Вы мне это про всё говорите. Ботинки у всех. Перчатки у всех. Паяют все. «Яву» все курят. – Зуев невесело усмехнулся. – Деревня, в которой у всех всё одинаковое. Идеальное место для преступления.

– Нет, – сказала Дуня. – Не идеальное. В деревне все всё видят. Только не говорят.

– Почему?

– Потому что потом жить рядом. Двадцать лет, тридцать, всю жизнь. В городе можно сказать и уехать. А здесь сказал, и тебе потом с этим человеком в одном магазине хлеб покупать. На одном кладбище родню хоронить. – Она смотрела в окно, на мокрые поля. – Бабка говорила: деревня как один большой дом. Если в одной комнате беда, болеют все. Но никто не скажет, потому что тогда придётся признать, что дом болен.

Зуев долго молчал.

– А вы? – спросил он наконец. – Вы скажете?

– Я для этого и есть, – сказала Дуня.

Мать жила на окраине Перевалова, в пятиэтажке из серого силикатного кирпича, на четвёртом этаже. Дуня не была у неё два года. Они перезванивались по праздникам, на дни рождения. Говорили о погоде, о здоровье, о ценах. Мать иногда звала её переехать, Дуня отказывалась. Мать вздыхала и переводила разговор. Так было почти двадцать лет.

Зуев высадил её у подъезда.

– Я часа через три вернусь, – сказал он. – Позвоните, если раньше.

Подъезд пах кошками и жареным луком. Лифта не было. Дуня поднималась пешком, медленно, и с каждым этажом ей всё больше хотелось развернуться и уйти.

Мать открыла после второго звонка. Лидии Ремезовой было пятьдесят восемь лет. Она была невысокой, полной, с короткой стрижкой, выкрашенной в каштановый, чтобы скрыть седину, в домашнем халате и тапочках. Лицо у неё было усталое и круглое, совсем не похожее на бабкино, длинное и острое. Дуня всегда удивлялась, как у Матрёны могла получиться такая дочь. А потом поняла: мать специально старалась быть непохожей. Во всём.

– Дуня, – сказала мать. Не удивилась, а будто ждала. – Заходи.

Квартира была маленькая, двухкомнатная, чистая до стерильности. Ковры на стенах, хрусталь в серванте, телевизор, накрытый вязаной салфеткой. Толстый серый кот на диване. Пахло лекарствами: мать всю жизнь проработала в аптеке. Пахло ещё чем-то сладким, ванилью, освежителем. И ничем больше. Дом матери молчал. Не пел совсем. Так молчат новые квартиры, в которых живут люди, не желающие, чтобы дом их слышал.

– Чай будешь?

– Буду.

Мать хлопотала на кухне, Дуня сидела за столом у окна. За окном были такие же пятиэтажки, серые, мокрые, и детская площадка с ржавыми качелями. Мать поставила перед ней чашку, вазочку с печеньем, сахарницу. Села напротив.

– Мне Варвара звонила, – сказала она. – В четверг. Плакала. Сказала, ты на горку ходишь. Что там дом строят. Что ты там чего-то… Ну, лечишь.

– Лечу.

– Я так и знала. – Мать покачала головой. – Я так и знала, что когда-нибудь ты туда пойдёшь. Двадцать лет ждала. Каждый раз, как телефон звонит, думаю: вот, сейчас скажут.

– Что скажут, мама?

Мать не ответила. Она смотрела на свои руки, лежащие на клеёнке. Руки были пухлые, белые, с коротко остриженными ногтями и обручальным кольцом, которое она так и не сняла, хотя отец ушёл тридцать четыре года назад.

– Мама. Почему ты уехала?

– Ты знаешь почему.

– Нет. Не знаю. Ты мне никогда не говорила. Ты просто собрала вещи через месяц после похорон и уехала. Звала меня с собой, а когда я не поехала, уехала одна. Мне было пятнадцать.

– Я звала, – тихо сказала мать. – Ты кричала. Ты кричала, что ни за что не бросишь бабкин дом. Что я предательница. Что я бабку никогда не любила. Ты меня ударила, Дуня. Помнишь?

Дуня помнила. Она старалась не помнить, но помнила.

– Я хотела тебя силой увезти, – продолжала мать. – Варвара не дала. Сказала: оставь её, Лида, пусть поживёт у нас, перебесится. А потом ты к ним привыкла. А потом тебе восемнадцать стало, и ты вернулась в бабкин дом. И я поняла, что всё. Что ты её. Не моя.

– Ты могла остаться.

– Не могла. – Мать подняла голову, и Дуня увидела в её глазах слёзы. – Не могла я там остаться, Дуня. Я боялась.

– Чего?

Мать долго молчала. Потом встала, вышла из кухни. Дуня слышала, как она открывает шкаф в комнате, что-то перебирает, шуршит. Кот спрыгнул с дивана и пришёл на кухню, сел у ног Дуни и посмотрел на неё жёлтыми глазами.

Мать вернулась с конвертом. Старым, почтовым, без марки, пожелтевшим. Конверт был заклеен. На нём бабкиным почерком было написано: «Дуняше. Отдать, когда на Ширяевом месте строить станут. Или когда ей тридцать будет».

Мать положила конверт на стол перед Дуней.

– Мама сама мне его отдала, – сказала она. – В декабре. За три недели до того, как… Сказала: спрячь и отдай, когда время придёт. Я спросила, что там. Она не сказала. Сказала: тебе не надо знать, Лида, тебе спокойнее будет.

Дуня смотрела на конверт.

– Мне тридцать было семь лет назад, – сказала она медленно.

– Знаю.

– Почему ты не отдала?

– Потому что боялась, – сказала мать. – Я его не открывала. Ни разу. Двадцать лет. Я хотела его сжечь. Много раз. Ставила на плиту, держала над огнём. И не могла. Это мамино. А когда тебе исполнилось тридцать, я подумала: ну и что, что бабка велела. Ты живёшь спокойно. Работаешь. Лечишь эти свои дома. Зачем тебе? Что бы там ни было, это старое. Это уже ничего не изменит. А тебя может… – Она не договорила.

– Может что?

– Затянуть, – сказала мать. – Как маму затянуло. Она ведь, Дуня, той осенью совсем другая стала. Я её не узнавала. Она не спала, не ела. Ходила на горку по ночам. Запирала двери. Посолила все пороги. Говорила со мной так, как будто прощалась. И однажды, в декабре, сказала… – мать сглотнула, – сказала: «Лида, увези Дуняшу. Кто-то знает, что я знаю. Мне его не жалко. Мне вас жалко».

– Кто знает? Что знает?

– Не сказала. Я спрашивала. Она только головой качала. А потом, через неделю, отдала мне этот конверт. А ещё через три недели её нашли у крыльца.

Мать заплакала. Тихо, по-бабьи, вытирая глаза краем халата. Дуня сидела неподвижно, глядя на конверт. Кот тёрся о её ноги.

– Ты думаешь, она не поскользнулась, – сказала Дуня.

– Я ничего не думаю, – сказала мать сквозь слёзы. – Я двадцать лет стараюсь ничего не думать. Я уехала, чтобы ничего не думать. Чтобы не видеть никого из них. Каждого. Каждый день. В магазине, на почте, на улице. И не думать, кто из них.

– Кто из них что, мама?

Мать подняла на неё мокрые глаза.

– Кто из них пришёл к ней ночью на крыльцо.

Дуня почувствовала, как холодеют пальцы.

– Ты знаешь, что кто-то приходил?

– Нет. Не знаю. Я в ту ночь была на смене, здесь, в аптеке. – Мать вытерла лицо. – Но мама на крыльцо в одном платье не выходила. Никогда. Ни разу в жизни. Она даже летом в сени выходила в кофте. Она мерзлячка была страшная. Если она вышла на мороз в одном платье и без валенок, значит, к ней кто-то пришёл. Кто-то, кого она не хотела в дом пускать, но и прогнать не могла. Кто-то, с кем нужно было поговорить быстро. На пороге.

– Ты кому-нибудь это говорила?

– Пахомову, участковому. Он сказал: Лидия Фёдоровна, вы же медик, вы знаете, у стариков бывает спутанность. Вышла по нужде, забыла одеться. Поскользнулась. – Мать горько усмехнулась. – По нужде. У неё в сенях ведро стояло. Она в туалет на мороз не ходила никогда.

Они замолчали. За окном снова пошёл дождь, застучал по жестяному карнизу.

– Мама, – сказала Дуня. – Я в ту ночь слышала голоса.

Мать вздрогнула.

– Что?

– Я проснулась ночью. Слышала, как бабушка на крыльце с кем-то говорит. С мужчиной. Тихо. Слов не разобрала. Потом стук. Как будто мешок упал. Потом тишина. Я думала, это сон. Я никому не сказала. Двадцать лет никому не говорила. Даже себе.

Мать смотрела на неё, и лицо у неё медленно становилось белым.

– Господи, – прошептала она. – Господи, Дуня. Ты была там. Ты всё слышала. А если бы он…

– Он не знал, что я проснулась.

– А если бы знал? – Мать схватила её за руку через стол. Пальцы у неё были ледяными. – Если бы он знал? Ты понимаешь? Ты пятнадцатилетняя за стенкой. Вот почему мама просила тебя увезти. Вот почему. Она знала, что он придёт. И знала, что ты рядом.

Дуня осторожно высвободила руку. Взяла конверт. Он был лёгкий, почти невесомый. Внутри шуршал один лист.

– Можно я здесь открою?

– Открой, – сказала мать. – Я… Я выйду.

– Не выходи. Сиди.

Мать осталась.

Дуня надорвала конверт. Внутри был один лист в клетку, вырванный из школьной тетради, сложенный вчетверо. Она развернула его. Бабкин почерк, мелкий, круглый, наклонный. Синей шариковой ручкой. Строчки ровные, без помарок, будто бабка писала начисто, переписав с черновика.

«Дуняша.

Если ты это читаешь, значит, меня нет, а на Ширяевом месте стали строить. Или тебе тридцать лет, и ты сама уже всё понимаешь. Не знаю, что раньше.

Я там посолила, чтобы беда не пошла по деревне, пока не время. Соль трогать не давай. А если тронут, значит, время пришло. Тогда ты должна сказать то, что я не сказала.

Я не сказала, потому что пожалела. Одну хорошую душу пожалела, и за неё две загубленные оставила без правды. Это мой грех, мне за него и отвечать. Знаю, что отвечу скоро. Ты на меня зла не держи.

Всё, что знаю, записано в книге. Как читать, ты знаешь. Помнишь, я тебе дедову азбуку показывала, что под иконой лежала? Там в начале таблица, по ней и читай.

Не верь тому, кто первым на пожар прибежал.

И не бойся ничего. Дом тебя держит. Наш дом тебя всегда держать будет, даже когда меня не станет.

Бабушка».

Дуня прочитала письмо два раза. Потом ещё раз. Потом сложила и положила на стол. Руки у неё не дрожали. Внутри было пусто и тихо, как в омуте.

– Что там? – спросила мать шёпотом.

Дуня протянула ей письмо. Мать прочитала, шевеля губами. Дочитав, положила письмо обратно и закрыла лицо руками.

– Мама, – сказала Дуня. – Икона. Бабушкина, из красного угла. Где она?

Мать отняла руки от лица.

– Здесь. – Она мотнула головой в сторону комнаты. – Я её забрала. Единственное, что забрала. Она в спальне висит.

– А то, что под ней лежало?

Мать наморщила лоб.

– Там книжки какие-то лежали. Старые. Божественные, на церковном. Псалтырь, кажется, ещё что-то. Я их тоже забрала. Вместе с иконой. Думала, может, в церковь отдам.

– Отдала?

– Нет. – Мать встала. – Они где-то… В коробке. Мы с Валерой, когда переезжали в эту квартиру, всё старое в гараж свезли. В коробках. Я и не помню, в какой.

– Кто такой Валера?

Мать покраснела.

– Сосед. С третьего этажа. Вдовец. Мы иногда… Ну, неважно. У него гараж в кооперативе за школой. Там всё моё старое лежит. Коробок двадцать.

– Мама. Мне нужна эта азбука.

– Я поищу, – сказала мать. – Сегодня же. С Валерой сходим. Найду, позвоню.

Они ещё посидели. Мать налила ещё чаю, Дуня выпила, не чувствуя вкуса. Говорили мало. Мать спросила, как дом, как Варвара, как яблони. Дуня ответила. Мать спросила, есть ли у Дуни кто-нибудь. Дуня сказала: нет. Мать вздохнула. Потом спросила, кто привёз её в Перевалов. Дуня сказала: участковый. Мать посмотрела на неё внимательно и ничего не сказала, только чуть заметно улыбнулась, первый раз за весь разговор.

Когда Зуев позвонил, Дуня встала. Мать проводила её до двери. В прихожей, уже в куртке, Дуня обернулась.

– Мама. Прости меня. За то, что ударила.

Мать замерла. Потом шагнула вперёд и обняла её, неловко, крепко, как не обнимала двадцать лет. От неё пахло ванилью и лекарствами.

– Это ты меня прости, – сказала она Дуне в плечо. – Я тебя бросила. Я испугалась и бросила. Мама бы так не сделала.

– Ты сделала, как она просила.

– Она просила тебя увезти, а не бросить. – Мать отстранилась, посмотрела ей в лицо. – Дуня. Будь осторожна. Ради бога. Если тот, кто к ней приходил, ещё жив, он там. В деревне. Рядом с тобой. Двадцать лет рядом с тобой.

– Я знаю, мама.

– Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. – Мать вцепилась ей в рукав. – «Не верь тому, кто первым на пожар прибежал». Кто прибежал первым, Дуня? Ты знаешь?

Дуня помолчала.

– Кирилл Бармин, – сказала она. – Ему было тринадцать.

– А ещё?

– Я не знаю, мама. Я узнаю.

В «ниве» было тепло, работала печка. Зуев посмотрел на её лицо и молча протянул термос с кофе. Дуня взяла, отпила. Кофе был горячий, крепкий, сладкий. Она сидела, держа термос двумя руками, и смотрела сквозь мокрое стекло на серую пятиэтажку, на окно четвёртого этажа, в котором стояла мать и смотрела вниз.

– Плохо? – спросил Зуев.

– Нет. Хорошо. – Дуня помолчала. – Антон Сергеевич. Где хранятся документы по пожарам? Старые. Двадцатилетней давности.

– В районном архиве. Или в пожарной части, если не уничтожили. А что?

– Мне надо знать, кто первым прибежал на пожар к Ширяевым. В октябре две тысячи четвёртого. По документам. Там ведь должны быть свидетели записаны. Протокол, опрос.

Зуев посмотрел на неё.

– Сегодня суббота. Архив закрыт.

– В понедельник.

– В понедельник, – согласился он. Завёл мотор. – Я договорюсь. – И, уже трогаясь, спросил: – Что вам мать сказала?

Дуня достала из кармана сложенный листок в клетку и протянула ему.

– Прочитайте. Только потом. Когда приедем. Сейчас ведите.

Он взял листок и сунул во внутренний карман куртки, не разворачивая. Не стал спрашивать. Дуня была ему за это благодарна.

Всю обратную дорогу она молчала. Смотрела в окно и думала о бабке, которая в декабре, за три недели до смерти, написала: «Знаю, что отвечу скоро». Бабка знала, что умрёт. Бабка знала, кто придёт. И она пожалела. Не себя. Одну хорошую душу.

Кого?

На подъезде к Сухой Луке, у поворота на горку, Зуев вдруг притормозил.

– Смотрите.

На вершине холма, у недостроенного дома, стояли люди. Человек пять или шесть. И машины: Кочетовская тёмная, чей-то грузовик с краном, «буханка».

– Крышу закрывают, – сказал Зуев. – Сенцов мужиков собрал, как обещал. С утра работают, Кочетов мне говорил. Балки, плёнка, профлист. До дождей хотят успеть.

Дуня смотрела на горку. На зелёную «буханку» у вагончика. На маленькую фигурку на балке второго этажа, которая ловко, как кошка, переходила с бревна на бревно, придерживая лист железа.

– Это Толя, – сказала она.

– Он у вас мастер на все руки.

– Он у всех мастер на все руки, – сказала Дуня тихо. – Он в каждом доме свой.

И замолчала. Сама не поняла почему. Просто вдруг стало холодно, хотя в машине работала печка. Как на третьей ступеньке крыльца.

– Что? – спросил Зуев.

– Ничего, – сказала Дуня. – Поехали.

«Нива» тронулась. Дуня смотрела на свои руки, на термос, на мокрое стекло, и ругала себя. Глупость. Бабкино письмо, мамины слёзы, бессонные ночи, вой собак. Вот и лезет в голову всякое. «Он в каждом доме свой» – это про полдеревни. Про Нину, которая двадцать лет всех лечила уколами. Про Голубева, который всем давал работу. Про Степана, к которому все бегут, когда надо крыльцо поправить или розетку перебросить. Про Фомича. Про батюшку из Покровки. Про неё саму, в конце концов. Она тоже в каждом доме своя.

А Толя – это Толя. Толя, который носил бабкин гроб и копал мёрзлую землю на кладбище, потому что больше никто не мог. Толя, который всю ту страшную весну по субботам приходил в пустой бабкин дом топить печь. Который учил её кататься на велосипеде, когда ей было семь, и держал за багажник, и бежал рядом, пока она не поехала сама. Который в клубе вчера встал посреди орущей деревни и сказал: «Дуня нам всем дома лечила».

Холодно ей стало от другого. От того, что мать сказала: «Двадцать лет рядом с тобой». Это было правдой про кого угодно. Про любого из них. И от этого было холодно.

– Евдокия Михайловна, – сказал Зуев, не отрывая глаз от дороги. – Вы мне потом расскажете, что вы сейчас подумали?

– Ничего я не подумала.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда потом расскажете, что вы ничего не подумали.

Дуня неожиданно для себя засмеялась. Коротко, устало. Зуев улыбнулся, не поворачивая головы, и прибавил газу.

Глава 14. Кто прибежал первым

Районный архив помещался в подвале здания администрации, старого, ещё купеческого, с толстыми стенами и сводчатыми потолками. Вход был со двора, через железную дверь, выкрашенную в зелёный цвет. За дверью шла крутая лестница вниз, и на каждой ступеньке пахло сильнее: пылью, старой бумагой, мышами и сыростью.

Хозяйкой архива была Клавдия Ивановна, маленькая, сухая женщина лет семидесяти в вязаной жилетке и нарукавниках, каких Дуня не видела со школьных времён. Она сидела за столом под зелёной лампой и пила чай из гранёного стакана в подстаканнике.

– Зуев, – сказала она, увидев участкового. – Звонил в пятницу. Помню. Пожар в Сухой Луке, октябрь две тысячи четвёртого. – Она посмотрела на Дуню поверх очков. – А это кто?

– Свидетель, – сказал Зуев.

– Свидетель двадцатилетнего пожара? – Клавдия Ивановна подняла бровь. – Ну-ну. Садитесь. Я уже подняла.

На столе лежала картонная папка, серая, разбухшая, перевязанная тесёмками. На обложке чернилами было выведено: «Материалы проверки по факту пожара в д. Сухая Лука, ул. Береговая, д. 1 (Ширяев И. М.). 14.10.2004». И ниже, другим почерком, красным: «Отказной».

– Отказной, – сказал Зуев. – Отказано в возбуждении уголовного дела.

– Как обычно, – пожала плечами Клавдия Ивановна. – Пожар в деревне, старик пьяный. Кто будет возбуждать? Читайте. Только аккуратно, листы ветхие. И не выносить. И не фотографировать без моего разрешения.

– Разрешите сфотографировать, Клавдия Ивановна.

– Разрешаю. – Она вернулась к своему чаю.

Зуев развязал тесёмки. Дуня села рядом.

В папке было листов сорок. Сверху лежало постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, две страницы машинописного текста с подписью и печатью. Под ним рапорты, акт о пожаре, заключение пожарно-технического эксперта, протокол осмотра места происшествия, схема, фотографии, справка из морга, объяснения свидетелей. Зуев перебирал листы быстро, привычно, как перебирают карты.

– Постановление, – читал он вполголоса. – «…в результате неосторожного обращения с огнём при курении в состоянии алкогольного опьянения… гражданин Ширяев И. М., 1931 года рождения… смерть наступила от отравления продуктами горения…» Так. Это понятно. Акт. «Сообщение о пожаре поступило в 23 часа 24 минуты 13 октября 2004 года от гражданина Гуляева С. И. по телефону из здания сельсовета…»

– Гуляев? – переспросила Дуня.

– Степан Иванович Гуляев. – Зуев поднял на неё глаза. – Двадцать три года на тот момент.

– Степан сообщил о пожаре?

– Выходит, так. – Зуев перевернул лист. – Вот объяснения. Гуляев первый. Читаю. «Тринадцатого октября около двадцати трёх часов я возвращался на мотоцикле из деревни Покровка, где был в гостях у знакомых. Подъезжая к Сухой Луке со стороны реки, я увидел зарево на холме, где расположен дом Ширяева. Я поехал туда и увидел, что горит дом и сарай. Около дома никого не было. Я стал кричать, стучать в окна, но окна были в огне. Подойти к двери я не смог из-за сильного жара. Тогда я поехал в сельсовет, где есть телефон, и позвонил в пожарную часть. Потом вернулся к дому. Там уже были люди». Подпись.

Дуня молчала.

– «Около дома никого не было», – повторил Зуев. – Значит, по документам, первым на пожар прибыл Степан Гуляев.

– Голубев говорил, первыми были Толя и Кирилл. Когда он прибежал, они уже были там.

– Голубев прибежал позже. После того, как Гуляев уехал звонить. – Зуев перевернул лист. – Вот. Сенцов Анатолий Петрович, тридцать два года, электромонтёр. «Тринадцатого октября около двадцати трёх часов пятнадцати минут я вышел на крыльцо покурить и увидел зарево в стороне Ширяевой горки. Я взял ведро и побежал туда. Когда я прибежал, дом уже горел полностью, сарай тоже. У дома был мотоцикл Гуляева, но самого Гуляева не было. Потом прибежал мальчик Бармин Кирилл. Я стал носить воду из колодца, пытался тушить сени. Дверь в сени была закрыта изнутри, я пытался её выбить, но не смог из-за огня. Потом пришли другие жители». Подпись.

– Мотоцикл Гуляева был у дома, а самого Гуляева нет, – медленно сказала Дуня.

– Но Гуляев пишет, что поехал звонить на мотоцикле.

– Значит, кто-то из них ошибается.

– Или врёт. – Зуев смотрел на лист. – Или Сенцов перепутал. Ночь, пожар, паника. Мог видеть мотоцикл, когда Гуляев уже вернулся. Время не совпадает на пару минут, это нормально для свидетелей. – Он перевернул ещё лист. – Бармин Кирилл, тринадцать лет. Опрошен в присутствии матери, Барминой Н. П. «Я шёл с рыбалки с омута. Увидел огонь. Побежал. Там был дядя Толя Сенцов. Он носил воду. Больше ничего не видел». Всё. Три строчки.

– Три строчки, – сказала Дуня. – Он сидел на земле и трясся. Белый как мел. Голубев его за шиворот от огня оттаскивал. А в объяснении три строчки.

– Ребёнок. Шок. Мать рядом. – Зуев пожал плечами. – Обычное дело. Дальше Голубев. «Прибежал на пожар около двадцати трёх тридцати. На месте были Сенцов А. П., Бармин К., Гуляев С. И. на мотоцикле…» Ну вот. К половине двенадцатого Гуляев вернулся. Всё сходится.

Он отложил объяснения и взял заключение эксперта. Три страницы, напечатанные на машинке, с подписью, печатью и схемой, нарисованной от руки. Зуев читал долго, молча, хмурясь. Потом вдруг остановился.

– Евдокия Михайловна.

– Что?

– Посмотрите.

Он положил перед ней второй лист заключения и показал пальцем на абзац. Дуня наклонилась.

«…при осмотре места пожара установлено наличие двух зон наиболее интенсивного горения: первая в районе сеней жилого дома, вторая в районе сарая, расположенного на расстоянии 6,5 метра от дома. Зоны соединены участком выгоревшей травы шириной 0,3–0,5 м…»

И на полях, напротив этого абзаца, карандашом, бледно, почти стёрто, мелким косым почерком: «два очага?». И вопросительный знак обведён. Потом всё это зачёркнуто той же рукой.

– Два очага, – сказал Зуев тихо. – Дом и сарай. В шести с половиной метрах друг от друга. И между ними дорожка выгоревшей травы.

– Что это значит?

– Это значит, что огонь не перекинулся с дома на сарай. Его туда принесли. Или пролили. Дорожка выгоревшей травы шириной в полметра. Как будто кто-то шёл от дома к сараю и лил из канистры. – Зуев откинулся на стуле. – Когда в деле два независимых очага, это поджог. Классика. Любой эксперт это знает. Этот тоже знал. Написал на полях. А потом зачеркнул.

– А выводы?

Зуев перевернул на третью страницу.

– «Наиболее вероятной причиной пожара является возгорание горючих материалов в районе сеней жилого дома от непотушенного табачного изделия…» – Он бросил лист на стол. – Наиболее вероятной. А про сарай ни слова. Как будто сарай сам загорелся. От обиды.

Клавдия Ивановна за своим столом звякнула ложечкой о стакан.

– Эксперт был Шилов, – сказала она, не оборачиваясь. – Виктор Палыч. Пожарный. Пил он сильно. Помер лет десять назад. Цирроз.

– Вы его знали? – спросил Зуев.

– Тут все друг друга знали. – Клавдия Ивановна отпила чаю. – Я вам так скажу, молодой человек. Шилову в то время из колхозов кто лесом платил, кто мясом. Чтобы не писал лишнего. Акты пожарной безопасности, проверки. Всё за мясо. Так было. Я ничего не утверждаю. Я просто говорю.

Зуев посмотрел на неё, потом на Дуню.

– Голубев, – сказал он. – Председатель. Он подписывал акт как депутат.

– Он говорил мне, – сказала Дуня, – что если бы в деревне нашли убийство, приехали бы следователи, проверки. А у него в бухгалтерии такое, что лучше не надо.

– Значит, Голубев заплатил Шилову, чтобы тот написал «курение». Не потому, что знал, кто поджёг. А чтобы не приезжали проверять колхоз. – Зуев потёр лицо ладонями. – Господи. Человек сгорел заживо, а они лесом расплачивались за то, чтобы никто не спрашивал.

– Дверь в сени была закрыта изнутри, – сказала Дуня. – Сенцов так пишет.

– Да. – Зуев нашёл протокол осмотра. – Вот. «Тело обнаружено в сенях, у входной двери, в положении лёжа на животе, головой к двери». Значит, он пытался выйти. Дошёл до двери и не смог открыть. – Он перечитал. – «Входная дверь сгорела, металлический крюк обнаружен в положении… не установлено». Не установлено. Пожарные пролили всё водой, разворотили баграми. Никто не знает, был ли крюк накинут.

– А Толя пишет, что был.

– Сенцов пишет, что пытался выбить, но не смог из-за огня. Значит, решил, что заперта изнутри. Может, и правда. А может, дверь просто заклинило от жара. Или… – Зуев не договорил.

– Или её подпёрли снаружи, – сказала Дуня.

Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то за стеллажами скреблась мышь.

– Подождите, – сказала Дуня. – А Илья. Он был пьяный?

Зуев нашёл справку из морга.

– «В крови обнаружен этиловый спирт в концентрации 2,1 промилле». Средняя степень. Пьяный.

– Голубев говорил, он к осени запил. А Варвара говорила, он не пил вообще. Илья не пил. Он был трезвенник. За неделю до пожара он ходил к Голубеву трезвый и сказал, что догадывается, кто.

– Может, напился с горя. От мыслей.

– Может, – сказала Дуня. – А может, его напоили.

Зуев долго смотрел на неё. Потом начал фотографировать листы, один за другим, телефоном, аккуратно, придерживая края. Дуня сидела рядом и думала.

«Не верь тому, кто первым на пожар прибежал».

По документам, первым был Степан Гуляев. Двадцатитрёхлетний парень на мотоцикле, который возвращался из Покровки. Который поехал звонить. Который «около дома никого не видел».

А Толя видел мотоцикл, но не видел Степана.

А Кирилл, тринадцатилетний, сидел на земле, белый, и трясся. И с тех пор двадцать два года не ходит на горку.

Что он увидел?

Перед уходом Зуев спросил у Клавдии Ивановны про второе дело. Про исчезновение Алевтины Ширяевой, май того же года.

– Розыскное? – Клавдия Ивановна поджала губы. – Нету. Розыскные дела у нас не хранятся, они в отделе, а отдел их уничтожает по сроку. Пятнадцать лет, и в печку. Его уж давно сожгли.

– А заявления? Её дед писал. Много писал, говорят. В милицию, в прокуратуру.

Клавдия Ивановна задумалась, постукивая ложечкой по подстаканнику.

– Заявления граждан, на которые давался ответ, идут в фонд переписки, – сказала она наконец. – Прокуратура свою переписку нам сдавала до две тысячи восьмого, потом перестала. Фонд не разобран. Сорок коробок. Там чёрт ногу сломит. Если хотите, ищите сами. Только не сегодня. И не в этом месяце, у меня проверка.

– В следующем, – сказал Зуев.

– В следующем, – согласилась Клавдия Ивановна и вернулась к чаю.

Когда они вышли из архива, был уже полдень. Дождь перестал, но небо оставалось низким и серым. Зуев сел в «ниву», но мотор не завёл. Достал из внутреннего кармана сложенный листок в клетку, бабкино письмо, развернул, перечитал.

– Я прочитал вчера, – сказал он. – Вечером. Несколько раз.

– И что вы думаете?

– Я думаю, что ваша бабушка знала, кто убил девочку. И, скорее всего, кто поджёг деда. – Он сложил листок, протянул ей. – «Не верь тому, кто первым на пожар прибежал». По документам это Гуляев.

– Я знаю.

– Гуляев, который сейчас прораб на стройке. Который засыпал траншею, где копал Рома. Который соврал, что Рома уволился. Который присвоил его деньги. Который отвечал за подсыпку перед заливкой. Которому в две тысячи четвёртом было двадцать три, а Але шестнадцать. – Зуев загибал пальцы. – У меня за двенадцать лет было много дел, Евдокия Михайловна. И в половине из них убийца был тот, кто «первым обнаружил».

Дуня молчала.

– Вы не согласны?

– Я не знаю, – сказала она. – Степан пьёт. Степан трус. Степан украл тридцать восемь тысяч и боится Кочетова. Но Степан пришёл ко мне и позвал лечить дом. Сам. Если бы он там закопал человека, он бы меня за километр туда не пустил.

– Его послал Кочетов.

– Он мог отказаться. Сказать, что не нашёл меня. Что я не пошла.

– Мог, – согласился Зуев. – А мог подумать, что вы ничего не найдёте. Что всё это бабкины сказки. А потом, когда вы сказали «убийство», испугался. И ночью приехал посмотреть. С фонарём.

– Он в ту ночь был пьяный дома. Соня подтвердит.

– Соне одиннадцать лет. Она спала.

Дуня не нашлась, что ответить.

– Я не говорю, что это он, – сказал Зуев мягче. – Я говорю, что мне надо с ним поговорить. Серьёзно. Не про деньги. Про август. Про траншею. Про подсыпку. И про две тысячи четвёртый.

– Дайте мне сначала, – сказала Дуня.

– Что?

– Дайте мне сначала с ним поговорить. Одной. В его доме. Мне надо его дом послушать. Если на нём кровь, дом скажет. А если вы придёте с протоколом, он закроется, и дом закроется вместе с ним.

Зуев смотрел на неё долго.

– Это опасно, – сказал он. – Если это он.

– Если это он, он меня при дочке не тронет.

– Вы не знаете, на что способен человек, который убил троих.

– Знаю, – сказала Дуня. – Я в его доме двадцать минут постою и буду знать.

Зуев вздохнул, завёл мотор.

– Завтра, – сказал он. – Днём. Я буду в машине у его калитки. Если через полчаса не выйдете, захожу.

– Хорошо.

Они поехали. На выезде из Перевалова Зуев вдруг спросил:

– Хотите знать, что с телефоном?

– Хочу.

Он достал из бардачка лист с распечаткой и протянул ей. Дуня развернула. Таблица. Даты, время, адреса вышек.

«30.08, 19:38–19:44. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок).

09.09, 15:07–15:13. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок).

16.09, 14:02–14:09. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок).

23.09, 14:17–14:24. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок).

30.09, 14:31–14:38. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок).

07.10, 13:48–13:55. Перевалов, ул. Советская, 12 (рынок)».

– Каждую среду, – сказала Дуня. – Кроме первого раза.

– Каждую среду, в два часа дня, плюс-минус. Шесть-семь минут в сети. За это время уходит сообщение матери. Иногда ещё кому-нибудь. Девятого Бармину. Шестнадцатого никому, только матери. Двадцать третьего матери. И так далее. Потом выключают. – Зуев помолчал. – Среда в Перевалове рыночный день. Большой рынок, вещевой, продуктовый, запчасти, инструменты. Вся округа съезжается. Человек, который включает телефон, приезжает на рынок по средам. Регулярно. Каждую неделю.

– А тридцатое августа? Воскресенье.

– Воскресенье, вечер. Там же, у рынка. Может, ездил по делам. Может, специально. Чтобы первое сообщение ушло подальше от Сухой Луки, в тот же день, пока никто не хватился. Умный ход. Если бы телефон в тот вечер включили здесь, в деревне, это бы сразу выглядело странно. А из Перевалова – уехал человек, едет на вахту, пишет с дороги. Логично.

– Кто из Сухой Луки ездит на рынок каждую среду?

Зуев невесело засмеялся.

– Нина Бармина. За товаром для магазина. Каждую среду, как часы. Кирилл, иногда, с ней или за запчастями для пилорамы. Голубев, говорят, раньше ездил, сейчас редко. Мельниковы молоко возят продавать. Лапин Пётр работает в Перевалове, он вообще там каждый день. Гуляев ездит за стройматериалами, по средам тоже, оптовка там по средам дешевле. Сенцов за запчастями, за кабелем, за всякой электрикой. Кочетов, кстати, тоже бывает, он через Перевалов в город ездит. И автобус. Рейсовый автобус по средам битком.

– Много.

– Много. – Зуев свернул на лесную дорогу. – Но я попробую сузить. Если повезёт, у рынка есть камеры. На автостанции точно есть. Попробую запросить записи. Хотя бы за последнюю среду, за седьмое. Если там хранят больше недели. Обычно не хранят.

Дуня смотрела на лист с датами.

– Степан ездит по средам, – сказала она тихо.

– Ездит.

– И Нина. И Кирилл.

– И Сенцов, и Мельниковы, и Лапин. И я, между прочим, иногда, – сказал Зуев. – Я не говорю, что это Гуляев. Я говорю, что Гуляев в этом списке. Как и в списке тех, кто первым был на пожаре. И в списке тех, кто был на стройке двадцать девятого августа. И в списке тех, кто засыпал траншею. Слишком много списков, Евдокия Михайловна.

Дуня сложила лист и положила его на колени.

За окном тянулся лес, тёмный, мокрый, неподвижный. Ели стояли стеной, и между ними, в глубине, было совсем черно.

– Антон Сергеевич, – сказала она. – Кирилл тогда видел что-то. На пожаре. Что-то такое, отчего двадцать два года на горку не ходит. И отчего его брус злой. И отчего он побелел, когда я его спросила.

– Я тоже так думаю.

– Он не скажет.

– Пока не скажет, – согласился Зуев. – Может, потом. Когда будет страшнее молчать, чем говорить.

Они въехали в Сухую Луку уже после обеда. На горке стучали молотки: Толины мужики закрывали крышу. Над домом поднимались новые стропила, светлые, свежие, как рёбра. Дождь снова начал накрапывать.

Зуев высадил Дуню у калитки.

– Завтра в два, – сказал он. – У Гуляева. Я буду в машине.

– Хорошо.

Она пошла к дому. На крыльце, привычно перешагивая через третью ступеньку, вдруг остановилась.

На ступеньке, на холодном месте, лежала горсть соли. Свежей, белой, крупной. Не её. Она такую не держала: её соль была серая. Кто-то насыпал горсть соли на холодную ступеньку её крыльца. Аккуратно. Ровной горкой, как насыпают на могилу.

Дуня долго смотрела на эту соль. Потом оглянулась. Улица была пуста. У Сенцовых никого не было, калитка закрыта, «буханки» под навесом нет: Толя был на горке. Варвара, наверно, дома, у печки.

Она присела на корточки и тронула соль пальцем. Соль была сухая, хотя накрапывал дождь. Значит, насыпали только что. Несколько минут назад.

Кто-то знал про холодное пятно. Кто-то знал, что у неё на крыльце, на третьей ступеньке, лежит что-то, что нужно посолить.

Кто-то, кто знал, что там случилось.

Глава 15. Дом прораба

Дом Гуляевых стоял на Заречной улице, в низине у ручья, где по весне всегда стояла вода. Дом был старый, щитовой, обшитый вагонкой, когда-то выкрашенной в голубой, а теперь облезлой до серого дерева. Крыльцо покосилось. На крыше не хватало нескольких листов шифера, и дыры были заткнуты кусками рубероида. Во дворе ржавел старый «Урал» с коляской без колёс. Дуня посмотрела на мотоцикл и вспомнила объяснение в архивной папке: «Я возвращался на мотоцикле из деревни Покровка».

Зуев остановил «ниву» у соседнего забора, метрах в тридцати.

– Полчаса, – сказал он.

– Полчаса.

Она вышла из машины и пошла к калитке.

Ещё на подходе она почувствовала дом. Не нужно было класть руку на стену. Он сам выплёскивался на улицу, как выплёскивается вонь из выгребной ямы. Это было не похоже на крик горки. Это было мелкое, суетливое, тоскливое. Как бывает, когда в доме долго и много врут: не по-крупному, а по мелочам, каждый день, о каждом пустяке. Где деньги, куда ходил, сколько выпил. Ложь въедается в стены, как табачный дым, и дом от неё желтеет изнутри.

Калитка не открывалась. Дуня потянула за ручку, толкнула, снова потянула. Калитку заело, хотя замка на ней не было. Дуня покачала головой. Двери, калитки, окна, замки. Первый признак лжи.

– Соня! – крикнула она.

Из-за угла дома выглянула девочка в синей курточке. Увидела Дуню, просияла и побежала к калитке. Взялась за ручку изнутри, дёрнула. Калитка поддалась с хриплым скрипом.

– Тётя Дуня! Вы к нам?

– К вам. Папа дома?

– Дома. Спит. – Соня понизила голос. – Он вчера опять. Ну, вы понимаете.

– Понимаю. Разбудишь?

Соня кивнула и побежала в дом. Дуня поднялась на крыльцо. Входная дверь тоже не хотела открываться: Соня изнутри налегла на неё плечом, и только тогда дверь, взвизгнув, распахнулась.

Внутри пахло перегаром, сыростью и жареной картошкой. Маленькая кухня, заставленная грязной посудой. Печь, большая, русская, побелённая давно, с серыми разводами. Стол у окна, клеёнка в цветочек, порезанная ножом в нескольких местах. На подоконнике детские рисунки, придавленные банкой с карандашами. За занавеской из бусин комната, и оттуда доносилось кряхтение, ругань, скрип кровати.

Дуня подошла к печи и положила на неё ладонь.

Печь грустила. Соня была права. Холодная, давно не топленная, она грустила тихо и безнадёжно, как грустит брошенная собака на цепи. Под этой грустью было то же, что выплёскивалось на улицу: ложь, мелкая, ежедневная, липкая. И под ней, глубже, было ещё что-то. Страх. Старый. Застарелый, как ржавчина на мотоцикле во дворе.

Но крови не было. Дуня слушала долго, закрыв глаза, и не находила её. Ни свежей, ни старой. Ни капли.

– Чего надо?

Степан стоял в проёме за занавеской, в майке и трениках, с забинтованной головой, опухший, небритый, с красными глазами. Бинт съехал набок и открывал швы над ухом, чёрные, стянутые, с засохшей кровью.

– Поговорить, Степан.

– Не о чем мне с тобой говорить. – Он прошёл к столу, налил воды из чайника в кружку, выпил залпом. – Я из-за тебя чуть без головы не остался. Всё. Я уволился. Кочетов меня отпустил. Иди отсюда.

– Ты не из-за меня чуть без головы не остался, – сказала Дуня спокойно. – Ты из-за дома. А дом из-за того, что в нём лежит. А лежит в нём то, про что ты знаешь.

Степан замер с кружкой в руке.

– Ничего я не знаю.

– Знаешь. У тебя калитка не открывается. И дверь. И печь не топлена с весны, потому что тянуть перестала. Тебе твой дом всё время говорит, что ты врёшь, а ты не слушаешь.

Степан медленно поставил кружку.

– Сонька, – сказал он, не оборачиваясь. – Иди погуляй.

– Не пойду, – сказала Соня.

– Иди, я сказал!

– Пусть останется, Степан, – сказала Дуня. – Она всё равно слышит. Лучше пусть слышит правду, чем то, что дом про тебя рассказывает.

Степан посмотрел на дочь. Соня стояла у печи, держась за её угол, и смотрела на него серьёзно, не мигая. Степан вдруг обмяк. Сел на табуретку, положил руки на стол, опустил на них забинтованную голову.

– Господи, – сказал он глухо. – Господи, как я устал.

Дуня села напротив. Соня подошла и встала за отцом, положив ладошку ему на плечо.

– Начни с денег, – сказала Дуня. – С самого простого.

Степан долго молчал.

– Взял, – сказал он наконец, не поднимая головы. – Тридцать восемь тысяч. Ромкины. Кочетов мне перевёл в конце августа на всех, я раздал, а Ромкины оставил. Думал, объявится, отдам. А он не объявился. А у меня долги. За алименты. За свет. Сонька в школу пошла, ей куртку надо, ботинки. Я и потратил. Вот и всё.

– Это не всё.

– Всё!

– Степан. Ты сказал Кочетову, что Рома утром тридцатого уехал. Что вагончик открыт, рюкзака нет. Это правда?

– Правда.

– А что ещё ты видел утром тридцатого?

Степан поднял голову. Лицо у него было серым, мокрым, будто он плакал без слёз.

– Ничего я не видел.

Калитка во дворе вдруг хлопнула сама собой, громко, на всю улицу. Соня вздрогнула. Степан тоже.

– Видишь? – тихо сказала Дуня. – Дом не верит.

Степан смотрел в окно, на калитку, которая медленно, со скрипом, снова приоткрывалась.

– Подсыпку, – сказал он еле слышно. – Видел подсыпку.

– Какую?

– Под плитой. Мы двадцать девятого вечером закончили подсыпку под основную плиту. Щебень, песок, утрамбовали, плёнку положили, арматуру связали. Я сам принимал. Ровно было, как стол. А утром тридцатого пришёл, перед заливкой, гляжу, у лестницы, где проём в подвал, плёнка порвана. Щебень разворошён. Немного, на квадрат, может, полтора. И заново заровнен, кое-как. И арматура там сдвинута. Я подумал… – Он сглотнул. – Я подумал, Ромка ночью инструмент закопал. Перфоратор у нас пропал за неделю до того, новый, Кочетовский. Я на Ромку думал. Думал, спрятал, чтобы потом вынести. А сам смылся. Ну и разозлился. Думаю, раскопаю, найду перфоратор, а потом Ромке морду набью. А тут бетон пришёл. Миксер, три машины. Кочетов звонит из города, орёт, сроки. Я и не стал. Плёнку подоткнул, арматуру поправил. И залили.

– Не раскопал.

– Не раскопал. – Степан закрыл лицо руками. – А потом, когда ты сказала… Убийство, бетон, гравий… Я ночь не спал. Думал, а если там не перфоратор? Если там… Господи. Я ж над ним плиту залил. Своими руками. Я ж его… Если там Ромка, я ж его своими руками…

Он затрясся. Соня обняла его за шею сзади, прижалась щекой к бинту.

– Папа, – сказала она. – Папа, не надо.

Дуня сидела молча. Ждала. Степан долго трясся, потом затих.

– Почему ты никому не сказал? – спросила она наконец.

– Кому? – Степан отнял руки от лица. – Кочетову? Он бы меня убил. За деньги, за подсыпку, за всё. В полицию? Меня бы первого взяли. Я ж засыпал. Я ж заливал. Я ж деньги взял. Кто мне поверит?

– Я верю.

Он посмотрел на неё.

– Почему?

– Потому что у тебя дом врёт, а не убивает. Это разное, Степан. – Дуня помолчала. – Это ещё не всё. Расскажи мне про две тысячи четвёртый.

Степан дёрнулся, как от удара.

– Про что?

– Про пожар. Ты первый на него приехал. На мотоцикле. Из Покровки. Ты позвонил в пожарную.

– Ну.

– Ты был в Покровке?

Тишина. Калитка во дворе снова хлопнула, громче, чем в первый раз. В кухне сама собой открылась дверца шкафа под раковиной. Соня ахнула.

Степан смотрел на дверцу шкафа. Потом на Дуню. Губы у него дрожали.

– Не был, – сказал он.

– Где ты был?

– На горке. – Он выдохнул это, как выдыхают дым. – Я ехал к деду Илье. Хотел ему сказать. А когда подъехал, уже горело.

– Что сказать?

Степан молчал. Соня гладила его по плечу.

– Я с Алькой гулял, – сказал он наконец, глухо. – Летом, в две тысячи третьем. Месяц, может, два. Она мне нравилась. Красивая была. Дикая. Я ей мотоцикл давал покататься. Потом она меня бросила. Сказала, у неё взрослый есть, настоящий, а я сопляк. Я разозлился. Ходил за ней. Следил. Ревновал, что ли. Хотел узнать, кто.

– Узнал?

– Нет. Не узнал. – Степан покачал головой. – Только видел один раз. В апреле, в две тысячи четвёртом, за месяц до того, как она пропала. Ночью. Я ехал по нижней дороге, вдоль реки, без фар, потому что фара у меня тогда не горела. И вижу, у омута, на повороте, машина стоит. Тоже без фар. И Алька к ней бежит. Динь-динь, браслетом своим звенит, я его за версту узнаю. Подбежала, дверца открылась, она села. И машина уехала. В сторону Перевалова.

– Какая машина?

– «Буханка», – сказал Степан. – УАЗ. Колхозная. Тогда их в Сухой Луке три было. У председателя, у Голубева, он на ней ездил по полям. У электриков, на подстанции. И на ферме, молоко возить. Все три одинаковые, зелёные. Номеров я не разглядел, темно было.

Дуня почувствовала, как у неё холодеют руки.

– У электриков, – сказала она.

– Ну да. Их тогда двое было, электриков. Толя Сенцов и Серёга Кольцов, он потом спился, помер в восьмом году. А на ферме Мельников-старший ездил, Зинкин муж, Колька. И Голубев. Вот трое. Любой мог. Голубев тогда ещё не старый был, шестьдесят, мужик видный. Мельников вообще кобель был, все знали. Серёга Кольцов тоже. – Степан помолчал. – Я на Голубева думал. Он председатель, у него деньги, он мог ей браслет подарить. И он женатый, а Илья говорил, женатый. И Голубев потом всё замял. Вот я на него и думал.

– И поехал к Илье сказать.

– Не сразу. – Степан опустил голову. – Я боялся. Голубев тогда всю деревню держал. Скажешь против него, и всё, ни работы, ни жизни. Я молчал всё лето. А потом, в октябре, выпил и подумал: ну и что. Дед с ума сходит, а я знаю и молчу. Поеду, скажу. Пусть сам решает. Сел на мотоцикл и поехал. А когда подъехал, уже полыхало. Я кричал. Стучал. Не мог подойти. Жар такой, что брови трещали. И тогда я поехал звонить.

– А когда ты подъехал, у дома никого не было?

– Никого.

– А когда ты уезжал звонить?

Степан помедлил.

– Когда уезжал, – сказал он медленно, словно вспоминая, – мне показалось… Вниз по склону, к реке, кто-то шёл. С фонарём. Быстро. Я подумал, может, Илья выскочил, ему плохо, он к реке бежит. А потом подумал, нет, Илья бы к людям бежал, к деревне. А этот к реке. Я не стал смотреть. Я поехал звонить. А когда вернулся, там уже были Толя с ведром и пацан Нинкин. И я забыл. Честное слово, Евдокия Михайловна, я про этот фонарь забыл. Двадцать лет не вспоминал. Вот только сейчас.

– Ты в объяснении написал, что ехал из Покровки.

– Ну да. Как бы я написал, что к деду ехал? Спросили бы зачем. Пришлось бы про Альку, про машину, про Голубева. А Голубев рядом сидел, когда милиция опрашивала. Я и сказал: из Покровки. Никто не проверял.

Он замолчал. В кухне было тихо. Калитка во дворе больше не хлопала. Дверца шкафа под раковиной медленно, сама собой, закрылась.

Соня посмотрела на шкаф, потом на Дуню.

– Он больше не врёт, – сказала она тихо. – Дом. Он успокоился.

– Да, – сказала Дуня. – Успокоился.

Степан посмотрел на дочь, потом на шкаф. Потом встал, подошёл к печи и положил на неё ладонь, неуклюже, как кладут руку на голову чужому ребёнку.

– Тёплая, – сказал он удивлённо.

– Затопи её сегодня, – сказала Дуня. – Хоть немного. Дом без огня не вылечится.

Она встала. Посмотрела на часы на телефоне: двадцать пять минут.

– Степан. Меня на улице участковый ждёт. Ему надо всё это рассказать. Всё. Про деньги, про подсыпку, про пожар, про машину, про фонарь.

– Он меня посадит.

– Может быть. За деньги может. За остальное нет. За то, что ты молчал, не сажают. – Она помолчала. – А если промолчишь сейчас, твой дом тебя доест. И Соню вместе с тобой.

Степан долго смотрел на неё. Потом на Соню. Потом кивнул.

– Зови, – сказал он.

Дуня вышла во двор. Калитка открылась легко, сама собой, от прикосновения пальца. Дуня махнула рукой «ниве». Зуев вылез и пошёл к ней быстрым шагом.

– Живы?

– Жива. Он будет говорить. Всё. Не давите на него, Антон Сергеевич.

Зуев посмотрел на неё внимательно.

– Ну?

– Не он, – сказала Дуня. – Он врал. Много. И про деньги, и про Рому, и про пожар. Но не он. У него в доме нет крови.

– Это не доказательство.

– Нет. Но он вам сам сейчас расскажет то, что двадцать два года никому не рассказывал. Про машину. Про «буханку» у омута, в которую садилась Аля.

Зуев остановился как вкопанный.

– Про какую «буханку»?

– Колхозную. Их тогда в деревне было три. – Дуня помолчала. – Он вам скажет, у кого.

Она не стала заходить с ним в дом. Села на лавочку у калитки и смотрела, как через ручей, по мостику, идёт кошка, рыжая, осторожная, отряхивая лапы. Над низиной висел туман. Из трубы Гуляевых, впервые за много месяцев, пошёл дым. Тонкий, неуверенный, серый.

Три «буханки». Голубев, электрики, ферма. Голубев, Мельников, Кольцов. И Толя.

Она повторила это про себя и тут же вычеркнула последнее имя. Не потому, что была уверена. А потому, что не могла. Это было бы всё равно что заподозрить бабку. Или себя.

Толя тогда был женат на Галине. Галина ушла от него в две тысячи пятом, через год. Почему ушла, в деревне не знали, говорили разное. Говорили, что Галина гуляла. Говорили, что Толя пил. Говорили, что они детей не могли завести и Галина уехала к матери в Ярославль лечиться и не вернулась. Дуня не знала, что из этого правда. Ей было шестнадцать, и чужие разводы её не интересовали.

Только одно она помнила. Весной две тысячи четвёртого, ещё до того, как пропала Аля, Галина Сенцова пришла к бабке. Дуня тогда сидела на кухне, делала уроки, и бабка сразу выставила её во двор: иди, Дуняша, дров наколи. Дуня колола дрова под окном и слышала, как в кухне плачет женщина. Тихо, сдавленно, как плачут в чужом доме. Слов было не разобрать. Потом Галина вышла, с красным лицом, в платке, надвинутом на глаза, прошла мимо Дуни, не глядя, и ушла к себе. А бабка в тот вечер долго сидела над своей книгой и ничего не писала.

В книге, Дуня помнила точно, никакой записи про Галину не было. Значит, бабка не лечила тогда дом Сенцовых. Или лечила не дом. Или бабка решила, что это не для книги.

Мало ли зачем жёны плачут у знахарки. Муж пьёт. Детей нет. Свекровь заела. У Варвары характер был нелёгкий, хоть и добрый. Дуня отогнала эту мысль тоже.

Женатый.

Мельников тоже был женат. И Голубев. И Кольцов, кажется, тоже.

Она сидела на лавочке и смотрела на дым. Кошка перешла мостик и исчезла в лопухах. Из дома доносились голоса: Зуева, ровный, спокойный, и Степана, хриплый, сбивчивый. Иногда Сонин, тоненький.

Через сорок минут Зуев вышел. Лицо у него было мрачным и сосредоточенным.

– Поехали, – сказал он.

Они сели в «ниву». Зуев долго молчал, держа руки на руле, не заводя мотор.

– Он всё рассказал, – сказал он наконец. – Я записал. Он подписал. Про деньги будет отдельное дело, если Кочетов напишет заявление. Не думаю, что напишет. – Пауза. – Про подсыпку у лестницы. Это важно. Это очень важно, Евдокия Михайловна. Если под плитой, у лестницы, кто-то ночью разрыл и снова заровнял щебень, это место. Это точка. Это уже не сон. Это показания свидетеля.

– Да.

– Кочетов должен разрешить вскрыть плиту. Там. У лестницы.

– Он разрешит.

– И «буханка». – Зуев посмотрел на неё. – Голубев, Мельников-старший, Кольцов. Двое умерли. Остаётся Голубев.

– И Толя Сенцов, – сказала Дуня ровно. – Их на подстанции двое было. Кольцов и Толя.

– И Сенцов, – согласился Зуев. Помолчал. – Степан на Голубева думает. Двадцать два года думает.

– А ты?

Она не заметила, как перешла на «ты». Он тоже не заметил. Или сделал вид.

– А я думаю, что Гуляев врал полиции в две тысячи четвёртом и врал Кочетову в две тысячи двадцать шестом, – сказал Зуев. – И что человек, который так легко врёт, мог соврать и сегодня. Про машину. Про фонарь. Про то, что видел подсыпку, а не сам её разрыл. Очень удобная история, Дуня. Все стрелки на других.

– Его дом сказал, что он не врёт.

– Я не могу записать в протокол, что дом сказал.

– Я знаю, – сказала Дуня. – Но ты меня слышишь?

Зуев долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.

– Слышу, – сказал он. – Поэтому я его и не забрал. Пока.

Он завёл мотор.

Глава 16. Нина Павловна

В среду в семь утра у магазина Барминых стояла серая «Лада» с прицепом. Нина Павловна, в пуховике и резиновых сапогах, укладывала в прицеп пустые ящики из-под овощей и пластиковые корзины. Она ездила на перваловский рынок каждую среду, двадцать лет подряд, в любую погоду. Вся деревня это знала.

Дуня подошла и молча взяла с земли стопку ящиков.

– Это что ещё? – спросила Нина.

– Помогаю, Нина Павловна.

– Мне не нужна помощь.

– Я с вами поеду.

Нина выпрямилась, держа в руках корзину, и посмотрела на Дуню поверх очков.

– С какой стати?

– Мне в Перевалов надо. А автобус только в десять.

– Врёшь.

– Вру, – согласилась Дуня. – Мне с вами поговорить надо. А в магазине вы меня не слушаете. А в машине вам деться будет некуда.

Нина долго смотрела на неё. Потом бросила корзину в прицеп.

– Садись, – сказала она. – Только рот открывать будешь, когда я разрешу.

Они выехали в половине восьмого. Нина вела машину так же, как делала всё: прямо, жёстко, без лишних движений. На поворотах не притормаживала. Ямы не объезжала. Радио не включала. Минут двадцать они ехали молча. За окном тянулся мокрый лес, потом поле, потом снова лес.

– Ну, – сказала Нина наконец. – Говори.

– У вас ларь не морозит третью неделю.

– Это ты мне и в магазине можешь сказать.

– И в две тысячи третьем не морозил. Бабка записала. «Нина врёт кому-то, а кому, не говорит».

Нина крепче сжала руль. Костяшки пальцев побелели.

– Она что, всё записывала?

– Всё. – Дуня смотрела на дорогу. – Нина Павловна. Аля к вам приходила. Весной, в две тысячи четвёртом. Перед тем как пропала. Я не знаю, это ли, но думаю, что да.

Нина молчала. «Лада» влетела в яму, подпрыгнула, прицеп сзади загрохотал ящиками.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Догадываюсь. Вы фельдшер были. К кому ещё шестнадцатилетней девчонке идти, если беда?

– Какая беда?

– Та, от которой у вас потом ларь не морозит.

Нина резко свернула на обочину и затормозила. Машина встала. Прицеп дёрнулся. Нина сидела, вцепившись в руль, и смотрела прямо перед собой, на мокрое лобовое стекло, по которому ползли капли.

– Я двадцать лет никому не говорила, – сказала она тихо.

– Знаю.

– Даже Кириллу. Даже мужу, пока жив был.

– Знаю.

Нина сняла очки, положила их на приборную панель. Потёрла переносицу.

– Восьмого мая она пришла, – сказала она. – В медпункт. Вечером, перед закрытием. Я одна была. Она села на кушетку и молчит. Я говорю: Ширяева, ты чего? Заболела? А она сидит, руки на коленях, и браслетом своим звенит. Динь-динь. Тихонько так. Потом говорит: «Нина Павловна, у меня задержка. Восьмая неделя». Я её посмотрела. Беременная. Десять недель, может, одиннадцать.

Она замолчала. Дождь стучал по крыше машины.

– Я спросила, кто отец. Она не сказала. Сказала только: «Он взрослый. Он меня любит. Он сказал, что женится, когда мне восемнадцать будет». Я говорю: дура ты, Ширяева, он тебе наобещал, а сам женатый, да? Она покраснела. Значит, да. Я говорю: ну и что ты от меня хочешь? А она: «Он сказал, надо избавиться. Что сейчас нельзя. Что его мать не переживёт позора, и жена его убьёт, и меня из школы выгонят. Он сказал, вы можете помочь. Что вы умеете».

– Он её к вам послал?

– Выходит, так. – Нина горько усмехнулась. – Кто-то в деревне решил, что фельдшер Бармина делает аборты на дому. Я не делала, Евдокия. Никогда. Ни разу. Я ей так и сказала. Наорала на неё. Сказала, что это уголовщина, что я ей не подпольная акушерка, что я сейчас же иду к деду её. Что пусть её взрослый сам разбирается. Она заплакала. Встала. Говорит: «Не надо к деду, Нина Павловна. Я сама скажу. Пожалуйста». И ушла. Динь-динь.

– А вы?

– А я не пошла к деду, – сказала Нина. – Струсила. Подумала: не моё дело. Сама натворила, сама пусть и расхлёбывает. Она ведь и раньше со всеми путалась. С дачниками, со Степкой Гуляевым. Подумала: вот и допрыгалась. И не пошла. – Она помолчала. – А через восемь дней она пропала.

Нина уронила руки с руля на колени. Дуня видела, как дрожат её пальцы.

– И когда она пропала, – продолжала Нина, глядя в никуда, – я ночь не спала. Думала: это я. Это я её довела. Наорала, выгнала. Она пошла и утопилась. Шестнадцать лет, беременная, дед узнает, взрослый бросил, фельдшер выгнала. Куда ей ещё? В омут. Я в пять утра встала, пошла на берег. Одна. Думала, может, найду её, может, она ещё сидит там, на камнях, плачет. Может, ещё не поздно.

– И нашли туфлю.

– Туфлю. – Нина кивнула. – На большом камне. Под обрывом. Стоит аккуратно, носком к воде. Красная. Я её взяла и закричала. Я так никогда в жизни не кричала. Я думала, это я её убила.

Она надела очки обратно. Руки у неё всё ещё дрожали.

– Я никому не сказала про беременность, – сказала она ровно. – Ни милиции, ни деду, ни Голубеву. Подписала: утонула. Несчастный случай. Купалась. Хотя какое купание в мае, вода как лёд. Если бы я сказала, что она беременная, стали бы спрашивать от кого. Стали бы спрашивать, к кому она ходила. И я бы сказала: ко мне. И что я её выгнала. И все бы знали, что Бармина довела девку до омута. Мне сорок лет было, Евдокия. У меня сын, медпункт, муж больной. Я испугалась.

– А потом?

– А потом было поздно. – Нина пожала плечами. – Сказала бы в июне, спросили бы, почему не в мае. Сказала бы в октябре, когда дед сгорел, спросили бы, почему не в июне. А потом и спрашивать стало некому.

Она завела мотор. «Лада» тронулась.

– Нина Павловна, – сказала Дуня. – Она не утопилась.

– Откуда ты знаешь?

– Вода её не помнит. Я была на омуте. И бабка была. Там никто не тонул. Туфлю на камень поставили. Аккуратно, носком к воде, на сухом месте под козырьком. Чтобы вы её нашли. Или кто-нибудь.

Нина не ответила. Она вела машину, глядя на дорогу, и только губы у неё шевелились беззвучно, будто она что-то считала.

– Вы её не убили, Нина Павловна, – сказала Дуня тихо. – Вы её не спасли. Это другое. Это тоже тяжело, но другое.

– Кто её убил? – спросила Нина хрипло.

– Тот, кто её к вам послал.

Нина резко повернула голову.

– Ты знаешь кто?

– Нет. Пока нет. – Дуня помолчала. – Она сказала про него что-нибудь ещё? Хоть что-то. Какой он. Чем пахнет. Как говорит.

Нина долго думала. Дворники скрипели по стеклу.

– Браслет, – сказала она наконец. – Я её спросила, откуда браслет, она всё звенела им. Она сказала: «Это он подарил. Сказал, чтобы я всегда звенела. Чтобы он всегда знал, где я». – Нина поморщилась. – Я тогда подумала: ну и кобель. Как корове колокольчик на шею. Чтобы не потерялась.

«Чтобы он всегда знал, где я». Дуня закрыла глаза. Колокольчик, звенящий под старым сараем. Колокольчик в руке у Ромы. «Чьё это».

– Ещё, – сказала Нина. – Она сказала, что он её научил. Ну, как сигнал. Он ночью приходит к дому и мигает фонариком. Три раза. И она бежит. А дед не видит. – Нина помолчала. – Это она мне так, хвасталась. Глупая. Думала, это романтично.

– Фонариком, – повторила Дуня.

– Фонариком.

Остаток дороги они молчали.

Перваловский рынок занимал целый квартал за автостанцией: ряды железных павильонов, крытые торговые ряды, палатки под брезентом, грузовики с открытыми бортами, торговцы с мешками картошки прямо на асфальте. По средам сюда съезжался весь район. Было шумно, тесно, грязно. Пахло рыбой, бензином, жареными пирожками, мокрым картоном. Играла музыка из чьего-то динамика. Кричали продавцы.

Нина припарковалась на служебной стоянке, за овощными рядами, и пошла к оптовикам. Дуня пошла с ней. Она не отходила от Нины ни на шаг. Таскала ящики с капустой, морковью, яблоками. Держала пакеты, пока Нина торговалась. Стояла рядом, пока Нина пила чай из термоса в кабине у знакомого перекупщика. Нина её не прогоняла. Нина вообще больше не разговаривала с ней, только иногда коротко говорила: «держи», «неси», «подожди».

Около часа дня, когда они несли к машине последние ящики, Дуня увидела «жигулёнок» Степана. Он стоял у ворот оптовой базы стройматериалов, через дорогу от рынка, и Степан с забинтованной головой грузил в багажник мешки с цементом. Значит, не уехал. Значит, Кочетов его не отпустил. Или кто-то другой нанял.

А через несколько минут, когда Нина пересчитывала деньги у прицепа, Дуня увидела «буханку».

Зелёная, облезлая, с ржавыми крыльями. Она стояла в дальнем ряду, где торговали запчастями, инструментом и электрикой. Капот был открыт. Возле капота никого не было.

Дуня смотрела на «буханку» долго. Потом отвернулась.

– Чего застыла? – спросила Нина. – Ящик держи.

Дуня взяла ящик.

А ещё через десять минут, у павильона с хозяйственными товарами, она увидела Кирилла. Он стоял у прилавка и что-то покупал, большое, завёрнутое в бумагу. Увидел Нину, махнул ей рукой. Увидел Дуню, нахмурился и отвернулся.

– Кирилл тоже здесь, – сказала Дуня.

– За лентой для пилы приехал, – сказала Нина. – Каждую среду ездит. То лента, то масло, то подшипники. У него всё вечно ломается. Весь в отца.

Дуня посмотрела на телефон. Тринадцать пятьдесят.

– Нина Павловна. Давайте ещё постоим. Пять минут.

– Зачем?

– Просто постоим.

Нина пожала плечами и закурила. Дуня не знала, что Нина курит. Нина курила тонкие дамские сигареты, нервно, быстро, стряхивая пепел на асфальт.

Без пяти два зазвонил телефон. Дуня ответила.

– Включился, – сказал Зуев. Голос у него был напряжённый. – Тринадцать пятьдесят четыре. Та же вышка. Рынок. Сообщение матери: «Мам я на вахте, тут снег уже, всё хорошо, скоро позвоню». С запятыми.

– Я на рынке, – сказала Дуня.

– Что?

– Я на рынке, Антон Сергеевич. С Ниной Павловной. Она рядом стоит. Курит. Я с семи утра от неё не отходила.

Пауза.

– Кто ещё на рынке?

– Степан. У оптовой базы. Цемент грузит. Кирилл в хозяйственном павильоне. И… – Она запнулась. – И «буханка» Толи Сенцова в ряду, где запчасти. Самого не видела.

Пауза была долгой.

– Я в десяти минутах, – сказал Зуев. – Я на автостанции, смотрю камеры. Стойте там. Никуда не ходите.

Он отключился. Дуня опустила телефон. Нина смотрела на неё, держа сигарету у губ.

– Что включился? – спросила она.

– Ромин телефон. Тот, с которого его матери пишут. Каждую среду, в два часа, здесь, у рынка.

Нина медленно опустила сигарету.

– И ты поехала со мной, – сказала она, – чтобы проверить, не я ли.

– Да.

– И ты всё утро мне в рот смотрела и ящики таскала, чтобы видеть, что я не достаю из кармана чужой телефон.

– Да.

Нина смотрела на неё долго. Потом бросила сигарету на асфальт и раздавила сапогом.

– Матрёна бы так не сделала, – сказала она. – Матрёна бы просто спросила.

– Матрёна спросила, – сказала Дуня. – Двадцать два года назад. А вы ей не ответили.

Нина вздрогнула. Хотела что-то сказать, но не сказала. Отвернулась к прицепу и стала перекладывать ящики, хотя они и так лежали ровно.

Зуев приехал через восемь минут. Он вылез из «нивы» у служебной стоянки, быстро огляделся и пошёл к ним.

– Нина Павловна, – сказал он. – Добрый день.

– Добрый, – сказала Нина сухо. – Меня допрашивать будете?

– Не буду. – Зуев посмотрел на Дуню. – Камеры на автостанции работают, но рынок не видят. Только вход в автостанцию и стоянку перед ней. А телефон, судя по вышке, где-то здесь, в радиусе километра. Это весь рынок, вся оптовка и половина улицы Советской. – Он помолчал. – Где «буханка»?

– В дальнем ряду. У запчастей.

Они пошли туда втроём. Нина не отставала. Дуня шла впереди, лавируя между людьми, ящиками, тележками. Дальний ряд был под навесом, длинный, тёмный, заставленный столами с железками: свечи, фильтры, ремни, провода, лампочки, выключатели, розетки. Пахло машинным маслом и резиной.

«Буханки» не было.

На том месте, где она стояла, на мокром асфальте темнело масляное пятно.

– Уехал, – сказала Дуня.

– Когда?

Зуев подошёл к ближайшему столу, где пожилой продавец в вязаной шапке раскладывал по коробкам автомобильные лампочки.

– Отец, тут «буханка» зелёная стояла. Давно уехала?

Продавец поднял голову, прищурился.

– Толина-то? Минут десять как. Он у меня кабель брал. Как обычно. Каждую среду берёт. Потом капот закрыл и уехал.

– Во сколько это было? Точно?

– Да кто ж точно знает. – Продавец пожал плечами. – Около двух. Может, без пяти. Может, в два.

Зуев посмотрел на Дуню. Дуня смотрела на масляное пятно.

– А куда он ходил? Пока стоял? – спросил Зуев.

– Да никуда. Тут у капота копался. Потом ко мне подошёл за кабелем. Потом в павильон за чаем сходил, вон туда, – продавец махнул рукой в сторону крытых рядов. – Потом вернулся и уехал. Обычный день.

– Спасибо, отец.

Они отошли. Зуев молчал. Нина тоже. Дуня стояла посреди грязного ряда, среди железок и проводов, и ей казалось, что весь шум рынка, музыка, крики, гудение машин, всё это ушло куда-то далеко, за толстую стеклянную стену. И осталась только тишина. Как на третьей ступеньке.

– Это ничего не значит, – сказала она наконец. – Степан тоже был здесь. И Кирилл.

– И ещё тысячи две человек, – согласился Зуев. – Да.

– Он каждую среду ездит. Двадцать лет. За кабелем.

– Да.

– Он мне печь топил, Антон Сергеевич. Когда бабка умерла. Каждую субботу. Чтобы дом не выстыл.

Зуев посмотрел на неё. Не как полицейский. Как человек, который понимает.

– Дуня, – сказал он тихо. – Я ничего не говорю. Я никого не обвиняю. Я просто буду смотреть внимательнее. На всех. Ладно?

– Ладно.

Нина стояла рядом и смотрела то на одного, то на другого. Лицо у неё было белым.

– Вы что, – сказала она. – Вы что, на Толю думаете? На Сенцова?

– Никто ни на кого не думает, Нина Павловна, – сказал Зуев. – Идёт следствие.

– Господи, – сказала Нина. Она вдруг пошатнулась, и Зуев поддержал её под локоть. – Господи. Толя. Толя мне свет в медпункте делал. В двухтысячном. Проводку меняли. Весь медпункт. Две недели там торчал.

Дуня медленно повернулась к ней.

– В медпункте, – сказала она. – Где вы работали. Где Аля к вам потом пришла.

– Это ничего не значит, – прошептала Нина. – Он всем делал. Всей деревне.

– Знаю, – сказала Дуня.

Обратно она ехала с Зуевым. Нина уехала одна, со своим прицепом, не попрощавшись. Дуня смотрела, как серая «Лада» выруливает со стоянки, тяжело переваливаясь на ямах, и думала, что Нина сейчас поедет одна сорок минут по мокрому лесу, с полным прицепом капусты и с тем, что двадцать два года держала в себе, а сегодня впервые сказала вслух. И что ларь в магазине, может быть, этой ночью наконец не отключится. Сначала Дуня молчала. Потом, где-то посередине леса, рассказала Зуеву всё, что услышала от Нины. Про восьмое мая, про десять недель, про «его мать не переживёт позора», про браслет, «чтобы он всегда знал, где я». Про фонарик. Три раза мигнёт, и она бежит.

Зуев слушал, не перебивая. Когда она закончила, долго молчал.

– Фонариком мигать любой умеет, – сказал он наконец. – И мать позора не переживёт почти у любого. У Голубева мать тогда ещё жива была, кстати. Я по похозяйственным книгам смотрел, она в две тысячи шестом померла, в девяносто с лишним. У Мельникова мать была жива. У Гуляева тоже, она и сейчас жива, в Покровке у сестры.

– У Степана? – Дуня повернулась к нему. – Степан тогда был не женат.

– Не женат, – согласился Зуев. – Но двадцатитрёхлетний парень мог наврать шестнадцатилетней девочке что угодно. Что женат. Что не женат. Что женится. Аля сказала Нине «женатый»? Или Нина сама так решила, а Аля покраснела?

Дуня вспомнила: «Он тебе наобещал, а сам женатый, да? Она покраснела. Значит, да».

– Нина сама решила, – сказала она медленно.

– Вот видите. – Зуев невесело усмехнулся. – Свидетели. Половину додумывают сами. Я двенадцать лет с этим живу.

Дальше они ехали молча. Только у самого поворота на деревню он сказал:

– Я завтра поговорю с Кочетовым. Насчёт плиты. У лестницы. Если там Рома, тогда всё будет по-другому. Тогда приедут следователи из района, будет экспертиза, будут ДНК, всё. Тогда мы будем не гадать, а знать.

– А если там нет?

– Тогда будем гадать дальше, – сказал Зуев.

Дуня кивнула. Она смотрела на горку, где на новых стропилах уже блестели листы профнастила. Толя закрыл почти всю крышу. За неделю. Как обещал.

– Антон Сергеевич, – сказала она. – Я хочу ещё раз переночевать в доме. В подвале. Перед тем, как вскроют плиту. Мне надо знать точно, где.

– Вы же туда спуститься не можете.

– С вами смогу, – сказала Дуня. – Если вы меня за руку возьмёте. Бабка говорила, дом пускает, если идёшь не одна.

Зуев посмотрел на неё. Потом на дорогу. Уши у него, она заметила, чуть порозовели.

– Возьму, – сказал он.

Глава 17. Алиби

Ночью Дуня не спала. Лежала в темноте, слушала, как дождь шуршит по крыше, как поскрипывают старые брёвна, как тикают часы на кухне. Дом пел ровно и тихо. Ей хотелось, чтобы он сказал ей что-нибудь. Что угодно. Что она ошибается. Что она устала, что ей всё мерещится, что бабкино письмо, мамины слёзы, рынок, масляное пятно на асфальте – всё это ничего не значит.

Дом молчал.

Под утро она встала, оделась и долго стояла у окна, глядя на соседний двор. Под навесом у Сенцовых было темно. «Буханка» стояла на своём месте. В кухне у Варвары горел свет: Варвара всегда вставала в пять, затемно, топила печь, ставила тесто. Сколько Дуня себя помнила.

В семь утра «буханка» выехала со двора и, разбрызгивая лужи, ушла в сторону горки. Толя докрывал крышу.

Дуня надела куртку и пошла к Варваре.

Варвара открыла сразу, в фартуке, с руками в муке.

– Дуня! А я как раз пироги ставлю. С капустой. Заходи, заходи.

В сенях пахло грибами сильнее, чем обычно. Сырость поднялась по стенам почти до пояса, в углах проступили тёмные пятна. Дуня заметила это и отвела глаза. Руки она держала в карманах. Не касалась стен. Не касалась косяков. Она сама не понимала, зачем это делает, но знала, что не хочет. Не хочет слушать этот дом. Не сегодня.

На кухне было тепло, пахло тестом и дрожжами. Варвара усадила её за стол, налила чаю, поставила блюдце с вареньем из крыжовника.

– Ты чего такая? – спросила она, вглядываясь в Дунино лицо. – Опять не спала?

– Не спала, тётя Варя.

– Ох, Дуня. – Варвара села напротив, вытерла руки о фартук. – Совсем ты себя загонишь с этим домом. Глянь на себя, одни глаза остались.

– Тётя Варя, – сказала Дуня. – Можно я спрошу?

– Спрашивай.

– В конце августа. Двадцать девятого. Ночью. Вы не помните, Толя дома был?

Варвара не удивилась. Не нахмурилась. Не задумалась. Она ответила сразу, будто ждала вопроса:

– Дома. Со мной сидел. У меня в ту ночь давление было, двести двадцать. Голова так болела, думала, помру. Толя скорую вызывать не стал, сам мне укол сделал, он умеет, Нина его научила. И всю ночь у кровати сидел. До утра. Я помню, потому что в субботу это было, а в воскресенье я уже встала, полегчало.

– Всю ночь?

– Всю ночь. – Варвара кивнула. – А что?

– Ничего. – Дуня смотрела в чашку. – Кто-то в ту ночь на горку ходил. Участковый всех спрашивает.

– Ну вот и скажи участковому: Толя со мной был. Я ему сама скажу, если надо. – Варвара встала, подошла к печи, открыла заслонку, поглядела на пироги. Спина у неё была прямая, напряжённая. – А ты что, на Толю думаешь?

– Нет, тётя Варя.

– Не думай, – сказала Варвара, не оборачиваясь. – Не надо, Дуня. Он тебя любит, как родную. Он тебе печь топил.

– Знаю.

– Ну вот. – Варвара закрыла заслонку, вернулась к столу, села. Руки у неё дрожали, и она сцепила их на коленях, под столом, чтобы Дуня не видела. Дуня видела. – Ешь варенье. Крыжовник в этом году хороший был.

Дуня ела варенье, не чувствуя вкуса. Варвара говорила про пироги, про цены, про Ирку-почтальоншу, у которой таксу соседская собака покусала. Дуня кивала. Она держала руки на столе, на клеёнке, и чувствовала сквозь клеёнку, сквозь доски стола, сквозь пол, как тихо и мелко дрожит Варварин дом. Как дрожит человек, который долго держит на весу что-то тяжёлое.

Она убрала руки со стола.

Тётя Варя не врёт, сказала она себе. Тётя Варя не может врать. Она бабкина подруга. Она меня вырастила. Она сидела со мной, когда я плакала ночами после похорон, гладила по голове и пела колыбельные, хотя мне было пятнадцать. Она не врёт. Она отдавала мне последний кусок пирога и прятала от Толи конфеты, чтобы мне досталось. Она ходила со мной в Перевалов покупать первое взрослое платье на выпускной, торговалась на рынке за каждый рубль и потом плакала, когда я его надела, потому что Матрёна не дожила. Она не может врать. Не мне.

Толя приехал к обеду. Дуня услышала «буханку» ещё с улицы и хотела уйти, но не успела. Толя вошёл, мокрый, весёлый, с красными от холода руками, и с порога закричал:

– Мать! Пироги чую! – Увидел Дуню, заулыбался. – О, и ты тут. Здорово, соседка.

– Здравствуй, Толя.

Он вымыл руки у рукомойника, сел за стол, взял пирог, откусил половину и замычал от удовольствия.

– Крышу почти закрыли, – сказал он с набитым ртом. – Завтра доделаем, и всё. Кочетов доволен. Говорит, первый раз за месяц дом не мокнет. Может, и успокоится теперь. – Он прожевал, посмотрел на Дуню, и улыбка у него медленно стала другой. Не весёлой. Осторожной. – Дунь. Я с тобой поговорить хотел.

Варвара встала и вышла в сени. Слишком быстро, подумала Дуня.

– Говори.

Толя отложил пирог.

– Мне Нина звонила вчера вечером, – сказал он. – Пьяная, по-моему. Я её никогда такой не слышал. Плакала. Говорила, что вы с участковым на меня думаете. Что на рынке мою «буханку» искали. – Он помолчал. – Это правда?

Дуня не ответила.

– Значит, правда. – Толя кивнул. Он не рассердился. Он смотрел на неё с такой растерянной обидой, что у Дуни заныло в груди. – Дунь. Я тебя с пелёнок знаю. Я тебя на велосипеде учил. Я Матрёне Ильиничне гроб нёс. Я тебе печь…

– Я знаю, Толя.

– Ну вот. – Он покачал головой. – Я понимаю. Человек пропал, Ромка. Беда. Участковый ищет. Ему надо кого-то найти. А тут я, «буханка», рынок. Я каждую среду там, двадцать лет. Меня там каждая собака знает. Я кабель беру у Михалыча. Чай пью в павильоне. Ты спроси у любого.

– Участковый спросил.

– Ну вот. – Толя потёр лицо ладонями. – А про «буханку» я тебе сам скажу, раз уж так. Вы, наверно, у Степки узнали, что тогда, в две тысячи четвёртом, Альку в «буханку» сажали? Он всем это рассказывает, кто спросит. Двадцать лет рассказывает. По пьяни.

Дуня подняла голову.

– Всем?

– Ну, не всем. Мужикам. У магазина, по пьяни. Мол, видел, Голубев на «буханке» Альку возил. Он на Голубева думает. – Толя усмехнулся. – Так вот. Буханка, что у нас на подстанции была, это не моя была. Колхозная. Ключи от неё в будке на гвозде висели. Кто хотел, тот и брал. Серёга Кольцов, напарник мой, царствие небесное, на ней по бабам ездил. Каждую ночь. В Покровку, в Ключи, в Перевалов. Все знали. Галина моя ещё смеялась: Серёгин гарем на колёсах. – Он помолчал. – А мне её потом, когда колхоз развалился, за долги по зарплате отдали. В две тысячи шестом. Вот она с тех пор и моя.

– Кольцов, – сказала Дуня.

– Кольцов. Я не говорю, что он. Он помер, о покойниках плохо не говорят. Но Серёга был такой. Девок любил. Молоденьких особенно. И женат был, между прочим, на Людке Кольцовой, она потом с детьми в Вологду уехала. – Толя покачал головой. – Я тебе это не для того говорю, чтобы на Серёгу свалить. Я тебе говорю, чтобы ты знала. Что не всё так, как Степка рассказывает.

– А как?

Толя посмотрел в окно, на мокрый двор.

– А Степка за Алькой бегал, – сказал он тихо. – Ты, может, не помнишь, маленькая была. Он ей проходу не давал. Летом третьего года гулял с ней, а потом она его бросила. Так он её после этого у клуба за волосы таскал. При всех. Пьяный был. Мужики его еле оттащили. Илья хотел в милицию на него писать, потом пожалел. А Степка потом всю осень за ней по пятам ходил. Ночами у дома сидел, под окнами. На мотоцикле.

Дуня молчала.

– Я не говорю, что он, – повторил Толя. – Я никого не обвиняю. Степка парень неплохой, руки золотые. Он мне и радио иногда паяет, у него в сарае целая мастерская, приёмники старые собирает. – Он помолчал. – Просто ты на меня не думай, Дуня. Ладно? Мне больно. Мне правда больно. Я тебя как дочку…

Голос у него дрогнул. Он отвернулся, взял пирог, откусил, начал жевать.

Дуня встала.

– Прости, Толя, – сказала она.

– Да за что. – Он махнул рукой, не глядя на неё. – Иди. Иди, работай. Найди этого гада, кто бы он ни был. Я помогу, если надо.

Она вышла в сени. Варвара стояла там, у двери, прислонившись к сырой стене, и плакала, беззвучно, прикрыв рот ладонью. Увидев Дуню, она торопливо вытерла глаза.

– Иди, Дуня, – прошептала она. – Иди.

Дуня вышла на улицу. Дождь перестал, но небо было серым и тяжёлым. Она постояла у калитки, глядя на свой дом через забор. Белые наличники. Мокрые яблони. Третья ступенька крыльца.

Ей было стыдно. Так стыдно, как не было никогда в жизни. Она подумала на Толю. На Толю, который сидел всю ночь у кровати больной матери. На Толю, который двадцать лет каждую среду покупает кабель у Михалыча. На Толю, который только что чуть не заплакал у неё на глазах.

После школы прибежала Соня.

Она стала прибегать каждый день, с тех пор как Дуня поила её чаем после первого лечения. Приходила с рюкзаком, садилась на лавку в сенях, снимала мокрые ботинки и ставила их у печки сушиться. Делала уроки за кухонным столом, высунув кончик языка. Потом спрашивала. Обо всём. Почему у Лапиных окна плачут, а у Мельниковых молоко киснет. Почему дома поют. Почему одни громко, а другие тихо. Почему старые спокойнее новых. Дуня отвечала, как могла. Иногда так, как отвечала бабка. Иногда своими словами.

Сегодня Соня пришла притихшая. Сидела над тетрадкой по математике и не решала, грызла карандаш.

– Тётя Дуня, – сказала она наконец. – А почему у тёти Вари дом плачет?

Дуня поставила на стол чашку.

– С чего ты взяла?

– Я мимо шла. Он плачет. Громко. Даже громче горки иногда. – Соня наморщила лоб. – Только не так. Горка кричит, чтобы все слышали. А этот плачет, чтобы никто не слышал. Как будто в подушку.

– Он всегда так, – сказала Дуня, и сама услышала, как фальшиво это прозвучало. – Сколько я помню. У тёти Вари в сенях сыро. От старых слёз, бабка говорила.

– Нет, – сказала Соня. – Раньше тише было. Я же мимо всегда хожу, в школу на автобус. Раньше чуть-чуть. А сейчас сильно. С тех пор как дядя Глеб в клубе сказал про сестру.

Дуня молчала.

– И ещё, – сказала Соня совсем тихо. – Он как будто прячет. Как будто у него что-то в руках, и он держит, и боится уронить.

– Соня, – сказала Дуня. – Давай не будем про тётю Варин дом.

– Почему?

– Потому что это чужой дом. Нельзя слушать чужие дома без спросу. Это как в чужие окна заглядывать.

Соня посмотрела на неё долгим серьёзным взглядом, совсем не детским. Потом кивнула и снова уткнулась в тетрадку.

– Ладно, – сказала она. – Только вы же сами слушаете. Без спросу. Горку. Наш дом. Нинин магазин.

– Меня туда звали.

– А тётя Варя не звала?

Дуня не ответила. Соня вздохнула и стала решать задачу про два поезда, которые выехали навстречу друг другу из пунктов А и Б.

Она позвонила Зуеву из дома.

– Варвара говорит, что Толя всю ночь двадцать девятого сидел с ней, – сказала она. – У неё было давление. Он ей уколы делал.

Пауза.

– Мать, – сказал Зуев.

– Мать. Она не врёт, Антон Сергеевич.

– Я не говорю, что врёт. – Он помолчал. – Я запишу. Официально потом опрошу, если понадобится.

– И ещё. – Дуня пересказала ему про «буханку», про Кольцова, про ключи на гвозде. Про Степана, который таскал Алю за волосы у клуба. Про мастерскую в сарае, где Степан паяет радиоприёмники.

Зуев долго молчал.

– Паяет, – сказал он наконец.

– Паяет.

– Канифоль.

– Да.

– Я к нему съезжу. Сегодня. Посмотрю сарай. Если пустит.

– Пустит, – сказала Дуня. – Он теперь пустит.

Зуев позвонил вечером.

– Был, – сказал он. Голос у него был усталым и каким-то глухим. – Пустил. Сарай у него за домом, у ручья. Там правда мастерская. Стол, паяльник, паяльная станция даже, старая, советская. Радиоприёмники разобранные. Канифоль в баночке. Он мне сам всё показал, гордился даже. Говорит, это у него от отца, тот радиолюбителем был. – Пауза. – В углу на гвозде висела рабочая куртка, а под ней ботинки. «Вездеход». Сорок четвёртый. Грязные, глина засохла. Он сказал, что не носит их, на стройке в сапогах ходит, а эти старые, весной покупал, натёрли. – Пауза. – И в банке из-под кофе на подоконнике окурки. «Ява».

Дуня сидела на кухне, прижав телефон к уху, и смотрела в тёмное окно.

– Он сам вам всё показал, – сказала она.

– Сам.

– Если бы он это сделал, он бы показал?

– Люди показывают, Дуня. Иногда как раз потому, что сделали. Думают, если сами покажут, значит, точно ни при чём. – Зуев вздохнул. – Я ботинки забрал. С его согласия. Сравню со слепками. И окурок. Он не возражал. Сказал: «Забирай, Антон Сергеевич, мне скрывать нечего». И Соня рядом стояла.

– А что он сказал про Алю? Про клуб?

– Сказал, было. Пьяный был, дурак был. Таскал. Стыдно до сих пор. – Зуев помолчал. – Сказал, что потом просил у неё прощения. И что она простила. Сказала: «Степка, ты не злой, ты просто глупый». Это его слова.

Дуня закрыла глаза. Она видела Алю на школьной фотографии. Длинные светлые волосы, смеющиеся глаза, взгляд прямо в объектив, поверх голов. «Ты не злой, ты просто глупый».

– Антон Сергеевич, – сказала она. – Что вы думаете?

– Я думаю, что всё сходится на Гуляеве, – сказал Зуев ровно. – Он был влюблён в Алю, ревновал, бил её. Она его бросила ради взрослого. В апреле он видел, как она садится в «буханку», ревновал ещё сильнее. В мае она пропадает. Её туфлю находят на омуте, а тело не находят. В октябре дед, который ищет убийцу, сгорает, и Гуляев первым на месте, а в объяснении врёт, что ехал из Покровки. Двадцать два года спустя на стройке, где он прораб, рабочий находит что-то в траншее у старого сарая. Пропадает. Гуляев засыпает траншею. Гуляев говорит, что рабочий уволился. Гуляев присваивает его деньги. Гуляев видел «разрытую подсыпку» и не сказал. Гуляев ездит на рынок по средам. Гуляев паяет. Гуляев курит «Яву». У Гуляева «Вездеходы» сорок четвёртого размера.

– Всё сходится, – повторила Дуня.

– Слишком хорошо сходится, – сказал Зуев. – Вот что меня бесит. Как будто кто-то это сложил. Специально.

– Кто?

– Не знаю. – Он помолчал. – Может, жизнь. Может, я. Может, я хочу, чтобы это был он, потому что он пьющий и врал, и мне его не жалко. А может, это правда он. – Пауза. – Дуня. Ты говорила, его дом не убивает. Что крови нет.

– Нет.

– А ты уверена? Совсем?

Дуня думала долго. Она вспоминала Степанову кухню, холодную печь, калитку, которая хлопала сама собой, дверцу шкафа под раковиной. Мелкую липкую ложь. Старый страх. И никакой крови.

– Уверена, – сказала она. – Но я не уверена, что умею слушать дома так, как бабка. Может, я чего-то не слышу. Может, кровь бывает такой старой, что уже не пахнет.

– Значит, не уверена.

– Значит, не уверена, – согласилась Дуня.

Они помолчали.

– В субботу ночью, – сказал Зуев. – В подвале. Я договорился с Кочетовым. Он будет в вагончике. Я с тобой. Ключ от котельной у Сенцова, я ему позвоню, попрошу открыть. – Пауза. – Он ведь не откажет?

– Не откажет, – сказала Дуня. – Он никому никогда не отказывает.

Она положила трубку и сидела на кухне, пока не догорела свеча в подсвечнике на столе. Потом встала и вышла на крыльцо.

Белой соли на третьей ступеньке больше не было. Её смыл дождь. Кто её насыпал, Дуня так и не узнала. Она спросила Варвару, Варвара сказала, что не знает. Спросила Соню, Соня сказала: не я. Спросила Толю, Толя засмеялся и сказал: может, домовой.

Дуня стояла на крыльце, над холодной ступенькой, и смотрела на соседний двор. В окне у Варвары горел свет. Варвара сидела у стола и не двигалась. Просто сидела, глядя в стену, как бабка когда-то сидела, глядя в печь.

Под навесом вспыхнул красный огонёк. Толя курил перед сном.

Огонёк вспыхнул, погас. Вспыхнул, погас. Вспыхнул, погас.

Три раза.

Дуня вздрогнула. Потом поняла: он просто затягивается. Как всегда. Три затяжки, и окурок в лужу. Как всю жизнь.

Огонёк упал на землю и погас окончательно. Хлопнула дверь. Толя ушёл в дом.

Дуня ещё долго стояла на крыльце, держась за перила, и не могла заставить себя войти.

Глава 18. Под плитой

Толя приехал на горку в восемь вечера, как договорились. Вылез из «буханки» с фонарём в руке и связкой ключей на пальце, весёлый, приветливый, будто и не было того разговора на кухне.

– Ну, сыщики, – сказал он, подходя. – Опять ночевать? Дунька, ты ненормальная. А вы, Антон Сергеевич, тоже?

– Тоже, – сказал Зуев.

– Ну, дело ваше. – Толя покачал головой. – Пойдёмте, открою.

Внутри дом был другим. Над головой теперь была крыша: новые стропила, обрешётка, профнастил. Дождь стучал по железу глухо и мерно, как по барабану. Стало темнее и теснее. Пахло свежей древесиной, смолой, мокрым железом. И под всем этим, как и прежде, сырым известковым запахом, тем самым, из сна.

Крик никуда не делся. Дуня почувствовала его сразу, на пороге. Только теперь, под крышей, он звучал иначе. Глуше. Как кричит человек, которому зажали рот.

Толя щёлкнул рубильником на временном щите, и под потолком загорелись лампы в решётчатых плафонах. Неровно, мигая, но загорелись.

– Опять скачет, – буркнул он. – Сырость. Сколько ни сушу, всё равно. – Он пошёл к проёму в подвал. – Ну, давайте. Осторожно на лестнице, ступеньки скользкие.

Он спустился первым, легко, привычно. Зуев за ним. Дуня остановилась у края проёма.

Тело упёрлось, как всегда. Ноги стали ватными. К горлу подкатила тошнота.

Зуев поднял голову и посмотрел на неё снизу. Потом поднялся на две ступеньки обратно и протянул руку.

– Давай.

Она взяла его руку. Ладонь у него была большая, тёплая, шершавая. Он держал крепко. Не тянул, просто держал.

– Шаг, – сказал он.

Она шагнула. Ступенька под ногой качнулась, но выдержала. Тошнота стала сильнее. Ещё шаг. Ещё. В глазах темнело. Зуев держал её руку и спускался спиной вперёд, медленно, по одной ступеньке, не отводя от неё глаз.

– Ещё два, – сказал он. – Ещё один.

Она стояла на бетонном полу подвала.

Здесь было холодно. Холоднее, чем снаружи, холоднее, чем наверху. Холод шёл от пола, от стен, от потолка, сырой, проникающий, как в погребе, где хранят лёд. Подвал был большим, разделённым кирпичными перегородками на несколько отсеков. Школьный кирпич, тёмный, со сколами. Под потолком тянулись трубы, кабели в гофре, временная лампа на шнуре. В дальнем конце, за перегородкой, виднелась железная дверь. Котельная.

Толя уже стоял у двери и звенел ключами.

– Вот, – сказал он. – Тут котёл будет, газовый, двухконтурный. Тут бойлер. Тут насосная группа. Я разводку под всё сделал, кабель в полу заложен, в гофре, закладные под щит. – Он повернул ключ. Замок щёлкнул. Дверь, тяжёлая, стальная, открылась с протяжным скрипом, будто застонала. – Прошу.

Толя не вошёл. Он стоял на пороге котельной, держась за ручку двери, и смотрел внутрь, а потом протянул ключ Зуеву.

– Держите, Антон Сергеевич. Утром отдадите. Я вам тут щиток отключу, чтобы не било, а то кабель под напряжением, мало ли. Лампу оставлю. – Он посмотрел на Дуню. – Может, мне остаться? Посижу в вагончике.

– Не надо, Толя, – сказала Дуня. – Иди домой. Тётя Варя ждёт.

– Ну, как знаете. – Толя пожал плечами. – Если что, звоните. Я рядом.

Он пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился, оглянулся. Свет лампы падал на его лицо снизу, и Дуне на секунду показалось, что это лицо чужое. Тени легли под глаза, в складки у рта, и всё лицо стало старым, острым, незнакомым. Потом он улыбнулся, и тени разбежались.

– Спокойной ночи, сыщики.

Он поднялся наверх. Через минуту хлопнула входная дверь, заурчал мотор «буханки». Стих.

Зуев стоял у двери котельной с ключом в руке.

– Он не вошёл, – сказал он тихо.

– Что?

– Сенцов. Открыл дверь и не вошёл. Стоял на пороге. Ты заметила?

– Заметила, – сказала Дуня. – Он там всё сделал уже. Ему там нечего делать.

Зуев посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Дуня отпустила его руку и медленно пошла по подвалу. От лестницы, вдоль стены, к середине. Она не смотрела по сторонам, смотрела под ноги, на бетон. Бетон был гладким, серым, с мелкими раковинами, кое-где с разводами цементного молока. Обычный бетон.

У самой лестницы, слева, под тем местом, где наверху был проём, она остановилась.

Здесь. Она почувствовала это ногами, раньше, чем головой. Пол под ней гудел. Не так, как наверху, ровным криком. Здесь было что-то вроде следа, мазка. Как будто кто-то провёл по полу мокрой кистью. Боль, страх, тяжесть. Но не целиком, а частью, краем. Как будто здесь что-то лежало недолго и потом исчезло.

– Здесь? – спросил Зуев.

– Здесь было, – сказала Дуня. – Недолго.

Она пошла дальше, по следу. Он тянулся от лестницы через весь подвал, к перегородке, к железной двери. Как полоса. Шириной в человека. Дуня шла по ней, и с каждым шагом гудение становилось сильнее, крик громче, холод пронзительнее. У самой двери в котельную она остановилась.

Дальше она не могла.

Это было не так, как наверху, у проёма. Там тело упиралось, а здесь просто отказывало. Ноги подкосились, и она упала на колени, прямо на порог котельной, на железный уголок, которым был обрамлён бетонный выступ. Зуев подхватил её под руки.

– Дуня!

– Не трогай. – Она хватала ртом воздух. – Не трогай. Дай.

Она стояла на коленях на пороге и смотрела внутрь.

Котельная была маленькой, квадратной, метра три на три. Голые кирпичные стены, школьный кирпич. Бетонный пол, чуть ниже, чем в остальном подвале, на ступеньку. Из пола торчали обрезки гофрированных труб, из которых выходили толстые чёрные кабели. Под потолком тянулась вытяжная труба. В углу стоял пустой деревянный ящик из-под инструмента. Больше ничего.

И всё это кричало.

Не так, как наверху. Не так, как у лестницы. Здесь крик был сжат, спрессован, как спрессован бетон. Он не шёл отовсюду, он шёл снизу, из пола, из одной точки, из середины, где из бетона торчали три чёрные трубы. Крик был таким сильным, что у Дуни заложило уши и пошла носом кровь. Тёплая, солёная, она капнула на бетон.

– Дуня, у тебя кровь.

– Знаю.

Она вытерла нос рукавом и смотрела на три чёрные трубы. Под ними. Прямо под ними. Она знала это так же точно, как знала, что сейчас ночь и что идёт дождь.

– Там, – сказала она. – Под полом. Где трубы.

Зуев посмотрел туда, куда она смотрела.

– Подсыпку под котельную кто делал?

– Не знаю. Степан говорил, котельную отдельно лили. Пониже. На следующий день.

– На следующий день. – Зуев помолчал. – Значит, тридцать первого.

– Да.

– А у лестницы? Где Гуляев видел разрытую подсыпку?

– Там было, – сказала Дуня. – Недолго. Там он лежал. Потом его оттуда… – она сглотнула, – оттащили. Сюда. По полу. Тогда ещё пола не было. Был щебень. Тащили по щебню.

Зуев молчал долго.

– Ты уверена? – спросил он наконец.

– Нет, – сказала Дуня. – Я уверена, что крик отсюда. Я не уверена, что я правильно слышу.

Она попыталась встать и не смогла. Зуев помог ей отползти от порога, усадил у стены, рядом с дверью котельной, подложил под спину свёрнутую куртку. Достал из рюкзака бутылку воды, платок. Она вытерла кровь с лица.

– Ты здесь будешь ночевать? – спросил он. – У двери?

– Здесь. Дальше не могу.

– Хорошо.

Он сел рядом, на расстеленное одеяло, плечом к плечу. Достал из рюкзака термос, фонарь, второе одеяло, укрыл её. Лампа под потолком мигала. Наверху стучал по крыше дождь.

Дуня достала из кармана соль, свечу и бабкин гвоздь. Насыпала соль полукругом вокруг себя и Зуева, оставив разрыв в сторону котельной. Поставила свечу у разрыва, зажгла. Гвоздь положила на колени.

– Зачем гвоздь? – спросил Зуев.

– Не знаю. Бабка всегда брала. Говорила, он помнит, как дом строили. Если дом забудет, гвоздь напомнит.

– Это красиво.

– Это глупо. – Дуня слабо улыбнулась. – Но я всё равно беру.

Они сидели молча. Свеча горела ровно. Лампа под потолком мигала всё реже, а потом, около одиннадцати, погасла совсем. Остался только огонёк свечи и тусклый луч фонаря, который Зуев положил на пол, направив в стену.

– Можно я спрошу? – сказал Зуев.

– Спрашивай.

– Тебе не страшно?

– Страшно.

– А почему ты это делаешь?

Дуня подумала.

– Потому что больше некому, – сказала она. – Бабка говорила: если дом кричит, а ты слышишь и не идёшь, ты тоже в этом виновата. Как если человек тонет, а ты на берегу стоишь.

– Это тяжело. Так жить.

– А ты как живёшь? – спросила она. – Ты же тоже идёшь. Ты же мог отказаться. Рома взрослый, сам уехал, сам пишет. Ты мог сказать: оснований нет. И всё.

Зуев долго молчал.

– Мог, – сказал он. – Я уже один раз подписал бы бумагу, если бы не отказался. Того парня в области. Мне потом снилось. Каждую ночь снилось, что я подписал. – Он помолчал. – Я не хочу больше, чтобы снилось.

Дуня повернула голову и посмотрела на него. В свете свечи его лицо было усталым, грубоватым, с тяжёлым подбородком и неожиданно мягким ртом. Светлые глаза смотрели в темноту, на дверь котельной.

– Ты хороший человек, Антон Сергеевич, – сказала она.

– Не знаю, – сказал он. – Я просто не люблю, когда врут.

Она не заметила, как заснула. Голова её сползла ему на плечо, и он не отодвинулся.

Темно. Щебень под щекой. Мокрый, острый. Боль в виске, тупая, огромная, как будто голова раскололась. Кровь во рту.

Её тащат.

Не её. Его. Но она в нём, внутри, как была в первый раз. За ноги. Волоком, лицом вниз, по щебню. Камни царапают лицо, руки, грудь. Она не может пошевелиться. Не может закричать. Может только чувствовать. Чужие руки на щиколотках, в тряпичных перчатках, сжимают, тянут. Тяжёлое дыхание сверху. Шаги по щебню, хруст.

Тащат долго. Через весь подвал. Потом вниз, на ступеньку. Потом в тесное, тёмное, квадратное. Отпускают.

Шорох. Скрежет. Лопата входит в щебень. Раз, два, три. Мелкая яма. Неглубокая. На полметра, может быть. Её переворачивают, перекатывают. Она падает в яму на спину. Над ней темнота и кусок света от фонаря, поставленного на пол.

Свет падает на руки. Руки в перчатках. Они что-то держат. Маленькое, блестящее. Колокольчик на цепочке. Динь. Руки разглядывают его, долго, неподвижно. Потом сжимают в кулак и прячут в карман.

А потом голос. Тихий, почти шёпот. Совсем близко, над самым лицом.

– Ну зачем ты, Ромка. Ну зачем ты спрашивал. Я ж тебе сказал: не знаю, выкинь. А ты: к участковому отнесу, к Кочетову. Ну зачем.

Голос знакомый. Она знает его. Она слышала его много раз, тысячу раз, всю жизнь. Но здесь, внутри сна, внутри дома, он искажён, как искажается голос в трубе или под водой. Она не может узнать. Она пытается, изо всех сил, и не может.

– Прости, Ромка, – говорит голос. – Прости. Я не хотел. Ты сам.

И сверху сыплется щебень.

Дуня проснулась от собственного стона.

Свеча догорела почти до основания. Зуев не спал. Он сидел неподвижно, держа её руку в своей. Она не помнила, когда он взял её руку.

– Ты стонала, – сказал он тихо. – Я не стал будить. Ты говорила, нельзя будить.

– Сколько времени?

Он посмотрел на телефон.

– Три сорок семь.

Дуня закрыла глаза. Конечно. Конечно, три сорок семь.

– Его тащили, – сказала она. – От лестницы. Сюда. В котельную. Положили в яму в щебне, неглубоко. Засыпали. И колокольчик забрали. Положили в карман.

– Кто?

– Он говорил. Тот, кто тащил. «Ну зачем ты, Ромка, зачем ты спрашивал. Я ж тебе сказал: не знаю, выкинь. А ты: к участковому отнесу, к Кочетову».

Зуев сжал её руку.

– Ты узнала голос?

– Нет. – Дуня открыла глаза. В темноте, в последнем свете свечи, его лицо было совсем близко. – Нет. Я знаю, что знаю его. Но не могу узнать. Как будто через воду.

– Мужской?

– Мужской. Не молодой. Тихий.

– Гуляеву сорок пять, – сказал Зуев. – Голос хриплый, прокуренный.

– Не знаю, – сказала Дуня. – Не знаю, Антон. Через воду.

Она в первый раз назвала его просто по имени. Он заметил. Она видела, что заметил.

– Значит, котельная, – сказал он.

– Котельная. Под трубами.

– Котельную заливали на следующий день. Тридцать первого. Кто заливал?

– Не знаю. Спросим у Степана.

– Спросим. – Зуев помолчал. – Дуня. Я тебе сейчас скажу, как это будет. Чтобы ты знала. Плиту у лестницы я могу вскрыть по показаниям Гуляева. Он видел разрытую подсыпку, он подписал. Это основание. Кочетов согласен, он собственник. Если там что-то найдём, хоть что-то, кровь, ткань, вещь, сразу вызываю следственную группу из района. Тогда вскроют всё. И котельную тоже. С экспертами. Но котельную сам я вскрыть не могу. Не по сну. Понимаешь?

– Понимаю.

– А если у лестницы ничего не найдём… – Он не договорил.

– Тогда будет трудно, – сказала Дуня.

– Тогда будет очень трудно.

Они сидели в темноте. Свеча погасла. Зуев включил фонарь, направил в потолок. Луч упёрся в бетонное перекрытие, в трубы, в кабели. Наверху всё так же стучал дождь.

– Можно я ещё посижу так? – спросила Дуня. – С рукой.

– Сиди, – сказал Зуев.

Они просидели так до рассвета. Не разговаривали. Дуня слушала, как кричит котельная. Как стучит дождь. Как дышит рядом Зуев, ровно, медленно. Ей было страшно и почему-то спокойно одновременно. Так бывает, наверно, в окопе, подумала она, когда рядом человек, которому веришь.

Один раз, уже под утро, Зуев тихо сказал в темноту:

– Маше девять, а она меня по телефону спрашивает: папа, ты там злых ловишь? Я говорю: ловлю. А она: а ты их видел, какие они? Я говорю: обыкновенные. Как все. Она обижается, говорит, так неинтересно.

– А какие они? – спросила Дуня.

– Обыкновенные, – сказал Зуев. – Это самое страшное. Они в магазин ходят. Здороваются. Детей по голове гладят. И никто не знает.

Дуня ничего не ответила. Она сжала его руку крепче.

Под утро, когда в проёме над лестницей посерело, крик стал тише. Не потому, что дом успокоился. Он устал. Дома тоже устают.

Они поднялись наверх в семь. Зуев шёл первым, держа её за руку. На последней ступеньке она обернулась и посмотрела вниз, на железную дверь котельной, которую они так и не закрыли.

Дверь была тёмным проёмом в темноте. Оттуда тянуло холодом.

– Я вернусь, Ромка, – сказала она шёпотом. – Слышишь? Я тебя найду.

Снаружи было серо и мокро. Дождь перестал. У вагончика стояла машина Кочетова. Сам Кочетов сидел на ступеньке вагончика, в куртке, с кружкой в руках, и, судя по лицу, не спал всю ночь.

– Ну? – спросил он хрипло.

– Котельная, – сказала Дуня. – Под полом. Где кабельные трубы выходят.

Кочетов побледнел. Медленно поставил кружку на ступеньку. Встал.

– Где перфоратор? – сказал он, ни к кому не обращаясь. – В вагончике был. Степанов. Я сейчас сам…

– Глеб Арсеньевич. – Зуев шагнул к нему и встал между ним и домом. – Стойте.

– Это мой дом. Мой пол. Я имею право.

– Имеете. – Зуев не отступил. – А теперь послушайте меня. Если вы сейчас сами разобьёте плиту и найдёте там тело, первое, что скажет адвокат того, кто это сделал: собственник участка вскрыл бетон без понятых, без экспертов, без следователя. Мог подложить. Мог испортить следы. Мог что угодно. Собственник, у которого личный мотив, который двадцать два года считает, что его сестру убили. Понимаете? Вы его отпустите своими руками.

Кочетов стоял, сжав кулаки. Губы у него побелели.

– А если ждать, – сказал он хрипло, – он так и будет там лежать?

– Он и так там лежит семь недель. – Зуев говорил тихо, почти мягко. – Ещё несколько дней он подождёт. А тот, кто его туда положил, не должен уйти. В понедельник вскрываем у лестницы, по показаниям Гуляева, с понятыми, всё по закону. Найдём хоть что-то, я в тот же час вызываю группу из района, и котельную вскрывают эксперты. Правильно. Чтобы ни один суд потом не отмахнулся.

Кочетов долго смотрел на него. Потом разжал кулаки, сел обратно на ступеньку и опустил голову.

– Хорошо, – сказал он глухо. – Хорошо. Понедельник.

– Кто заливал котельную? – спросил Зуев.

– Котельную заливали тридцать первого, – сказал Кочетов, не поднимая головы. – Я был в городе. Степан звонил, говорил, что маленьким миксером сами зальют, вдвоём, там кубов пять всего.

– Вдвоём с кем? – спросил Зуев.

Кочетов поднял голову.

– С Сенцовым, – сказал он. – Там же закладные под кабель. Сенцов сам хотел, чтобы проконтролировать, чтобы кабель не повредили. Степан ещё ругался, что Толя над каждой трубой трясётся, как над ребёнком.

Тишина была такой, что Дуня услышала, как с крыши вагончика капает вода. Кап. Кап. Кап.

Зуев медленно повернулся к ней.

Дуня смотрела на Кочетова. Потом на дом. Потом на дорогу, ведущую вниз, к деревне.

– Это ничего не значит, – сказала она. Голос у неё был чужой, деревянный. – Степан тоже там был. Вдвоём. Степан тоже лил.

– Да, – сказал Зуев тихо. – Степан тоже там был.

Он не стал спорить. Он просто стоял рядом и смотрел на неё. И в его взгляде не было ни торжества, ни упрёка. Только жалость.

Дуня отвернулась и пошла вниз по склону, к дороге, одна.

Глава 19. Пожар

Воскресенье Дуня провела дома. Не выходила. Не открывала дверь, когда стучала Варвара. Не отвечала на звонки. Сидела на кухне, у печи, и смотрела в огонь. Как бабка.

Она думала. Медленно, тяжело, по кругу, как ходит лошадь вокруг колодца.

Котельную заливали вдвоём. Степан и Толя. Толя трясся над каждой трубой. Толя открыл дверь котельной и не вошёл. Толя каждую среду на рынке. Толя паяет. Толя курит «Яву». Толя ходил к Нине в медпункт, когда менял проводку. Толя был электриком на подстанции, где стояла «буханка». Толя первым прибежал на пожар. Толя писал в объяснении, что дверь в сени была заперта изнутри.

Толя всю ночь двадцать девятого сидел у кровати матери.

Варвара не врёт.

Степан тоже лил котельную. Степан тоже паяет. Степан тоже курит «Яву». Степан тоже ездит на рынок по средам. Степан тоже был на пожаре первым, по документам. Степан врал полиции. Степан таскал Алю за волосы. У Степана «Вездеходы» сорок четвёртого размера.

В доме Степана нет крови.

Она не уверена.

Лошадь ходила по кругу. Огонь в печи прогорал. Дуня подкладывала поленья. Часы на стене тикали.

Около десяти вечера в дверь заколотили. Не постучали, а именно заколотили, кулаком, со всей силы, так что задребезжали стёкла в сенях.

– Евдокия Михайловна! Открой! Евдокия Михайловна!

Степан. Голос пьяный, сорванный, отчаянный.

Дуня встала, вышла в сени, отодвинула щеколду. Степан ввалился внутрь, мокрый, без шапки, с перекошенным лицом. Бинт на голове съехал, швы над ухом покраснели. От него несло водкой так, что Дуня отступила на шаг.

– Ты чего, Степан?

– Мне Кочетов звонил, – выдохнул он. – Говорит, вы ночью в подвале были. Говорит, ты сказала, там, в котельной. Под полом. Говорит, мы с Толей котельную лили. Говорит, участковый спрашивал, кто лил. – Он схватил её за рукав. – Евдокия Михайловна. Я ж не знал. Я ж ничего не знал. Мы с Толей вдвоём подсыпку делали, тридцатого, днём. Он трубы раскладывал, гофру эту свою, а я щебень ровнял. Граблями. Там ровно было. Ничего там не было, понимаешь? Ровный щебень. Я ровнял, я своими руками ровнял, я ничего не видел!

– Отпусти, Степан.

– А тридцать первого лили. Миксер маленький, кубов пять. Я лопатой разравнивал, Толя виброй. Ничего не было! Ничего! – Он затряс её за рукав. – Ты же им скажешь? Скажешь, что я не знал? Они меня посадят. Они на меня всё повесят. Ты же знаешь, что я не убивал. Ты же сама говорила, у меня в доме крови нет. Скажи им!

– Отпусти меня, – сказала Дуня тихо, и что-то в её голосе заставило его разжать пальцы.

Он отступил, прислонился к стене сеней и сполз по ней на лавку. Сидел, раскачиваясь, обхватив забинтованную голову руками.

– Я не убивал, – бормотал он. – Не убивал. Ни Альку, ни деда, ни Ромку. Я её любил, Альку. Дурак был, а любил. Я бы её пальцем… Я её за волосы, да. Пьяный. Один раз. Я потом у неё на коленях прощения просил. Она простила. «Степка, ты не злой, ты просто глупый». Я не убивал.

– Где Соня?

– У матери. В Перевалове. Выходные. – Он поднял на неё красные глаза. – Её у меня заберут. Если посадят. Насовсем заберут. Мать её и так забрать хочет, суд был. А если я… если меня… Евдокия Михайловна!

– Иди домой, Степан, – сказала Дуня. – Иди, проспись. Завтра поговорим. Завтра участковому всё расскажешь. Трезвый. Он тебя выслушает. Он хороший человек.

– Никто меня не выслушает, – сказал Степан. – Никто никогда не слушал.

Он поднялся, шатаясь, и вышел. Дуня смотрела, как он идёт по двору, спотыкаясь, как хватается за калитку, как вываливается на улицу. Под фонарём у Сенцовых он остановился и закричал в темноту, на всю деревню, сорванным пьяным голосом:

– Я не убивал! Слышите? Я никого не убивал!

В окне у Варвары дрогнула занавеска.

Степан постоял, покачиваясь, потом побрёл вниз по улице, к Заречной, и пропал в темноте.

Дуня заперла дверь на щеколду и на крюк. Посолила порог. Вернулась на кухню. Подбросила дров в печь. Взяла с полки бабкину книгу, положила на стол перед собой, раскрыла на последних страницах, на тарабарщине. «Ася жоциса т хепакору». «Исья пе шемик». Смотрела на эти строчки, пока они не начали расплываться.

Мать так и не позвонила насчёт азбуки. Дуня звонила ей вчера, мать сказала, что они с Валерой перебрали половину коробок, пока не нашли. Ищут.

Около полуночи Дуня легла. Не раздеваясь, поверх одеяла, на бабкину кровать в маленькой комнате за печью. Книгу положила рядом, на табурет. Думала, что не уснёт. Уснула сразу, провалилась, как в омут.

Её разбудил дом.

Дом кричал. Её дом. Бабкин дом, который всю её жизнь пел ровно, на одной ноте, спокойно, как поёт старая печь. Сейчас он кричал так, как кричал дом на горке, высоко, режуще, без перерыва. Дуня вскочила на кровати, не понимая, где она и что происходит. В комнате было темно. И пахло дымом.

Дымом.

Она сорвалась с кровати, схватила с табурета книгу, прижала к груди и выбежала на кухню. На кухне было светло. Неправильно светло, оранжево, неровно. Свет шёл из окна на задней стене, которое выходило в огород. За окном плясало пламя. Стекло трещало. По стене, по бревенчатой стене изнутри, ползли тонкие струйки дыма из пазов между брёвнами.

Горела задняя стена дома. Сени и кладовка.

Дуня бросилась к входной двери. Щеколда. Крюк. Пальцы не слушались. Она дёргала крюк, а он не поддавался, и дым становился гуще, и глаза слезились, и она кашляла, прижимая к себе книгу, и кричала, сама не зная что.

Крюк поддался. Дверь распахнулась. Холодный мокрый воздух ударил в лицо. Дуня вылетела на крыльцо, споткнулась на третьей ступеньке, на холодном месте, упала на колени в мокрую траву у крыльца. Книгу не выпустила.

– Дуня!

Кто-то бежал к ней через двор. Высокий, в куртке, с чем-то красным в руках. Огнетушитель.

– Дуня, ты цела? Отойди! Отойди от дома!

Толя. Он пробежал мимо неё, за угол, к задней стене. Дуня слышала, как зашипел огнетушитель, как Толя выругался, как что-то затрещало. Она поднялась с колен и пошла за ним, шатаясь.

Задняя стена горела снизу, у самой земли. Огонь лизал нижние брёвна, поднимался к окну кладовки, к застрехе крыши. Толя стоял в трёх шагах и бил по нему струёй из огнетушителя. Белая пена шипела на брёвнах, огонь отступал, потом снова вспыхивал выше. Огнетушитель захрипел и иссяк.

– Воды! – крикнул Толя. – Дуня, вёдра! Где у тебя вёдра?

– В сенях…

– В сени не лезь! – Он развернулся и побежал к своему двору. – Мать! Вёдра! Буди всех!

Где-то закричала Варвара. Залаяли собаки. Хлопнули двери. На улице зажглись окна, одно, второе, третье.

Через пять минут у Дуниного дома было человек десять. Кто в чём: в ночнушках под пальто, в трениках, в валенках на босу ногу. Цепочкой от колодца передавали вёдра. Толя стоял первым, у самого огня, и выплёскивал воду на стену, ведро за ведром, точно, сильно, ровно, будто всю жизнь этим занимался. Ольга Лапина бегала с багром. Пётр Лапин растаскивал поленницу, которая стояла у задней стены и уже занималась. Варвара в одном платке, без пальто, держала Дуню за руку и плакала.

Огонь сбили минут за двадцать. Он не успел подняться выше нижних венцов. Задняя стена сеней и кладовки обуглилась до черноты, окно кладовки лопнуло, рама выгорела. Застреха закоптилась. Но крыша уцелела, и сам дом, кухня, комнаты, печь, всё уцелело. Старые толстые брёвна горели плохо. Слишком старые. Слишком много в них было бабкиной соли.

Дуня стояла посреди двора, прижимая к груди книгу, и смотрела на обугленную стену. Её трясло. Варвара накинула на неё чьё-то пальто. Кто-то сунул ей в руки кружку с горячим чаем. Она не пила.

Дом больше не кричал. Он стонал. Тихо, жалобно, как стонет человек после ожога.

Толя подошёл к ней, мокрый, закопчённый, с ведром в руке.

– Жива? – спросил он. – Не обожглась?

– Жива.

– Ну и слава богу. – Он поставил ведро, вытер лицо рукавом. На лбу у него осталась чёрная полоса сажи. – Повезло тебе, Дунька. Я курить вышел, гляжу, у тебя за домом светится. Думаю, что такое. Подбежал, а там уже полыхает. Хорошо, огнетушитель у меня в «буханке» всегда. Хорошо, я не спал.

Дуня смотрела на него.

Он стоял перед ней в рабочей куртке, застёгнутой до горла, в рабочих штанах, в ботинках, зашнурованных. Было половина третьего ночи. Полдеревни прибежало на пожар в ночнушках и валенках на босу ногу. А Толя был одет. Полностью. Как будто и не ложился.

«Не верь тому, кто первым на пожар прибежал».

– Ты не спал, – сказала она.

– Не спал. – Толя кивнул. – Бессонница у меня с осени. Давление, что ли. Сижу на кухне, курю, телевизор смотрю. Вот и увидел. – Он посмотрел на неё внимательнее. – Ты чего?

– Ничего, Толя. Спасибо тебе.

– Да брось. – Он махнул рукой. – Свои же. – И пошёл обратно к стене, где мужики разбирали обгоревшие доски.

Варвара стояла рядом и держала Дуню за руку. Рука у неё была ледяной и дрожала.

– Тётя Варя, – сказала Дуня тихо. – Толя не спал?

– Не спал, – сказала Варвара. – Он не спит. С осени. Сидит на кухне. Я слышу.

– А сегодня?

Варвара не ответила. Она смотрела на Толю, на его спину в мокрой куртке, на то, как ловко он отдирает обгоревшую доску, и лицо у неё было серым, неподвижным, как у покойницы.

Зуев приехал через полчаса. Кто-то позвонил ему, наверно, Ольга. Он выскочил из «нивы», в форме, но без фуражки, огляделся, увидел Дуню и пошёл к ней быстрым шагом.

– Цела?

– Цела.

Он долго смотрел на неё, потом на обугленную стену, потом снова на неё. Потом, не говоря ни слова, взял её за плечи и на секунду прижал к себе. Крепко. Так, что она почувствовала, как колотится у него сердце. Потом отпустил.

– Покажи, – сказал он.

Она показала. Он обошёл задний двор с фонарём, медленно, внимательно. Посветил на стену, на землю, на грядки, на забор, за которым начиналось поле. У самого забора, в бурьяне, луч фонаря упёрся во что-то.

Канистра. Двадцатилитровая, металлическая, зелёная, старая, армейская. Крышка откручена. Зуев не стал её трогать. Присел рядом, посветил. Принюхался.

– Бензин, – сказал он. – Облили нижние венцы и подожгли. Канистру бросили здесь. Ушли через поле.

– Через поле, – повторила Дуня.

Зуев посветил на землю за забором. Мокрая пашня, раскисшая от дождей. Следы. Глубокие, оплывшие, с рифлёной подошвой. Уходят в темноту, к дальнему краю поля. Туда, где за полем, за ручьём, начиналась Заречная улица.

Зуев долго смотрел на следы.

– Гуляев вечером к тебе приходил? – спросил он тихо.

Дуня вздрогнула.

– Откуда знаешь?

– Пол-улицы слышало, как он кричал. Мне Ольга Лапина сказала по телефону. Пьяный, кричал, что не убивал.

– Он приходил просить, чтобы я тебе сказала, что он не знал. Про котельную. Что подсыпку ровнял, а там было ровно.

– Во сколько ушёл?

– В одиннадцать. Около.

– Куда?

– Домой. На Заречную. – Дуня посмотрела на следы, уходящие через поле. – Туда.

Зуев встал. Посмотрел на канистру, на следы, на тёмное поле.

– Я сейчас к нему поеду, – сказал он. – Один. А ты останься здесь. С людьми. Никуда не уходи.

– Антон.

– Что?

– Это не он.

Зуев посмотрел на неё долгим взглядом.

– Почему?

Дуня открыла рот, чтобы сказать: потому что Толя был одет. Потому что Толя первым прибежал. Потому что бабка писала: не верь тому, кто первым на пожар прибежал. Потому что Варвара сейчас стоит у забора с лицом покойницы. И не смогла. Слова застряли в горле. Будто кто-то держал её за язык.

– Потому что, – сказала она. – Потому что Степан пьяный. Он бы до дома не дошёл. Он бы в канаве уснул.

– Значит, проверим, где он уснул, – сказал Зуев.

Он ушёл. Дуня слышала, как заурчала «нива», как она развернулась на улице и поехала вниз, к Заречной.

Люди расходились. Толя с Петром Лапиным приколотили на выбитое окно кладовки кусок фанеры. Ольга увела Варвару домой. Кто-то принёс Дуне её валенки, она их надела, не чувствуя. Она стояла во дворе одна, прижимая к груди бабкину книгу, и смотрела на свой дом.

Дом стонал. Тихо. Обиженно. Как ребёнок, которого ударили.

– Прости, – сказала ему Дуня. – Прости меня. Это из-за меня.

Дом не ответил.

Она обошла дом, подошла к обгоревшей стене и положила ладонь на чёрное бревно. Бревно было ещё тёплым, мокрым, скользким от сажи и пены. Под ладонью оно дрожало.

Дуня закрыла глаза и слушала.

Боль. Жар. Обида. И под ними, на дне, то, чего она не ожидала. Не страх. Дом не боялся того, кто пришёл ночью с канистрой. Он не насторожился, когда тот перелез через забор, не заскрипел, не застонал, когда тот обходил его сзади, по огороду, мимо грядок, мимо поленницы. Дом его подпустил. Совсем близко. Как подпускает собака хозяина. Как подпускают своего.

А потом облили бензином, и дом закричал. Не от боли даже. От того, что не понял. От того, что свой.

Дуня отняла руку. Ладонь была чёрной.

Степан Гуляев за всю её жизнь был у неё в доме три раза. Один раз пацаном, когда приходил за бабкой, потому что у его матери печь задымила. Второй раз сегодня вечером, пьяный, в сенях. Третий… третьего она не помнила. Дом его не знал. Дом бы не подпустил его, как своего.

Она стояла, глядя на чёрную ладонь, и не позволяла себе додумать. Как в ту январскую ночь, двадцать один год назад, когда натянула одеяло на голову и не позволила себе проснуться.

Под утро, когда небо на востоке только начало сереть, позвонил Зуев.

– Он дома, – сказал Зуев. Голос у него был усталым и глухим. – Спит на кухне, на полу. Пьяный в стельку. Ботинки на нём. «Вездеходы». Те самые, вторые, которые я у него не забрал. Он мне сказал, у него две пары. Ботинки мокрые, в глине. Свежей. – Пауза. – А в багажнике его машины, во дворе, такая же канистра, как у тебя за забором. Армейская, зелёная. Пустая. Пахнет бензином.

Дуня закрыла глаза. Она видела Степанову кухню, холодную печь, которую он, может быть, только вчера впервые затопил, детские рисунки на подоконнике, придавленные банкой с карандашами. Видела Степана, спящего на полу в мокрых ботинках, и Зуева над ним с фонарём.

– Он говорит, это его канистра, он в ней бензин для бензопилы держит. Говорит, вторая такая же у него пропала неделю назад из сарая. Говорит, ничего не помнит после того, как от тебя ушёл. Говорит, шёл домой через поле, напрямик, упал в борозду, потом дошёл. – Пауза. – Через поле, Дуня. Он сам говорит, что шёл через поле.

– Ты его забираешь?

– Забираю. На сорок восемь часов. Подозрение в поджоге. – Зуев помолчал. – Я обязан. Ты понимаешь. Канистра, следы, ботинки, угрозы, всё. Если я его сейчас не заберу, а он завтра что-нибудь ещё сделает, мне не простят. И себе я не прощу.

– Понимаю.

– Ты так не думаешь.

– Я не знаю, что я думаю, – сказала Дуня. – Антон. А Соня?

– Соня у матери. Я позвоню матери утром. – Пауза. – Дуня. Мать её заберёт. Насовсем. После такого суд ей отдаст.

– Не надо, – сказала Дуня быстро. – Не звони матери. Пусть Соня у меня поживёт. Пока. Пока его держат. Я за ней пригляжу.

– У тебя дом сгорел.

– Не сгорел. Стена обгорела. Дом стоит. – Она помолчала. – Ей нельзя к матери, Антон. Мать её не слышит. Мать её к врачу водит, потому что она дома слышит. Здесь она нужна. Здесь она… – Дуня запнулась. – Здесь она дома.

Зуев долго молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я поговорю с матерью. Скажу, что отец в отъезде, по работе. На пару дней. Что девочка у соседей. Привезу её к тебе в понедельник после школы.

– Спасибо.

– Дуня.

– Что?

– Ты мне что-то не сказала. Там, у забора. Хотела и не сказала. Я видел.

Дуня стояла посреди мокрого двора, у обгоревшей стены, в чужом пальто и в своих валенках, и смотрела на соседний дом. У Сенцовых горел свет на кухне. В окне был виден силуэт. Толя сидел у стола и курил.

– Потом, – сказала она. – Потом скажу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она положила трубку и пошла в дом. В сенях пахло гарью и мокрым деревом. Она прошла на кухню, села за стол, положила перед собой книгу, раскрыла на тарабарщине.

«Ася жоциса т хепакору».

– Мама, – сказала она вслух. – Найди мне эту азбуку. Пожалуйста. Найди.

Глава 20. Бетон

Отбойные молотки привезли в понедельник к десяти утра. Два, тяжёлых, электрических, на ремнях, и с ними двух мужиков из Перевалова, братьев Сомовых, широких, молчаливых, в одинаковых оранжевых комбинезонах. Кочетов нанял их по телефону ещё в субботу. Местных он звать не стал. Местные на горку больше не ходили.

Понятыми Зуев взял Фомича и Ирку-почтальоншу. Фомич пришёл сам, узнав от Дуни, и стоял у порога, сняв шапку, будто в церкви. Ирка пришла, потому что ей было интересно, и потом, Дуня знала, разнесёт по всей деревне каждую мелочь. Это было даже хорошо. Пусть разносит.

Степана не было. Степан сидел в изоляторе в Перевалове. В воскресенье вечером суд продлил задержание ещё на трое суток, до четверга, пока экспертиза не скажет про канистру и следы. Соня была в школе. Матери её Зуев позвонил и сказал, что отец уехал на объект в область. Мать не стала задавать вопросов. Зуев сказал Дуне, что ей, кажется, было всё равно.

Толя приехал к одиннадцати, когда Сомовы уже разметили мелом квадрат у лестницы. Вылез из «буханки», подошёл к проёму, заглянул вниз, присвистнул.

– Ну дела. Плиту вскрывать будете? – Он посмотрел на Кочетова. – Глеб Арсеньевич, вы там аккуратнее. У меня под лестницей кабель на котельную идёт, в гофре. Если перебьёте, мне потом всё перекладывать. Давайте я вам покажу, где.

– Покажите, – сказал Зуев.

Толя спустился в подвал. Дуня стояла наверху, у проёма, и смотрела, как он ходит по бетону, как показывает Сомовым: здесь, вдоль стены, на тридцать сантиметров от края, не трогать. Как Сомовы кивают. Как он отходит к стене и встаёт там, сложив руки на груди. Спокойный. Внимательный. Свой.

Он не смотрел на дверь котельной. Ни разу. Дуня это видела.

– Начинайте, – сказал Зуев.

Молотки взревели. В подвале этот рёв был оглушительным, он бил по ушам, по зубам, по рёбрам. Бетонная пыль поднялась серым облаком. Дуня отступила от проёма, закашлялась. Фомич наверху перекрестился.

Долбили долго. Плита была толстой, двадцать сантиметров, армированной сеткой. Сомовы работали методично, по очереди, сменяясь каждые пятнадцать минут. Отколотые куски бетона выносили наверх в вёдрах. Через час квадрат у лестницы, полтора на полтора метра, был вскрыт. Под бетоном показалась плёнка, чёрная, рваная, потом щебень.

– Стоп, – сказал Зуев. – Дальше руками.

Он спустился вниз, надел перчатки, присел на корточки над вскрытым квадратом. Дуня спустилась за ним. Без руки. Сама. Тело упиралось, но уже не так. Будто дом понял, зачем они пришли, и пустил.

Щебень был серым, мокрым, перемешанным с цементным молоком, которое просочилось сквозь рваную плёнку. Зуев разгребал его руками, медленно, слой за слоем, складывая камни в сторону. Ирка стояла на лестнице и снимала всё на телефон, по просьбе Зуева. Кочетов стоял у края, белый, с сжатыми кулаками. Толя у стены.

Зуев разгрёб щебень на глубину сантиметров тридцать. Потом на сорок. Под щебнем пошёл песок, плотный, утрамбованный. Потом глина. Материковая, жёлтая, нетронутая.

Ничего.

Ни крови. Ни ткани. Ни вещи. Ничего, кроме щебня, песка и глины.

Зуев выпрямился, стянул перчатки. Посмотрел на Дуню. Она стояла у края ямы и смотрела вниз. Под ногами гудело. След был здесь. Тот самый мазок, который она почувствовала ночью. Боль, страх, тяжесть. Но краем. Частью. Здесь лежало. Недолго. И исчезло.

– Здесь он лежал, – сказала она тихо. – Час. Может, два. Потом его оттащили.

– Здесь ничего нет, Дуня, – сказал Зуев так же тихо.

– Знаю.

– Цементное молоко всё залило. Если тут и была кровь, её не найти. Только если экспертиза. Брать пробы щебня, песка, отправлять в район. Без основания мне это никто не сделает.

– Знаю.

– Ну что? – раздался голос сверху. Ирка, со своим телефоном. – Нашли чего?

– Нет, – сказал Зуев, не оборачиваясь.

Толя у стены вздохнул. Негромко, сочувственно.

– Я ж говорил, – сказал он. – Дунь, я ж тебе говорил. Сырость. Дом на пожарище. Нервы. – Он подошёл, положил ей руку на плечо. Рука была тяжёлой и тёплой. – Ну ничего. Ничего. Бывает. Ты устала просто. Тебе отдохнуть надо.

Дуня не шевелилась. Рука лежала на её плече. Под ногами, в яме, гудел след.

– Убери руку, Толя, – сказала она.

Толя убрал. Посмотрел на неё с удивлением и обидой.

– Ты чего?

– Ничего. Просто не трогай меня сейчас. Я работаю.

Толя пожал плечами, отошёл к лестнице.

– Ну, я поехал тогда, – сказал он. – У меня ещё два вызова. Антон Сергеевич, ключ от котельной у вас остался? Отдайте, а то мне там завтра щит монтировать.

Зуев помедлил.

– Пока у меня побудет, – сказал он. – Если не возражаете.

– А зачем? – Толя поднял брови.

– Мало ли. Вдруг понадобится.

Толя помолчал. Посмотрел на Зуева. Потом на Дуню. Потом, первый раз за всё утро, на железную дверь котельной. Быстро. Мельком. И снова на Зуева.

– Ну, как скажете, – сказал он легко. – Мне не жалко. Только вы её не открывайте без меня, там кабель под напряжением, я ж щит не отключал. Ударит ещё.

– Не будем, – сказал Зуев.

Толя поднялся по лестнице и ушёл. Дуня слышала, как заурчала «буханка».

Кочетов спустился в подвал. Подошёл к вскрытой яме, постоял над ней. Потом повернулся к двери котельной.

– Ключ, – сказал он Зуеву.

– Глеб Арсеньевич.

– Ключ, Антон Сергеевич. – Голос у Кочетова был тихим и страшным. – Здесь ничего нет. Значит, там. Она говорит, там. Сомовы здесь, молотки здесь. Час работы. Дайте ключ.

– Мы об этом говорили.

– Мы говорили, что если здесь что-то найдём, вы вызовете район. Здесь ничего нет. Значит, район не приедет. Значит, никто никогда не вскроет котельную, если я этого сейчас не сделаю. – Кочетов шагнул к Зуеву. – Я двадцать два года ждал. Я больше не могу. Дайте ключ.

Зуев не двинулся.

– Если вы сейчас вскроете котельную и найдёте там тело, – сказал он ровно, – вас самого задержат. Собственник, который сам вскрыл бетон, сам нашёл труп, у которого личный мотив. И вы будете сидеть в соседней камере со Степаном, а тот, кто это сделал, будет пить чай на рынке по средам. Вы этого хотите?

Кочетов стоял, тяжело дыша.

– Я позвоню в район, – сказал Зуев. – Сейчас. При вас. Попрошу следственную группу на котельную. Если откажут, будем думать дальше. Но не так.

Он поднялся наверх, к окну, где лучше ловила связь. Дуня слышала его голос, приглушённый, ровный. Сначала долго объяснял. Потом слушал. Потом снова объяснял, громче. Потом замолчал. Потом сказал: «Понял. Есть». И ещё раз: «Понял».

Он спустился. Лицо у него было каменным.

– Ну? – спросил Кочетов.

– Следователь Мохова, – сказал Зуев. – Дежурная по району. Спросила, что у меня есть. Я сказал: пропавший без вести, телефон, который включается в Перевалове, показания прораба о разрытой подсыпке. Она спросила, что нашли под разрытой подсыпкой. Я сказал: ничего. Она спросила, на каком основании я хочу вскрывать котельную. Я сказал… – он помолчал, – я сказал, что есть свидетель, который указывает на это место. Она спросила, кто. Я сказал. Она спросила, видела ли свидетель что-нибудь своими глазами. Я сказал: нет. Она спросила, тогда откуда. Я сказал. – Зуев посмотрел на Дуню. – Она смеялась, Дуня. Минуты две. Потом сказала: Зуев, вы в своей деревне совсем одичали, вам знахарка сон рассказала, а вы мне звоните. Сказала: если найдёте тело, звоните. А пока не морочьте голову. Задержанный у вас есть, прораб, на нём поджог, на нём присвоение денег, на нём ложные показания, вот и работайте с ним.

Кочетов отвернулся и ударил кулаком в кирпичную перегородку. Раз. Второй. Школьный кирпич выдержал. Костяшки у Кочетова закровили.

– Не надо, – сказала Дуня.

– А что надо? – закричал Кочетов. Первый раз она слышала, как он кричит. – Что надо? Скажите мне, Евдокия! Вы же всё знаете! Вы же дома слышите! Ну так скажите, что надо?

Дуня смотрела на него. Потом на дверь котельной. Потом на яму у лестницы, на серый щебень, на жёлтую глину.

– Надо найти Алю, – сказала она.

Кочетов замер.

– Что?

– Рома – это сейчас. Это то, что спрятано лучше всего. Это бетон. Он двадцать сантиметров толщиной, и кто его залил, тот знал, что делал. А Аля – это двадцать два года назад. Её прятали в спешке. В панике. Под сараем, в старой земле, которую никто не трогал до прошлого лета. И Рома её нашёл. Он копал траншею, нашёл кость, или браслет, или и то и другое. Если мы найдём её, если мы найдём хоть что-то от неё, это будет не сон. Это будет труп. И тогда приедет и Мохова, и весь район. И вскроют котельную.

Кочетов смотрел на неё долго. Кровь с его костяшек капала на бетон.

– Где? – спросил он хрипло.

– Не знаю. Пока не знаю. Где-то под сараем. Там, где плёнка была заклеена скотчем. Где ночью кто-то копал и бросил.

– Тогда я буду копать там.

– Нет, – сказал Зуев. – Не вы. Мы. Вместе. С понятыми. Когда будем знать точно.

Сомовы стояли у стены с молотками и смотрели на них, как смотрят на сумасшедших. Фомич наверху крестился. Ирка снимала.

– Выключи, Ира, – сказал Зуев, не оборачиваясь.

Ирка выключила.

Слух разнёсся по деревне к вечеру. Ирка постаралась. Ремезова наврала. Участковый вскрыл плиту, а там ничего. Кочетов с горя бился головой о стену. Следователь из района смеялась над Зуевым по телефону, и вся деревня это слышала, потому что Ирка стояла рядом. Степана посадили за то, что поджёг Ремезову. Ремезова сама виновата, нечего было людей пугать.

Когда Дуня шла по улице от горки, у магазина стояли мужики с пивом. Один из них, Мишка Сычёв, Ольгин двоюродный брат, крикнул ей вслед:

– Эй, ведьма! Чего нашла-то? Покойничка?

Мужики заржали. Дуня не обернулась.

У калитки её ждали Зуев и Соня. Соня с рюкзаком, в синей курточке, с альбомом под мышкой. Зуев привёз её из школы, как обещал.

– Папа где? – спросила Соня, едва Дуня подошла. Глаза у неё были сухими и очень серьёзными. – Дядя Антон говорит, по работе уехал. Это неправда. Я слышу, когда неправда.

Зуев покраснел.

– Папа в Перевалове, – сказала Дуня. – Его держат. Думают, что он поджёг мой дом. Он не поджигал. Его скоро отпустят.

– Откуда вы знаете, что не поджигал?

– Мой дом его не знает, – сказала Дуня. – Тот, кто поджёг, был свой. А твой папа у меня в гостях почти не бывал.

Соня подумала и кивнула. Ответ её, кажется, устроил больше, чем любые другие.

– А можно я у вас буду? Пока папа там?

– Можно. Пойдём.

Соня прошла во двор. На крыльце она аккуратно перешагнула через третью ступеньку и скрылась в доме.

Зуев не уходил. Стоял у калитки, засунув руки в карманы куртки.

– Ты обещала мне сказать, – сказал он. – Что не сказала тогда у забора.

Дуня посмотрела на соседний двор. «Буханки» под навесом не было. Толя ещё не вернулся. В окне у Варвары было темно.

– Толя был одет, – сказала она. – Полностью. Ботинки зашнурованы. В половине третьего ночи. Все прибежали в ночнушках, в валенках на босу ногу. А он был одет. Как будто не ложился.

– Я видел, – сказал Зуев.

– Он сказал, что не спит с осени. Курит на кухне. Увидел.

– Я слышал.

– И мой дом его подпустил, – сказала Дуня. – Тот, кто поджигал. Дом его подпустил совсем близко. Как своего. Не испугался, пока бензином не облили.

Зуев молчал.

– И бабка написала: не верь тому, кто первым на пожар прибежал. – Голос у Дуни сорвался. – Он прибежал первым. И тогда, в две тысячи четвёртом. И сейчас.

– Я знаю, – сказал Зуев тихо.

– Ты знаешь?

– Я позавчера был в Покровке, – сказал он. – У Лыковых. Помнишь, он тебе сказал, что в ту пятницу, когда кто-то ночью приходил на горку с фонарём, он был у Лыковых, менял счётчик, потом выпивали, вернулся в первом часу? – Зуев помолчал. – Лыкова говорит, он уехал от них в десять. Даже не стал оставаться на ужин. Сказал, дела. В десять, Дуня. До Сухой Луки двадцать минут.

Дуня стояла, вцепившись в штакетник калитки.

– И ещё, – сказал Зуев. – Я посмотрел похозяйственную книгу. Кто сколько раз в год ездит в Перевалов, это никто не записывает, но кто когда покупал и регистрировал технику, записывают. В две тысячи четвёртом «буханка» с подстанции числилась за колхозом. Водители по путевым листам: Кольцов С. А. и Сенцов А. П. Путевые листы не сохранились. Но Кольцов, по тем же книгам, с марта по июль две тысячи четвёртого лежал в больнице в Вологде. С инсультом. Первым. Вернулся инвалидом и уже не работал.

Дуня закрыла глаза.

– Значит, весной на «буханке» мог ездить только Толя, – сказала она.

– Или кто-то, кто взял ключи с гвоздя в будке, – сказал Зуев. – Как говорит Сенцов. Это возможно. Это всё возможно, Дуня. Каждая вещь по отдельности ничего не значит. Он был одет – бессонница. Уехал от Лыковых в десять – заезжал ещё куда-то. Каждую среду на рынке – двадцать лет. Котельную заливал – закладные. «Буханка» – ключи на гвозде. И у него алиби на ночь с двадцать девятого на тридцатое. От матери.

– От тёти Вари.

– От тёти Вари. – Зуев смотрел на неё внимательно. – Ты ей веришь?

Дуня открыла глаза. Посмотрела на тёмное окно Варвары. На сырые сени, в которых пахло грибами, от старых слёз. На крыльцо, на котором Варвара сидела в то воскресное утро с лицом покойницы.

«Он как будто прячет. Как будто у него что-то в руках, и он держит, и боится уронить».

– Я не хочу ей не верить, – сказала она.

– Это не одно и то же.

– Я знаю, Антон.

Он вытащил руку из кармана и, помедлив, положил её поверх её руки, на штакетник. Ладонь у него была тёплой.

– Не говори ему ничего, – сказал он. – Ни слова. Ни взглядом. Ни соседке. Ни Соне. Если это он, он сейчас очень внимательно смотрит. На тебя. На меня. Он уже понял, что ключ я ему не отдал.

– Я заметила. Он первый раз посмотрел на дверь котельной.

– Я тоже заметил. – Зуев убрал руку. – Ночью запирайся. Соль сыпь, или что ты там делаешь. И телефон держи рядом. Я буду у себя, в пяти минутах.

– Хорошо.

Он ушёл. Дуня поднялась на крыльцо. На третьей ступеньке остановилась. Холод поднялся по ноге, знакомый, тяжёлый.

– Бабушка, – прошептала она. – Я боюсь.

Ступенька молчала. Но холод, ей показалось, стал на секунду чуть мягче. Как будто кто-то очень старый погладил её по щиколотке и сказал: знаю, Дуняша. Знаю. Я тоже боялась.

Соня сидела на кухне, за столом, и рисовала. Альбом был раскрыт на чистом листе, карандаши разложены веером. Дуня поставила чайник, достала хлеб, Ольгин мёд, Варварины пироги, вчерашние. Соня не подняла головы.

– Что рисуешь?

– Не знаю ещё. – Соня водила карандашом. – Само рисуется.

Дуня не стала мешать. Она растопила печь, порезала хлеб, налила чай. Соня рисовала, сосредоточенно, высунув кончик языка. Потом отложила карандаш и повернула альбом к Дуне.

На листе была комната. Квадратная, маленькая, с серыми стенами, нарисованными кирпичиками. Из пола торчали три чёрные палочки. Под полом, под серой полосой, лежал человечек, руки в стороны, рот кругом. Рыжий. Соня нарисовала ему рыжие волосы. А у двери в комнату стоял второй. Высокий, тёмный, в коричневой куртке. Руки у него были большие, в серых пятнах, как в перчатках. А вместо головы у него был свет. Жёлтый круг с лучами, как солнышко, только солнышко злое, острое, и лучи у него были длинные, как иголки, и били прямо в того, кто лежал под полом.

– Это кто? – спросила Дуня. Голос у неё сел.

– Дядя, – сказала Соня. – У него лица нет. Только свет. Он светит, и ничего не видно. – Она помолчала. – Он туда приходит. Иногда. Стоит у двери и смотрит. А заходить не может.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. – Соня пожала плечами. – Мне так приснилось. Вчера. У мамы. Я проснулась и плакала, а мама сказала, опять ты со своими глупостями.

Дуня взяла альбом. Долго смотрела на рисунок. Потом закрыла его и положила на подоконник, обложкой вверх.

– Это не глупости, Соня, – сказала она. – Только ты этот рисунок никому не показывай. Никому. Даже папе. Даже дяде Антону. Хорошо?

– А вам можно?

– Мне можно.

– А почему другим нельзя?

Дуня посмотрела в окно. Под навесом у Сенцовых загорелся свет. Вернулась «буханка».

– Потому что тот, у кого свет вместо головы, может увидеть, – сказала она. – А нам пока не надо, чтобы он видел. Пей чай, Соня. Остынет.

Глава 21. Голос из сети

Во вторник Дуня взяла Соню с собой на почту.

Это было против правил: посторонним за стойку нельзя. Но Ирка только махнула рукой, а больше никто и не проверял. Соня сидела на табуретке в углу, за полками с посылками, и делала уроки. Потом уроки кончились, и она стала смотреть.

Народу было мало. После понедельника в Сухой Луке Ремезову обходили стороной ещё старательнее, чем прежде. Те, кому нужно было получить посылку, приходили, молча протягивали квитанцию, молча брали коробку и уходили. Не здоровались. Не смотрели в глаза.

– Они на вас злятся, – сказала Соня, когда ушла очередная тётка.

– Боятся.

– Нет, злятся. – Соня подумала. – Ну, и боятся тоже. А дома у них не злятся. Я слышу, когда они заходят. Они приносят свой дом с собой. Немножко. На одежде.

Дуня обернулась к ней.

– На одежде?

– Ну да. Как запах. Вот эта тётя, в зелёном пальто, у неё дома тихо, только кошка болеет. А тот дядя, который за коробкой с инструментом приходил, у него дома ругаются. Сильно. Я слышала, когда он стоял.

Дуня долго смотрела на неё. Она сама так не умела. Бабка, может быть, умела, под конец. Дуня никогда не слышала дом на человеке. Только сам дом, положив на него ладонь.

– Соня, – сказала она. – Ты знаешь, что ты сильнее меня?

– Неправда.

– Правда. Я дом слышу, только когда трогаю. А ты на расстоянии. По одежде. Это бабка моя так умела, Матрёна. А я не умею.

Соня покраснела и опустила голову.

– Мама говорит, это болезнь. Что меня надо лечить.

– Это не болезнь. Это дар. Его не лечат, его учат.

– А вы меня научите?

– Научу, – сказала Дуня. – Всему, что знаю. Только сначала надо… – она помолчала, – надо одно дело закончить.

– Про дядю со светом?

– Про него.

Соня кивнула серьёзно и снова уткнулась в учебник.

В среду в восемь утра у магазина Барминых стояла серая «Лада» с прицепом. Нина Павловна укладывала ящики. Увидев Дуню, она не удивилась.

– Садись, – сказала она. – Зуев вчера звонил. Сказал, ты со мной поедешь.

– Если вы не против.

Нина посмотрела на неё поверх очков.

– Я двадцать лет никому ничего не говорила, Евдокия. А тебе сказала. – Она бросила в прицеп последний ящик. – Мне терять нечего. Садись.

План был простой, и придумал его Зуев. Он сам поедет в Перевалов на своей машине, но не на служебной, а на старых «жигулях» знакомого, в гражданском. Будет ходить по рынку, как покупатель. Кочетов поставит свою машину на улице Советской, у задних ворот рынка, откуда видна оптовая база и выезд из запчастного ряда. Дуня будет с Ниной. Нина стоит в овощном ряду, у оптовиков, оттуда виден весь дальний ряд, где торгуют электрикой. Дуня будет смотреть на «буханку». Только смотреть. Ничего не делать. Если Толя куда-то пойдёт, написать Зуеву одно слово: «пошёл». Знакомый Зуева в районном отделе будет следить за телефоном и, как только тот включится, позвонит Зуеву.

– Он может не приехать, – сказала Дуня, когда Зуев рассказывал ей план во вторник вечером. – Он теперь знает, что ты ключ не отдал. Может, побоится.

– Может, – согласился Зуев. – Тогда телефон не включится. Или включится, но его не будет. Тогда это будет ответ.

– А если приедет?

– Тогда смотри. Внимательно. И ничего не делай.

Они приехали на рынок в половине десятого. Было холодно, ветрено, с неба то и дело срывалась ледяная крупа, первая в эту осень. Рынок был таким же, как в прошлую среду: шумным, тесным, грязным. Нина стояла у своих оптовиков, торговалась, курила. Дуня таскала ящики и смотрела.

«Буханка» приехала в двенадцать сорок.

Дуня увидела её издалека: зелёная, облезлая, с ржавыми крыльями. Она медленно проехала по проезду между рядами и встала на своё место, в дальнем ряду, у стола Михалыча. Толя вылез, потянулся, огляделся. Поднял капот. Наклонился над мотором.

Дуня написала Зуеву: «Приехал». Через секунду пришёл ответ: «Вижу».

Она не видела Зуева. Не видела Кочетова. Видела только Толю, его спину в рабочей куртке, его руки, копающиеся в моторе. Он работал спокойно, неторопливо, иногда выпрямлялся, вытирал руки ветошью, перекидывался словом с Михалычем. Обычный день. Обычная среда.

В час десять Толя закрыл капот и подошёл к Михалычу. Они долго разговаривали, Михалыч показывал ему какие-то мотки кабеля, Толя щупал, мотал головой, выбирал. Купил. Михалыч завернул в бумагу. Толя отнёс в машину.

В час тридцать Толя закурил и пошёл в сторону крытых рядов.

Дуня написала: «Пошёл». И пошла за ним.

Нина окликнула её, но Дуня не обернулась. Она шла сквозь толпу, держа в поле зрения рабочую куртку, седую бородку, кепку. Толя шёл не торопясь. Остановился у лотка с семечками, купил стакан. Пошёл дальше. Вошёл в крытый павильон, длинный, полутёмный, гудящий голосами, где торговали всем подряд: одеждой, обувью, посудой, телефонами, чаем, пирожками.

Дуня вошла за ним.

В павильоне было тесно. Люди толкались, протискивались между прилавками, ругались. Пахло жареным тестом, кожей, пластмассой, потом. Толя шёл впереди, метрах в десяти, и Дуня старалась не отставать, но и не приближаться. Он остановился у прилавка с чаем, взял пластиковый стаканчик. Постоял, пил, дул на чай, перебрасывался словами с продавщицей. Потом пошёл дальше, в глубину павильона.

Дальше было ещё теснее. Дуня потеряла его на секунду, за спинами двух толстых женщин с сумками на колёсиках. Нашла снова: кепка мелькнула у дальней стены. Там, у дальней стены, была дверь с табличкой «Туалет», и рядом ещё одна, без таблички, железная, приоткрытая. Служебный выход. Он вёл во двор павильона, а со двора, Дуня знала, можно было выйти через калитку прямо на улицу Советскую.

Кепка мелькнула у двери «Туалет». И пропала.

Дуня остановилась. Посмотрела на часы. Тринадцать сорок две.

Она написала Зуеву: «Павильон. У туалета. Служебный выход рядом. Потеряла». Ответ пришёл не сразу: «Стой там».

Она стояла. Мимо проходили люди. Дверь туалета открывалась и закрывалась. Входили мужчины, выходили мужчины. Толи среди них не было. Железная дверь служебного выхода была приоткрыта, за ней виднелся кусок двора, мокрые ящики, мусорный бак.

Тринадцать сорок восемь. Тринадцать пятьдесят.

Зазвонил телефон. Зуев.

– Включился, – сказал он коротко. – Тринадцать пятьдесят одна. Та же вышка. Ты где?

– У туалета. Его нет. Он не выходил.

– Я на Советской. С Кочетовым. Отсюда калитку видно. Из калитки никто не выходил с бородой. Ждём.

– Антон…

– Стой там. Ничего не делай.

Она стояла. Тринадцать пятьдесят три. Тринадцать пятьдесят пять. Тринадцать пятьдесят восемь.

В четырнадцать ноль одна дверь туалета открылась, и вышел Толя.

С пластиковым стаканчиком в руке. Вытирая другую руку о штаны. Он огляделся, сделал глоток чаю, увидел Дуню. И улыбнулся. Тепло, удивлённо, радостно.

– О! Дунька! – Он пошёл к ней, протискиваясь между людьми. – Ты чего тут? С Ниной, что ли?

– С Ниной, – сказала Дуня. Губы у неё онемели.

– А я смотрю, вроде ты. – Он подошёл совсем близко, встал рядом. От него пахло чаем, табаком и машинным маслом. – Чаю хочешь? Тут хороший, с чабрецом. Я угощу.

– Не хочу, Толя.

– Да ладно, не стесняйся. – Он посмотрел на неё внимательнее. – Ты бледная какая-то. Ты чего? Не заболела?

– Нет.

– Ты в туалет, что ли, стоишь? Там очередь, я двадцать минут проторчал. Один кабинка на весь павильон, вторая сломана. Позорище. – Он покачал головой. – Ну ладно. Я поехал. Мне ещё в Покровку сегодня. Нине привет.

Он хлопнул её по плечу, легко, по-свойски, и пошёл к выходу. Не к служебному. К главному. Спокойно. Не оглядываясь.

Дуня смотрела ему в спину. Её трясло.

«Двадцать минут проторчал».

Она подошла к двери туалета, открыла её. Внутри был маленький предбанник с раковиной и зеркалом, и две кабинки. Одна закрыта, на другой висела бумажка: «Не работает». Дуня толкнула дверь неработающей кабинки. Та открылась. Внутри был грязный унитаз без крышки, и над ним маленькое окно под потолком. Форточка. Открытая. Ведущая во двор павильона.

Дуня стояла, глядя на форточку. Взрослый мужчина в неё бы не пролез. Но рука бы пролезла. Рука с телефоном. Высунуть руку во двор, где лучше ловит, включить, отправить сообщение, выключить.

Или не так. Или он просто стоял в очереди в туалет двадцать минут, и телефон включил кто-то другой.

Телефон в кармане зазвонил снова.

– Кирилл бежит, – сказал Зуев. Голос у него прерывался, он бежал. – Увидел меня у оптовки и побежал. Кочетов за ним. Я…

Связь оборвалась.

Дуня выбежала из павильона.

Снаружи сыпала ледяная крупа. В дальнем конце проезда, между рядами, кричали люди, что-то падало, гремело. Дуня побежала туда. Мимо овощей, мимо Нины, которая что-то кричала ей вслед, мимо Михалыча с его кабелем. «Буханка» уже выезжала с рынка через главные ворота, медленно, переваливаясь на ямах. Толя не смотрел по сторонам.

У оптовой базы через дорогу собралась толпа. Дуня протолкалась сквозь неё.

Кирилл лежал на асфальте у сетчатого забора, на спине, раскинув руки, и хрипел. Нога у него была вывернута под неестественным углом. Над ним стоял Кочетов, тяжело дыша, в разорванной куртке. Зуев сидел на корточках рядом с Кириллом и держал его за плечо.

– Не двигайся, – говорил Зуев. – Не двигайся, Бармин. Нога сломана. Сейчас скорую вызовем.

– Я не убивал! – хрипел Кирилл. Лицо у него было мокрым, красным, перекошенным. – Не убивал! Я его бил, да, бил! Но он живой ушёл! Слышите? Живой! Я его не убивал!

– Никто тебя не обвиняет. Лежи.

– Вы меня искали! Вы за мной ходили! Я видел! Я видел, как вы тут ходите, как этот, – он мотнул головой на Кочетова, – в машине сидит. Я думал, за мной. Я думал, вы на меня Ромку повесите. Я же с ним дрался. Все знают. Я же ему деньги должен. Все знают. Я испугался. Я побежал. Я через забор, а там…

Он застонал, откинув голову.

– Лежи, – сказал Зуев. Посмотрел на Дуню снизу вверх. – Он полез через забор, сорвался. Кочетов его догнал уже на земле.

– Где Толя? – спросил Зуев одними губами.

– Уехал, – так же беззвучно ответила Дуня.

Скорая приехала через двадцать минут. Кирилла погрузили на носилки, он кричал от боли, когда его поднимали, и всё повторял: «Не убивал, не убивал». Нина прибежала, бледная, растрёпанная, без очков, и полезла в скорую вместе с ним. Зуев поехал следом, на «жигулях». Дуня осталась с Кочетовым.

Они сидели в его машине на улице Советской. Кочетов держал руки на руле. Костяшки, разбитые в понедельник о кирпич, снова кровили.

– Это не Кирилл, – сказал он глухо. – Он бежал не от того. Он бежал от страха. Я видел, как бегут виноватые. Они бегут не так.

– Я знаю.

– Тогда кто?

Дуня смотрела сквозь мокрое стекло на калитку во дворе павильона. Обычная калитка, железная, крашенная зелёным, открытая. Через неё входили и выходили люди. Разные.

– Глеб Арсеньевич, – сказала она. – Вы с машины калитку видели?

– Видел. Всё время.

– Кто выходил оттуда с бородой? Седой? В рабочей куртке и кепке?

Кочетов подумал.

– Никто. Мужики выходили, бабы. С бородой один был, молодой, чернобородый, в спортивном костюме, с ящиком. Больше никого.

– А форточка из туалета во двор, вы её видели?

– Какая форточка?

– Неважно, – сказала Дуня.

Зуев позвонил вечером, когда она уже была дома, с Соней.

– Перелом голени, – сказал он. – Со смещением. Будут оперировать. Нина с ним. Я поговорил с ним в приёмном, пока ждали. – Пауза. – Он не убивал, Дуня. Он правда испугался. Он двадцать девятого вечером был на пилораме до одиннадцати, Фомич ушёл в девять, а в десять к нему приезжал покупатель из Ключей за вагонкой, я позвоню ему, проверю, но думаю, подтвердит. Потом Кирилл поехал домой, к Нине, Нина видела, как он пришёл. Это алиби. Хорошее.

– Хорошо.

– И ещё. – Пауза. – Степан. Телефон включился в тринадцать пятьдесят одна. Степан в это время сидел в изоляторе. Я позвонил дежурному. Сидел в камере, с двумя другими, в карты играли. Есть журнал.

– Значит, не Степан.

– Значит, телефон не у Степана. – Зуев помолчал. – Я позвонил Моховой. Сказал. Она молчала долго. Потом сказала: значит, у вас два разных человека. Один поджигает знахарок, другой держит телефон пропавшего. Я сказал: или один, но не Гуляев. Она сказала: Зуев, если у вас есть другой подозреваемый, давайте его, а не сказки. Я сказал: дам. Она сказала: жду. – Пауза. – Гуляева отпускают завтра утром. Экспертиза по канистре пришла. На канистре, которую нашли у тебя за забором, отпечатков нет. Вообще. Вытерта. А на канистре из его багажника его отпечатки, везде. Следы на поле его ботинки, но он сам говорит, что шёл через поле. Это ничего не доказывает. Кочетов заявление по деньгам писать отказался.

– Хорошо, – сказала Дуня. – Соня будет рада.

– Дуня. Где был Сенцов?

Она рассказала. Про павильон. Про очередь в туалет, двадцать минут. Про неработающую кабинку и открытую форточку во двор. Про то, как он вышел в четырнадцать ноль одна, со стаканчиком, улыбаясь, и предложил ей чаю.

Зуев молчал так долго, что она решила, что связь оборвалась.

– Антон?

– Я здесь, – сказал он. – Он тебя видел.

– Видел.

– Он подошёл к тебе. Сам.

– Сам. Хлопнул по плечу. Сказал: «Нине привет».

– Он проверял, – сказал Зуев тихо. – Дуня. Он проверял, зачем ты там. И теперь он знает, что ты за ним ходила.

Дуня смотрела в окно. У Сенцовых под навесом стояла «буханка». В кухне горел свет. Толя сидел у стола, курил, смотрел в окно. В её окно. Прямо на неё.

Она задёрнула занавеску.

– Знаю, – сказала она.

– Я сегодня у тебя переночую, – сказал Зуев. – В сенях на лавке. Не спорь.

Она не стала спорить.

Он пришёл в девять, с рюкзаком и спальником, как на рыбалку. Соня обрадовалась ему так, будто он был её родным дядей, и весь вечер показывала ему свои рисунки. Не все. Тот, с человеком, у которого вместо головы свет, лежал на подоконнике обложкой вверх, и Соня к нему не прикасалась.

В одиннадцать Соня уснула в маленькой комнате за печью, на бабкиной кровати. Дуня укрыла её двумя одеялами и вышла на кухню. Зуев сидел за столом, пил чай и смотрел в тёмное окно.

– Он не спит, – сказал Зуев, не оборачиваясь.

– Знаю. Он с осени не спит. Тётя Варя говорит.

– С какой осени, интересно. – Зуев отпил чаю. – С этой? Или с той, двадцать два года назад?

Дуня села напротив. Они помолчали.

– Антон, – сказала она. – Кочетов говорил, у него есть письма от деда. Илья ему писал, летом две тысячи четвёртого. Глеб их не открывал. Двадцать два года не открывал. Сказал мне это у омута, мимоходом, я тогда не спросила.

Зуев повернулся к ней.

– Не открывал?

– Не мог. Он их возит с собой. Говорит, как камень за пазухой.

– Дед искал того, кто ходил к Але. Писал внуку. – Зуев медленно поставил кружку. – Дуня. Там может быть всё.

– Или ничего.

– Или ничего. Но надо открыть.

– Я поговорю с ним. Завтра. – Дуня помолчала. – Ему будет очень больно.

– Ему и так больно.

Около трёх ночи Дуня проснулась на кухне, на лавке у печки, куда прилегла не раздеваясь. Зуев стоял у окна, в темноте, отодвинув край занавески на палец. Она подошла и встала рядом.

У Сенцовых, во дворе, у самого забора, стоял человек. Тёмный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Красный огонёк сигареты у лица. Человек стоял неподвижно, лицом к её дому, и курил. Огонёк вспыхивал и гас. Вспыхивал и гас.

Они стояли у окна, плечом к плечу, и смотрели на него. Он не мог их видеть: в доме было темно. Но Дуне казалось, что он видит. Что он смотрит прямо на неё, сквозь стекло, сквозь занавеску, сквозь темноту. Как смотрел тогда, в ту январскую ночь, двадцать один год назад, на дверь, за которой спала пятнадцатилетняя девочка.

Огонёк упал на землю. Силуэт постоял ещё немного и ушёл в дом.

Зуев отпустил занавеску.

– Иди спать, – сказал он тихо. – Я посижу.

– Ты не спал.

– Посплю днём. – Он помолчал. – Дуня. Если он что-то сделает, я его возьму. Хоть с доказательствами, хоть без. Ты поняла?

– Поняла.

Она вернулась на лавку, легла и закрыла глаза. Дом пел. Тихо, ровно, устало. Обгоревшая стена в сенях ныла, как ноет ожог. А на крыльце, на третьей ступеньке, лежал холод, и Дуне казалось, что этой ночью он лежит не так, как всегда. Не тяжело, а настороженно. Как собака, которая не спит, потому что за забором чужой.

Глава 22. Письма Ильи

Кочетов достал их из внутреннего кармана куртки. Четыре конверта, перетянутые старой резинкой, которая пересохла и лопнула, едва он её тронул. Конверты были мятые, потёртые на сгибах, с выцветшими штемпелями. На каждом одинаковым крупным угловатым почерком был написан адрес: город, улица, дом, квартира, «Кочетову Глебу Арсеньевичу». И обратный: «Сухая Лука, Береговая, 1, Ширяев И. М.».

Ни один не был вскрыт.

– Я их ношу с собой, – сказал Кочетов. – Двадцать два года. Из куртки в куртку перекладываю. Жена, бывшая, говорила, выкинь или прочти. Я не мог. Ни то, ни другое.

Они сидели в его комнате над магазином. Был четверг, утро. Внизу Нинин магазин был закрыт: Нина осталась в Перевалове, в больнице, с Кириллом. Наверху было тихо, только капало с крыши за окном. Зуев сидел на стуле у двери. Дуня на кровати, рядом с Кочетовым. Кочетов держал конверты на коленях, обеими руками, как держат что-то горячее.

– Хотите, я прочитаю? – спросила Дуня.

– Нет. – Он покачал головой. – Я сам. Это мне.

Он взял верхний конверт. Штемпель: «Сухая Лука, 14.06.04». Надорвал край пальцем, медленно, аккуратно, будто боялся порвать то, что внутри. Достал два листа в линейку, исписанных с обеих сторон тем же угловатым почерком. Развернул.

Читал он вслух, глухо, ровно, не останавливаясь. Только иногда голос у него садился, и он откашливался.

«Глеб, здравствуй.

Ты мне по телефону сказал, что я пью и мне кажется. Я не пью, Глеб. Я в жизни не пил, ты же знаешь, у меня отец от водки помер. Мне не кажется.

Алю не нашли. Водолазы три дня ныряли. Омут весь облазили, все ямы. Нету. Говорят, течением унесло, под корягу затянуло. А я тебе скажу: не тонула она. Она воды боялась с тех пор, как Вера померла. Она в реку по колено не заходила, ты её маленькой не помнишь, а я помню. Она бы ночью в омут не пошла. Ни за что.

И Матрёна Ремезова мне сказала то же. Ты её, может, помнишь, она к нам ходила, когда ты летом был. Она в омут ходила, в воду стояла, слушала. Она это умеет. Сказала: Илья, вода чистая, утопленницы там нет. Я ей верю, Глеб. Больше, чем милиции.

Алю кто-то обхаживал. С прошлой осени. Я видел, что она другая стала, тихая, светлая. Думал, влюбилась в кого из школы. А потом у неё браслет появился. Серебряный, с колокольчиком. Она звенела им везде. Я спросил, откуда. Сказала, подарили. Кто, не сказала. Я отобрать хотел, она кричала, что убежит.

Я этот браслет видел потом. Не её, а такой же. В Перевалове, у часовщика, у Липкина, который в будке у автостанции сидит. Он такие сам делает, на продажу, на витрине у него висят, с колокольчиками и с буквами. Я его спросил, кто у него такой брал с буквой «А». Он сказал, прошлой осенью мужик заказывал, из наших краёв, по говору. Бородатый. Расплачивался мелочью, будто копил. Сказал «для невесты». Больше Липкин не помнит.

Бородатых у нас полдеревни, Глеб. Я хожу и смотрю на всех, у кого борода. И думаю. И мне страшно, что я на хорошего человека подумаю.

Приезжай. Пожалуйста. Я один не справлюсь. Мне семьдесят три года, Глеб. Я не знаю, что делать.

Дед».

Кочетов опустил листы на колени. Долго сидел, глядя в стену. Никто не говорил.

– Липкин, – сказал наконец Зуев тихо. – Часовщик у автостанции.

– Я его помню, – сказала Дуня. – Будка такая, жёлтая. Мне бабка там часы чинила. Он старый уже тогда был.

– Если жив, найду. – Зуев сделал пометку в блокноте.

Кочетов взял второй конверт. Штемпель: «Сухая Лука, 19.07.04». Надорвал.

«Глеб.

Ты не ответил. Деньги твои пришли, спасибо, я их на похороны не трачу, хоронить некого. Отдам тебе потом.

Я по-прежнему ищу. Хожу по деревне, спрашиваю. Меня считают сумасшедшим. Тихон Голубев сказал мне в лицо: Илья, ты с ума сошёл, иди проспись. Нина Бармина, фельдшер, от меня прячется. Почему прячется, не знаю. Что-то знает, а не говорит.

Думал на Гуляева, Степку. Он за Алей бегал прошлым летом, я его гонял. Он её у клуба таскал за волосы, я хотел на него в милицию писать. Но нет, Глеб. Не он. Он мальчишка. Он на мотоцикле трещит на всю округу, его за версту слышно. А тот, кто к Але ходил, ходил тихо. Я его ни разу не слышал. Ни разу.

Только свет видел.

Я тебе не писал, стыдно было. Зимой, когда Аля ещё была, я иногда ночью просыпался и видел в окно, как с дороги кто-то фонарём мигает. Три раза. Коротко. И через минуту скрипит окно у Али в комнате. Она бегала. Я думал, к подружкам, думал, девчонка, перебесится. Однажды выскочил, а за калиткой никого. Только «буханка» вдали по нижней дороге уехала, без фар.

А на прошлой неделе, ночью, я опять проснулся. И опять увидел. С дороги, три раза. Фонарём. Как тогда.

Али нет. А он мигает.

Я выскочил с ружьём. Никого. Тишина. Я до утра у калитки простоял.

Он проверяет меня, Глеб. Или хочет, чтобы я с ума сошёл. Чтобы все сказали: ну вот, Ширяев совсем рехнулся, свет ему мерещится.

Приезжай.

Дед».

Кочетов не опустил письмо. Он сидел, держа его перед собой, и плакал. Беззвучно, не меняясь в лице. Слёзы текли по щекам и капали на бумагу.

Дуня взяла его за руку. Он не отнял.

– «Буханка», – сказал Зуев очень тихо. – Без фар. По нижней дороге.

– Степан тоже видел, – сказала Дуня. – В апреле. У омута. Аля села в «буханку», и та уехала без фар.

– Зимой, – сказал Зуев. – Дед пишет, зимой. Когда Аля ещё была. А Кольцов, напарник, с марта лежал в Вологде с инсультом. А зимой?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Зимой Кольцов был здоров.

– Значит, зимой мог ездить любой из двух. – Зуев снова что-то записал. – А весной, в апреле, когда видел Степан, только один.

Кочетов вытер лицо рукавом. Взял третий конверт. Штемпель: «Сухая Лука, 23.08.04».

«Глеб.

Нашёл кое-что. Пишу тебе сразу.

Разбирал Алины книжки. Всё лето не мог в её комнату заходить, а тут решил. Нашёл в учебнике по литературе, в Есенине, записку. Маленькую, на клочке тетрадном. Печатными буквами, чтобы почерк не узнать: «Жду у омута в 11. Т.» И больше ничего.

«Т.», Глеб.

Я всю ночь не спал. Перебирал всех, у кого имя на «Т». У нас в деревне таких немного. Тихон Голубев, председатель. Тимофей Карасёв, Фомичов брат, но ему семьдесят, и он без ноги. Толька Сенцов, электрик, Варин сын. Танька Колесова, но это девка, одноклассница Алина. Тамара Лыкова из Покровки, но тоже баба.

Тихон. Женатый. «Буханка» у него. Мать у него старая, девяносто лет, она бы позора не пережила, она его всю жизнь в кулаке держала. И он меня гонит, когда я спрашиваю. И он замял всё. Омут, водолазов, бумаги. Он первый сказал: утонула.

Я на Тихона думаю, Глеб.

Мне страшно. Тихон в деревне всё. Если я на него в район напишу, а это не он, меня тут сожрут. А если он, он меня сам сожрёт.

Я пока молчу. Проверю.

Дед».

– «Т.», – сказал Зуев.

– Тихон, – сказала Дуня. – Или Толя.

– Или Тимофей без ноги. Или Танька Колесова. – Зуев невесело усмехнулся. – Дед тоже не знал.

– Дед потом узнал, – сказала Дуня. – Голубев мне говорил. За неделю до пожара Илья пришёл к нему трезвый, тихий. Сказал: «Тихон, я, кажись, знаю. Мне только проверить. Ты мне тогда не мешай». – Она помолчала. – Он пришёл к Голубеву. Если бы он думал на Голубева, он бы к нему не пошёл.

Кочетов поднял голову.

– Значит, к тому времени он уже думал не на Тихона.

– Значит, не на Тихона.

Кочетов посмотрел на последний конверт. Штемпель: «Сухая Лука, 04.10.04». За девять дней до пожара. Он долго не мог его открыть. Пальцы не слушались. Потом Дуня взяла конверт, надорвала край и вернула ему.

Внутри был один лист. Исписанный только с одной стороны. Почерк был другим: таким же угловатым, но неровным, торопливым, строчки съезжали вниз.

«Глеб.

Я теперь знаю. Не Тихон.

Я с ним говорил, он не знал. Он трус и вор, он колхоз разворовал, но Алю не трогал. Он когда услышал, побелел и сказал: Илья, я тебя прошу, не пиши в район, у меня ревизия. И всё. Я понял, что не он.

Я знаю, кто. Я его видел. Ночью, у нашего сарая. Он не знал, что я не сплю. Он стоял у сарая и смотрел на землю. Долго. Потом перекрестился и ушёл. Как на могиле.

На могиле, Глеб.

Я не сразу понял. А потом понял.

Я завтра пойду в сарай с лопатой. Если найду, сразу в район, сам, на автобусе, и пусть Тихон хоть удавится со своей ревизией. Если не найду, значит, я и правда сумасшедший, и ты меня прости.

Матрёна мне сказала, когда я ей рассказал: Илья, не ходи один. Не копай один. Он в каждом доме свой, его все любят, тебе никто не поверит, а ему поверят. Дождись меня. Я посолю.

Я не знаю, что она там посолит. Она странная. Но я её послушаю. Подожду её.

Если со мной что случится, Глеб, спроси у Матрёны. Она знает.

Прости меня, что я тебя тогда отпустил с отцом. Надо было драться за тебя. Я не дрался. Вера бы дралась.

Дед».

Кочетов дочитал и замолчал. Лист выпал у него из рук на пол. Он не наклонился за ним.

В комнате было очень тихо. Капало с крыши. Где-то внизу, на улице, проехала машина.

– «Он в каждом доме свой, – сказал Зуев медленно, – его все любят, тебе никто не поверит, а ему поверят». – Он поднял лист с пола, аккуратно, за край. – Это не Голубев. Голубева никто никогда не любил. Его боялись.

Дуня молчала.

– Илья его видел, – продолжал Зуев. – Ночью, у сарая. Стоял, смотрел на землю, перекрестился. Как на могиле. Илья пошёл к Матрёне, всё рассказал. Матрёна сказала: подожди, не копай один, я посолю. Илья ждал. А через девять дней сгорел. Вместе с сараем. Сарай подожгли отдельно, второй очаг, помнишь? Чтобы и дом, и сарай. Чтобы Илья не успел. И чтобы на месте сарая была гарь, головешки, и никто никогда там не копал.

– А бабка потом посолила, – сказала Дуня тихо. – Всю усадьбу. И дом, и сарай. Чтобы то, что под сараем, не вышло. Пока не скажут.

– Почему она не сказала? – Кочетов вдруг поднял голову. Глаза у него были красными, страшными. – Она знала. Дед ей сказал, кто. Почему она не сказала? Почему не пошла в милицию? Почему двадцать два года?

Дуня смотрела на него.

– Она пожалела, – сказала она. – Одну хорошую душу. Так в письме написано. «Одну хорошую душу пожалела, и за неё две загубленные оставила без правды».

– Кого? Кого она пожалела? Убийцу?

– Нет, – сказала Дуня. – Не убийцу.

Она вдруг поняла. Сразу, целиком, как понимают, проснувшись, что за окном снег. Не убийцу. Убийцу бабка жалеть не стала бы. Бабка жалела того, кого убийца любил больше всех. Того, кто без него не проживёт. Того, кто с ним в одном доме. Того, кто сорок лет был её подругой, кто пёк пироги, кто стоял у калитки каждое утро, кто нашёл её у крыльца в январе и кричал так, что Дуня до сих пор слышит этот крик.

«Варе сказать не могу. Некому. Жалко».

«Варю жалко».

Она не сказала этого вслух. Не смогла. Слова застряли в горле, как в ту ночь у забора. Она только сжала руку Кочетова сильнее.

Зуев смотрел на неё. Она знала, что он понял. По её лицу. По тому, как она замолчала.

– Липкин, – сказал он тихо, переводя взгляд на Кочетова. – Я сегодня же в Перевалов. Если старик жив, если хоть что-то помнит. Бородатый, мелочью, «для невесты». Мне нужно, чтобы он посмотрел на фотографию.

– На чью? – спросил Кочетов.

Зуев не ответил. Он смотрел на Дуню.

– Тебе нужна фотография двадцатилетней давности, – сказала Дуня. – Бороды тогда были другие. Лица другие.

– Есть у кого-нибудь?

Дуня закрыла глаза. Она видела бордовый бархатный альбом с золотым тиснением «Наша семья». Школьный двор. Последний звонок две тысячи третьего. «Толя тогда в школе проводку менял, его позвали, он и снял. У него фотоаппарат был, «Зенит», он всё снимал тогда».

Он снимал. Его на той фотографии нет. Он стоял по другую сторону объектива. И Аля, одна из всех, смотрела прямо в объектив, поверх голов, и улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал никто.

Она знала, кто стоит за фотоаппаратом.

– У тёти Вари в альбоме, – сказала Дуня, и голос у неё был чужой, деревянный. – Должны быть. Свадебные. Толины с Галиной. Девяносто девятый год.

Кочетов медленно повернул голову и посмотрел на неё. Потом на Зуева. Потом снова на неё.

– Сенцов, – сказал он. Не спросил. – Электрик. Который мне крышу закрыл.

Никто ему не ответил.

– Он мне крышу закрыл, – повторил Кочетов. – Он мне всю проводку сделал. Он мне сказал, когда я приехал: Глеб Арсеньевич, хороший у вас будет дом, крепкий. Я ему доверял. Я ему ключи от котельной…

Он встал. Резко, так что конверты посыпались с колен на пол.

– Сядьте, – сказал Зуев.

– Где он сейчас?

– Сядьте, Глеб Арсеньевич. – Зуев тоже встал, загородил дверь. – Мы ничего не знаем. Ничего. Письмо деда без имени. Записка с буквой «Т». Браслет, который купил бородатый двадцать два года назад. У него алиби на ночь, когда пропал Рома. От матери. Если вы сейчас пойдёте к нему, он посмеётся вам в лицо, а потом напишет на вас заявление. И будет прав.

– Он убил мою сестру.

– Может быть. Скорее всего. – Зуев не отступил. – А теперь сядьте и дайте мне это доказать.

Кочетов стоял, тяжело дыша. Потом медленно сел обратно на кровать. Наклонился, собрал с пола конверты. Сложил их стопкой. Положил на колени. Накрыл ладонями.

– Сколько? – спросил он глухо.

– Не знаю, – сказал Зуев. – Дни. Может, неделя. Мне нужен Липкин. Мне нужно, чтобы Варвара Сенцова сказала правду про ночь двадцать девятого. Мне нужно найти Алю. Если найдём Алю, приедет район, и котельную вскроют. И тогда найдём Рому. И если там, на нём, на ткани, на щебне, будет хоть волос, хоть отпечаток, хоть что-нибудь…

– А если он сбежит?

– Он двадцать два года не сбегал, – сказала Дуня тихо. – Он не сбежит. Ему некуда. Он здесь свой. Он только здесь свой. А больше нигде.

Кочетов посмотрел на неё.

– Откуда вы знаете?

– Он мне печь топил, – сказала Дуня. – Двадцать лет назад. Каждую субботу. Чтобы дом не выстыл. Он приходил в дом женщины, которую… – Она не договорила. – Он приходил и топил. Он не может уйти, Глеб Арсеньевич. Он привязан. Как дом к земле.

Она встала, подошла к окну. Внизу, через дорогу, у остановки с синей крышей, стояла зелёная «буханка». Толя стоял рядом, разговаривал с Иркой-почтальоншей. Смеялся. Ирка тоже смеялась.

Потом он поднял голову и посмотрел на окно второго этажа над магазином. На окно, в котором стояла Дуня.

И помахал ей рукой.

Дуня не помахала в ответ. Она отошла от окна.

Домой она шла пешком, длинной дорогой, через нижнюю улицу, мимо реки, чтобы не проходить мимо остановки. Шла медленно. Ноги были тяжёлыми, как после ночёвки в больном доме. Ледяная крупа сыпала с неба, таяла на платке, на щеках, на ресницах.

У своей калитки она остановилась. У соседней, как всегда, стояла Варвара. Маленькая, круглая, в трёх кофтах, в мужских резиновых сапогах. Стояла и смотрела на неё.

– Дуня, – сказала Варвара. – Ты где была? Я тебе пирогов напекла. С яблоками. Твои любимые.

Дуня смотрела на неё и не могла сказать ни слова. Сорок лет, подумала она. Сорок лет бабкиной дружбы. Двадцать один год Варвариной заботы. Пироги, колыбельные, выпускное платье, корвалол стаканами. И сырость в сенях, от старых слёз.

Варвара знает. Не может не знать. Мать всегда знает. Может, не всё. Может, не словами. Но знает так, как знает дом: по тому, как сын не спит по ночам, как стоит у забора с сигаретой, как вздрагивает, когда кто-то говорит «Ширяева горка».

– Дуня? – Варвара сделала шаг к ней. – Ты чего? Опять бледная.

– Устала, тётя Варя, – сказала Дуня. – Спасибо за пироги. Я потом зайду.

– Зайди. Обязательно зайди. – Варвара смотрела на неё, и в глазах у неё было что-то, отчего Дуне захотелось обнять её и заплакать. Страх. Мольба. – Дуня. Ты на меня не сердишься?

– За что, тётя Варя?

Варвара открыла рот, закрыла. Покачала головой.

– Ни за что. Так. Старая я. Иди, иди, отдыхай.

Дуня поднялась на крыльцо, переступила через третью ступеньку и вошла в дом. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и стояла так, пока не перестали дрожать колени.

Глава 23. Кирилл

Районная больница в Перевалове была старой, трёхэтажной, жёлтой, с облупившимися колоннами у входа и запахом хлорки, капусты и чего-то сладковато-тяжёлого, что бывает только в больницах. Травматология была на втором этаже, в конце длинного коридора с линолеумом, протёртым до дыр.

Кирилл лежал в палате на шестерых, у окна. Нога в гипсе от бедра до пальцев висела на растяжке. Лицо было серым, осунувшимся, небритым. Шрам на виске казался темнее, чем обычно. Нина сидела рядом на стуле, в той же кофте, что в среду, без очков, с красными глазами. Она не спала, видно, двое суток.

Увидев Зуева и Дуню в дверях, Нина встала.

– Не пущу, – сказала она.

– Нина Павловна, – сказал Зуев. – Мы не допрашивать. Поговорить.

– Он после операции. Ему нельзя.

– Мама, – сказал Кирилл с кровати. Голос у него был хриплым и слабым. – Пусти.

Нина обернулась к нему.

– Кирюша…

– Пусти, мама. – Кирилл смотрел на Дуню. – Я хочу. Я всё равно уже… Пусти.

Нина постояла, потом отошла к окну и встала там, спиной к палате, обхватив себя руками.

Зуев сел на её стул. Дуня осталась стоять у изголовья. Остальные пятеро в палате были стариками: двое спали, один читал газету, двое смотрели на них с вялым любопытством.

– Как нога? – спросил Зуев.

– Железку вставили, – сказал Кирилл. – Говорят, полгода. – Он помолчал. – Я не убивал Ромку.

– Я знаю. Ты двадцать девятого до одиннадцати был на пилораме. Покупатель из Ключей подтвердил, он у тебя в десять вагонку забирал. Потом ты дома был, мать видела.

Кирилл моргнул. Видно, не ожидал.

– Тогда чего вы за мной ходили?

– Мы не за тобой ходили, – сказал Зуев. – Ты сам побежал.

Кирилл отвернулся к окну, к матери.

– Я испугался, – сказал он глухо. – Я думал, всё. Я думал, вы знаете.

– Что знаем?

Кирилл долго молчал. Дуня смотрела на его руки, лежащие поверх одеяла. Большие, тяжёлые, в мозолях и мелких порезах от досок. Руки дрожали.

– Ромка ко мне приходил, – сказал он наконец. – Двадцать девятого. Днём. Второй раз.

Нина у окна резко обернулась.

– Кирилл!

– Мама, не надо. – Он не посмотрел на неё. – Пусть. – Он перевёл взгляд на Зуева. – Он пришёл часа в четыре. Не за деньгами. Я думал, за деньгами, начал орать. А он говорит: «Да подожди ты со своими деньгами. Я тебе показать хочу. Ты местный, ты скажи, чьё это». И достаёт из кармана.

– Что?

– Браслет, – сказал Кирилл. – Серебряный. Цепочка тонкая, почерневшая. Грязный весь, в глине. И колокольчик на нём, маленький. И пластинка, с буквой. «А». – Он сглотнул. – И ещё платок. Носовой. Он его развернул, а там… Кость. Маленькая. Как от пальца. Жёлтая, старая.

Дуня закрыла глаза.

– Он сказал, нашёл в траншее, у старого сарая. Говорит, копаю, а там лопата во что-то упёрлась. Думал, корень. Раскопал руками, а там тряпка гнилая, а в тряпке… Он не стал дальше копать. Испугался. Взял браслет, который сверху лежал, и косточку эту, и засыпал обратно. Скотчем плёнку заклеил, чтобы никто не видел. И пришёл ко мне. Говорит: ты ж местный, ты скажи. Может, это клад какой. Может, кладбище тут старое было.

– А ты? – спросил Зуев тихо.

– А я этот браслет знаю, – сказал Кирилл. Голос у него сорвался. – Я его знаю. Я пацаном был. Альку Ширяеву вся деревня знала по этому браслету. Динь-динь. Идёт по улице, звенит. Мы, пацаны, над ней смеялись. Корова с колокольчиком. – Он закрыл лицо руками. – Я как увидел, у меня в глазах потемнело. Я Ромке говорю: это утопленницы. Ширяевой. Которая в омуте утонула. А он мне: какая утопленница, там кость в земле, под сараем, а не в омуте. Ты что, говорит, не понимаешь?

– И что ты ему сказал?

Кирилл молчал. Долго. Нина подошла от окна и встала у кровати, глядя на сына. Губы у неё шевелились.

– Я ему сказал, – выговорил Кирилл сквозь ладони, – выкинь. Не лезь. Это не твоё дело, ты приезжий, тебе тут не жить. А он говорит: как выкинь, там человек, я в полицию пойду, к участковому, или к Кочетову, это ж его участок. Я ему говорю: не ходи. Подожди. Сначала… – Он отнял ладони от лица. Глаза у него были мокрыми, безумными. – Я ему сказал: сначала сходи к Сенцову. К Толе. Он тут всё старое знает. Он с Ширяевыми рядом жил, он деда Илью знал, он тебе скажет, что делать. Он тебе посоветует. Он всем советует.

Тишина в палате была такой, что Дуня услышала, как тикают часы над дверью.

– Ты его послал к Сенцову, – сказал Зуев очень тихо.

– Я его послал, – прошептал Кирилл. – Я его к нему послал. Своими словами. Сам.

– Зачем?

Кирилл смотрел на него, и лицо у него было как у тринадцатилетнего мальчишки, который сидит на земле у горящего дома и трясётся.

– Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю. Я двадцать два года… Я подумал… Если Толя узнает от другого. Если Толя увидит, что это не я нашёл. Что я молчу. Что я ничего никому. Он меня не тронет. Меня и маму не тронет. Я подумал, пусть Ромка ему отнесёт, пусть он знает, что я… что я по-прежнему…

Он не договорил. Он заплакал. Громко, некрасиво, по-детски, всхлипывая и задыхаясь, мотая головой по подушке. Нина бросилась к нему, обхватила его голову, прижала к груди.

– Кирюша, Кирюша, тише, тише…

– Я его послал, мама! Я Ромку к нему послал! Он пошёл, а потом его не стало! Это я! Это я его!

Старик с газетой опустил газету. Двое спящих проснулись. В дверях появилась медсестра.

– Что тут такое? Больному нельзя волноваться! Выйдите все!

– Минуту, – сказал Зуев, не оборачиваясь. – Одну минуту.

Он наклонился к Кириллу.

– Кирилл. Послушай меня. Ты сказал: «Он меня не тронет. Меня и маму». Почему он должен был тебя тронуть? Что ты знаешь?

Кирилл замотал головой.

– Ничего. Ничего не знаю.

– Ты сказал: «Что я по-прежнему молчу». О чём ты молчишь?

– Не спрашивайте. – Кирилл вцепился в мамину кофту. – Не спрашивайте меня. Про пожар не спрашивайте. Я не могу. Я не могу, мама. Он сказал… Он сказал…

– Что он сказал?

– Всё, – сказала медсестра решительно и встала между Зуевым и кроватью. – Всё. Выходите. Немедленно. Я врача позову.

Зуев выпрямился. Посмотрел на Кирилла, который рыдал, уткнувшись в мать. На Нину, которая гладила сына по голове и смотрела на Зуева поверх его головы так, как смотрят на человека, только что ударившего твоего ребёнка. Потом кивнул медсестре и пошёл к двери.

Дуня задержалась. Она наклонилась к Кириллу и положила ладонь ему на плечо. Он вздрогнул.

– Кирилл, – сказала она тихо. – Ты не убивал Рому. Ты его послал, но ты не знал. Ты боялся. Тебе было тринадцать лет, и ты боялся. И сейчас тоже. Это не одно и то же.

Он поднял на неё мокрые глаза.

– Он сказал, что маму спалит, – прошептал он. – Если я скажу. Тогда. Сказал: Кирюха, скажешь кому, твою мамку спалю, как деда. Мне тринадцать было.

Нина ахнула.

– Всё, – сказала медсестра и взяла Дуню за локоть. – Выходите.

Дуня вышла.

В коридоре Зуев стоял у окна, глядя на мокрый больничный двор, на машины скорой, на облетевшие тополя. Руки у него были сжаты в кулаки.

Дуня встала рядом. Ей хотелось сесть на пол, прямо тут, на протёртый линолеум, и сидеть, пока не кончится этот день. Перед глазами стоял тринадцатилетний мальчишка у горящего дома. Белый, как мел. Голубев оттаскивает его за шиворот от огня. А рядом, с ведром, спокойный, ловкий, носит воду от колодца человек, который только что вышел из ширяевского двора. И потом, когда все разошлись, наклоняется к мальчишке и говорит ему на ухо. Тихо. Ласково, наверно. Он всегда говорил ласково.

Двадцать два года Кирилл Бармин пилил злые доски. Двадцать два года обходил горку стороной. Двадцать два года каждую неделю видел этого человека в магазине у матери, и тот покупал хлеб и говорил про погоду.

– Ты слышал? – спросила Дуня.

– Слышал. – Он не обернулся. – «Скажешь кому, твою мамку спалю, как деда».

– Он не сказал кто.

– Он сказал. Он сказал «Толя» пять минут назад. Он его к Толе послал, чтобы Толя знал, что он молчит.

– Он не сказал, кто ему угрожал на пожаре.

– Дуня. – Зуев обернулся. – Не надо. Ты знаешь. Я знаю. Кирилл знает. Нина теперь тоже знает. Вопрос не в том, кто. Вопрос в том, как.

Нина вышла из палаты через десять минут. Глаза у неё были сухими, лицо каменным. Она подошла к ним и остановилась.

– Он уснул, – сказала она. – Укол сделали.

– Нина Павловна…

– Помолчите, Антон Сергеевич. – Нина смотрела на Дуню. – Евдокия. Он двадцать два года. Мой сын двадцать два года с этим жил. С тринадцати лет. А я не знала. Я думала, у него голова больная, от той драки в клубе. Я его к психологу водила. Я на него кричала, что он злой, что он весь в отца. А он…

Она замолчала. Дуня взяла её за руку. Рука у Нины была ледяной.

– Сенцов, – сказала Нина. – Анатолий. Который мне медпункт делал. Который на похоронах Ильи гроб нёс. Который у меня в магазине каждую неделю хлеб берёт и про погоду говорит.

– Мы пока ничего не знаем, – сказал Зуев.

– Не врите мне, – сказала Нина. – Я двадцать лет фельдшер. Я вижу, когда врут. – Она высвободила руку. – Что вам нужно? Чтобы его взять?

– Тело, – сказал Зуев. – Хотя бы одно. Или признание. Или свидетель, который видел своими глазами.

– Кирилл видел.

– Кирилл сказал, что ему угрожали. Не сказал кто. Не сказал, что видел. Он под обезболивающими, после операции, в истерике. Любой адвокат это разнесёт. – Зуев помолчал. – Мне нужно, чтобы он сказал это потом. Трезвый. Спокойный. Под протокол. Всё, что видел тогда, на пожаре.

– Он скажет, – сказала Нина. – Я ему скажу, чтобы сказал.

– Не надо давить. Пусть сам. Когда сможет.

Нина посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула и пошла обратно в палату.

Из больницы Зуев поехал в районный отдел. Дуня ждала в машине. Он пробыл там почти час. Вернулся мрачнее тучи.

– Мохова, – сказал он, садясь за руль. – Я ей всё рассказал. Про письма Ильи. Про записку с «Т». Про Кирилла, про браслет, про кость, про то, что он послал Рому к Сенцову. Про угрозу на пожаре. Она слушала. Потом сказала: интересно. Потом сказала: Зуев, свидетель говорит, что посоветовал пропавшему обратиться к Сенцову. Это не доказательство, что пропавший обратился. У Сенцова алиби от матери. Письма покойника, без имени, с буквой «Т», которая подходит к пяти людям. Браслета нет. Кости нет. Тела нет. – Он со злостью повернул ключ зажигания. – Сказала: найдите тело. Хоть одно. Тогда приеду со всей группой. А пока это деревенские сказки, и мне за них голову оторвут. И ещё сказала: и уберите от дела вашу знахарку, Зуев, а то над вами уже весь отдел смеётся.

Дуня молчала.

– Прости, – сказал Зуев.

– За что?

– За знахарку.

– Я знахарка, – сказала Дуня. – Чего ж тут обижаться.

Они выехали со двора отдела. На перекрёстке у автостанции Зуев вдруг затормозил и свернул на обочину.

– Липкин, – сказал он. – Будка жёлтая. Где она была?

Дуня показала. Будки не было. На её месте стоял маленький кирпичный павильон с вывеской «Ремонт часов. Изготовление ключей. Гравировка». Зуев припарковался, и они вошли.

За прилавком сидел пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, лысый, с седыми бакенбардами, и ковырялся пинцетом в механизме наручных часов. Увидев форму, он поднял голову.

– Липкин? – спросил Зуев.

– Липкин, – сказал мужчина. – Лев Борисович. А что?

– Здесь раньше будка была. Жёлтая. Часовщик.

– Отец мой. Борис Аронович. – Мужчина снял очки. – Помер в пятнадцатом году. А что случилось?

Зуев объяснил. Коротко. Браслет, серебряный, с колокольчиком и буквой «А». Осень две тысячи третьего. Заказчик из Сухой Луки, бородатый.

Лев Борисович слушал, кивая.

– Браслеты с колокольчиками отец делал, да, – сказал он. – Много лет. Это его была фирменная штука. С буквами, с именами. Девчонкам на выпускной, на шестнадцать лет. Он их с восьмидесятых делал. – Он помолчал. – Но кто заказывал в две тысячи третьем… Это вы у меня спрашиваете?

– Может, он записывал? Заказы?

Лев Борисович вдруг улыбнулся.

– Отец всё записывал. Он из старой школы был. У него тетради были, амбарные. Каждый заказ, каждый ремонт. Дата, что, сколько, кто. Имя, если называли. Тридцать лет записей.

– Где тетради?

– Дома. На антресолях. – Лев Борисович развёл руками. – Я их выкинуть не мог, отцовское всё-таки. Коробки три. Найти нужный год… Ну, поищу. Если надо.

– Надо, – сказал Зуев. – Очень надо, Лев Борисович.

– Вам срочно?

– Вчера.

Лев Борисович посмотрел на него, потом на Дуню.

– Поищу сегодня вечером, – сказал он. – Позвоню.

Они вышли на улицу. Сыпала ледяная крупа. Зуев остановился у машины и постоял, подставив лицо холоду.

– Тело, – сказал он. – Хоть одно. Аля под сараем. Кирилл говорит, Рома нашёл кость и браслет в траншее, у старого сарая. Где скотч на плёнке. Где ночью кто-то копал и бросил.

– Значит, она там, – сказала Дуня. – Она там лежит, и её никто, кроме Ромы, не трогал двадцать два года. Даже тот, кто её туда положил. Он ночью пришёл с лопатой и не смог. Он копал на два штыка и бросил.

– Почему?

– Потому что она смеётся, – сказала Дуня. – И звенит. Соня говорит. Он, может, тоже слышит. Может, все эти годы слышал.

Зуев посмотрел на неё.

– Мы будем копать?

– Не мы, – сказала Дуня. – Сначала Соня. Она слышит лучше. Она найдёт место. Точно. Чтобы мы не перекопали всю горку на глазах у всей деревни.

– Ей одиннадцать лет, Дуня.

– Ей одиннадцать лет, – согласилась Дуня. – И она слышит, как смеётся мёртвая девочка, у которой никто никогда не просил прощения. Она уже там, Антон. Она с этим живёт. Пусть хотя бы знает, что не зря.

Вечером за Соней пришёл Степан.

Дуня не сразу его узнала. Он был трезвый, выбритый, в чистой рубашке под курткой, с новым бинтом на голове, аккуратным, белым. Стоял на крыльце, мял в руках кепку и не решался постучать. Дуня увидела его в окно и открыла сама.

– Евдокия Михайловна, – сказал он. – Я за Сонькой.

– Заходи.

– Не, я тут. – Он помолчал. – Меня вчера утром выпустили. Я вчера не пришёл, потому что… ну, мне надо было. Помыться, протрезветь. Чтоб она меня таким не видела. Я сутки не пил, Евдокия Михайловна. Сутки. Первый раз за три года.

Соня вылетела из кухни, в одних носках, и повисла у него на шее. Степан охнул, подхватил её, прижал к себе. Стоял, уткнувшись лицом в её светлые волосы, и молчал. Плечи у него вздрагивали.

– Папка, – говорила Соня. – Папка, папка.

– Ну всё, всё. – Он поставил её на ноги, присел перед ней на корточки, вытер ей щёки большим пальцем. – Ну чего ты. Я ж говорил, вернусь.

– Ты не говорил. Тебя увезли.

– Ну, значит, думал, что говорю. – Он неловко засмеялся. Посмотрел на Дуню снизу вверх. – Спасибо вам. Что взяли её. Мне участковый сказал, вы матери не дали её забрать.

– Я ничего не сделала. Это Антон.

– Он сказал, это вы. – Степан встал. – И ещё он сказал, что вы ему в первую же ночь сказали, что это не я. Когда все на меня думали. Когда канистра, и следы, и всё. Вы одна сказали.

– Твой дом сказал. Я только передала.

Степан помолчал, глядя на неё.

– Кочетов меня обратно взял, – сказал он. – Сегодня позвонил. Сказал: Гуляев, деньги Ромкины матери его отдашь, частями, с зарплаты, а работу не бросай. Я сказал: отдам. Всё до копейки. – Он сглотнул. – Я ей сам отвезу. Тамаре Викторовне. Сам скажу. В глаза.

– Правильно, – сказала Дуня.

Соня побежала одеваться. Степан стоял на крыльце, глядя на обгоревшую заднюю стену, видную из-за угла.

– Это не я, – сказал он тихо.

– Знаю.

– Я когда в камере сидел, всё думал. Кто? Кто ко мне в сарай залез за канистрой? Кто знал, что она там? – Он посмотрел на соседний двор, на навес, на «буханку». Потом быстро отвёл глаза. – Мало кто знал, Евдокия Михайловна. Я ж её никому не показывал. Только тем, кто ко мне в сарай заходил. Радио паять.

Дуня ничего не ответила.

Соня вышла, одетая, с рюкзаком и альбомом. Степан взял её за руку. Уже спустившись с крыльца, он обернулся.

– Если что надо, – сказал он. – Копать там, носить. Что угодно. Вы скажите. Я приду. Трезвый.

– Скажу, – сказала Дуня. – Завтра, может быть. На горке.

Степан кивнул и пошёл к калитке, держа дочь за руку. Соня на ходу оглянулась и помахала.

Глава 24. Колокольчик

В субботу утром выпал первый снег.

Он лёг тонко, неровно, мокрыми хлопьями, на крыши, на огороды, на дорогу. К полудню он начал таять, и деревня стала пегой: белые пятна на чёрной земле, белые крыши над серыми стенами, белые шапки на столбах заборов. Небо было низким и светлым, как молоко. Пахло зимой.

Дуня зашла за Соней в девять. Степан уже ждал у калитки, с лопатой на плече и в резиновых сапогах. Соня стояла рядом, в синей курточке и шапке с помпоном, сосредоточенная, серьёзная, как перед контрольной.

– Ты не боишься? – спросила Дуня.

– Боюсь, – сказала Соня. – Немножко. Но она же просит.

– Кто?

– Девочка. Она всю ночь звенела. Я спать не могла. – Соня посмотрела на отца. – Папа тоже не спал. Он говорит, ему тоже как будто звенело.

Степан смущённо кашлянул.

– Ну, может, показалось, – буркнул он. – С отвычки. Сутки трезвый, вот и звенит.

Они пошли через деревню пешком. Степан нёс лопату, Соня держала Дуню за руку. Деревня просыпалась поздно, по-субботнему: где-то топилась баня, где-то стучал топор, у колонки звякали вёдра. Тамара Ткачёва стояла у своей калитки, в чёрном платке, и смотрела на них. Степан замедлил шаг, будто хотел подойти, но так и не подошёл. Только снял кепку и поклонился ей, низко, неловко. Тамара не ответила, но и не отвернулась.

У дома Сенцовых тарахтел мотор.

Толя стоял во дворе, у открытого капота «буханки», в старом ватнике и вязаной шапке, и протирал тряпкой какую-то деталь. Варвара Степановна виднелась в окне, за геранью. Увидев их, Толя выпрямился, улыбнулся, вытер руки.

– Доброе утро, соседи! – крикнул он через забор. – Куда это вы с лопатой в такую рань? Картошку копать поздновато.

– На горку, – сказал Степан коротко.

– А, к Кочетову. – Толя кивнул. – Работа, значит, опять пошла? Ну и славно. А то стоит дом, как сирота. – Он посмотрел на Соню, и улыбка у него стала ещё теплее. – А девчонку-то зачем тащите? Холодно, снег. Простынет. Оставили бы у бабки Варвары, она бы её блинами накормила.

Соня крепче сжала Дунину руку. Дуня почувствовала, как у девочки похолодели пальцы.

– Она с нами, – сказала Дуня.

– Ну, вам виднее, Евдокия Михайловна. – Толя развёл руками. – Вы у нас теперь главная по горке. – Он помолчал, потом сказал уже другим тоном, участливым: – Как дом-то ваш? Задняя стена держится? Я могу посмотреть, проводку-то вам там всю пожгло, наверно. Приду, сделаю. Бесплатно, по-соседски.

– Спасибо. Не надо.

– Ну, как знаете. – Он снова наклонился над мотором. – Если что, я тут.

Они пошли дальше. Шагов через двадцать Соня, не оборачиваясь, сказала очень тихо:

– У него в машине звенит.

Дуня остановилась.

– Что звенит?

– Не знаю. Как у девочки. Только тише. Как будто там было. Раньше. – Соня подняла на неё глаза. – А он сам холодный. Совсем. Как погреб.

Степан ничего не сказал. Только перехватил лопату поудобнее, как перехватывают оружие, и они пошли дальше, вверх, на горку, и никто из них не обернулся.

На горке их уже ждали Зуев и Кочетов. Кочетов стоял у края траншеи, у старых замшелых камней, и смотрел на чёрную плёнку, придавленную кирпичами, на серый скотч в том месте, где плёнку когда-то разорвали и заклеили. На плёнке лежал тонкий снег. Зуев курил чуть поодаль, хотя Дуня никогда раньше не видела его с сигаретой.

– Бросил пять лет назад, – сказал он, поймав её взгляд. – Сегодня у Гуляева стрельнул.

Фомич тоже пришёл. Сам. Сказал, что понятой нужен, а Ирку звать не надо, она опять всё на телефон снимет и разнесёт. Стоял у вагончика, сняв шапку.

Дуня присела перед Соней на корточки.

– Слушай, – сказала она. – Ты не торопись. Иди медленно. Вдоль траншеи. Как я тебе показывала. Не головой слушай, а ногами. Где сильнее всего звенит, там остановись. И скажи мне. Ничего не трогай. Ничего не копай. Только скажи.

– А если я ошибусь?

– Не ошибёшься.

– А если?

– Тогда я поправлю. Я рядом.

Соня кивнула. Сняла варежки, сунула в карман. Подумала и сняла шапку тоже, отдала отцу. Светлые волосы рассыпались по плечам.

– Так лучше слышно, – объяснила она.

Она пошла вдоль траншеи. Медленно, осторожно, ставя ногу на всю ступню, как ходят по тонкому льду. От дома к обрыву. Дуня шла за ней в двух шагах. Остальные стояли у вагончика и смотрели.

Первые шагов двадцать Соня шла ровно, не останавливаясь. Потом замедлилась. Голова у неё чуть наклонилась набок, как у птицы, которая слушает червяка под землёй. Дуня тоже чувствовала: под ногами, сквозь щебень, сквозь глину, поднималось что-то слабое, ровное, похожее на дыхание. И в нём тоненькая нота. Как отзвук колокольчика.

У старых камней, у заклеенного скотчем места, Соня остановилась.

Постояла. Наклонила голову в другую сторону. Нахмурилась.

– Здесь? – тихо спросила Дуня.

– Нет, – сказала Соня. – Здесь громко, но не здесь. Здесь… как будто эхо. Как в колодце крикнешь, и потом отдаётся. Она не здесь. Она рядом.

Она сошла с траншеи. Сделала шаг в сторону, к обрыву. Потом ещё один. Потом медленно, как будто её тянули за руку, пошла вдоль старых камней, к краю склона, туда, где из земли торчал огромный куст лопуха. Тот самый, Дуня его помнила с первого дня: лопух в человеческий рост, с листьями странного бурого цвета, будто облитыми чаем. Сейчас, в конце октября, он стоял высохший, побуревший совсем, с поникшими листьями, покрытыми мокрым снегом, но всё такой же огромный.

У лопуха Соня остановилась.

Она стояла, не двигаясь, очень долго. Потом медленно опустилась на колени, прямо в мокрый снег, в грязь. Положила ладони на землю, как Дуня её учила. Закрыла глаза.

– Здесь, – сказала она шёпотом.

Дуня опустилась рядом с ней на колени. Положила ладонь на землю рядом с Сониной.

И услышала.

Не крик. Не плач. Смех. Тоненький, девичий, звонкий, будто кто-то смеётся в соседней комнате, за стеной. И звон. Динь. Динь-динь. Мелкий, серебряный, как капли по стеклу. Смех и звон, и под ними, глубоко, на самом дне, то, чего она не ожидала. Не боль. Не страх. Ожидание. Терпеливое, долгое, двадцатидвухлетнее. Как ждёт ребёнок у окна, когда за ним придут. Когда кто-нибудь придёт и скажет: ну вот, мы тебя нашли.

Дуня открыла глаза. По щекам у неё текли слёзы. Она их не вытирала.

– Здесь, – сказала она громко, чтобы слышали у вагончика. – Под лопухом.

Кочетов сделал шаг вперёд и остановился. Зуев положил ему руку на плечо.

– Траншея в двух метрах, – сказал Зуев, подходя. – Рома копал не здесь.

– Рома копал рядом, – сказала Дуня. – Он задел край. Самый край. Браслет и кость. Остальное здесь.

– А почему лопух такой? – спросил вдруг Фомич от вагончика. Голос у него дрожал. – Я его ещё в августе приметил, когда брус привозили. Огромный, а листья бурые. Я ещё подумал, удобрили, что ли.

– Удобрили, – сказала Дуня тихо.

Фомич перекрестился.

Соня всё ещё стояла на коленях, держа ладони на земле. Глаза у неё были закрыты. Губы шевелились.

– Что она говорит? – спросила Дуня.

– Она спрашивает, где её туфелька, – сказала Соня, не открывая глаз. – Красная. Одна. Ей одну оставили, а одну взяли. Она хочет обе. Ей холодно в одной.

Кочетов издал странный звук, похожий на кашель. Отвернулся.

Соня открыла глаза. Посмотрела на Дуню, потом на траншею, потом на большую кучу земли, которая лежала вдоль траншеи с другой стороны. Отвал. Глина, камни, щебень, обломки кирпича, корни. Рома выкидывал туда землю, когда копал. Потом Степан засыпал траншею щебнем, а отвал так и остался лежать, бурый, неряшливый, заросший по краям сорной травой.

Соня встала и пошла к отвалу.

– Соня, – сказала Дуня.

– Подождите, – сказала Соня. – Она говорит, здесь.

Она подошла к отвалу, к тому его краю, что был ближе к лопуху, напротив заклеенного скотчем места. Опустилась на корточки. Посмотрела. Потом протянула руку и, не копая, просто отодвинула пальцем ком мокрой глины, торчавший из склона отвала.

Под глиной было что-то тёмное.

Соня не стала трогать. Она отдёрнула руку и посмотрела на Дуню.

Дуня подошла, присела рядом. Зуев тоже. Он натянул перчатки, наклонился, осторожно, двумя пальцами, отвалил ещё несколько комьев глины. Потом достал из кармана маленькую кисточку, какими сметают пыль, и начал смахивать землю.

Это была туфля.

Женская. Маленькая. Лодочка на невысоком каблуке. Кожа почти истлела, стала чёрной, ломкой, как кора. Подошва отслоилась. Каблук держался на одном гвозде. Но на внутренней стороне, там, где кожа прилегала к стельке и где земля двадцать два года защищала её от воды и воздуха, сохранилась полоска цвета. Тусклого, грязного, но несомненного.

Красного.

Никто не сказал ни слова. Зуев сидел над туфлей неподвижно, с кисточкой в руке. Кочетов стоял за его спиной и смотрел, и лицо у него было таким, что Дуня не могла на него смотреть. Степан у вагончика снял кепку. Фомич крестился, не переставая.

– Рома её выкинул вместе с землёй, – сказал наконец Зуев хрипло. – Когда копал траншею. Задел край. Выкинул в отвал и не заметил. А браслет заметил, он блестел. И кость.

– Вот видите, – сказала Соня тихо. – Она здесь. Её туфелька.

Зуев достал из кармана большой пакет, бумажный, коричневый. Осторожно, кисточкой и ладонью в перчатке, переложил туфлю в пакет вместе с комом глины, к которому она прилипла. Заклеил. Написал на пакете маркером дату, время, место. Попросил Фомича и Степана расписаться как понятых. Они расписались. У Фомича тряслись руки.

– Нужно, чтобы кто-то опознал, – сказал Зуев. – Хотя бы предварительно. Кто видел эти туфли.

– Нина Павловна, – сказала Дуня. – Она нашла тогда первую. На берегу.

Зуев позвонил. Нина Павловна пришла через двадцать минут, запыхавшаяся, в незастёгнутом пальто, в платке, сбившемся набок. Видно было, что бежала от самого магазина. Остановилась у отвала. Зуев молча открыл пакет.

Она смотрела долго. Не трогала. Потом сказала:

– Её.

– Вы уверены?

– Уверена. – Голос у неё был сухой, ровный, как у человека, который давно приготовился и всё равно не готов. – Ей Вера покупала. Вернее, Вера деньги оставила, а Илья Матвеевич в Вологду возил её, в обувной, весной две тысячи четвёртого. Она мне в магазине хвасталась, показывала, ногу задирала: тётя Нина, смотрите, как в кино. Лодочки. На каблучке. Говорила, на выпускной. А сама до выпускного в них ходила, не утерпела. И вот каблук. – Она показала, не касаясь, на каблук, державшийся на одном гвозде. – Видите, гвоздик не родной, толстый. Она каблук сломала, в мае, на мостках. Плакала. Тихон Ерофеевич ей прибил своим гвоздём. Сапожным. Сам. Я помню, она прибежала потом, говорит: дядя Тихон починил, только криво. – Нина Павловна помолчала. – А первая, которую я на берегу нашла, была целая. Левая. Значит, эта правая.

Зуев перевернул пакет. Туфля была правая.

Нина Павловна кивнула, будто это всё решило. Потом отвернулась и пошла к вагончику, к Фомичу, и Дуня увидела, что её плечи трясутся, но плачет она беззвучно, как плачут люди, которые слишком долго держали в себе одно и то же.

– Теперь, – сказал Зуев, поднимаясь, – я звоню Моховой.

Он отошёл к обрыву, где лучше ловила связь. Дуня слышала, как он говорит. Ровно, коротко, по-деловому. Туфля. Женская. Красная. В отвале траншеи, в двух метрах от места, на которое указывает… – он запнулся, – на которое указывают свидетели. Совпадает с описанием обуви пропавшей в две тысячи четвёртом Ширяевой Алевтины. Первая туфля, найденная тогда на берегу, по показаниям свидетелей, была такой же. Да. Да. Понятые есть. Нет, не копали. Ждём.

Он замолчал, слушая. Долго.

Потом сказал: «Понял». И отключился.

Он вернулся к ним. Лицо у него было непроницаемым.

– Ну? – спросил Кочетов.

– Она говорит, туфля – это не тело, – сказал Зуев. – Двадцатилетняя туфля в отвале на бывшей усадьбе, где жила девочка, которой принадлежали туфли. Говорит, её могли выкинуть, потерять, закопать вместе с мусором. Это не доказательство смерти.

Кочетов шагнул к нему.

– Но, – сказал Зуев, и Кочетов остановился. – Но она сказала: копайте. С понятыми, с фотофиксацией, аккуратно, слоями. Если найдёте останки человека, сразу прекращайте и звоните. Приедет сама. С экспертом. – Он помолчал. – Это разрешение, Глеб Арсеньевич. Неофициальное, но разрешение.

Кочетов закрыл глаза.

– Когда? – спросил он.

– Не сегодня. – Зуев посмотрел на небо. Оно темнело, хотя было едва три часа. С севера шли тучи, тяжёлые, низкие, серо-синие. – Через час стемнеет. И снег пойдёт, видите? Ночью копать нельзя. Затопчем, перекопаем, всё испортим. Завтра с рассвета. С фотоаппаратом, с понятыми, с лопатками, с ситом. Как археологи.

– А ночью? – спросил Кочетов.

– А ночью кто-то должен здесь быть, – сказал Зуев. – Чтобы никто не пришёл. Как тогда, после собрания.

– Я буду, – сказал Кочетов.

– И я, – сказал Степан от вагончика. – Я с ним. Вдвоём надёжнее.

Зуев посмотрел на них.

– Не пить, – сказал он Степану.

– Не буду.

– Ружьё есть?

– Есть. Охотничье. Дома.

– Не бери, – сказал Зуев. – Если кто придёт, не трогайте. Звоните мне. Я в пяти минутах. Просто смотрите и звоните. Поняли?

– Поняли.

Дуня стояла у лопуха и смотрела на мёрзлую землю. Соня стояла рядом и держала её за руку.

– Тётя Дуня, – сказала Соня тихо. – А она завтра выйдет?

– Выйдет, – сказала Дуня.

– И её похоронят?

– Похоронят. Рядом с дедушкой. По-человечески.

– А ей не страшно ещё одну ночь?

Дуня присела перед ней на корточки, взяла её холодные руки в свои.

– Она двадцать два года ждала, – сказала она. – Одну ночь она подождёт. Тем более теперь она знает, что мы пришли. Ты ей сказала.

– Я ей сказала, – кивнула Соня. – Я ей сказала: мы тебя нашли.

– Вот и хорошо.

Кочетов подошёл к ним. Он остановился у лопуха, посмотрел на землю, потом на Соню.

– Спасибо, – сказал он ей. Голос у него был совсем тихий. – Спасибо тебе.

Соня посмотрела на него снизу вверх, серьёзно, без улыбки.

– Она вас помнит, – сказала она. – Она говорит, вы ей кораблик сделали. Из коры. Когда она маленькая была. И пустили по ручью. А он уплыл, и она плакала. А вы сказали: он в море уплыл, он теперь большой корабль.

Кочетов стоял неподвижно. Потом опустился на колени прямо в снег, рядом с лопухом, и закрыл лицо руками.

Дуня взяла Соню за руку и отвела к вагончику. Степан накинул на дочь свою куртку и посадил её в «жигулёнок» греться.

Уходя с горки, Дуня обернулась. Кочетов всё ещё стоял на коленях у лопуха. Над ним кружился снег, крупный, медленный, мокрый. Зуев стоял чуть поодаль, у обрыва, с незажжённой сигаретой в пальцах, и смотрел вниз, на дорогу.

Дуня проследила за его взглядом.

Внизу, у подножия холма, на повороте нижней дороги, стояла зелёная «буханка». С выключенными фарами. Мотор, видно, работал: из выхлопной трубы шёл белый пар.

Она стояла там, может быть, минуту. Потом медленно тронулась и уехала в сторону деревни.

Фар так и не включила.

– Видел, – сказал Зуев, не оборачиваясь. – Всё видел. И туфлю, и Нину, и как Глеб на коленях стоит.

– Он теперь знает, что мы нашли место.

– Знает. – Зуев наконец закурил. Затянулся, закашлялся с непривычки. – Хорошо это или плохо, я пока не понял. С одной стороны, он может испугаться и уехать. Куда? У него тут мать, дом, работа. Он двадцать два года никуда не уезжал. С другой стороны… – Он не договорил.

– С другой стороны, он может прийти ночью, – сказала Дуня.

– Может. Но здесь будут двое. И я рядом. – Зуев помолчал. – И потом, что ему тут делать? Останки двадцатилетние, их за ночь не вынесешь. Да и не станет он при свидетелях. Он осторожный. Двадцать два года осторожный.

– А котельная?

Зуев посмотрел на неё.

– Котельная заперта. Ключ у меня. – Он похлопал по карману. – Но ты права. Если он понял, что горку откроют, он понял и то, что за горкой придёт очередь котельной. Значит, у нас мало времени. Меньше, чем я думал.

Они спустились к машине Степана. Соня спала на заднем сиденье, завернувшись в отцовскую куртку, с открытым ртом, с порозовевшими щеками. Степан сидел за рулём, не заводя мотора, и смотрел на дорогу, туда, где только что стояла «буханка».

– Я его двадцать лет знаю, – сказал он, когда Дуня открыла дверцу. – Двадцать лет. Он у меня на свадьбе свидетелем был. Мы с ним рыбу ловили. Он мне радио паять показывал, когда я ещё сопляком был.

Дуня ничего не сказала.

– Я его не боюсь, – сказал Степан. – Вы не думайте. Я боюсь, что я его увижу и не удержусь. Вот этого боюсь.

– Удержишься, – сказала Дуня. – Ради неё. – Она кивнула на спящую Соню.

Степан посмотрел на дочь. Долго. Потом кивнул.

– Отвезу её к вам, – сказал он. – На ночь. Если можно. И сразу обратно, на горку.

– Можно, – сказала Дуня.

Снег шёл всё гуще. Когда они отъезжали, горку уже почти не было видно, только тёмный силуэт недостроенного дома и рядом с ним маленькую фигуру человека, который так и стоял на коленях у высохшего лопуха.

Глава 25. Голубев

В десятом часу вечера в дверь постучали.

Соня уже спала в маленькой комнате, на Дуниной старой кровати, под двумя одеялами, с альбомом под подушкой. Зуев сидел на кухне с кружкой остывшего чая и в который раз перечитывал протокол, составленный днём на горке. Дуня мыла посуду. Стук был негромкий, вежливый, три раза, с паузами. Так стучат старые люди, которые не привыкли, чтобы им сразу открывали.

Зуев встал раньше неё. Подошёл к двери, не включая света в сенях, спросил:

– Кто?

– Голубев, – ответили из-за двери. – Тихон Ерофеевич. Откройте, Антон Сергеевич. Я знаю, что вы тут. Машина ваша у забора.

Зуев открыл.

Голубев стоял на крыльце в длинном чёрном пальто, в каракулевой шапке, с палкой в одной руке и электрическим фонарём в другой. Снег лежал у него на плечах и на шапке. Лицо было серым, губы синими. Видно, стоял он здесь давно, прежде чем решился постучать.

– Проходите, – сказала Дуня из кухни. – Только на третью ступеньку не наступайте. Холодная.

Голубев посмотрел на ступеньку. Потом на Дуню.

– Знаю, – сказал он. – Матрёна тоже всегда говорила. Двадцать лет говорила, и я всё равно каждый раз забывал. – Он аккуратно перешагнул. – А теперь вот помню.

Он вошёл, снял шапку, стряхнул снег. Дуня усадила его к печке. Он сел тяжело, по-стариковски, опираясь на палку обеими руками, и долго молчал, глядя на огонь сквозь щель заслонки. Зуев налил ему чаю. Голубев не притронулся.

– Мне Фомич сказал, – начал он наконец. – Про туфлю. Про лопух. И что завтра копать будут.

– Будут, – сказал Зуев.

– Я хочу при этом быть.

– Тихон Ерофеевич, вам восемьдесят один год, и там будет…

– Я знаю, что там будет. – Голубев поднял на него глаза. Глаза были мутные, водянистые, но смотрели твёрдо. – Я ведь тогда, в две тысячи четвёртом, водолазов отменил. Я. Позвонил в район и сказал: не надо, утонула девка, течение, омут, всё равно не найдёте. Сказал, у нас сенокос, людей нет, чтобы их по берегу водить. А на самом деле у меня ревизия была на носу. Лес. Лесом я тогда торговал, налево, колхозным. Всё начальство в районе знало и молчало, потому что им тоже доставалось. Если бы приехала милиция, стали бы ходить, спрашивать, по дворам, по сараям, по пилораме… – Он махнул рукой. – Вот я и сказал: утонула. И все сказали: утонула. И она двадцать два года лежит под лопухом в двух шагах от дома, а я ей даже имени на кресте не дал. Креста не дал. Ничего не дал.

Дуня поставила перед ним блюдце с вареньем. Он не заметил.

– Я хочу при этом быть, – повторил он. – И хочу, чтобы Глеб при мне. Чтобы я ему в глаза. Сегодня. Пока не передумал. Отведите меня на горку, Евдокия Михайловна. Я сам не дойду, скользко. А машину я в темноте не вожу уже лет пять.

Дуня посмотрела на Зуева. Тот помолчал, потом кивнул на маленькую комнату, где спала Соня.

– Я с ней останусь, – сказал он тихо. – Иди. Только позвони, как дойдёте. И как обратно пойдёшь.

– Позвоню.

– И фонарь возьми. Не его, свой. У него батарейки сели, видишь, жёлтый совсем.

Они вышли. Снег перестал, но лежал теперь ровно, по щиколотку, и ночь от него стала светлой, серо-голубой, как старое серебро. Деревня спала. Только у Сенцовых горело окно на кухне, жёлтое, с геранью, и Дуня, проходя мимо, не повернула головы. Голубев шёл медленно, тяжело опираясь одной рукой на палку, другой на её локоть. Дышал он часто, со свистом.

Наверх, на горку, они поднимались минут двадцать. Голубев дважды останавливался передохнуть. На второй раз, на середине склона, он сказал, не глядя на неё:

– Она ведь ко мне тоже приходила. Матрёна. После пожара. В ноябре.

– Зачем?

– Спросила: Тихон, ты знаешь кто? Я сказал: что кто? Илья пьяный был, курил в постели. Она на меня посмотрела. Вот как вы сейчас. И сказала: ну, раз ты не знаешь, я сама посолю. И ушла. – Он сглотнул. – А в январе её нашли у крыльца. Я на похоронах стоял и думал: старуха, мороз, сердце. Восемьдесят лет. Чего тут думать.

Дуня ничего не сказала. Она шла и чувствовала под ногами склон: холодную, тяжёлую, выжидающую землю.

На горке горел костёр.

Кочетов и Степан развели его у вагончика, с подветренной стороны, из обрезков бруса, и сидели рядом на перевёрнутых ящиках. Над огнём висел закопчённый чайник на проволоке. Увидев два фонаря на тропинке, Степан поднялся, а Кочетов только повернул голову. Когда они подошли ближе и стало видно, кто идёт, он медленно встал.

– Тихон Ерофеевич, – сказал он. – Вы-то зачем?

Голубев не ответил. Он дошёл до костра, отпустил Дунин локоть и остановился перед Кочетовым. Стоял, опираясь на палку, маленький, сгорбленный, в длинном пальто. Огонь светил ему снизу в лицо.

– Глеб, – сказал он. – Я виноват перед тобой. Перед ней. Перед дедом твоим. Перед всеми. Я пришёл сказать. Ты меня выслушай, а потом хоть в огонь толкай.

Степан подставил ему ящик. Голубев сел. Дуня села рядом, на бревно. Кочетов остался стоять.

Голубев рассказывал долго. Про водолазов, про ревизию, про лес. Про то, как Илья ходил к нему всё лето, сначала криком, потом угрозами, потом просьбами. Про то, как Илья однажды в июле, при всех, у сельсовета, сказал ему: «Это ты, Тихон, у тебя «буханка», ты её возил». И как он, Голубев, тогда чуть не ударил старика.

– Я ведь думал, он из ума выжил, – сказал он. – С горя. Все так думали. А он на меня думал, оказывается. На меня. – Голубев покачал головой. – Я тогда на него в район чуть не написал. Что хулиганит. А потом, в октябре, за неделю до пожара, он пришёл ко мне. Трезвый. Тихий. Сел вот как я сейчас. И говорит: «Тихон, прости, я на тебя зря думал. Я теперь, кажись, знаю. Мне только проверить. Ты мне тогда не мешай». Я спросил: кто? Он не сказал. Сказал: проверю – скажу. Сначала тебе, потом в район.

– Это я знаю, – сказала Дуня. – Вы мне говорили.

– Я вам не всё говорил. – Голубев посмотрел на неё. – Я вам не сказал, что было на другой день.

Костёр треснул. Искры взлетели вверх и погасли в темноте.

– На другой день ко мне в контору зашёл Толя Сенцов, – сказал Голубев. – По делу. Счётчик в конторе менять. Он у нас тогда на подстанции работал, все электрические дела в колхозе через него шли. Поменял счётчик, расписался в журнале, сел чай пить. Он всегда так. Посидит, поговорит, новости расскажет. Мужик был свой, ласковый, весёлый, всем нравился. И говорит мне между делом: «Что там, Тихон Ерофеевич, дед Ширяев опять к вам ходил? Совсем, говорят, плохой стал». Я и сказал. – Голубев закрыл глаза. – Я сказал: нет, Толя, наоборот, трезвый был. Говорит, знает, кто Альку увёз. Только проверить хочет. А потом в район. Я ещё засмеялся. Сказал: ну пусть проверяет, лишь бы ко мне больше не ходил.

Стало очень тихо. Только костёр потрескивал, и где-то далеко внизу, в деревне, тявкнула собака.

– И что он? – спросил Кочетов. Голос у него был чужой, ровный.

– Ничего. – Голубев открыл глаза. – Чай допил. Сказал: ну, дай бог, дай бог. Жалко деда. И ушёл. А через шесть дней дом сгорел.

Степан сидел, вцепившись руками в колени. Кочетов не шевелился.

– Я двадцать два года не вспоминал этот разговор, – сказал Голубев. – Честно. Не вспоминал. А вчера Фомич мне рассказал, что Кирюха Бармин в больнице показал. Про канистру. Про то, что Толя ему сказал. И я ночью проснулся. В три часа. Сел на кровати. И вспомнил. Как он чай пил. Как спросил. Как я ему ответил. Слово в слово вспомнил. – Голос у него сорвался. – Это я ему сказал, Глеб. Я. Если бы я промолчал, может, дед твой… Может, он успел бы проверить. Успел бы в район.

Кочетов отвернулся. Он стоял лицом к недостроенному дому, тёмному на фоне светлого неба, и долго молчал. Потом спросил, не оборачиваясь:

– Ночью, когда горело. Вы там были?

– Был. Я одним из первых прибежал. После Толи. Гуляев в Перевалов звонил, пожарных вызывать, а Толя уже был. Уже вёдра таскал.

– Каким он был?

Голубев задумался.

– Одетым, – сказал он медленно. – Совсем одетым. В сапогах, в куртке, в шапке. Все в чём попало выскочили, кто в исподнем, кто в валенках на босу ногу, а он одет, как на работу. Я тогда не подумал. Он же электрик, у него вызовы ночные бывают, может, с вызова шёл. А ещё… – Он помолчал. – А ещё он мне сказал, пока мы воду таскали. Я ему: может, дед жив, может, вытащить? А он мне: нет, Тихон Ерофеевич, бесполезно, сени изнутри на крючке, я дёргал. Я тогда и поверил. Раз на крючке, значит, сам закрылся, сам и курил.

– А дёргал он?

– Не видел. – Голубев покачал головой. – Когда я прибежал, сени уже горели вовсю. К ним уже и подойти нельзя было. А он мне сказал, что дёргал. И потом в протоколе так написали. С его слов.

Дуня вспомнила дело в архиве. Аккуратный почерк протокола: «Со слов Сенцова А. П., дверь в сени была заперта изнутри на крючок». И чужую пометку на полях эксперта: «два очага?», зачёркнутую.

– А Шилов? – спросила она.

Голубев сгорбился ещё больше.

– Шилову я заплатил, – сказал он тихо. – Лесом. Кубов двадцать. Не за пожар даже. Чтобы он в колхоз с проверкой не шёл. Чтобы написал быстро и уехал. Он и написал. Курение в постели, алкогольное опьянение, несчастный случай. А что он там на полях начиркал, я и не видел никогда. – Он поднял голову. – Я не знал, Глеб. Клянусь тебе. Я не знал, что это Толя. Я только знал, что мне удобно, чтобы никто ничего не искал. И всё. И двадцать два года мне было удобно.

Кочетов наконец обернулся. Огонь светил ему в лицо, и Дуня увидела, что он не плачет и не злится. Лицо у него было усталым, очень старым, как будто ему не пятьдесят, а все семьдесят.

– Завтра, – сказал он, – вы всё это скажете следователю. Под протокол. Про лес, про Шилова, про водолазов. Про разговор в конторе. Всё.

– Скажу.

– Вас могут посадить. Взятка, хищение.

– Сроки вышли, – сказал Голубев равнодушно. – Двадцать лет. А если не вышли, пусть сажают. Я восемьдесят один год прожил, мне в тюрьме уже не страшно. Мне вот тут страшно. – Он постучал палкой по мёрзлой земле. – Ходить по этой земле и знать.

Кочетов подошёл к нему. Постоял. Потом протянул руку.

Голубев посмотрел на руку. На Кочетова. Губы у него задрожали.

– Не надо, – сказал он. – Не жми. Не заслужил.

– Я не жму, – сказал Кочетов. – Я вас поднимаю. Вы замёрзли. Пойдёмте в вагончик, там обогреватель.

Он помог старику встать и повёл его к вагончику, медленно, поддерживая под локоть, как Дуня вела его в гору. Степан посмотрел им вслед, потом на Дуню.

– Он ему счётчик менял, – сказал он хрипло. – Чай пил. А через шесть дней.

– Да.

– А мне он радио паять показывал. – Степан сжал кулаки. – Сидел у меня в сарае. Смеялся. Канистру мою видел, конечно видел, она там всегда стояла. – Он вскочил, отошёл от костра на несколько шагов, постоял в темноте спиной к ней. Потом вернулся и сел. – Не пью, – сказал он. – Видите, не пью. Трудно, но не пью.

– Вижу.

Из вагончика доносились голоса. Дуня встала и подошла к двери, приоткрытой на ладонь, чтобы не угореть от обогревателя. Заглянула.

Голубев сидел на раскладушке, укутанный в рабочий ватник поверх пальто, и держал обеими руками кружку. Кочетов сидел напротив, на табурете, локтями на коленях.

– Мать твоя, Вера, – говорил Голубев, – у меня в конторе бухгалтером была. Год. Восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой. Ты тогда мальчишкой был, лет одиннадцати, может, и не помнишь. Ты к ней после школы в контору приходил, садился в углу и на счётах щёлкал, пока она отчёт сводила. Всё хотел быстрее её посчитать. Умная была. Красивая. Злая на язык. Мне однажды при всех сказала: Тихон Ерофеевич, у вас приход с расходом не сходится на двадцать кубов, вы бы хоть считать научились, если воруете. Я её тогда чуть не уволил. А потом думаю: права ведь. И не уволил. А она сама ушла, когда Алька родилась, и уехала.

– Я помню счёты, – сказал Кочетов медленно. – Деревянные. С красными костяшками посередине.

– С красными, – кивнул Голубев. – Они до сих пор у меня в конторе лежат. Конторы нет давно, а счёты лежат. Я тебе отдам.

Кочетов ничего не ответил. Потом протянул руку и поправил старику ватник на плече, сползший набок. Просто так, как поправляют отцу или деду.

Дуня отошла от двери, не скрипнув.

Она вернулась к костру и долго сидела, глядя в огонь. Странное это было чувство. Час назад этот старик сидел у неё у печки и казался ей виноватым во всём: в водолазах, в Шилове, в двадцати двух годах тишины. Он и был виноват. Но сейчас она видела его иначе. Не злодей. Обычный человек, которому было удобно. Таких в каждой деревне половина. Удобно не спрашивать, удобно не видеть, удобно сказать: утонула. Из таких «удобно» и складывается то, что потом двадцать лет болит в стенах. Бабушка говорила: дом болеет не от одного удара. Дом болеет от того, что все кругом промолчали.

Дуня позвонила Зуеву. Коротко пересказала. Он долго молчал в трубке.

– Значит, Голубев его предупредил, – сказал он наконец. – Сам того не зная.

– Да.

– Утром первым делом его допрошу. Мохова к девяти обещала. – Пауза. – Ты обратно когда?

– Скоро. Тихон Ерофеевич отогреется, и пойдём.

– Я Гуляева попрошу проводить. Одна по деревне ночью не ходи.

– Хорошо.

Она отключилась и посмотрела на дом.

Дом стоял тихо. Под снегом, в темноте, он казался законченным: снег прикрыл недостроенную крышу, сгладил неровные края стен, лёг на подоконники пустых окон. Но Дуня чувствовала его даже отсюда, от костра, за двадцать шагов. Ржавое, мокрое, тяжёлое. И под ним, глубже, в котельной, то, что лежало там с августа. Оно было неспокойно сегодня. Как будто тоже слышало.

Она встала и пошла вокруг дома, светя себе фонарём. Степан окликнул её, но она махнула рукой: я рядом.

Снег вокруг дома был ровным, чистым, нетронутым. Только у вагончика и у костра натоптано. Она обошла крыльцо, северную стену, угол. Вышла на ту сторону, где был вход в котельную: железная дверь, обитая жестью, в бетонной стене, на уровне земли, в небольшом приямке, к которому вели три бетонные ступеньки. Над дверью висел новый замок, который Зуев повесил в сентябре, и бумажная полоска с печатью.

Дуня посветила на ступеньки и замерла.

На ступеньках были следы.

Свежие, чёткие, отпечатанные в тонком снегу. Большие, мужские, с рисунком подошвы, похожим на ёлочку. Они спускались по ступенькам вниз, к двери. Стояли там, перед дверью, натоптав небольшую площадку. А потом поднимались обратно и уходили прочь, вдоль стены, к обрыву, туда, где склон круто сбегал к нижней дороге. Туда, где днём стояла «буханка».

Дуня посветила на замок. Замок был цел. Бумажная полоска с печатью тоже. Но на жести двери, чуть ниже замка, на белом инее, которым дверь покрылась к вечеру, был стёрт широкий полукруг. Как будто кто-то стоял, прижавшись к двери ладонью. Или ухом.

Она медленно подняла фонарь и посветила на склон.

Следы уходили вниз, в темноту, неровной цепочкой. Снег начал таять к полудню, потом пошёл снова, к вечеру перестал около девяти. Значит, человек был здесь после девяти. Когда у костра уже сидели Кочетов и Степан. В двадцати шагах. За углом дома.

– Степан! – позвала она. Голос прозвучал тонко и странно в тишине.

Степан прибежал с фонарём. Посмотрел на следы. Наклонился, посветил ближе. Долго смотрел на рисунок подошвы.

– Ёлочка, – сказал он. – Сорок четвёртый, не меньше. Рабочие ботинки. Такие на подстанции выдавали. Раньше. У меня такие были, я на подстанции полгода подрабатывал, в девяностых.

Он выпрямился и посмотрел вниз, на склон, на нижнюю дорогу, на деревню, где у Сенцовых всё ещё горело окно на кухне.

– Он приходил послушать, – сказала Дуня. – Приходил проверить, на месте ли.

– Кто? – спросил Степан, хотя оба знали.

Дуня не ответила. Она стояла перед железной дверью котельной, и ей казалось, что изнутри, сквозь бетон, сквозь жесть, сквозь двадцать сантиметров щебня и полметра раствора, на неё смотрит кто-то молодой, испуганный и очень одинокий. И просит: не уходи. Он придёт снова. Он вернётся.

Она достала телефон и снова набрала Зуева.

Глава 26. Раскоп

Зуев приехал на горку в половине одиннадцатого ночи, с Соней на руках, закутанной в одеяло, сонной и тёплой. Оставить её одну в доме он не решился. Соня проснулась уже в машине, посмотрела на костёр, на людей, на тёмный дом и спросила только: «Он приходил, да?» И, не дожидаясь ответа, снова заснула у Степана на коленях в вагончике, рядом с Голубевым.

Зуев долго стоял над следами у двери котельной. Фотографировал со вспышкой, с линейкой, сбоку, сверху. Мерил рулеткой длину шага. Потом пошёл по цепочке вниз, по склону, светя фонарём, и вернулся минут через двадцать, мокрый до колен.

– До нижней дороги, – сказал он. – Там натоптано у обочины. Стоял, курил. Окурок нашёл. – Он показал пакетик. В пакетике лежал жёлтый фильтр с тёмной полоской у края. – «Ява». Как у Ромкиной котельной в сентябре. Как у твоего забора, когда твой дом подожгли. Как у его крыльца каждый вечер.

– Это доказательство? – спросил Кочетов.

– Это ещё один окурок. – Зуев спрятал пакетик. – Окурков у меня уже три. Если экспертиза скажет, что везде один человек, это будет значить только, что он ходит по деревне и курит. Он здесь живёт. Ему можно ходить где угодно. – Он посмотрел на дверь котельной. – Но он сюда пришёл. Ночью. В снег. Прижался к двери и слушал. Зачем?

– Проверить, – сказала Дуня.

– Проверить. – Зуев кивнул. – Он понял, что мы подходим. Теперь он будет торопиться. А когда человек торопится, он ошибается.

Остаток ночи они дежурили вчетвером, сменяясь по двое. Дуню Зуев заставил поспать хотя бы три часа, в вагончике, на раскладушке, под ватником. Она легла и думала, что не уснёт, и провалилась сразу, будто в колодец, и ничего ей не снилось.

Утро пришло ясное, морозное, розовое. Снег за ночь подмёрз и хрустел под ногами, как сахар. Небо было чистое, высокое, бледно-голубое. Солнце встало над лесом за рекой огромное, красное, и горка вся засверкала, каждая травинка в инее, каждый камень.

К восьми пришли Нина Павловна и Фомич. Фомич принёс термос с чаем и пирожки от жены, Нина Павловна – фотоаппарат, старый, плёночный, в кожаном футляре.

– Цифровой у Антона Сергеевича, – сказала она. – А это для надёжности. Мне ещё муж говорил: цифру сотрут, плёнку не сотрут.

Зуев разметил участок колышками и бечёвкой. Квадрат два на два метра вокруг лопуха, с захватом старых камней. Камни, как он объяснил, были фундаментом сарая. Старого ширяевского сарая, который сгорел вместе с домом и которого с тех пор никто не восстанавливал. Голубев подтвердил: сарай стоял здесь, бревенчатый, на камнях, с земляным полом. Илья держал в нём лошадь, ещё в девяностых, и сено. Потом лошадь продал, а в сарае хранил всякий хлам.

– Он говорил в письме: пойду в сарай с лопатой, – сказал Кочетов тихо. – За три дня до пожара.

– Значит, он понял, где, – сказала Дуня. – Или догадался.

– И не успел.

Лопух срезали первым. Степан рубил его топором у самого корня, и стебель был толстый, как рука, и внутри не белый, а бурый, волокнистый. Корень уходил вглубь, Степан выкопал его осторожно, с комом земли, и Зуев положил ком на брезент, сфотографировал, отложил в сторону.

Потом начали снимать землю. Медленно, слоями, по десять сантиметров, лопатками для рассады, которые Нина Павловна принесла из магазина. Каждый слой Зуев фотографировал, Нина Павловна снимала на плёнку, Фомич записывал в тетрадку: глубина, время, что нашли. Землю высыпали на брезент и просеивали через старое сито для муки, которое Дуня принесла из дома.

В первом слое была трава, корни, мелкий уголь. Во втором – угли покрупнее, обгоревшие гвозди, черепок от горшка, ржавая подкова. Голубев, сидевший на ящике у края раскопа, укутанный в ватник, сказал: «Это от Ильиного Орлика. Он его подковы над дверью вешал, на счастье». В третьем слое уголь кончился. Пошла глина, рыжая, плотная, вязкая.

На глубине сорока сантиметров Степан остановился.

– Тут копали, – сказал он. – Видите? Глина перемешанная. Не слоями лежит, а комьями. С чёрным.

Дуня присела на краю. Он был прав. Глина в одном месте, у дальнего от лопуха камня, лежала иначе: рыхлая, пёстрая, с прожилками тёмной земли, будто её когда-то вынули и положили обратно как попало.

– Перекоп, – сказал Зуев. – Яма. Давно засыпанная. – Он вытер лоб тыльной стороной руки в перчатке. – Дальше я сам. Все отойдите на шаг.

Он копал один, очень медленно, почти по сантиметру, лопаткой и кистью. Остальные стояли вокруг раскопа и молчали. Солнце поднималось выше, иней на траве таял, с крыши недостроенного дома капало. Где-то за рекой, в лесу, стучал дятел. Соня стояла рядом с Дуней, держа её за руку, и Дуня чувствовала, как маленькие пальцы сжимаются всё сильнее.

На глубине шестидесяти сантиметров кисть Зуева наткнулась на ткань.

Он смахнул глину. Ткань была тёмная, грубая, толстая, сгнившая местами до дыр. Шерстяная. Под кистью проступил край, обмётанный широкой тесьмой, и ржавая железная пряжка.

– Попона, – сказал Голубев глухо со своего ящика. – Лошадиная. С пряжками. Колхозная. Таких у нас на конюшне было штук двадцать. Их потом списали, когда лошадей продали. Кто на дачу забрал, кто на подстилку собакам.

Зуев расчистил дальше. Попона лежала свёрнутой, длинным неровным свёртком, метра полтора длиной. Свёрток был перетянут в трёх местах проволокой. Алюминиевой, толстой, в серой оплётке, полуистлевшей, но ещё различимой.

Зуев расчистил одну из перетяжек. Проволока охватывала свёрток, и концы её были скручены вместе. Аккуратно, туго, в несколько оборотов, и кончик скрутки загнут назад, в петельку, и прижат.

Степан вдруг шагнул к краю раскопа и опустился на корточки. Посмотрел на скрутку. Долго смотрел. Потом поднял голову, и лицо у него было белым.

– Это провод, – сказал он. – Алюминиевый. Двухмиллиметровый. Им в деревне ввода в дома делали, в восьмидесятых, с подстанции. – Он сглотнул. – А скрутка… Так скручивают электрики. Пассатижами. Три оборота, потом загиб, потом петлю обжать, чтобы не размоталась и не колола. Меня так учили. На подстанции. В девяносто шестом.

– Кто учил? – тихо спросил Зуев.

Степан не ответил. Он смотрел на скрутку и молчал. Потом встал и отошёл к вагончику, и Дуня слышала, как его там рвёт.

Зуев выпрямился. Снял перчатки. Достал телефон.

– Дальше не копаем, – сказал он. – Всё. Звоню.

Он отошёл к обрыву. Разговор был коротким. Дуня слышала только: «Да. Попона. Свёрток. Перетянут проводом. Нет, не вскрывали. Да. Да, жду». И потом, совсем тихо: «Я же вам говорил, Ирина Викторовна».

Мохова приехала через полтора часа.

Она приехала не одна. С ней была женщина лет пятидесяти, в синей куртке, в очках, с большим металлическим чемоданом, – судебный медик из областного бюро, Гаврилова, как она представилась, Ольга Николаевна. И молодой криминалист с фотоаппаратом и треногой. И ещё одна машина, из района, с двумя операми в штатском.

Мохова вышла из машины и пошла к раскопу. Каблуки сапог проваливались в подтаявшую землю, она не замечала. Остановилась на краю. Посмотрела вниз, на свёрток. На попону. На проволоку.

Лицо у неё не изменилось. Только губы сжались в тонкую линию.

– Кто копал? – спросила она.

– Я, – сказал Зуев. – При понятых. С фотофиксацией. Протокол вот. – Он протянул тетрадку Фомича и папку со своими записями. – Ничего не вскрывали.

Мохова пролистала папку. Молча отдала обратно.

– Ольга Николаевна, – сказала она.

Гаврилова уже надевала комбинезон. Работала она быстро и тихо. Криминалист снимал каждое её движение. Она расчистила свёрток по всей длине. Сфотографировала каждую скрутку. Потом специальными кусачками перекусила проволоку, не трогая узлов, и упаковала каждую перетяжку в отдельный пакет. Потом очень медленно, кистью и пальцами, начала разворачивать попону.

Дуня не смотрела.

Она стояла у вагончика, обняв Соню, прижав её лицом к своему пальто, и смотрела на реку. Река внизу была тёмная, ещё не замёрзшая, гладкая, с белыми закраинами у берегов. Чёрный омут лежал в излучине, как круглое тёмное зеркало. Двадцать два года все думали, что она там. А она была здесь, наверху. Над рекой. В двух шагах от дедова дома.

Соня не плакала. Она стояла тихо и слушала. Потом сказала в пальто, глухо:

– Она больше не звенит.

– Совсем?

– Совсем. Она спит теперь. По-хорошему спит.

Дуня закрыла глаза.

Сзади раздался голос Гавриловой, ровный, спокойный, профессиональный, как голос диктора:

– Скелетированные останки. Один индивид. Положение на правом боку, ноги согнуты в коленях. По предварительной оценке – женщина, молодая, до двадцати лет. Рост около ста шестидесяти. Остатки одежды. Платье, синтетика, сохранилась частично. Правая стопа без обуви. Левая тоже без обуви. – Пауза. – Ирина Викторовна, посмотрите сюда.

Мохова наклонилась. Дуня, не удержавшись, обернулась.

Гаврилова держала в руках, в перчатках, затылочную часть черепа, бережно, как держат яйцо.

– Вдавленный перелом затылочной кости, – сказала она. – Округлый, диаметр около четырёх сантиметров. Нанесён твёрдым тупым предметом с ограниченной поверхностью. Без признаков заживления. Прижизненный, по всей видимости. Это не падение, Ирина Викторовна. Это удар. Сзади.

Мохова выпрямилась. Постояла.

– Ещё что-нибудь?

– Да. – Гаврилова осторожно отвела в сторону кусок ткани у живота. – Здесь… Мелкие кости. Очень мелкие. В области таза. – Она помолчала. – Плодные. Беременность. Срок, по первой прикидке, недель одиннадцать, может, двенадцать. Точно скажу после исследования.

Нина Павловна, стоявшая у края раскопа, тихо, без звука, опустилась на землю. Фомич подхватил её. Кочетов не двигался. Он стоял у старых камней, на том самом месте, где вчера стоял на коленях, и смотрел вниз, и лицо у него было как у человека, который слышит очень далёкую музыку.

Голубев на своём ящике закрыл глаза рукой.

Мохова отошла от раскопа. Достала сигареты. Посмотрела на них и убрала обратно. Потом подошла к Зуеву.

– Возбуждаю, – сказала она коротко. – Убийство. Сто пятая. Сегодня же. Останки в бюро, на полное исследование, генетику на родство с Кочетовым. – Она помолчала. – Вы были правы, Антон Сергеевич. Все два месяца. Я была неправа.

Зуев ничего не сказал.

– Это не значит, что я верю в ваших… – Мохова взглянула на Дуню. Запнулась. – В ваших консультантов. Это значит, что у меня теперь есть тело. Женщина, удар сзади, беременность, проволока. Это я понимаю.

– Проволока, – сказал Зуев. – Гуляев узнал скрутку.

– Скрутку узнал. – Мохова кивнула. – Это хорошо для разговора. Для суда это ничего. Электриков в районе в две тысячи четвёртом было человек тридцать, и все так крутят. – Она посмотрела вниз, на деревню, туда, где у дома Сенцовых стояла зелёная «буханка». – Где он сейчас?

– Дома. С утра во дворе ходит. Дважды выходил на дорогу, смотрел сюда.

– Пусть смотрит. – Мохова повернулась к оперативникам. – Наблюдение. Аккуратно, без шума. Чтобы ни на шаг из деревни без нашего ведома. – Потом снова Зуеву: – Котельная.

– Котельная, – сказал Зуев.

– Там будет мальчик?

– Там будет мальчик.

Мохова долго молчала. Смотрела на недостроенный дом, на его бетонный цоколь, на железную дверь в приямке.

– Чтобы вскрыть монолитную плиту, мне нужна техника, – сказала она наконец. – Отбойники, компрессор, кран, если понадобится. И постановление. И эксперт-строитель, чтобы дом не сложился, когда начнём долбить. Это не лопатками для рассады. – Она подумала. – Сегодня воскресенье. Постановление к среде. Технику к понедельнику следующему. Раньше не успею.

– Через восемь дней, – сказал Зуев.

– Через восемь дней. И до этого – никто к котельной не подходит. Кроме вашего поста. – Она глянула на Кочетова, на Степана, на Фомича. – Никто. Ясно?

Все молчали.

– Ещё одно, – сказала Мохова тише, только для Зуева, но Дуня стояла близко и слышала. – Если это он, он тоже будет знать про понедельник. В деревне всё узнают через час. Вы сами говорили.

– Говорил.

– Значит, у него восемь дней.

– Значит, у него восемь дней, – повторил Зуев.

К вечеру останки увезли. Гаврилова уложила их в специальный ящик, обитый изнутри мягким, каждую кость отдельно, завернув в бумагу, с бирками. Попону и проволоку сложили в пакеты. Раскоп огородили лентой. Опера уехали в деревню, на старенькой «шестёрке» без опознавательных знаков, которую в Сухой Луке через двадцать минут знала каждая собака.

Голубева Мохова допросила тут же, в вагончике, при обогревателе. Допрос шёл больше часа. Старик рассказывал всё снова, медленно, по порядку: водолазы, ревизия, лес, Шилов, разговор в конторе, Толя с вёдрами у горящего дома, «сени изнутри на крючке, я дёргал». Мохова записывала, не перебивая, только иногда переспрашивала дату. Когда Голубев дошёл до счётчика и чая, она подняла голову от протокола и долго смотрела на него. Потом сказала: «Подпишите здесь. И здесь. Каждую страницу». Голубев подписывал, и рука у него не дрожала.

Когда солнце уже клонилось к лесу, на тропинке появилась Варвара Степановна.

Она поднималась медленно, тяжело, держась за палку, в чёрном пальто и сером пуховом платке. Никто её не звал. Опер у машины дёрнулся было ей навстречу, но Зуев остановил его жестом. Варвара дошла до ленты, натянутой вокруг раскопа, и остановилась. Посмотрела вниз, на пустую яму, на рыжую глину, на брезент с просеянной землёй.

Дуня подошла к ней. Варвара не повернула головы.

– Значит, здесь, – сказала она. – Не в омуте.

– Здесь.

– Двадцать два года. – Варвара покачала головой. – А я ведь мимо ходила. За грибами. Каждую осень. Вот по этой тропке. И лопух этот видела. Думала, чего он такой. – Она перекрестилась, медленно, широко. – Алечка. Я ей пирожки пекла. С капустой. Она с капустой любила. Прибежит, бывало: баба Варя, есть пирожки? Есть, говорю, садись. Она сядет, ест, ногами болтает. А Толя мой…

Она замолчала. Так резко, будто наткнулась на стену.

Дуня стояла рядом и чувствовала её. Не дом, а саму старуху, как чувствовала иногда людей, когда они стояли совсем близко и были открыты. От Варвары шло что-то тяжёлое, старое, слежавшееся, как сырая шерсть в сундуке. Стыд. Не нынешний, давний. И под ним, как камень под мхом, страх. Тоже давний. Двадцатидвухлетний.

– А Толя ваш что? – тихо спросила Дуня.

Варвара медленно повернулась к ней. Лицо у неё было серым, глаза сухими.

– Толя мой её до школы на машине подвозил, – сказала она. – Когда автобус не ходил. Зимой. Сам вызывался. Добрый он. Всегда добрый был. – Она помолчала. – Ты ко мне приходи, Дуня. Дом у меня плохой стал. Скрипит. Ночью не сплю. Матрёна, бывало, приходила, солила. А теперь некому.

– Приду.

– Приходи. – Варвара кивнула и, не прощаясь, повернулась и пошла вниз по тропинке, медленно, тяжело, ни разу не оглянувшись.

Зуев подошёл к Дуне и встал рядом. Они оба смотрели старухе вслед.

– Она знает, – сказал он.

– Она боится знать, – сказала Дуня. – Это другое. Но она позвала. Сама.

Перед отъездом Гаврилова подошла к Кочетову.

– Вы родственник? – спросила она.

– Брат.

– Тогда возьму у вас образец. Для генетики. – Она достала из чемодана палочку в пластиковой трубке. – Откройте рот. Вот так. Всё. – Она убрала трубку и помолчала, глядя на него поверх очков. – Если это поможет: она умерла быстро. Скорее всего, сразу. От такого удара не мучаются.

– Спасибо, – сказал Кочетов.

Он стоял у машины, пока та не скрылась за поворотом. Потом вернулся к раскопу, к бечёвке, к пустой яме, и долго стоял над ней.

Дуня подошла и встала рядом.

– Её отдадут? – спросил он, не поворачиваясь. – Потом. Похоронить.

– Отдадут. Когда закончат.

– Я её рядом с дедом положу. На нашем кладбище. И маму из Вологды перевезу. Чтобы все вместе. – Он помолчал. – Она ведь ни разу с ними вместе не лежала. Ни живая, ни мёртвая. Всё порознь.

Дуня взяла его за руку. Он не убрал.

– Я ведь её почти не знал, – сказал он вдруг. – Видел раз пять за всю жизнь. Маленькой. Потом, когда ей тринадцать было, на дедовом дне рождения. Она тогда всё стеснялась, пряталась за деда, а потом осмелела и спросила, правда ли, что я в Москве живу и видел метро. Я сказал: правда. Она сказала: я тоже увижу, вот вырасту и увижу. – Он помолчал. – Не увидела. А я двадцать два года думал, что она утонула. Что сама. Что девчонка глупая, полезла ночью к омуту. Я даже злился на неё. Представляете? Злился.

Солнце садилось за лес. Яма темнела. В ней, на дне, на рыжей глине, остался отпечаток свёртка, длинный, неровный, как след от лодки на песке. Кочетов смотрел на него, и Дуня чувствовала, как через его руку, через холодные пальцы, уходит что-то тяжёлое, двадцатидвухлетнее. Уходит в землю. В ту самую землю, которая так долго держала его сестру и теперь наконец отпустила.

А потом она подняла глаза на дом.

Дом стоял тёмный, тяжёлый, и в нём ничего не изменилось. Ржавое, мокрое, глухое. Девочка ушла из земли, а мальчик остался в бетоне. И дом это знал, и знал, что все уже уходят, и что впереди восемь дней.

И что кто-то внизу, в деревне, тоже считает эти дни.

Глава 27. Тетрадь часовщика

Лев Борисович Липкин позвонил в понедельник, в половине восьмого утра, когда Дуня ещё не успела растопить печь.

– Евдокия Михайловна? – Голос у него был негромкий, интеллигентный, чуть картавый. – Простите, что так рано. Я всю ночь сидел. Нашёл.

Дуня села на табуретку, прямо в ночной рубашке, накинув на плечи платок.

– Что нашли?

– Запись. Папину. Мартовская тетрадь две тысячи четвёртого года. Я её три раза пролистал и не увидел, потому что искал слово «браслет», а папа писал сокращённо. «Брасл.». И почерк у него к тому времени был уже… ну, вы понимаете, ему было семьдесят шесть. Я вам прочитаю, хорошо? Я переписал.

– Читайте.

Шорох бумаги.

– «Семнадцатое три. Брасл. серебр., цеп. панцирн., подвес колокольч., гравир. буква «А» на замке, внутр. Работа – сто восемьдесят. Металл заказчика: ложка серебр., старая. Зак. Анатолий, Сух. Лука. Борода. Тел. раб.» – и дальше номер. Шестизначный. Я проверил по старому районному справочнику, у меня есть, папа их все хранил. Это номер подстанции. Сухолукской подстанции.

Дуня молчала. В печи потрескивали сухие лучины, которые она успела поджечь.

– Евдокия Михайловна?

– Я слышу. – Голос у неё сел. – Лев Борисович, а там ещё что-нибудь есть? Про то, как забирал?

– Есть. Двадцать шестое три. «Брасл. выдан. Оплач. Довол. Сказал: для невесты». – Липкин помолчал. – И ещё, на полях, папиной рукой, карандашом. Я сначала не понял, к чему это. «Ложку жалко. Старинная. Монограмма «С.В.С.». Предлагал купить, отказался».

– «С.В.С.», – повторила Дуня.

– Видимо, инициалы владельца ложки. Папа всегда отмечал, если металл был с историей. Он говорил: в каждой вещи кто-то жил.

Сенцова Варвара Степановна, подумала Дуня. Ложка из бабкиного приданого. Он переплавил ложку собственной матери на браслет для девочки.

– Лев Борисович, – сказала она. – Тетрадь эту никому не отдавайте. Никому, кроме следователя. Ирины Викторовны Моховой. Она сегодня к вам приедет или пришлёт кого-нибудь. Я сейчас позвоню.

– Конечно. – Пауза. – Евдокия Михайловна, я понимаю, что это… Это девочка из реки? Которую нашли?

– Не из реки, – сказала Дуня. – Из земли. Но да. Это она.

Липкин долго молчал в трубке.

– Папа ведь его видел, – сказал он наконец. – Сидел напротив. Брал у него ложку. Мерил запястье на картонке, он всегда мерил на картонке, по образцу. Шутил, наверно. Папа со всеми шутил. – Голос у него дрогнул. – Знаете, он потом всю жизнь говорил: самое страшное в нашем деле – не знать, на чью руку ты работаешь.

Мохова приехала в Сухую Луку к одиннадцати. Сначала заехала в Перевалов, к Липкину, забрала тетрадь, допросила его, сфотографировала страницы. Тетрадь лежала теперь у неё в портфеле, в отдельном пакете, и она то и дело трогала портфель рукой, будто проверяя.

Они сидели в опорном пункте, в маленькой комнате с зелёными стенами, с сейфом в углу и с кружкой «Лучшему папе» на подоконнике. Зуев, Мохова, Дуня. Мохова долго не хотела пускать Дуню, но Зуев сказал: «Ирина Викторовна, без неё вы бы вчера ничего не копали», и Мохова, поджав губы, промолчала.

– Подведём, – сказала она и разложила на столе листки. – Первое. Браслет заказан Анатолием из Сухой Луки, с бородой, с телефоном подстанции, в марте две тысячи четвёртого. Металл – ложка с монограммой «С.В.С.». Сенцова Варвара Степановна, надо проверить, но почти наверняка. Второе. Останки перетянуты алюминиевым проводом с характерной скруткой. Это ничего, но для картины годится. Третье. Свидетель Голубев показывает, что за шесть дней до пожара сообщил Сенцову о подозрениях Ширяева. Четвёртое. Свидетель Бармин показывает, что в ночь пожара видел Сенцова с канистрой и что Сенцов ему угрожал. Пятое. Окурки. – Она взяла ещё один листок. – Пришёл ответ, Антон Сергеевич. Три окурка, которые вы сдали в сентябре и октябре: у котельной, у забора Ремезовой после поджога и… третий, какой у вас третий?

– С нижней дороги, позавчера.

– Нет, этот ещё в работе. Третий был с крыльца Сенцовых. Который вы, – Мохова подняла на него глаза, – подобрали у чужого крыльца без всяких оснований.

– Он бросил его в канаву, – сказал Зуев. – На улицу. Канава общая.

– Хорошо, пусть канава. – Мохова чуть заметно усмехнулась. – Все три окурка – один человек. Мужчина. Совпадение полное. Но это, как вы сами говорили, значит только, что один человек курит в разных местах своей деревни. Мне нужно больше.

– Что ещё?

– Его биоматериал официально. Для сравнения с тем, что найдут в котельной. И на проволоке, если повезёт. И на попоне. Для этого мне нужно, чтобы он хотя бы пришёл. Я хочу его допросить. Как свидетеля по пожару. Пока как свидетеля. – Она посмотрела на Зуева. – Он придёт, как думаете?

– Придёт, – сказал Зуев. – Он всегда приходит. Он сам первым прибегает.

Толя пришёл через сорок минут.

Он вошёл в опорный пункт улыбаясь, в чистой куртке, в начищенных ботинках, с шапкой в руках. Борода аккуратно подстрижена. От него пахло одеколоном и табаком. Поздоровался со всеми за руку, с Зуевым, с Моховой. С Дуней – кивком.

– Евдокия Михайловна. И вы тут. Ну, значит, дело серьёзное.

– Садитесь, Анатолий Петрович, – сказала Мохова.

Он сел. Положил шапку на колени. Сидел свободно, чуть откинувшись, с выражением вежливого любопытства на лице. Дуня, сидевшая в углу у сейфа, смотрела на него и пыталась почувствовать хоть что-нибудь. И не чувствовала. Он был закрыт. Совсем. Как дом, у которого заколочены ставни, заперта дверь и даже печная труба заткнута тряпкой. Ни холода, ни тепла. Ничего.

Это было страшнее всего.

Мохова начала с пожара. Спокойно, по порядку. Где вы были в ночь на тринадцатое октября две тысячи четвёртого года? Как узнали о пожаре? Во сколько прибежали? Что видели?

Толя отвечал так же спокойно. Был дома, спал. Проснулся от собак, от зарева. Оделся и побежал. Первым? Ну, может, и первым, он же ближе всех живёт, через огород. Таскал воду. Пытался открыть сени. Сени были на крючке изнутри. Он дёргал, потом стало жарко, отошёл. Потом прибежали остальные.

– Вы были полностью одеты, – сказала Мохова. – В сапогах, в куртке, в шапке. По показаниям свидетелей.

– Так ведь октябрь, – удивился Толя. – Холодно. Что ж я, в трусах побегу? – Он засмеялся. – Я, Ирина Викторовна, электрик. У меня привычка: вызов ночью – оделся за минуту, как солдат. Двадцать лет так. Жена, бывало, ругалась.

– Свидетель Бармин показывает, что видел вас в ту ночь у сарая Ширяевых с канистрой. До того, как начался пожар.

Толя помолчал. Потом покачал головой, с сожалением, почти с жалостью.

– Кирюха, – сказал он. – Бедный Кирюха. Ему тринадцать лет было. Ночью, в темноте, в зареве. Что он там видел? Он, может, меня с ведром видел. Ведро от канистры в темноте не отличишь. – Он вздохнул. – А теперь, значит, вспомнил. Через двадцать два года. В больнице, на уколах. Ну что ж. Бывает. У него, говорят, и с головой не очень. Пил, дрался. Ромку вон бил.

– Свидетель Голубев показывает, что за шесть дней до пожара рассказал вам, что Ширяев подозревает кого-то в исчезновении внучки и собирается это проверить.

– Тихон Ерофеевич? – Толя поднял брови. – Может, и рассказывал. Он много чего рассказывал. Я у него часто бывал, по работе. Ну и что? Я тогда, помню, ещё подумал: бедный дед, совсем плохой. Всех подозревал. Тихона самого подозревал, вся деревня знает.

Мохова кивнула, будто соглашаясь, и подвинула ему лист.

– Вам знаком этот почерк?

Это была фотокопия страницы из тетради Липкина.

Толя взял лист. Посмотрел. Дуня смотрела на его руки. Пальцы держали лист ровно. Не дрогнули. Только большой палец чуть сильнее прижался к краю бумаги, так что под ногтем побелело.

– Нет, – сказал он. – Не знаком. А что это?

– Это запись часового мастера Липкина из Перевалова. Март две тысячи четвёртого. Заказ на серебряный браслет с колокольчиком и гравировкой «А». Заказчик – Анатолий из Сухой Луки, с бородой. Указан телефон Сухолукской подстанции. Металл заказчика – старинная серебряная ложка с монограммой «С.В.С.».

Толя положил лист на стол. Аккуратно, ровно, рядом с краем.

– Анатолиев в районе, наверно, сотня, – сказал он. – С бородой – половина. На подстанции тогда кто только не работал, и телефон этот все знали, им вся деревня пользовалась, когда свой не работал. – Он помолчал. – А ложки у матери пропадали, было дело. Году в третьем, в четвёртом. Она ещё Галку мою подозревала. Скандал был. Галка в слёзы. Может, Галка и взяла, кто знает. Или Ромка… – Он запнулся. – Нет, Ромка маленький тогда был. Ну, кто-нибудь взял.

Мохова молча смотрела на него.

– Анатолий Петрович, – сказала она наконец. – Я хочу взять у вас образец слюны. Для генетической экспертизы. Это добровольно. Вы можете отказаться.

Толя посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся.

– Да ради бога, – сказал он. – Берите. Мне скрывать нечего. Я в деревне всю жизнь, все меня знают. – Он открыл рот. – Вот. Пожалуйста.

Мохова взяла образец. Толя вытер губы платком, аккуратно сложил платок, убрал в карман.

– Всё? – спросил он.

– Пока всё. Распишитесь в протоколе. Постранично.

Он расписался. Почерк у него был ровный, мелкий, разборчивый, совсем не похожий на почерк в записке «Жду у омута в 11. Т.», которую Дуня видела в Ильиных письмах. Тот был угловатый, нарочито печатный. Наверно, специально.

Толя встал. Надел шапку. Посмотрел на Зуева, на Мохову. На Дуню в углу.

– В понедельник, говорят, котельную вскрывать будете, – сказал он вдруг, легко, будто о погоде. – У Кочетова. Вся деревня знает. Фомич с утра в магазине рассказывал. – Он покачал головой. – Хороший был фундамент. Я сам туда трубы клал. Жалко портить.

– Жалко, – согласилась Мохова.

– Ну, если вам компрессор понадобится, у нас на подстанции есть старый. Могу пригнать. – Он улыбнулся Дуне. – Всего доброго, Евдокия Михайловна. Вы печку-то на ночь закрывайте плотнее. Холода пошли.

Дверь за ним закрылась.

Все трое долго молчали. Потом Мохова откинулась на стуле и закрыла лицо руками.

– Господи, – сказала она в ладони. – Двадцать лет работаю. Такого не видела. Он ни разу не моргнул. Ни разу. – Она опустила руки. – «Печку закрывайте плотнее». Вы слышали?

– Слышали, – сказал Зуев.

– Это угроза.

– Это угроза. И никто, кроме нас троих, не сможет доказать, что это угроза.

Мохова посмотрела на окно, на улицу, где Толя неторопливо шёл к своей «буханке», здороваясь по дороге с Иркой-почтальоншей.

– Он отдал образец, – сказала она медленно. – Без звука. Значит, или он уверен, что ничего на нём нет, или ему уже всё равно.

– Или он уверен, что то, на чём есть, никто не найдёт, – сказала Дуня тихо.

Мохова повернулась к ней.

– Котельная, – сказала она.

– Котельная.

Мохова встала, подошла к окну, постояла.

– Наблюдение остаётся, – сказала она Зуеву. – Двое на машине, круглосуточно. У котельной ваш пост. Никого не подпускать. Я пыталась ускорить технику. Не выходит. Компрессор из области, кран из Вологды, эксперт-строитель в отпуске до четверга. Раньше понедельника не получится. Шесть дней, Антон Сергеевич. Шесть дней и шесть ночей. И каждую ночь он будет знать, сколько осталось. – Она обернулась к Дуне. – А вы… Вы бы уехали на эти дни, Евдокия Михайловна. В Перевалов. К матери.

– Нет.

– Он вам угрожал. Он ваш дом уже поджигал.

– Мой дом его теперь знает, – сказала Дуня. – В прошлый раз он подошёл, потому что дом его своим считал. Бабушкин гость, сосед, электрик. Он у нас проводку менял, когда бабушка жива была. А теперь дом знает, кто он такой. Теперь не подпустит.

Мохова смотрела на неё долго, с выражением, которое Дуня не могла прочесть. Потом сказала:

– Я в это не верю.

– Я знаю.

– Но Антон Сергеевич верит. – Мохова взяла портфель. – Значит, Антон Сергеевич будет ночевать у вас. Каждую ночь. Это приказ, Антон Сергеевич.

Зуев кашлянул.

– Есть, – сказал он.

Мохова уехала в два. Дуня и Зуев стояли на крыльце опорного пункта и смотрели, как её машина поднимает снежную пыль на повороте.

– Ложка, – сказал Зуев. – Он переплавил материну ложку.

– Варвара знает, – сказала Дуня. – Про ложку. Она должна была заметить. Приданое. Монограмма. Она знает, что ложки нет. И знает, что Галина её не брала.

– Ты пойдёшь к ней?

– Она звала. Вчера на горке. Сказала: дом скрипит, ночью не сплю. – Дуня помолчала. – Пойду завтра. С солью.

Зуев посмотрел на неё.

– Он будет дома.

– Он по вторникам в Перевалов ездит. На склад, за кабелем. Варвара говорила. С утра до обеда. – Дуня застегнула пальто. – Я пойду, когда он уедет.

Зуев хотел что-то сказать, потом передумал. Взял её руку, сжал, отпустил.

Дома её ждала Тамара Ткачёва.

Она сидела на лавочке у калитки, в чёрном платке, в мужской телогрейке поверх халата, с руками, сложенными на коленях. Сидела, видно, давно: снег на лавочке вокруг неё подтаял. Увидев Дуню, она не встала.

– Тамара Викторовна. Пойдёмте в дом, вы замёрзли.

– Не пойду. – Тамара смотрела мимо неё, на дорогу. – Мне сказать надо. Здесь скажу.

Дуня села рядом.

– В магазине говорят, – сказала Тамара, – в понедельник котельную долбить будут. У Кочетова. Говорят, Ромка там. – Она повернулась к Дуне. Глаза у неё были красные, сухие, страшные. – Это правда?

Дуня долго молчала. Врать этой женщине она не могла. Сказать правду – тоже.

– Я думаю, да, – сказала она наконец.

Тамара кивнула. Медленно, несколько раз, как кивают, соглашаясь с чем-то давно известным.

– Я знала, – сказала она. – Я с сентября знала. Он мне снился. Каждую ночь. Будто стоит за стеклом, за толстым, мутным, как в аквариуме, и стучит. И что-то говорит, а я не слышу. – Она помолчала. – Я ведь к вам тогда, в сентябре, ругаться приходила. Что вы людям голову морочите. Помните?

– Помню.

– Простите меня.

– Не за что.

– Есть за что. – Тамара сжала руки. – Я и Степана прокляла. И Кирюху. Всех прокляла. А он, значит, всё это время… под бетоном. В двух шагах. А я мимо ходила. – Голос у неё сорвался. – А этот… Толя. Он ко мне в сентябре приходил. Проводку смотреть. Сказал: Тамара, у тебя щиток старый, давай поменяю, бесплатно, ты теперь одна. И поменял. И чай пил. И говорил: не плачь, найдётся твой Ромка, загулял где-нибудь, молодой. Сидел за моим столом. Чай пил.

Она замолчала. Дуня взяла её руку. Рука была ледяная.

– Он сидел за моим столом, – повторила Тамара шёпотом. – Ромкиной ложкой сахар мешал.

Они долго сидели молча. Потом Тамара встала, поправила платок.

– В понедельник я там буду, – сказала она. – Не гоните меня.

– Никто не погонит.

– Я его заберу. Сама. Домой. – Она посмотрела на горку, тёмную на фоне серого неба. – А до понедельника… Вы ему не давайте, ладно? Этому. Чтоб он его не трогал больше. Чтоб не унёс никуда. Вы же можете. Вы дома слышите. Вы скажите дому, пусть держит.

– Скажу, – сказала Дуня.

Тамара ушла. Дуня смотрела ей вслед, потом подняла глаза на горку. Скажи дому, пусть держит. Как будто это так просто. Как будто дом – это сторож с ружьём, а не кирпич и бетон, больной, растерянный, полный чужой боли.

Но она подумала: а ведь он держит. С августа держит. Не отпускает, не забывает, не замолкает. Он для того и болеет, чтобы держать.

Вечером, когда стемнело, Дуня закрывала ставни. Окно в маленькой комнате, где спала теперь Соня, выходило на огород Сенцовых. Дуня подошла его закрыть и остановилась.

Во дворе у Сенцовых, у сарая, горел свет. Дверь сарая была открыта. Внутри, под лампочкой, Толя стоял у верстака и что-то делал. Что именно, отсюда видно не было. Дуня видела только его спину, наклонённую голову, руки, движущиеся ровно, размеренно. Рядом на полу стояла большая жёлтая канистра. И что-то длинное, тяжёлое, в чехле, прислонённое к стене. Перфоратор, подумала Дуня. Или отбойный молоток. Она видела такие у Кочетова на стройке.

Толя вдруг выпрямился. Обернулся. Посмотрел прямо на её окно.

Через темноту, через огород, через тридцать метров. Он не мог её видеть: в комнате не горел свет. Но он смотрел. Долго. Потом поднял руку и помахал ей. Приветливо, по-соседски, как машут через забор.

Потом закрыл дверь сарая. Свет погас.

Дуня закрыла ставни. Руки у неё не дрожали. Она прошла на кухню, где Зуев сидел с Соней над альбомом, и сказала ровно:

– У него в сарае перфоратор и канистра. И он знает, что я видела.

Зуев медленно положил карандаш.

Соня подняла голову от альбома. Посмотрела на Дуню. Потом на тёмное окно. Потом снова на свой рисунок. На рисунке был дом на горке, а над домом туча, огромная, чёрная, с белыми зигзагами молний.

– Он ждёт плохую погоду, – сказала Соня спокойно. – Чтобы никто не услышал.

Глава 28. Дом Варвары

Во вторник в половине девятого зелёная «буханка» выехала со двора Сенцовых, повернула налево, к трассе, и скрылась за поворотом. Через минуту по той же дороге, не торопясь, проехала серая «шестёрка» с двумя операми. Дуня смотрела на это из окна кухни, держа в руках кружку. Чай давно остыл.

Зуев позвонил через двадцать минут.

– Свернул на Перевалов. Едет ровно, девяносто. Наши за ним. Склад кабельный на Заводской, он там всегда по вторникам. Часа три у тебя есть. Четыре, если повезёт.

– Хорошо.

– Дуня. – Он помолчал. – Если что, если хоть что-то не так, сразу звони. Я у Кочетова на горке, пять минут.

– Позвоню.

Она взяла с полки бабушкин холщовый мешочек с солью. Соль была старая, серая, крупная, четверговая, ещё Матрёной заготовленная, с травами. Дуня берегла её для особых случаев. Мешочек был лёгкий, почти пустой. Она подумала и положила в карман ещё обычную, из магазина, в бумажном кульке. Надела бабушкин платок. Соню она оставила у Степана: девочка с утра плакала, не хотела отпускать, говорила, что «у бабы Вари в доме страшно, там кто-то в бане сидит», и Степан увёл её на горку, к Кочетову, клеить из фанеры скворечник.

Дом Сенцовых стоял через огород. Крепкий, пятистенок, обшитый вагонкой, крашенный в голубое, с белыми наличниками, с геранью в окнах. Самый ухоженный дом на улице. Толя каждый год подкрашивал наличники, менял доски на крыльце, следил за водостоками. Мужские руки в хозяйстве, говорили соседки с завистью.

Дуня подошла к калитке и остановилась.

Дом был болен. Она знала это и раньше, чувствовала издалека, через огород, ночами, как чувствуют сырость из подвала. Но сейчас, у самой калитки, это обрушилось на неё сразу, целиком, так, что она схватилась за штакетник. Не ржавое, мокрое, как на горке. Другое. Сухое, затхлое, слежавшееся, как старое бельё в сундуке, который двадцать лет не открывали. Запах нафталина и прелой шерсти. И под этим – холод. Не тот холод, что на её третьей ступеньке, острый, внезапный. Ровный, глубокий, давний. Как холод в погребе, который никогда не бывает тёплым.

Варвара открыла сама, не дожидаясь стука. Будто стояла за дверью.

– Пришла, – сказала она. – Заходи. Уехал он.

– Знаю.

Варвара посторонилась. Дуня вошла.

Внутри было чисто, тепло, пахло пирогами и сушёной мятой. Половики, вышитые салфетки, фотографии в рамках на стене. Толя молодой, в армейской форме. Толя с женой, Галиной, на свадьбе, оба смеются. Толя у «буханки», с удочкой. Варвара с мужем, давно покойным, на фоне этого же дома, ещё некрашеного. Иконы в красном углу, с лампадкой. Всё как у всех. Всё как надо.

И всё это было больно.

Дуня стояла посреди горницы и слушала. Дом скрипел. Не половицами, не стенами – чем-то внутри себя, как скрипят зубы у человека во сне. Он был напряжён, сжат, как человек, который двадцать два года держит на плечах что-то тяжёлое и боится разжать руки.

– Чаю? – спросила Варвара.

– Потом. Можно, я пройду? По дому. Мне надо послушать.

– Иди. – Варвара села на лавку у печки. – Куда хочешь иди. Везде иди. Только в его комнату не ходи, он заметит. Он всё замечает.

Дуня пошла.

Кухня. Здесь было тепло и почти спокойно. Только у стола, у того места, где обычно сидел хозяин, что-то тянуло, как сквозняк из щели. Горница. Боль ровная, тупая, как старый синяк. Спальня Варвары. Здесь было страшно. Не остро, а глухо, по-старушечьи: так боятся ночами, лёжа без сна и прислушиваясь к шагам. Сколько ночей она тут пролежала, прислушиваясь? Дуня положила ладонь на стену у кровати и почувствовала их все сразу, тысячи ночей, и в каждой – скрип двери, шаги в сенях, звук воды в умывальнике. Сын пришёл. Поздно. Опять поздно. Не спрашивай. Не спрашивай.

Дверь в комнату Толи была закрыта. Дуня остановилась перед ней. Из-за двери не шло ничего. Совсем ничего. Пустота, как в заколоченном доме. Как от него самого вчера в опорном пункте.

Она прошла мимо.

Сени. Кладовка. Двор. И в конце двора, за сараем, у забора, маленькая чёрная баня с низкой дверью и закопчённым окошком.

Дуня сделала к ней шаг и остановилась.

Оттуда несло так, что у неё перехватило дыхание. Гарь. Старая гарь, впитавшаяся в брёвна. И вода, много воды, грязной, с глиной, с песком. И что-то острое, химическое, бензиновое. И кровь. Не много. Чуть-чуть. Как от разбитого носа, от поцарапанной щеки. Но кровь.

Она вернулась в дом. Варвара сидела на лавке, как сидела.

– Баня, – сказала Дуня.

Варвара медленно подняла на неё глаза.

– Баня, – повторила она. И замолчала. Потом сказала: – Садись, Дуня. Чай налью.

Дуня села. Варвара налила чай, придвинула пироги. Руки у неё двигались сами, привычно, а лицо было неподвижным. Потом она села напротив и долго смотрела на свою чашку.

– Шестнадцатого мая, – сказала она, – он пришёл в четыре утра. Я не спала. Я никогда не сплю, когда его нет. Слышу, калитка. Потом не в дом идёт, а на двор. Потом слышу, баню топит. В четыре утра. В мае. Я встала, посмотрела в окно. Дым из трубы. А он у бани стоит, раздетый по пояс, и куртку в печку суёт. Я подумала: что ж ты куртку жжёшь, она ж новая, я тебе на день рождения покупала. А утром он пришёл завтракать, а у него щека расцарапана. Вот так, – она провела пальцами по своей щеке, три полосы. – Я спросила. Он сказал: на подстанции авария была ночью, полез в щит, об проволоку. А утром Илья прибежал, Алька пропала. И все пошли искать. И он пошёл искать. Всю деревню водил. С фонарём. Громче всех кричал: Аля! Аля!

Она замолчала. Дуня не перебивала.

– Я тогда подумала, – сказала Варвара. – Подумала и не додумала. Нельзя такое думать. Он же мой. Я его родила. Сорок лет его растила, кормила. Он мне дров наколет, воды наносит, крышу перекроет. Он добрый. Он всем помогает. Он не может.

– А ложка? – тихо спросила Дуня.

Варвара вздрогнула, будто её ударили.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Варвара встала, подошла к буфету, открыла нижний ящик. Достала свёрток в чистой льняной салфетке. Развернула. На салфетке лежали пять серебряных ложек, старинных, тяжёлых, потемневших, с вензелем на ручке. Варвара положила их на стол перед Дуней.

– Шесть было, – сказала она. – Мамино приданое. «С.В.С.» – это не я. Это мама. Серафима Васильевна Сухова, в девичестве. – Она погладила ложки. – Шестая пропала весной. В марте две тысячи четвёртого. Я на Галку подумала. Скандал был. Галка в крик, плачет, кричит: не брала я, не брала, вы меня с первого дня невзлюбили. А Толя сидел и молчал. И потом сказал: мам, ну что ты, найдётся. И не нашлась. – Варвара подняла на Дуню мокрые глаза. – Я Галке потом так и не извинилась. Она уехала, а я так и не извинилась.

– А в октябре? – спросила Дуня. – Когда горело?

Варвара закрыла глаза.

– Не было его. – Голос у неё стал совсем тихим. – Не было ночью дома. Я опять не спала. Слышу, калитка в первом часу. Ушёл. А в начале третьего зарево. Я к окну. И вижу, он бежит по огороду. Не от дома к пожару. От пожара к дому. Через огород. Потом в сени зашёл, я слышала, и вода в умывальнике. Минуту, две. И снова побежал. Обратно. Уже к пожару. И кричит: горит! Ширяевы горят! Люди!

Дуня молчала. Перед глазами у неё стоял протокол. «Со слов Сенцова А. П.».

– А от него бензином пахло, – сказала Варвара. – Утром. Я его куртку стирала. Он не дал. Сказал: сам. И сам постирал. В бане. Он никогда сам не стирал. Ни разу в жизни.

– Вы никому не сказали.

– Кому? – Варвара открыла глаза. – Матрёне сказала. Одной. В декабре. Пришла к ней и сказала: Матрёна, мне страшно. Она меня выслушала. Долго молчала. Потом сказала: Варя, я с ним сама поговорю. Ты не бойся. Ты мне только скажи, когда он дома будет один, без тебя. Я сказала: восемнадцатого января, я к сестре в Покровку уеду на крещенье. – Варвара сжала ложку в руке так, что побелели пальцы. – Я уехала. Девятнадцатого вернулась. А Матрёна у крыльца лежит. Мёртвая. Замёрзшая. И все говорят: сердце, старая, мороз.

Тишина в доме стала такой плотной, что Дуня слышала, как тикают ходики на стене.

– Я её убила, – сказала Варвара. – Я. Я ей сказала, когда он один будет. Я её к нему послала.

– Вы не знали.

– Знала. – Варвара покачала головой. – Знала. Всегда знала. Только думать не давала себе. А сама пошла к Матрёне, к крыльцу её, двадцатого, когда её уже увезли. Ночью пошла, чтоб никто не видел. И посолила ступеньку. Ту, где она лежала. Третью. Как она меня учила: где человек недобро помер, соль положи, чтобы душа не мёрзла. – Она всхлипнула, сухо, коротко. – А она мёрзнет. Двадцать лет мёрзнет. Ты ведь знаешь, Дуня. Ты на неё не наступаешь.

– Не наступаю.

– Это моя соль. – Варвара закрыла лицо руками. – Моя. Не помогла.

Дуня сидела, не двигаясь. Третья ступенька. Холодное место, которое она всю жизнь обходила, сначала по бабушкиному слову, потом по привычке, потом потому что чувствовала. Двадцать один год. Бабушка лежала там, на снегу, с открытыми глазами. И соль Варвары, горсть серой соли на мёрзлых досках, ночью, тайком.

Она взяла Варвару за руки. Отняла их от лица.

– Варвара Степановна, – сказала она. – А в августе? Двадцать девятого?

Варвара смотрела на неё долго. Потом сказала одними губами:

– Пришёл в три. Мокрый. Сапоги в бане мыл. Щебёнка в протекторе. Я утром нашла камушек у порога, серый, острый. Как на горке у Кочетова. – Она сглотнула. – А в сентябре я в его куртке, в кармане, телефон нашла. Не его. У него кнопочный, старый. А этот новый, большой, в чехле, на чехле картинка наклеена. Зверь какой-то мультяшный. Жёлтый, с ушами. Я подержала и обратно положила. И ничего не сказала. Даже себе не сказала.

– А участковому сказали, что он всю ночь дома был.

– Сказала. – Варвара опустила голову. – Он попросил. Утром. Тридцатого. Пришёл на кухню, сел, говорит: мам, если спрашивать будут, я дома был, у меня голова болела. И посмотрел. Ласково так. Как в детстве смотрел, когда варенье таскал. И я сказала: хорошо, сынок.

Она замолчала. Потом подняла голову и посмотрела Дуне прямо в глаза.

– Я всё скажу, – сказала она. – Следователю. Всё, что тебе сказала. И про ложку, и про баню, и про телефон, и про Матрёну. Пусть пишут. Только… – Голос у неё дрогнул. – Только не при нём. Не смогу при нём. Он посмотрит, и я опять скажу: хорошо, сынок.

– Не при нём, – сказала Дуня. – Я обещаю.

Она встала. Взяла мешочек с солью. Пошла по дому, медленно, из комнаты в комнату, и солила. Пороги, подоконники, углы. Шептала бабушкины слова, которые знала с детства и смысла которых до сих пор не понимала до конца: про то, что было, то названо, а что названо, то не держит. Дом слушал. В горнице он вздохнул, тяжело, как старик, который садится после долгой работы. В спальне Варвары скрип стал тише. На кухне, у хозяйского места, сквозняк чуть ослаб.

В баню она не пошла. Баню соль не возьмёт. Баню надо будет называть вслух, при людях, при следователе, всё до последнего. Потом.

Она вернулась на кухню. Варвара всё так же сидела над ложками.

– Легче? – спросила Дуня.

Варвара прислушалась. К дому. К себе.

– Легче, – сказала она удивлённо. – Господи. Двадцать лет. А тут… Легче.

Телефон у Дуни в кармане завибрировал. Зуев.

– Дуня, он развернулся. На складе не был. Доехал до Перевалова, постоял у заправки минут десять и обратно. Наши за ним, но держат дистанцию. Будет минут через пятнадцать. Уходи.

– Ухожу.

Она сунула телефон в карман. Варвара уже стояла, заворачивая ложки обратно в салфетку.

– Он знает, – сказала Варвара. – Он почуял. Он всегда чуял, когда я… – Она не договорила. – Иди задами. Через огород, мимо бани, там калитка в проулок. Он с улицы приедет.

– А вы?

– А я пироги пеку. – Варвара отвернулась к печке. – Всегда пекла. Иди, Дуня. Иди скорей.

Дуня вышла через двор. Мимо сарая, мимо бани. У бани она не остановилась, только ускорила шаг, чувствуя, как оттуда, из низкого закопчённого окошка, тянет холодом ей в спину. Калитка в проулок была на щеколде. Она откинула щеколду, вышла, закрыла за собой.

Когда она дошла до своего крыльца, на улице заурчал мотор. Зелёная «буханка» въехала во двор Сенцовых. Хлопнула дверца.

Дуня стояла на своём крыльце, на второй ступеньке, и смотрела через огород. Толя вышел из машины, постоял. Потом медленно пошёл не к дому, а к бане. Открыл дверь. Заглянул внутрь. Постоял. Закрыл.

Потом повернулся и посмотрел на её дом.

Дуня не стала прятаться. Она стояла и смотрела на него в ответ, через огород, через голые кусты смородины, через тридцать метров мёрзлой земли. Он не помахал на этот раз. Просто стоял и смотрел. Потом пошёл в дом.

Дуня поднялась на крыльцо, переступив через третью ступеньку. На этот раз она остановилась и посмотрела на неё. На серые доски, на щель между ними, на сучок, похожий на глаз.

– Я знаю, бабушка, – сказала она тихо. – Я теперь всё знаю.

Холод от ступеньки поднялся ей навстречу. Не злой. Ждущий.

Зуев приехал через десять минут. Не на своей машине: пешком, задами, с горки, по тому же проулку, по которому она только что прошла. Сел у неё на кухне, не снимая куртки, и слушал. Дуня рассказывала всё, по порядку, ничего не пропуская. Баня, куртка, щека. Ложки. Шестнадцатое мая, тринадцатое октября, восемнадцатое января, двадцать девятое августа. Соль на третьей ступеньке. Телефон с жёлтым мультяшным зверем на чехле.

Когда она дошла до телефона, Зуев поднял голову.

– Жёлтый, с ушами?

– Так она сказала.

Зуев достал свой телефон, полистал, показал ей. Фотография из розыскного дела: Рома Ткачёв, улыбающийся, с телефоном в руке, в зеркале, на фоне ковра. На чехле телефона – жёлтая наклейка. Мультяшный зверёк с огромными ушами.

– Тамара его дала, – сказал Зуев. – В сентябре. Когда заявление писала. Сказала: вот его телефон, такой. Чехол я ему сама купила.

Он позвонил Моховой из сеней, плотно прикрыв дверь. Говорил долго. Дуня слышала только отдельные слова: «мать», «сама», «не при нём», «шестнадцатое мая», «нет, не записывал, она к Ремезовой пришла». Потом долгую паузу. Потом: «Понял. Да. Сделаю».

Он вернулся на кухню и сел.

– Мохова говорит, это много, – сказал он. – Очень много. Мать против сына, сама, добровольно. Если подтвердит под протокол, это уже не разговор. Это показания.

– Его задержат?

– Нет. – Зуев покачал головой. – Не сейчас. Мохова говорит: задержу на двое суток, а дальше что? Суд спросит: где тело мальчика, где телефон, где браслет? Мать старая, сын её будет давить через адвоката, она откажется, скажет, наговорила с перепугу. И он выйдет. И уже будет знать всё. – Он потёр лицо. – Она хочет сначала котельную. Чтобы, когда его возьмут, на столе лежало всё сразу.

– А Варвара?

– Варвару завтра увезём. Тихо. Скажем, к сестре в Покровку, давление. Мохова сама к ней туда приедет. Там и допросит. Без него.

– Он поймёт.

– Поймёт. – Зуев посмотрел в окно, на голубой дом через огород. – Он уже понял. Ты видела, как он к бане пошёл? Не в дом. К бане. Проверить. – Он помолчал. – Мохова говорит: значит, он теперь знает, что мать заговорила. И знает про понедельник. И у него остаётся одно.

– Котельная, – сказала Дуня.

– Котельная. Если он вынесет оттуда мальчика до понедельника, у нас ничего не будет. Ни тела, ни телефона, ни браслета, если он там. Только старуха, которая боится сына, и окурки.

– Там твой пост.

– Мой пост – это я, Гуляев и Кочетов по очереди. И опера в машине у его дома. – Зуев усмехнулся невесело. – Армия.

Соня вернулась с горки к вечеру, со скворечником под мышкой, кривым, с прибитой криво крышей. Поставила его на подоконник. Посмотрела на Дуню.

– Баба Варя теперь спит, – сказала она. – Я слышала оттуда. Она первый раз спит.

– Откуда ты знаешь?

– Дом перестал скрипеть. – Соня пожала плечами, будто это было очевидно. – А баня всё равно плачет. Баню ещё не вылечили.

– Не вылечили, – согласилась Дуня.

Ночью Дуня долго не спала. Лежала, слушала дом. Зуев спал на раскладушке в горнице, тихо, по-солдатски, и время от времени просыпался и подходил к окну. Через огород, у Сенцовых, всю ночь горел свет в окне кухни. Никто его не выключал до самого утра.

Глава 29. Тарабарская грамота

Мать приехала в среду, в начале одиннадцатого, на белой «ниве» Валеры.

Дуня увидела машину из окна и не сразу поверила. Мать не была в Сухой Луке двадцать один год. С похорон. Уехала тогда, на следующий день после поминок, забрав икону и коробку книг, и больше не приезжала. Ни на Пасху, ни на Радоницу, ни когда Дуня заболела воспалением лёгких и лежала тут одна с температурой под сорок. Звонила. Присылала деньги. Не приезжала.

А теперь вылезала из машины, в бежевом пальто и в шляпке, с большой сумкой в руках, и стояла у калитки, глядя на дом. На обгоревшую заднюю стену, видную из-за угла. На яблони. На крыльцо.

Валера, грузный седой мужчина в кожаной куртке, вылез с другой стороны, обошёл машину и встал рядом с ней, не говоря ни слова. Просто встал рядом.

Дуня вышла на крыльцо.

– Мама.

– Нашли, – сказала мать. Голос у неё был хриплый. – Вчера вечером. В последней коробке. В самой последней, представляешь. Под Валериными покрышками. – Она подняла сумку. – Я не стала звонить. Решила, сама привезу. Ты ведь просила.

Она открыла калитку и пошла по дорожке. Дойдя до крыльца, остановилась. Посмотрела на ступеньки.

– Третья, – сказала Дуня.

– Помню, – сказала мать. – Я всё помню.

И не перешагнула. Встала на третью ступеньку. Обеими ногами. Дуня видела, как она вздрогнула, как побелело её лицо, как она схватилась за перила. Постояла так секунду, две, три. Потом поднялась на крыльцо.

– Двадцать один год, – сказала она. – Двадцать один год я не могла на неё наступить. Даже в голове. Даже во сне. Мне Варвара тогда позвонила, девятнадцатого, утром. Кричала в трубку так, что я ничего не поняла, только слово «крыльцо». Я приехала к обеду, а её уже в дом занесли. А на ступеньке, вот тут, пятно. Тёмное, вмёрзшее. Я тогда подумала: от головы. Отвернулась и больше не смотрела.

Дуня обняла её. Мать стояла, не двигаясь, потом вдруг уткнулась ей в плечо и заплакала, коротко, сухо, как плачут люди, которые разучились.

Валера тактично отошёл к машине и закурил.

На кухне мать достала из сумки свёрток, завёрнутый в старое полотенце с петухами. Развернула. Внутри лежала книга. Толстая, тяжёлая, в коричневом кожаном переплёте, потёртом до белизны на углах, с медными застёжками, одна из которых была сломана. На корешке стёртое тиснение.

– Псалтирь, – сказала мать. – Я думала, просто Псалтирь. Я её даже не открывала никогда. Боялась. Мама её трогать не давала. Говорила, дедова. Её дед из Каргополя привёз, когда староверов разгоняли.

Дуня открыла застёжку. Переплёт скрипнул.

Первые страницы были пожелтевшие, в бурых пятнах, с крупными церковными буквами, красными и чёрными. А на внутренней стороне обложки, на форзаце, выцветшими рыжими чернилами, мелким, острым, очень старым почерком было написано: «Сия азбука тарабарская, сиречь простая литорея, для тайнописания. Писал Ильи Кузьмина сын Евсей, лета семь тысяч четыреста первого».

И под этим – таблица.

Две строки букв, одна над другой. Верхняя: «б в г д ж з к л м н». Нижняя: «щ ш ч ц х ф т с р п». И приписка: «Гласныя же оставляй, якоже суть. А которая буква верхняя, та нижняя, а которая нижняя, та верхняя. Чти назад, якоже вперёд».

Дуня смотрела на таблицу, и у неё звенело в ушах.

Простая. Совсем простая. Как таблица умножения. Бабка говорила: подрастёшь, научу. И не научила. Не успела. Или не захотела, пока не время.

– Я ведь могла её найти, – сказала мать тихо. – Двадцать лет назад. Открыть и найти. И ты бы тогда… И всё бы раньше…

– Ты не знала, – сказала Дуня.

– Я не хотела знать. – Мать покачала головой. – Это другое. Я всю жизнь не хотела знать. Про мамины дома, про её соль, про то, что ты видишь. Я думала, если не смотреть, оно пройдёт. У тебя пройдёт. Ты вырастешь, уедешь в город, выучишься, выйдешь замуж, и всё это… – Она махнула рукой. – А оно не прошло.

– Не прошло.

– Ты помнишь поминки? – спросила мать вдруг. – Ты тогда встала посреди стола, пятнадцатилетняя, белая вся, и сказала: бабушка не поскользнулась, бабушку толкнули. Я, говоришь, на ступеньке чую. А я тебе при всех сказала: замолчи. Сядь и замолчи, не позорь меня. И ты села. – Она помолчала. – Я тебе не потому так сказала, что не поверила. А потому что сама так подумала. Когда пятно это увидела. Не там оно было, где бывает, если поскользнёшься. Не как падают. Как будто её… А потом все сказали: наледь, сердце, возраст. И я сказала: наледь. Мне так было легче. И тебе рот закрыла, чтобы самой молчать было легче.

Дуня молчала. Двадцать один год она помнила это «не позорь меня». Тишину за столом, мамино белое лицо, Варвару, которая уронила ложку. И думала, что мать её стыдится, как стыдилась бабки. Потом была та ссора, через год, когда мать хотела продать дом, и Дуня кричала и ударила её. И с тех пор всё между ними было как на третьей ступеньке: холодно, и все переступают.

– Я помню, – сказала она наконец.

– Прости меня.

– Мама, я тебя давно…

– Нет. – Мать покачала головой. – Не говори «давно». Скажи просто: прощаю. Мне надо это услышать.

– Прощаю. – Дуня помолчала. – И ты меня. За тот раз.

– Я тебя в тот же вечер простила, – сказала мать. – Ты только не знала.

Мать кивнула. Вытерла глаза. Потом решительно придвинула к себе книгу.

– Ну, – сказала она своим обычным голосом, учительским, сухим. – Давай читать. Я, между прочим, тридцать лет русский язык в школе преподавала. Неужели с бабкиной тарабарщиной не справлюсь.

Дуня принесла с полки домовую книгу. Синюю, коленкоровую, с бечёвкой. Раскрыла на последних страницах. Положила рядом с Псалтирью. Взяла карандаш и чистую тетрадь.

«Ася жоциса т хепакору».

«А» гласная, остаётся. «С» – верхняя? Нет, нижняя, под «л». Значит, «л». «Я» остаётся. «Аля».

«Ж» верхняя, под ней «х». «О» остаётся. «Ц» нижняя, над ней «д». «И». «С» – «л». «А». «Ходила».

«Т» нижняя, над ней «к». «К».

«Х» – «ж». «Е». «П» – «н». «А». «К» – «т». «О». «Р» – «м». «У». «Женатому».

«Аля ходила к женатому».

Дуня написала это в тетради. Большими буквами. Посмотрела. Мать смотрела через её плечо.

– Господи, – сказала мать.

Дальше пошло быстрее. Через полчаса Дуня уже не смотрела в таблицу, буквы сами переворачивались в голове, как будто она всегда это умела. Мать сидела рядом и записывала под диктовку. Валера заглянул на кухню, увидел их, молча поставил чайник и ушёл обратно к машине.

Записи начинались с мая две тысячи четвёртого.

«Аля ходила к женатому. Нина знает, не говорит. Илья не верит».

«Ищут у омута. Туфля одна. Я не чую воды. Её в воде нет».

«Июнь. Была у омута. Пусто. Была у Ильи на горке. Под сараем ноет. Сказать Илье не могу, он с ума сойдёт, копать начнёт при всех. А тот рядом».

– «Тот рядом», – повторила мать. – Кто – тот?

– Дальше, – сказала Дуня.

«Июль. Илья говорит, борода, «буханка», женатый. На Тихона думает. Не Тихон. Тихон чистый, в его доме этого нет. Обошла три «буханки». Мельников – блуд, но не кровь. Кольцов в больнице с марта. Остаётся один».

Пауза. Пустая строка. Потом:

«Лепдош Кося».

Дуня перевела, не глядя в таблицу. Перевела и замолчала.

– Что? – спросила мать.

– «Сенцов Толя», – сказала Дуня.

Мать положила карандаш.

– Варин? – сказала она шёпотом. – Толечка? Он же… Я его маленьким помню. Он у нас яблоки воровал. Вежливый такой мальчик был. Всегда здоровался.

– Он и сейчас вежливый, – сказала Дуня.

Она читала дальше. Почерк у бабки к осени стал мельче, неровнее, строчки шли наискось.

«Август. Ходила к Варе. В доме у Вари баня плачет. Варя не знает. Или знает, не хочет. Сказать Варе – убить Варю».

«Ложка у Вари пропала, мамина. Варя на Галину думает. Не Галина. Илья говорил, браслет серебряный. Ложка Варина на браслет».

«Сентябрь. Илья был у меня. Пьяный. Плакал. Говорит, всех обойду, найду. Сказала ему: ищи у себя под ногами. Не понял».

«Октябрь. Илья понял. Говорит, Тихону сказал. Дурак. Тихон дурак, всем говорит».

«Илья сгорел. Я знаю, кто. Кося ноцхёч. Толя поджёг».

«Была у горки. Посолила место. Чтоб беда по деревне не пошла, пока некому сказать. Тихону сказала: знаешь кто? Не знает. Нина молчит, боится. Варю жалко. Варю жалко. Варю жалко».

Последние два слова повторялись трижды, и на третий раз почерк сорвался, буквы разъехались, будто рука дрожала.

Потом была запись обычным языком, которую Дуня знала наизусть: «2004, декабрь. Сказать не могу. Некому. Жалко. Дуняшу береги, господи». И пустые страницы.

Дуня закрыла тетрадь. Посидела, глядя в стену.

– Варю жалко, – сказала мать. – Она его пожалела. Мать его пожалела. И молчала. Как я.

– Она не молчала, – сказала Дуня. – Она пошла к нему. Сама.

– Откуда ты знаешь?

– Варвара сказала. Вчера. Восемнадцатого января бабушка просила сказать ей, когда Толя будет один. Варвара уехала в Покровку. А девятнадцатого… – Дуня не договорила.

Мать долго молчала.

– В книге этого нет, – сказала она наконец. – Записи кончаются в декабре.

– В книге нет.

Дуня снова открыла Псалтирь. Медленно перелистала. Бурые страницы, красные заглавные буквы, запах старой кожи и воска. Ближе к концу, между страницами, лежала закладка. Узкая полоска бумаги, вырванная из школьной тетради в клеточку, сложенная вдвое. Дуня развернула её.

Бабкиным почерком, крупно, неровно, карандашом:

«18 января 2005. Ицу т Косе оцпа. Нулкь лар ицёк т Чосущешу. Елси пе шемпуль, эко оп. Шамю хасто».

Дуня перевела вслух. Медленно, слово за словом.

– «Иду к Толе одна. Пусть сам идёт к Голубеву. Если не вернусь, это он. Варю жалко».

Мать вскрикнула. Тихо, коротко, как вскрикивают от неожиданной боли.

– Она её положила в Псалтирь, – сказала Дуня. – Под икону. Туда, куда я должна была заглянуть, когда найду азбуку. А ты забрала икону на следующий день после похорон. Вместе с книгами.

– Я не знала. – Мать прижала руки к груди. – Я не знала, Дуня. Я её не открывала. Ни разу. Двадцать один год она у меня в гараже, в коробке, под покрышками…

– Ты не знала.

Мать замолчала. Потом встала, подошла к окну. Стояла, глядя через огород на голубой дом с белыми наличниками.

– Он там? – спросила она.

– Там.

– Он её толкнул.

– Да.

– И она лежала всю ночь. На морозе. На крыльце собственного дома. С разбитой головой. В тридцати метрах от его окна. – Голос матери стал странно спокойным. – А утром, когда Варвара закричала, он, наверно, первым и прибежал. Да? И в дом её занёс. Мне потом сказали: Толя занёс, Толя скорую вызвал, Толя всё сделал. И на кладбище он могилу копал. В мороз, ломом. Сам вызвался. А после, у могилы, подошёл ко мне и обнял. Говорил: Лидия Фёдоровна, держитесь, я тут за всем присмотрю, за домом, за Дуней. – Она обернулась. Лицо у неё было белым. – Борода. Ватник. Руки тёплые. Он меня обнимал. А я ему спасибо сказала.

Дуня встала, подошла к ней.

– Не верь тому, кто первым на пожар прибежал, – сказала мать. – Она нам обеим это написала. А я его обнимала.

Они стояли у окна вдвоём. Через огород, у голубого дома, хлопнула дверь. Толя вышел во двор с ведром, прошёл к сараю, не глядя по сторонам. Мать смотрела на него, не отрываясь.

– Я хочу его увидеть, – сказала она. – Близко. В глаза.

– Нет, мама.

– Почему?

– Потому что он улыбнётся тебе. И спросит, как здоровье. И ты поверишь. Хоть на секунду. А он это увидит. Он только этим и жив, двадцать два года. Тем, что все верят.

Мать долго молчала. Потом кивнула.

Зуев пришёл через час. Дуня показала ему таблицу, тетрадь, закладку. Он читал долго, медленно, водя пальцем по строчкам. Потом поднял голову.

– Это запись покойной. Шифрованная. На закладке без подписи. – Он помолчал. – Мохова скажет: это не доказательство.

– Знаю.

– Но это мотив. И это время. Восемнадцатое января. Если Варвара подтвердит, что Матрёна Ильинична просила сказать, когда он будет один… – Он осторожно, двумя пальцами, взял закладку и положил в пакет. – Это ещё одна ниточка. Их уже много, Дуня. Очень много.

– Варвару утром увезли? – спросила Дуня.

– Увезли. В семь. Сама вышла, с узелком, села в машину. Он спал ещё. Или делал вид. – Зуев помолчал. – Мохова к ней в Покровку в обед приехала. Только что звонила. Варвара всё подтвердила. Под протокол. Каждое слово. Шестнадцатое мая, баня, куртка. Ложка. Тринадцатое октября, огород, умывальник. Восемнадцатое января. Двадцать девятое августа, щебёнка, телефон с наклейкой. И что алиби ему ложное дала по его просьбе. Три часа говорила. Мохова сказала, под конец она уже не плакала. Сидела прямо и диктовала. Как будто груз с плеч.

– А он?

– Он в одиннадцать вышел во двор. Постоял у бани. Потом зашёл в дом матери, в её комнату. Минут десять там был. Вышел и сел в машину. Никуда не поехал. Просто сидел в машине, с выключенным мотором. Час. Опера говорят, просто сидел и смотрел перед собой.

Дуня представила это: пустой двор, «буханка», человек за рулём, неподвижный, с руками на баранке. В доме, где пахнет пирогами и мятой, никто больше не ждёт его ночами у окна.

– Он понял, что она не вернётся, – сказала она.

– Понял, – сказал Зуев.

Мать стояла в дверях кухни и смотрела на него. Долгим, оценивающим, учительским взглядом. Зуев смутился под этим взглядом, кашлянул, выпрямился.

– Лидия Фёдоровна, – сказал он. – Я вас хотел попросить. Вы не могли бы остаться у дочери. До понедельника. Ей одной…

– Она не одна, – сказала мать. – Я так понимаю, у неё есть участковый.

Зуев покраснел до ушей. Дуня отвернулась к окну, чтобы не засмеяться. Впервые за неделю ей хотелось засмеяться.

– Останусь, – сказала мать. – И Валера останется. У него ружьё в машине. – Она помолчала. – Не беспокойтесь, Антон Сергеевич. Мы с Валерой люди пожилые, но не глупые. Мы на рожон не полезем. Мы просто будем рядом.

Под вечер, когда Зуев ушёл на горку сменить Кочетова, мать долго ходила по дому. Трогала стены, наличники, печку. Открыла бабкин сундук, посидела над ним. Достала оттуда старую кофту, серую, вязаную, с деревянными пуговицами, и прижала к лицу.

– Она меня в этом доме лечить учила, – сказала она вдруг. – Ты не знала? Мне было лет девять. Она меня водила по соседям, как тебя потом. Говорила: положи руку на стену, Лида, послушай. А я ничего не слышала. Совсем ничего. Стена как стена. Я плакала, а она гладила по голове и говорила: ничего, не всем дано, зато ты умная, ты в город поедешь, учиться. И я поехала. И всю жизнь думала, что она меня за это меньше любит. Что ты ей дороже, потому что ты слышишь, а я нет. – Мать сложила кофту. – Глупость какая. Сорок лет обиды из-за глупости.

– Она тебя любила, – сказала Дуня. – Она всё время про тебя говорила. Что ты у неё самая умная. Что ты учительница. Она твои грамоты в сундуке хранила, вон, на дне, в папке.

Мать открыла сундук снова. Нашла папку. Развернула. Грамоты, дипломы, вырезка из районной газеты про лучшего учителя года. Всё аккуратно, по годам. Мать смотрела на них долго.

– Не знала, – сказала она. – Господи. Ничего я не знала.

Вечером мать сидела на крыльце, на верхней ступеньке, закутавшись в Дунин пуховый платок. Валера колол дрова у сарая. Соня, которую привёл Степан, сидела рядом с матерью и показывала ей альбом. Мать смотрела на рисунки, на дом с тучей, на человека со светом вместо головы, на лопух, на девочку с колокольчиком, и молчала. Потом погладила Соню по голове.

– Ты тоже видишь, – сказала она. – Как моя мама. Как Дуня.

– Слышу, – поправила Соня. – Я слышу. Дуня видит. А ваша мама, наверно, и то и то.

– Наверно, – сказала мать.

Она посмотрела вниз, на третью ступеньку. Потом протянула руку и положила ладонь на холодные доски.

– Мама, – сказала она тихо. – Я привезла. Прости, что поздно.

Ступенька была холодной, как всегда. Но Дуне показалось, что под материной ладонью холод чуть отступил. Совсем немного. На волосок. Как отступает иней с окна, когда на него долго дышишь.

Соня подняла голову от альбома и прислушалась.

– Она вас слышит, – сказала она. – Она говорит: Лидочка.

Мать не ответила. Она сидела, не убирая руки, и смотрела на темнеющий огород, и по щекам у неё текли слёзы, а лицо было спокойным, почти счастливым. Валера у сарая перестал колоть дрова и стоял, опершись на топор, и тоже смотрел на неё, и ничего не говорил.

Глава 30. Галина

В Ярославль выехали в пятом часу утра, в темноте.

Мохова дала добро накануне вечером, по телефону, коротко и неохотно. Галину Сенцову, ныне Лаптеву, нашли через паспортный стол за полдня: Ярославль, Дзержинский район, панельная девятиэтажка у самой кольцевой. Двадцать один год она жила в одном и том же городе, в одной и той же квартире, работала в одной и той же больнице санитаркой, потом сестрой-хозяйкой. Повторно вышла замуж в две тысячи восьмом. Детей двое, взрослые. Ни разу не приезжала в Сухую Луку. Ни разу не звонила.

Ехать было пять часов. Мохова сама не могла: в Перевалове у неё была очная ставка по другому делу, и ещё постановление на котельную, и экспертиза по проволоке. Она отправила Зуева с поручением и сказала: «Ремезову возьмите. Если эта женщина двадцать лет молчала, она с участковым говорить не станет. А с женщиной, может, станет».

Мать с Валерой остались в доме. Валера спал в горнице с ружьём у кровати и обещал ни на шаг не отходить. Соня ночевала у них же: Степан дежурил на горке со Кочетовым, и в доме Дуни теперь каждую ночь было больше людей, чем за последние двадцать лет.

Дорога шла через лес. Фары выхватывали из темноты стволы, снег на обочинах, редкие указатели с названиями деревень, о которых Дуня никогда не слышала. Зуев вёл молча, сосредоточенно. Дуня дремала, прислонившись к окну, и сквозь дрёму слышала, как гудит мотор, как стучат по днищу камешки. Один раз она открыла глаза и увидела, что он смотрит на неё. Он сразу отвёл взгляд на дорогу.

Рассвело под Вологдой. Небо стало серым, потом белёсым, потом бледно-розовым над лесом. Они остановились на заправке, выпили кофе из бумажных стаканов, стоя у машины, на ветру. Кофе был горький и жидкий. Зуев купил ей пирожок с капустой и смотрел, как она ест.

– Что? – спросила Дуня.

– Ничего. – Он улыбнулся. – Ты ешь, как Машка. Маленькими кусочками, и сначала всю начинку выковыриваешь.

– Бабушка так ела. Говорила, начинка – самое вкусное, его надо первым, пока не отняли.

– Мудрая была.

– Мудрая. – Дуня смотрела на заправку, на грузовики, на снег. – Только вот сама себя не уберегла.

Зуев помолчал.

– Она не за себя боялась, – сказал он. – За Варвару. Ты сама говоришь: Варю жалко. Три раза написала. Она к нему пошла одна, потому что хотела, чтобы он сам. Чтобы Варвара не узнала от чужих. Чтобы мать не видела, как сына в наручниках уводят. Это не глупость, Дуня. Это доброта такая. Страшная, но доброта.

– Доброта, от которой три человека погибли.

– Не от доброты. От него. – Зуев допил кофе и смял стакан. – Поехали.

В Ярославль они въехали в одиннадцатом часу. Город был большой, серый, суетливый, с пробками на мосту через Волгу и с трамваями. Дуня не была в большом городе лет пять и смотрела в окно с тревогой, как смотрит лесной зверь на шоссе. Дома здесь были чужие, многоэтажные, гулкие. Она не слышала их по отдельности, только общий шум, как от огромного улья.

Галина Лаптева жила в панельной девятиэтажке на окраине, на седьмом этаже. Зуев позвонил в домофон. Долго не отвечали. Потом женский голос, настороженный:

– Кто?

– Галина Николаевна? Участковый уполномоченный Зуев, Переваловский район. Сухая Лука. Можно с вами поговорить?

Тишина в домофоне длилась так долго, что Дуня решила: не откроет. Потом пискнул замок.

Она ждала их у открытой двери квартиры. Невысокая, полная, с короткой стрижкой, крашенной в каштановый цвет, в домашнем халате и в очках на цепочке. Лет пятьдесят пять. Лицо усталое, доброе, круглое. Руки она держала сцепленными перед собой, так крепко, что побелели костяшки.

– Сухая Лука, – сказала она. – Я двадцать один год ждала, что кто-нибудь оттуда придёт. Каждый раз, когда звонят в дверь. Заходите.

Квартира была маленькая, чистая, тесная от мебели. На стенах фотографии: свадьба, Галина с высоким лысеющим мужчиной в очках; двое детей, мальчик и девочка, в школьной форме, потом выпускные; внуки. Кот на подоконнике. Фикус. Запах борща.

Галина усадила их на кухне. Поставила чайник. Достала печенье. Руки у неё дрожали, когда она расставляла чашки.

– Муж на работе, – сказала она. – До шести. Он ничего не знает. Про Толю знает, что был первый муж, развелись, и всё. Больше ничего. – Она села напротив. – Что случилось? Он… Он умер?

– Нет, – сказал Зуев. – Жив.

Галина кивнула. На лице у неё не было ни облегчения, ни разочарования. Только усталость.

– Тогда зачем вы?

Зуев рассказал. Не всё, но много. Про стройку на Ширяевой горке. Про пропавшего Рому. Про раскоп и останки под лопухом. Про браслет, про ложку. Галина слушала, не перебивая. Когда он дошёл до ложки, она закрыла глаза.

– Ложка, – сказала она. – Господи. Ложка.

– Варвара Степановна вас тогда обвинила.

– Обвинила. – Галина открыла глаза. – При всех. При соседях. Я год с ней не разговаривала. А он сидел и молчал. А потом ночью, в постели, сказал мне: Галь, ну прости ты её, старая, сама засунула куда-то. Ласково так. Обнял. Я и простила. – Она горько усмехнулась. – Его все прощали. Он так умел.

Дуня смотрела на неё и чувствовала. Не дом, этот дом был чужой и шумный. Саму женщину. От Галины шло что-то похожее на то, что было у Варвары: старый страх, слежавшийся, утрамбованный. Но было и другое. Злость. Живая, горячая, давно спрятанная злость, которая двадцать лет искала выхода.

– Галина Николаевна, – сказала Дуня. – Шестнадцатое мая две тысячи четвёртого. Вы помните эту ночь?

Галина посмотрела на неё долгим взглядом.

– Вы Матрёнина внучка, – сказала она. – Дуня. Я вас маленькой помню. Вы с ней по домам ходили, с узелком. Вы на неё похожи.

– Да.

– Матрёна ко мне приходила, – сказала Галина. – В декабре. Перед Новым годом. Когда его дома не было. Села вот так, как вы. И спросила: Галя, ты знаешь, где твой муж ночами ходит? Я сказала: на вызовах. Она посмотрела. Вот так же. И сказала: уезжай, Галя. Пока можешь. Уезжай. Я тогда обиделась. – Галина помолчала. – А через месяц она умерла.

Чайник закипел и щёлкнул. Никто не встал.

– Шестнадцатое мая, – повторил Зуев.

Галина встала, налила чай. Села. Обхватила чашку руками.

– Он пришёл под утро, – сказала она. – Я не спала, ждала. Он в баню пошёл, не в дом. Я в окно смотрела. Видела, как он куртку жжёт. Потом пришёл в постель. Холодный, мокрый, пахнет дымом и рекой. Лёг и отвернулся. Я его тронула за плечо, а он дёрнулся, как от ожога. А утром у него щека расцарапанная. Три полосы. Я спросила, он сказал: на подстанции, проволокой. А потом Илья прибежал, Алька пропала. И я… – Она запнулась. – Я в тот день в его машине заколку нашла. Детскую. Пластмассовую, с ромашкой. На полу, под сиденьем. Я её подняла и… выбросила. В печку. Сама не знаю зачем. Руки сами.

Дуня закрыла глаза. Заколка с ромашкой. Она видела её. На старой школьной фотографии, которую ей показывал Кочетов: Аля в девятом классе, со светлыми волосами, заколотыми набок пластмассовой ромашкой.

– Почему вы не сказали? – спросил Зуев тихо. Без упрёка.

– Кому? – Галина подняла на него глаза. – Кому я скажу? Участковым тогда был Сычёв, пьяница. Он с Толей на рыбалку ездил. Голубев? Голубев его на руках носил. Свекровь? Она меня воровкой назвала. И потом… – Она сжала чашку. – Я не верила. Я сама себе не верила. Он меня ни разу пальцем не тронул. Ни разу голоса не повысил. Цветы дарил. На восьмое марта, на день рождения. Посуду мыл. Он был лучший муж в деревне, все бабы мне завидовали. Как я могла сказать?

– А потом? – спросила Дуня. – Восемнадцатое января?

Галина вздрогнула. Долго молчала. Потом поставила чашку на стол, очень аккуратно, будто боялась разбить.

– Варвара уехала в Покровку, к сестре, – сказала она. – На Крещенье. Мы остались вдвоём. Вечером, часов в девять, в дверь постучали. Он открыл. Это была Матрёна. В валенках, в шали. Она сказала: Анатолий, мне с тобой поговорить надо. Наедине. Он посмотрел на меня и сказал: Галь, иди спать. Я ушла в спальню. Но дверь не закрыла до конца. Они в сенях говорили. Тихо. Я слов не слышала. Только один раз она голос повысила, и я услышала: «Или ты сам к Тихону, или завтра я. Выбирай». И потом хлопнула дверь. Она ушла.

Галина замолчала. Дуня ждала. Зуев тоже ждал.

– А он стоял в сенях, – сказала Галина. – Долго. Минуту, две. Потом надел ватник и вышел. Я подумала: за ней. Догнать, поговорить. Я подошла к окну. На улице было темно, фонарь не горел. Я видела только снег и тени. Потом вернулся. Минут через пятнадцать. Прошёл на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, как стукнула бутылка. Он пил до утра. Один. На кухне. Я лежала и слушала. А под утро, часа в четыре, он пришёл в спальню. Сел на край кровати. Пьяный. Я его никогда пьяным не видела, он почти не пил. Сел и сказал. – Галина закрыла глаза. – Сказал: «Галь, она упала. Я её не трогал. Она упала. Я её только толкнул. Она бы всё сказала. Всё бы сказала. А я только толкнул». И заплакал. И заснул. Прямо так, сидя, головой мне в колени.

На кухне было очень тихо. Кот на подоконнике спрыгнул на пол и ушёл в комнату.

– А утром Варвара вернулась и закричала, – сказала Галина. – И он вскочил, трезвый, как стёклышко, и побежал. Первым. И занёс её в дом. И скорую вызывал. И на похоронах могилу копал. А вечером, после поминок, сел напротив меня за стол и сказал. Спокойно так, ласково: «Галь, ты что-то ночью слышала?» Я сказала: нет. Он сказал: «Вот и хорошо. Ты ничего не слышала. А если когда-нибудь услышишь, вспомни, что у тебя мама в Ярославле одна живёт, старенькая. И дом у неё деревянный». – Галина открыла глаза. Они были сухими. – Я уехала в марте. Сказала, к маме, она болеет. И не вернулась. Он звонил, приезжал один раз. Стоял у подъезда, улыбался. Я не вышла. Он постоял и уехал. Через год прислал бумаги на развод, по почте. Я подписала. И всё. Двадцать один год.

– Мама ваша жива? – спросил Зуев.

– Умерла в двенадцатом. В больнице. Своей смертью. – Галина помолчала. – Я каждый день боялась. Каждый день, пока она жила. Что дом загорится. Деревянный. На Тверицах. Я её к себе забрала, в панельку, в девятом году. Она ругалась, плакала, не хотела. А я её силой. Она так и не поняла почему.

Зуев достал бланки.

– Галина Николаевна. Вы готовы всё это подтвердить? Под протокол. И потом, если понадобится, в суде.

Галина посмотрела на бланки. Потом на фотографии на стене. На внуков.

– Он сейчас где? – спросила она.

– Дома. В Сухой Луке. Под наблюдением.

– Его посадят?

– Если найдём то, что ищем, – да.

– Когда?

– В понедельник. Если всё пойдёт как надо.

Галина долго молчала. Потом протянула руку и взяла ручку.

– Пишите, – сказала она. – Двадцать один год я ждала, что кто-нибудь придёт и спросит. Я думала, если спросят, я испугаюсь и совру. А я не боюсь. – Она удивлённо посмотрела на свою руку, держащую ручку. – Совсем не боюсь. Странно. Пишите.

Протокол писали два часа. Галина рассказывала медленно, подробно, с датами, которые помнила так, будто они были выжжены у неё в голове. Шестнадцатое мая. Девятое июля, когда Илья ходил по дворам, заглядывал во все «буханки» подряд и к ним во двор тоже зашёл, а Толя сам открыл ему машину, стоял рядом и улыбался: смотри, дед, смотри, не жалко. Двенадцатое октября, когда Толя ушёл ночью, а вернулся в начале третьего, пахнущий бензином, и сразу побежал обратно, к пожару. Восемнадцатое января. Каждую страницу она перечитывала и подписывала.

Один раз, посередине, она вдруг остановилась и спросила:

– А Ромка этот, который пропал. Чей он? Ткачёвых?

– Тамары Викторовны сын.

– Тамарин. – Галина покачала головой. – Я Тамару помню. Мы с ней в один год замуж выходили. Она за Ткачёва, я за Толю. На одной свадьбе гуляли, на её, а через месяц на моей. Она мне платье своё давала примерить. – Она замолчала. – Значит, Ромка – её. А я его и не помню почти. Совсем маленький был, когда я уехала.

– В две тысячи втором, – сказал Зуев.

– Я его, выходит, видела. Маленьким. В коляске. – Галина потёрла лоб. – Тамара его возила по улице, а Толя наклонялся над коляской и делал ему козу. И Ромка смеялся. Все дети у Толи смеялись. Он детей любил. Своих не было, а чужих любил.

Она снова взяла ручку, но писать долго не могла. Сидела, глядя на бумагу.

– Двадцать четыре года, – сказала она наконец. – Ребёнку. Он ему козу делал.

Перед уходом, уже в прихожей, она взяла Дуню за руку.

– Вы ведь видите, – сказала она тихо. – Как Матрёна. Скажите. Девочка… Она долго мучилась?

– Нет, – сказала Дуня. – Сразу. Медик сказал. И я слышала. Она не мучилась. Она испугалась, и всё.

Галина кивнула. Губы у неё задрожали.

– Ромашка, – сказала она. – Я её в печку. Я ведь могла… Если бы я тогда отнесла кому-нибудь…

– Вы бы не доехали до Ярославля, – сказал Зуев.

Галина посмотрела на него. Потом отпустила Дунину руку и закрыла дверь.

Обратно они ехали молча. Город остался позади. Начало темнеть рано, в четвёртом часу. Пошёл снег, мелкий, сухой, колючий. Дворники ходили взад-вперёд, и в свете фар снег летел навстречу, как звёзды в старом фильме про космос.

Под Вологдой Зуев свернул к придорожному кафе. Деревянный дом с вывеской «У Михалыча», пустая парковка, жёлтые окна. Внутри было тепло, пахло жареным луком и печкой. Они сели у окна. Заказали щи. Ели молча.

– Пять жизней, – сказала Дуня наконец. – Аля. Её ребёнок. Илья. Бабушка. Рома. Пять. И все ему улыбались. И все его прощали.

– И Галина, – сказал Зуев. – И Варвара. Их он тоже… Не убил. Но двадцать лет жизни отнял.

– И Кирилл.

– И Кирилл.

Дуня смотрела в окно. На снег, на тёмный лес за дорогой.

– Я его не чувствую, – сказала она. – Понимаешь? Всех чувствую. Варвару, Галину, Голубева, Кирилла. Даже Мохову, она злая, но живая. А его нет. Как будто там пусто. Как будто его нет совсем, а есть только оболочка, которая улыбается.

– Может, так и есть.

– Нет. – Дуня покачала головой. – Бабушка говорила: пустых людей не бывает. Бывают запертые. Он заперт. Изнутри. На крючок. – Она усмехнулась, невесело. – Как сени у Ильи. Которые он сам и запер. Снаружи.

Зуев протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.

Они сидели так долго. Официантка принесла счёт, посмотрела на них, улыбнулась и ушла, не сказав ни слова.

– Дуня, – сказал Зуев.

– Не надо, – сказала она. – Не сейчас. После понедельника.

– После понедельника, – согласился он. Но руку не убрал.

Когда они вышли, снег шёл уже сплошной стеной. Зуев открыл ей дверцу машины. Дуня остановилась, обернулась к нему. Он стоял совсем близко, в снегу, без шапки, с белыми хлопьями на волосах и на плечах. Она подумала: какой он смешной. И какой усталый. И какой свой.

Она поцеловала его. Коротко, неловко, в холодную щёку, рядом с губами.

– Это не сейчас, – сказала она. – Это так. Аванс.

Зуев засмеялся. Первый раз за много дней она услышала, как он смеётся.

В Сухую Луку они вернулись за полночь. В Дунином доме горел свет на кухне. Мать не спала, сидела у окна. Увидев машину, вышла на крыльцо.

– Всё тихо, – сказала она. – Он весь вечер в сарае возился. Потом поехал куда-то. Опера за ним. Вернулся через час. Опера говорят, на подстанцию ездил. Старую, которая на краю. Там щит открывал.

Зуев замер.

– Щит?

– Так сказали. Постоял у щита, что-то посмотрел, закрыл и уехал.

Зуев посмотрел на столбы вдоль улицы. На провода, натянутые от столба к столбу. На фонари, которые горели жёлтым, тусклым светом через один.

– Он электрик, – сказал он медленно. – Двадцать пять лет на этой подстанции. Он знает, как выключить всю деревню. Одним рубильником.

Дуня посмотрела на горку. Там, на тёмном холме, у вагончика, горела одна-единственная лампочка. Свет Кочетова. Свет поста. Тянулся туда тот же провод.

– Когда будет погода, – сказала она тихо, вспомнив Сонины слова, – чтобы никто не услышал.

Зуев достал телефон и посмотрел прогноз. Долго смотрел на экран. Потом показал ей.

На субботу на всю область обещали штормовое предупреждение. Снег, ветер до двадцати пяти метров в секунду. Метель.

Глава 31. Свидетель с пожара

В пятницу утром Кирилла Бармина допрашивали официально.

Палата в Переваловской районной больнице была на четверых, но три койки пустовали: Мохова договорилась с заведующим, чтобы соседей перевели. Кирилл лежал у окна, с загипсованной ногой на растяжке, небритый, похудевший, с жёлтыми кругами под глазами. Нина Павловна сидела рядом на стуле, в белом халате поверх пальто, и держала его за руку. Он не отнимал руки, хотя Дуня видела, что ему неловко: тридцатипятилетний мужик, а мать держит за руку при следователе.

Мохова села у кровати, положила на колени папку. Зуев встал у двери. Дуню Мохова на этот раз позвала сама. Сказала по телефону: «Он при вас говорил. Пусть и при вас подписывает. Мне так спокойнее». Дуня села в углу, на пустую койку, и молчала.

– Кирилл Андреевич, – сказала Мохова. – Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. Расскажите, пожалуйста, по порядку. Ночь с двенадцатого на тринадцатое октября две тысячи четвёртого года.

Кирилл посмотрел на мать. Потом на Дуню. Потом в окно, на серое небо над больничным двором.

– Мне было тринадцать, – сказал он. – Я ночью к Ширяевым пошёл. Тайком. Мать не знала.

– Зачем?

Кирилл покраснел. Нина Павловна сжала его руку.

– У деда Ильи в сарае мотоцикл стоял. Старый, «Минск». Без колеса. Я на него давно глаз положил. Думал, дед всё равно пьяный, не заметит, я карбюратор сниму. Мне для своего, у меня был «Восход», отцовский, а карбюратор сдох. – Он сглотнул. – Глупость, в общем. Пацанская. Я через огороды пошёл, через Голубевскую баню, задами. Чтобы никто не видел.

– Во сколько?

– Около двух. Может, без четверти. Я на часы не смотрел, у меня часов не было. Но мать в полвторого с дежурства пришла, легла, а я ещё полчаса ждал, пока уснёт.

Нина Павловна кивнула, подтверждая.

– Дальше.

– Я подошёл к сараю. С той стороны, где обрыв. Там доска одна оторвана была, я знал. И я хотел уже лезть, и тут увидел. – Кирилл замолчал. Облизнул губы. – У сеней кто-то стоял. С той стороны дома, у крыльца. Луна была. Не полная, но светло. Человек. Высокий. В ватнике, в шапке. С канистрой. Он лил. На стену, на дверь сеней, на крыльцо. Медленно. Аккуратно. Как будто цветы поливал.

– Вы узнали его?

– Тогда нет. Сначала нет. Он ко мне спиной был. Я испугался и присел за поленницу. – Кирилл перевёл дыхание. – Потом он закрутил канистру. Подошёл к двери сеней. Что-то там сделал. Я не видел что, он спиной стоял. Потом отошёл. Достал спички. И повернулся. Чтобы ветер в спину был. Ко мне повернулся. Лицом. Чиркнул спичкой, и я увидел. Борода. Глаза. Дядя Толя.

В палате было очень тихо. Где-то в коридоре гремела каталка.

– Вы уверены?

– Уверен. – Кирилл посмотрел Моховой прямо в глаза. – Я его двадцать два года каждую ночь вижу. Спичка горит, а он смотрит на неё. Спокойно. Как на сигарету. Потом бросил. На крыльцо. И сразу полыхнуло. Синим сначала, потом жёлтым. И он пошёл прочь. Не побежал. Пошёл. Через огород к себе. С канистрой.

– Что сделали вы?

– Ничего. – Голос у Кирилла сорвался. – Ничего не сделал. Сидел за поленницей. Не мог встать. Ноги не держали. Слышал, как внутри… Как дед Илья… – Он замолчал. Мать погладила его по руке. – Он кричал. Недолго. Потом перестал. А я сидел. Потом прибежали люди. Голубев, Степан, ещё кто-то. И дядя Толя прибежал обратно, уже без канистры, с вёдрами, и кричал громче всех: «Воды! Воды давайте!» И я вылез из-за поленницы и встал рядом с ним. Как будто только что прибежал. Как все.

– Он вас видел?

– Видел. – Кирилл кивнул. – Когда всё кончилось, когда крыша упала, и все стояли и смотрели, он подошёл ко мне сзади. Положил руку на плечо. Тяжёлую. И наклонился. И сказал на ухо, тихо, ласково: «Ты ведь тут давно, Кирюха? За поленницей? Я тебя видел». Я молчал. А он сказал: «Скажешь кому – твою мамку спалю, как деда. Ты понял?» И похлопал меня по плечу. И ушёл к Голубеву, помогать.

Нина Павловна тихо заплакала.

– Я никому не сказал, – сказал Кирилл. – Двадцать два года. Мать на дежурствах ночами, одна в доме, а он через три двора. Я каждую ночь проверял, заперта ли дверь. Каждую ночь. До сих пор проверяю. – Он посмотрел на мать. – Ты думала, я пью, потому что отец. А я пью, потому что… Потому что спать не могу. Закрою глаза, а там спичка.

Мохова помолчала. Потом спросила очень спокойно, тем же ровным голосом:

– Что он сделал с дверью сеней? Вы сказали: подошёл, что-то сделал.

– Не видел. Спиной стоял. Но я слышал. Звяк. Металлический. Как крючок о петлю.

Мохова посмотрела на Зуева.

– Крючок снаружи, – сказал Зуев тихо. – Он запер его снаружи. На крючок. А потом сказал, что дёргал дверь и она была заперта изнутри.

– Эксперт мне вчера звонил, – сказала Мохова. – Новый. Областной. Я ему отправила фотографии с пожара две тысячи четвёртого, которые Шилов делал. Плёнку нашли в архиве, Клавдия Ивановна нашла, в коробке с негативами. Он смотрел два дня. – Она открыла папку, достала распечатку. – Два очага возгорания. Крыльцо сеней и задняя стена у сарая. Следы горючей жидкости на обоих. И ещё. На одной фотографии, в завалах, виден дверной косяк сеней. Обгоревший. И на нём крюк. Кованый, старый. Крюк на косяке со стороны улицы. Петля на двери. Дверь открывалась наружу. Значит, закрыть её на этот крюк можно было только снаружи.

Кирилл закрыл глаза.

– Я знал, – сказал он. – Знал, что звякнуло.

Мохова дописала протокол. Прочитала его вслух. Кирилл подписал каждую страницу. Рука у него дрожала, подпись выходила неровной.

Потом Мохова спросила про август.

– Двадцать девятое. Рома Ткачёв пришёл к вам на пилораму.

– Пришёл. Около четырёх. – Кирилл открыл глаза. – Я его в июле обидел, деньги не отдал. Думал, опять за деньгами. А он… Он был какой-то странный. Весёлый и испуганный сразу. Говорит: Кирюха, глянь, что нашёл. И показывает. Браслет. Серебряный, чёрный весь, с колокольчиком. И косточку. Маленькую. Палец, наверно. В носовом платке. Говорит: на Ширяевой горке, в траншее. Говорит: это ж, наверно, та девка, которая утонула, Ширяева. Что делать?

– И что вы сказали?

Кирилл долго молчал.

– Я сказал: неси дяде Толе, – сказал он наконец. – Он в старых вещах разбирается. Он всё знает. Он скажет, что делать. – Голос у него упал до шёпота. – Я ведь не подумал. Не подумал, понимаете? Двадцать два года я его боялся, обходил, глаза не поднимал. А тут как будто затмение. Хотел от Ромки отделаться. Чтоб ушёл. Не хотел ничего про горку слышать. И сказал первое, что в голову пришло. Как вся деревня говорит: сходи к Толе, Толя поможет.

– Вы сказали Роме, что видели в ночь пожара?

– Нет. Ничего не сказал. Просто: неси Толе. – Кирилл отвернулся к стене. – Он ушёл. Довольный. Сказал: спасибо, Кирюха, я так и сделаю. И больше я его не видел.

Нина Павловна обняла сына. Он не сопротивлялся. Лежал, отвернувшись, и плечи у него тряслись.

Мохова закрыла папку и встала.

– Спасибо, Кирилл Андреевич, – сказала она. И, помолчав, добавила неожиданно мягко: – Вы не виноваты. Вам было тринадцать. А в августе вы просто не знали, что знаете. Так бывает.

Кирилл не ответил.

В коридоре Мохова остановилась у окна. Долго стояла, глядя на больничный двор, на голые тополя, на машину скорой у приёмного.

– Голубев, – сказала она, не оборачиваясь. – Варвара. Галина. Бармин. Липкин. Эксперт по пожару. Шифровка покойной. Окурки. Скрутка. Ложка. – Она повернулась. – Знаете, Антон Сергеевич, если бы мне неделю назад сказали, что у меня по этому делу будет столько, я бы рассмеялась.

– А теперь?

– А теперь у меня есть всё, кроме главного. Мальчика. Без мальчика это две старые смерти, по которым свидетели вспомнили через двадцать лет. Хороший адвокат порвёт половину. Мать запуганная, бывшая жена мстит, Бармин алкоголик, Голубев старый маразматик. Я знаю, как это будет звучать. – Она помолчала. – С мальчиком это убийство, совершённое два месяца назад, с телом, с орудием, с генетикой. С мальчиком он не выйдет никогда.

– Понедельник, – сказал Зуев.

– Понедельник. Техника выходит в воскресенье вечером. Если дороги будут. – Мохова достала телефон, показала экран. Штормовое предупреждение. – Вы видели?

– Видел.

– Если в субботу заметёт, техника встанет под Вологдой. Может, на день, может, на два. – Она убрала телефон. – Я хотела задержать его сегодня. После Бармина. Прямо сейчас. Позвонила прокурору. Прокурор сказал: подождите понедельника, Ирина Викторовна, у вас будет тело, будет всё, зачем рисковать. Если сейчас возьмёте, а в котельной ничего не окажется – вы дело погубите.

– А если окажется, но он успеет раньше?

Мохова посмотрела на него.

– Вот и я ему так сказала. – Она поджала губы. – Он сказал: у вас наблюдение, у вас пост. Чего вы боитесь?

Дуня, стоявшая чуть поодаль, сказала тихо:

– Метели.

Мохова обернулась к ней.

– Он электрик, – сказала Дуня. – Он вчера был на подстанции у щита. Если он выключит деревню в метель, ваши опера в машине ничего не увидят дальше капота. А пост на горке – это один человек с фонариком.

Мохова долго смотрела на неё. Потом сказала:

– Я дам ещё двоих. На горку. С рациями. Больше не могу, у меня полрайона на трассе будет, аварии. – Она помолчала. – И я приеду сама. В субботу к вечеру. Если доеду.

Обратно в Сухую Луку ехали втроём: Зуев, Дуня и Нина Павловна, которая отпросилась у заведующей на ночь. Нина сидела сзади и молчала всю дорогу. Только у самого поворота на деревню сказала:

– Я двадцать два года думала, что он из-за отца пьёт. Что я плохая мать, раз не уберегла. А он меня берёг. Тринадцатилетний. Каждую ночь дверь проверял. – Она помолчала. – А я его ругала. За то, что ночами не спит.

Никто не ответил.

В деревне готовились к непогоде. Мужики подпирали сараи, закрывали ставни, заносили в дома дрова. Фомич у магазина раздавал всем свечи, бесплатно, коробками: у него на пилораме лежал запас ещё с девяностых. Ирка-почтальонша бегала по дворам и предупреждала, что в субботу автолавки не будет. Небо над рекой было низким, тяжёлым, свинцово-жёлтым, как бывает перед большим снегом. Ветер с севера дул ровно, не сильно, но холодно, пронизывающе, и в нём уже было что-то нехорошее, как в дыхании больного.

Кочетов встретил их на горке. Он стоял у вагончика, с топором в руке, и забивал в окна котельного приямка доски.

– Генератор привёз, – сказал он вместо приветствия. – Свой. Бензиновый. Если свет вырубят, у нас будет. И прожектор. Степан ставит.

Степан на крыше вагончика крепил прожектор на кронштейн. Помахал им рукой.

– Я тут останусь, – сказал Кочетов. – На все выходные. До понедельника.

– Глеб Арсеньевич…

– Не надо, Антон Сергеевич. – Кочетов воткнул топор в бревно. – Там мальчик лежит, которого я на работу взял. Двадцатичетырёхлетнего пацана, без опыта, без допуска. Потому что мать просила и потому что он мне деда напомнил чем-то. Улыбкой. – Он посмотрел на дом. – Я его взял, я его и вынесу. Сам. В понедельник. А до тех пор никто сюда не войдёт.

Зуев посмотрел на него, на Степана на крыше, на доски на окнах котельной. Потом кивнул.

Толя пришёл сам. В пятом часу, когда Дуня, вернувшись с горки, снимала с верёвки замёрзшее бельё.

Она услышала скрип снега за спиной и обернулась. Он стоял у забора, со своей стороны, у калитки в огород, которая разделяла их дворы и которой уже лет двадцать никто не пользовался. В ватнике, без шапки. Ветер шевелил ему волосы. Руки он держал в карманах.

– Евдокия Михайловна, – сказал он. – На минутку.

Дуня положила простыню в таз. Не подошла. Стояла у верёвки, в пяти шагах от забора.

– Слушаю.

Толя посмотрел на её окна. На Валерину «ниву» у калитки. На свет в кухне, где за занавеской двигались тени.

– Мать у вас гостит, – сказал он. – Лидия Фёдоровна. Давно не видел. Похорошела, говорят. – Он улыбнулся. – Привет ей передавайте.

– Передам.

– А мою мать увезли. – Улыбка не сходила с его лица. – В Покровку. К тётке Шуре. Давление, говорят. Даже не попрощалась. Пирогов напекла, на столе оставила, полотенцем накрыла, и уехала. Я пришёл, а пироги ещё тёплые. – Он помолчал. – Вы, наверно, знаете, отчего у неё давление.

Дуня ничего не ответила.

– Ну, не хотите – не говорите. – Толя пожал плечами. – Я ведь не ругаться пришёл. Я вас предупредить. По-соседски. Буря идёт. Сильная. Я двадцать пять лет на подстанции, я эти бури знаю. Провода рвёт, столбы валит. Деревня может без света на сутки остаться. На двое. – Он посмотрел на её дом. – Печку вы топите хорошо, я вижу, дым ровный. Но заслонку на ночь закрывайте не до конца. А то угорите. В бурю тяга плохая. Сколько людей так померло. Уснули и не проснулись.

– Спасибо.

– Не за что. – Он помолчал. – И ступеньку вашу посолите. Третью. Скользкая она. В метель особенно. Бабушка ваша на ней…

– Я знаю, что бабушка на ней, – сказала Дуня.

Толя замолчал. Посмотрел на неё внимательно, чуть прищурившись, как смотрят на незнакомую вещь, пытаясь понять, сколько она стоит.

– Вы на неё похожи, – сказал он медленно. – На Матрёну Ильиничну. Я сначала не замечал. А теперь вижу. Она тоже так смотрела. Прямо. Как будто знает что-то.

– Она знала, – сказала Дуня.

Ветер дунул сильнее, бросил ей в лицо горсть сухого снега. Она не моргнула. Толя стоял неподвижно, с руками в карманах. Дуня смотрела на него и снова пыталась почувствовать хоть что-нибудь. И на этот раз почувствовала. Совсем чуть-чуть. Как сквозь толстую, обитую войлоком дверь. Там, за дверью, было не пусто. Там было что-то маленькое, скрюченное, испуганное до смерти. Как ребёнок, который спрятался в шкафу и сидит там уже так долго, что забыл, от чего прятался.

– Анатолий Петрович, – сказала она. – Сходите к Моховой. Сами. Пока не поздно.

Он смотрел на неё. Улыбка медленно сползла с его лица. Под ней оказалось другое лицо. Усталое, серое, очень старое. Лицо человека, который двадцать два года не спал.

Секунду. Две.

Потом улыбка вернулась на место, как ставня, которую захлопнул ветер.

– Вот и Матрёна Ильинична мне так говорила, – сказал он ласково. – Слово в слово. Сходи сам, говорит, пока не поздно. – Он вынул руки из карманов, поправил ватник. – Ну, бывайте, соседка. Заслонку не закрывайте.

Он повернулся и пошёл к дому. Не оглядываясь. Дуня стояла у верёвки, с тазом мёрзлого белья у ног, и смотрела ему в спину, пока он не скрылся за дверью. Только тогда она заметила, что руки у неё сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони.

На крыльце стоял Валера. С ружьём. Она не слышала, как он вышел.

– Я всё слышал, – сказал он. – Скажи Антону. Сейчас скажи.

Она сказала.

Зуев выслушал молча. Потом долго молчал в трубке.

– Он прощается, – сказал он наконец.

– Что?

– Он прощается, Дуня. Пироги матери, тёплые. Твоя ступенька. Матрёна Ильинична. Он всё вспоминает вслух. Так делают, когда решили. – Пауза. – Я видел такое один раз. В Вологде, когда служил. Мужик пришёл к соседке, вспоминал, как в детстве они на речку бегали. Ласково так. А ночью поджёг свой дом вместе с собой.

– Он себя не подожжёт.

– Нет. Он не себя. – Зуев помолчал. – Я к тебе сейчас приду. И Валере скажи: заслонку проверить. Двери на крючок. Окна на шпингалеты. И чтобы никто во двор без меня не выходил.

Вечером, когда стемнело, Дуня вышла на крыльцо. Мать и Валера пили чай на кухне, Соня рисовала. Через огород, у Сенцовых, горел свет в сарае. Дверь сарая была закрыта, но в щелях между досками было видно, как там движется тень. Туда-сюда. Туда-сюда. Ровно, размеренно.

Потом свет погас. Скрипнула дверь. Толя вышел во двор, постоял, посмотрел на небо. Закурил. Огонёк сигареты горел в темноте, как маленький красный глаз.

Он докурил, бросил окурок в снег и пошёл в дом. В окне кухни у Сенцовых вспыхнул свет. Потом погас.

Дуня стояла на крыльце ещё долго. Ветер усиливался. Где-то на краю деревни хлопнула ставня. Небо над горкой было чёрным, без единой звезды.

Сзади тихо открылась дверь. Соня вышла на крыльцо, в пижаме и в Дуниных валенках, огромных, до колен.

– Ты чего не спишь?

– Слушаю, – сказала Соня. Она стояла, наклонив голову набок, и смотрела на горку. – Там мальчик. Он тоже слушает. Он знает, что погода идёт.

– И что он говорит?

Соня помолчала.

– Он говорит: не уходите. – Она посмотрела на Дуню. – Он говорит: в прошлый раз все ушли.

Глава 32. Порог

Суббота началась тихо. Обманчиво тихо.

Утро было серое, безветренное, тёплое для конца октября. С неба сеялся мелкий снег, такой лёгкий, что его почти не было видно, только на тёмном сукне пальто оседали крошечные белые звёздочки. Деревня ходила по улицам, закрывала, подпирала, носила. Над трубами ровно, столбами, поднимались дымы. Собаки молчали. Птицы молчали. Всё ждало.

Дуня проснулась в шесть и больше не смогла уснуть.

Зуев спал на раскладушке в горнице, одетый, с кобурой на стуле. Мать с Соней в маленькой комнате. Валера – на сундуке в сенях, подложив под голову свёрнутый тулуп, с ружьём у стены. Дом был полон людей, полон дыхания, тёплого, сонного, живого. Дуня ходила по нему на цыпочках, слушала, и дом отвечал ей тихо и благодарно, как старая собака, у которой наконец собрались все хозяева.

Только третья ступенька молчала. Холодная, как всегда.

Дуня вышла на крыльцо. Постояла, глядя на огород, на голубой дом Сенцовых. Там было тихо. «Буханка» стояла во дворе под навесом, засыпанная тонким снегом. Опера в серой «шестёрке» у поворота пили что-то из термоса.

Она посмотрела вниз. На ступеньку.

Двадцать один год она через неё переступала. Сначала потому, что бабушка так велела. Ещё при жизни, когда Дуня была совсем маленькой, бабушка говорила: на третью не наступай, Дуняша, она у нас с норовом. Какой норов, бабушка? А такой. Старая. Прадед ещё ставил. Тогда она не была холодной. Холодной она стала в ту зиму. Двадцать один год назад.

Бабушка знала, подумала Дуня. Знала заранее, что однажды эта ступенька станет холодной. Она всегда знала больше, чем говорила.

Она села на верхнюю ступеньку. Потом медленно, осторожно, как опускаются в ледяную воду, опустила ноги на третью. Сначала одну. Потом другую.

Холод ударил снизу, сквозь валенки, сквозь шерстяные носки, сквозь кожу, прямо в кости. Дуня охнула, но не убрала ноги. Положила ладони на доски по обе стороны от себя. Закрыла глаза.

И пустила.

Это было не так, как в домах. В домах всё было размыто, спутано, растянуто во времени, как старая плёнка, на которой одно наложилось на другое. Здесь было иначе. Здесь было одно. Одна ночь. Одна минута. Сжатая, как кулак, двадцать один год сжатая в одном месте размером с ладонь.

Темнота. Мороз. Звёзды. Сухой снег скрипит под валенками.

Бабушка идёт домой. Медленно, тяжело, опираясь на палку. Ей восемьдесят лет. Шаль, тулуп, валенки. Она идёт от Сенцовых через проулок, а не через огород: в огороде сугробы. Она устала. Она не плачет, но ей горько, так горько, что во рту вкус железа. Она думает: Варя. Бедная Варя. И думает: Дуняша. Как же Дуняша. Пятнадцать лет девке. И думает: всё, завтра пойду к Тихону. Сама. Не захотел, значит, сама.

Скрип за спиной. Шаги. Быстрые.

Она не оборачивается. Она знает, кто это. Она дошла до своей калитки, открыла её, вошла во двор. Дошла до крыльца. Поднялась на первую ступеньку. На вторую.

– Матрёна Ильинична.

Она остановилась. Обернулась. Он стоит внизу, у крыльца. Без шапки. Ватник накинут на плечи. Лицо в темноте белое, как бумага. Борода.

– Чего тебе, Толя?

– Не ходите к Тихону. Не надо. – Голос у него не ласковый. Рваный, хриплый, мальчишеский. – Я вас прошу. Мать… Мать не переживёт. Вы же знаете. Вы же её подруга.

– Я её подруга, – говорит бабушка. – Потому и пойду. Ей легче будет, когда ты сам. Чем когда за тобой придут. Иди сам, Толя. Завтра. Я тебе до вечера даю. Не пойдёшь – пойду я.

– Вы не понимаете. Я не хотел. Ни Альку, ни деда. Оно само. Она… Она сказала, что всем расскажет. Про ребёнка. Что к Гале пойдёт. Что к матери пойдёт. Я её только остановить хотел. Только остановить. А она упала. Об камень. Затылком.

– Не об камень, – говорит бабушка тихо. – Не ври мне, Толя. Я в земле слышу. Не об камень.

Он замолкает. Стоит внизу и смотрит на неё снизу вверх. Глаза у него в темноте блестят.

– А Илья? – говорит бабушка. – Илья тоже сам? Сени тоже сами на крючок закрылись?

– Он бы меня посадил.

– Посадил бы. И правильно бы сделал. – Бабушка поворачивается к двери. – Иди домой, Толя. Подумай до завтра. Тебе есть о чём подумать.

Она берётся за перила. Поворачивается спиной. Поднимает ногу на третью ступеньку.

И тогда он делает шаг вперёд. Один шаг. Протягивает руку. Не бьёт. Толкает. Ладонью в спину, между лопаток. Не сильно. Совсем не сильно. Так толкают ребёнка, который загородил дорогу.

Валенок соскальзывает со ступеньки, обледенелой, гладкой. Палка вылетает из руки. Перила уходят из-под пальцев. Мир переворачивается. Звёзды. Снег. И удар.

Затылком. О край третьей ступеньки. Об острый, обледенелый край прадедовой доски.

Тишина.

Она лежит на спине, головой на ступеньке, ногами в снегу. Она не может пошевелиться. Не больно. Совсем не больно. Только холодно и очень тихо. Над ней звёзды, огромные, яркие, январские. И над ней – его лицо. Он наклонился. Смотрит. Белый, как снег.

– Матрёна Ильинична, – шепчет он. – Матрёна Ильинична…

Она хочет сказать. Она хочет сказать: позови Нину. Позови кого-нибудь. Я жива. Я ещё жива. Но губы не слушаются.

Он стоит над ней долго. Минуту. Две. Потом выпрямляется. Оглядывается на тёмную улицу. На тёмные окна.

И уходит.

Медленно. Через калитку. Через проулок. Скрип, скрип, скрип по снегу. Всё тише. Всё дальше.

Она лежит. Звёзды над ней. Мороз. Она думает. Мысли медленные, тяжёлые, как вода подо льдом. Она думает: Варю жалко. Она думает: Дуняша. Дуняша найдёт. Не сейчас. Потом. Когда вырастет. Когда тронут соль на горке. Книга в шкафу. Азбука под иконой. Записка в Псалтири. Дуняша найдёт. Она думает: только бы не забыли. Только бы кто-нибудь сказал вслух. Всё. Как было. При людях.

Она думает: как холодно.

Она думает: ничего. Подожду.

И ждёт.

Звёзды гаснут одна за другой. Небо светлеет. Где-то кричит петух. Хлопает калитка. Шаги. Крик. Варвара. Варвара кричит. Варвара плачет над ней, хватает за руки. А потом ещё шаги, быстрые, мужские. Он. Опять он. Он поднимает её на руки. Он несёт её в дом. Тёплые руки. Борода. Он плачет. По-настоящему плачет. И она уже ничего не может ему сказать.

А потом, вечером, когда её уже увезли, когда все ушли, ночью, тихо, по снегу, приходит Варвара. С узелком. И кладёт на ступеньку горсть соли. И шепчет: Матрёнушка, прости. Прости. Чтоб душа не мёрзла. И уходит.

А душа мёрзнет. Потому что соль положили, а слова не сказали. Соль без слова ничего не держит. Соль только хранит. До тех пор, пока кто-нибудь не придёт и не скажет.

Двадцать один год.

Подожду.

Дуня открыла глаза.

Она сидела на крыльце. Над ней было серое утреннее небо. По щекам у неё текли слёзы, горячие, и тут же стыли на морозе. Ноги на третьей ступеньке онемели, она их не чувствовала. В руках, на ладонях, остались отпечатки сучков от досок.

Рядом с ней, на верхней ступеньке, сидел Зуев. Она не слышала, как он вышел. Он сидел молча, не трогая её, и смотрел на огород. На голубой дом.

– Давно ты тут? – спросила она. Голос был чужой, хриплый.

– Минут двадцать. – Он повернулся к ней. – Ты говорила.

– Что?

– Говорила. Вслух. Её голосом. И его. – Он помолчал. – Я всё слышал. «Иди сам, Толя. Завтра. Я тебе до вечера даю». И потом: «Подожду».

Дуня вытерла лицо рукавом.

– Она не умерла сразу, – сказала она. – Она лежала. Всю ночь. Живая. А он ушёл. Постоял над ней и ушёл. Она могла бы… Если бы он позвал Нину. Если бы хоть кого-нибудь. Она могла бы жить.

Зуев молчал.

– А потом утром он её на руках в дом нёс. И плакал. – Дуня покачала головой. – По-настоящему плакал. Я чувствовала. Он её любил, Антон. По-своему. Он всех их любил. Альку. Ромку, когда козу ему делал. Бабушку. Он всех любит, а потом убивает. Потому что любить можно, а отвечать нельзя.

Она медленно, с трудом, сняла ноги с третьей ступеньки. Встала. Колени не гнулись.

Потом наклонилась и положила ладонь на доску. На то самое место. На сучок, похожий на глаз.

– Бабушка, – сказала она громко. Не шёпотом. Так, чтобы слышали все: Зуев, мать, которая стояла теперь в дверях в ночной рубашке, Соня за её спиной, Валера в сенях. – Тебя толкнул Анатолий Сенцов. Восемнадцатого января две тысячи пятого года, ночью. Ты ему сказала: иди сам. Он толкнул тебя в спину. Ты упала и ударилась головой. И пролежала до утра. А он ушёл. Это было. Я это видела. Я это говорю вслух, при людях. И пойду и скажу следователю, и судье, и всем. Всё, как было. Ты слышишь? Сказали. Можно больше не ждать.

Ступенька под её ладонью вздрогнула.

Не по-настоящему, конечно. Доски не умеют вздрагивать. Но Дуня почувствовала: что-то сдвинулось. Как сдвигается лёд на реке весной, когда первая трещина бежит от берега до берега. Холод не ушёл. Но он стал другим. Не ждущим. Отпускающим. Медленно, понемногу, как отпускает судорога.

Мать за её спиной заплакала. Тихо, в ладони.

Соня протиснулась мимо неё на крыльцо. Присела на корточки рядом с Дуней. Положила свою маленькую ладошку на ступеньку рядом с Дуниной.

– Она говорит спасибо, – сказала Соня. – И говорит, что ещё не всё. Что ещё мальчик. И девочка ещё не похоронена. И дед. Она говорит, она уйдёт, когда все уйдут. Вместе. Она их подождёт.

Дуня кивнула. Встала. Взяла Соню за руку.

– Пойдём завтракать, – сказала она. – Сегодня длинный день.

После завтрака Дуня пошла на горку. Одна, хотя Зуев хмурился и порывался идти следом. Она сказала: мне надо с домом поговорить, а при тебе он стесняется. Зуев посмотрел на неё как на сумасшедшую, а потом вдруг засмеялся и отпустил.

Горка была белой и тихой. У вагончика курили двое оперативников, присланных Моховой, молодые, в одинаковых чёрных куртках, с рациями на поясе. Кочетов сидел на ящике у генератора и пил чай из крышки термоса. Степан проверял прожектор. Увидев Дуню, все трое выпрямились, будто она была начальством.

– Я к дому, – сказала она. – Ненадолго.

Она вошла внутрь через пустой дверной проём. Здесь было холоднее, чем снаружи: бетон и кирпич держали холод, как погреб. Ветер гудел в незастеклённых окнах. На полу лежал снег, наметённый языками. Дуня прошла через будущую гостиную, через кухню, к лестнице, которая вела вниз, к котельной. Остановилась на верхней ступеньке. Положила ладони на стену.

Дом был болен. Всё так же, как в первый день. Ржавое, мокрое, тяжёлое. Крик под бетоном, теперь уже не крик, а стон, долгий, усталый. Но было и что-то новое. Дом знал. Он знал, что внизу, в деревне, кто-то готовится. Он чувствовал это так же, как старые люди чувствуют погоду костями. И он был напуган. Не за себя. За то, что держал.

– Слушай меня, – сказала Дуня тихо. – Слушай. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что тебя никто не спрашивал, когда в тебя это положили. Ты не виноват. Ты новый. Тебя для людей строили, для детей, для книжек, для тёплого. А в тебя положили мёртвого. И ты два месяца кричишь, чтобы кто-нибудь услышал. Мы услышали. Мы пришли. В понедельник мы его заберём. Он уйдёт домой, к матери. А ты станешь чистым. Обещаю.

Дом слушал.

– Но до понедельника ты должен его держать, – сказала Дуня. – Сегодня ночью придёт тот, кто его в тебя положил. Он захочет его забрать. Или сжечь тебя вместе с ним. Не давай. Держи. Ты для этого и болел, чтобы держать. Держи ещё одну ночь.

Она достала из кармана последнюю щепоть бабушкиной соли. Серой, четверговой. Посолила верхнюю ступеньку лестницы в котельную. Порог входной двери. Подоконники пустых окон. Шептала бабушкины слова. Дом вздохнул. Тяжело, глубоко, как человек, который собирается поднять что-то очень тяжёлое и набирает воздуха.

Когда она вышла, Кочетов смотрел на неё.

– Что вы ему сказали? – спросил он.

– Чтобы держал.

Кочетов помолчал. Потом кивнул, будто это было самым обычным делом на свете: попросить дом подержать.

– Мой дед тоже с домами разговаривал, – сказал он. – Я в детстве смеялся. Он печке говорил: ну, матушка, не подведи. И она не подводила. – Он посмотрел на стены. – Я его для детей строил. Для библиотеки, думал, может. Чтобы было где книжки читать зимой. Как дед хотел. Он всю жизнь хотел в деревне библиотеку.

– Будет, – сказала Дуня.

На тропинке показалась фигура в чёрном платке. Тамара Ткачёва. Она поднималась медленно, с сумкой в руке. Подошла к вагончику, поставила сумку на ящик.

– Пирожки, – сказала она. – С картошкой. Ромка с картошкой любил. – Она посмотрела на дом. – Я останусь. Тут. На ночь.

– Тамара Викторовна, – сказал Кочетов. – Нельзя. Буря будет. И…

– Знаю я, что будет. – Тамара не отрывала глаз от дома. – Я ему мать. Где мне ещё быть?

Её уговаривали полчаса. Все по очереди. Опера, Степан, Кочетов. Тамара стояла, как вкопанная, и только качала головой. Уговорила её Дуня. Подошла, взяла за руки и сказала тихо:

– Если вы будете здесь, он вас увидит. И мальчик будет бояться за вас. Он и так два месяца боится. Дайте ему одну ночь не бояться хотя бы за маму.

Тамара долго смотрела на неё. Потом заплакала и ушла вниз, оставив пирожки на ящике.

Ветер поднялся к двум часам.

Сначала он пришёл порывами, короткими, резкими, будто кто-то огромный дышал за лесом. Сорвал с крыши магазина кусок шифера и швырнул на дорогу. Погнал по улице чью-то пустую бочку. Потом порывы слились в один, ровный, давящий, ледяной, и вместе с ним пошёл снег. Не хлопьями. Стеной. Сухой, мелкий, колючий, он летел горизонтально, вдоль земли, и за полчаса деревня исчезла. Не стало видно ни соседских домов, ни горки, ни реки. Только белая мгла, гудящая, как огромный улей.

Мохова позвонила в три.

– Стою под Переваловым, – прокричала она сквозь треск в трубке. – Трасса закрыта. Фура в кювете, две легковые, гаишники всех разворачивают. Я в отделе подожду, пока откроют. Может, к ночи. Может, к утру. – Пауза, треск. – Антон Сергеевич, вы меня слышите? Наши двое на горке?

– На горке. С Кочетовым и Гуляевым.

– Опера у дома?

– У дома. Машину заметает, они двигатель гоняют, чтобы не замёрзнуть.

– Держите связь. Каждый час мне. Каждый час! – Треск. – …если что, не геройствуйте. Слышите? Не геройствуйте!

Связь оборвалась.

К пяти стемнело совсем. Свет в деревне ещё горел: в окнах жёлтые пятна, размытые снегом, на столбах фонари, раскачивающиеся на ветру. Провода гудели и пели, как струны. Где-то хлопала оторванная ставня, мерно, как часы.

Зуев каждые полчаса звонил на горку. Кочетов отвечал коротко: тихо. Генератор заправлен. Прожектор горит. Видимость – метров десять. Никого.

Опера у дома отвечали так же: тихо. Свет у него на кухне. Тень у окна. Сидит. Никуда не выходил.

В восемь Соня отказалась ужинать. Сидела у окна в маленькой комнате, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела в белую мглу, туда, где за огородом должен был быть голубой дом.

– Соня, – позвала Дуня.

– Тихо, – сказала Соня. – Я слушаю.

В девять она легла, не раздеваясь. В десять Дуня заглянула к ней: девочка не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.

Дуня села рядом с ней на край кровати. Соня взяла её за руку, не отводя глаз от потолка.

– Тётя Дуня, а если он придёт, дом правда будет держать?

– Будет.

– А если не удержит?

– Тогда мы удержим.

Соня подумала и кивнула. Ветер за окном выл ровно, на одной ноте, как огромный пёс. Мать в горнице читала при свече бабушкину Псалтирь, шевеля губами. Валера чистил ружьё. Зуев сидел на кухне у окна и смотрел в белую темноту.

В одиннадцать часов четыре минуты свет погас.

Весь. Сразу. Во всей деревне. Лампочка над кухонным столом мигнула и потухла, холодильник вздрогнул и замолчал, и за окном, там, где только что раскачивались жёлтые пятна фонарей, стало черно. Совсем черно. Только снег, белесый, светящийся сам по себе, летел и летел мимо стекла.

В темноте Зуев уже стоял на ногах. Дуня слышала, как щёлкнула кобура.

Телефон у него в руке загорелся голубым. Он набрал горку. Гудки. Гудки. Гудки.

– Связь, – сказал он сквозь зубы. – Вышка на подстанции запитана. Он и её выключил.

Из маленькой комнаты раздался крик. Тонкий, пронзительный, не испуганный – отчаянный.

Соня стояла в дверях, босая, в темноте, белая, как привидение.

– Он пошёл! – кричала она. – Тётя Дуня! Он уже пошёл! Он не через дом пошёл, он через баню, через задний двор! Он на горку пошёл! С тем, что жужжит! И с тем, что пахнет! Мальчик кричит! Мальчик кричит: он идёт!

Глава 33. Метель

Зуев был уже в сенях. Натягивал куртку, не попадая в рукав, одной рукой, потому что в другой держал фонарь.

– Валера, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты здесь. С ними. Дверь на крюк. Никому не открывать, кроме меня. Ружьё держи под рукой.

– Понял.

– Дуня…

– Я с тобой, – сказала Дуня. Она уже стояла в валенках и в бабушкином тулупе, наматывая на голову платок.

– Нет.

– Да. – Она посмотрела ему в глаза. – Ты в метель на горке ничего не найдёшь. Не увидишь. А я услышу. Дом мне скажет, где он.

Зуев секунду смотрел на неё. Потом отвернулся и толкнул дверь.

Мать вышла в сени со свечой. Пламя металось от сквозняка. Мать посмотрела на Дуню, на тулуп, на платок, и ничего не сказала. Не стала кричать «не пущу», не стала хватать за руки. Просто сняла с себя нательный крестик, бабушкин, серебряный, на суровой нитке, и надела Дуне на шею, под тулуп.

– Мамин, – сказала она. – Она его в тот вечер не надела. Забыла на комоде. Я всю жизнь думала: если бы надела…

– Мама.

– Иди. – Мать поправила ей платок. – Иди, Дуняша. Скажи ему всё. За неё скажи.

Ветер ударил в лицо, как мокрое полотенце. Снег забил рот, нос, глаза. Дуня задохнулась, закашлялась, пригнулась. Мир исчез. Не было ни неба, ни земли, ни деревни. Только белое, летящее, ревущее, со всех сторон сразу. Луч фонаря упирался в эту белизну в двух метрах и вяз в ней, как ложка в сметане.

Они пошли к калитке, держась за руки. Зуев впереди, она за ним. Калитку нашли на ощупь. На улице стало чуть легче: ветер дул вдоль, а не в лицо. Где-то справа, совсем близко, раздался гудок машины. Опера. Зуев побежал туда.

«Шестёрка» стояла у поворота, заметённая по самые стёкла. Мотор работал. Внутри горел свет от телефона. Зуев рванул дверцу.

– Он вышел?

– Нет! – Опер, молодой, растерянный, высунулся из машины. – Нет, мы бы видели! Свет погас, мы сразу включили фары, на крыльцо смотрим, никто не выходил! Окно на кухне…

– Через баню, – сказал Зуев. – Задами. Через проулок. А вы на крыльцо смотрели. Он у вас час назад тенью в окне сидел. Это не он сидел. Это пальто на стуле.

Опер побелел.

– Рация есть?

– Есть. С горкой не соединяет. Глушит что-то или метель.

– Один в дом, проверить. Второй со мной на горку. Бегом.

Но второй опер, выскочив из машины, сразу провалился по колено в сугроб у обочины, упал, выронил фонарь. Фонарь погас в снегу.

– Догоняй, – бросил Зуев. – По дороге вверх, не заблудишься.

Они побежали. Дорога на горку шла в гору, по ней было метров шестьсот, и каждый метр приходилось брать с бою. Снег был уже по щиколотку, местами по колено. Ветер толкал в спину, потом в бок, потом в лицо, будто играл с ними. Дуня бежала, задыхаясь, держась за полу Зуевской куртки, и слушала.

Не ушами. Ушами ничего нельзя было услышать: только рёв ветра, только скрип снега, только собственное дыхание. Она слушала по-другому. Как учила бабушка. Ногами. Кожей. Всем телом.

Земля под ногами была холодной и тяжёлой. Деревня спала, в каждом доме тревожно и неглубоко. А впереди, наверху, на горке, был дом. И дом кричал.

Не стонал, как утром. Кричал. Громко, тонко, отчаянно, как кричит человек, которому делают больно прямо сейчас. Как кричал он в первый день, в конце августа, когда Дуня переступила его порог.

– Он уже там, – выдохнула она. – Антон, он уже внутри. Дом кричит.

Зуев не ответил. Только побежал быстрее.

На половине подъёма, у старой берёзы, где дорога поворачивала, Дуня вдруг остановилась так резко, что Зуев дёрнулся назад.

– Что?

Она обернулась. Посмотрела назад, вниз, в белую мглу.

– Кто-то идёт за нами.

– Опер.

– Нет. Маленький. – Дуня похолодела. – Антон. Это Соня.

Из белой мглы, шатаясь, вынырнула крошечная фигурка. В Дуниных огромных валенках, в чьей-то куртке поверх пижамы, без шапки. Светлые волосы облепило снегом. Она бежала из последних сил, падала, вставала, снова бежала. Увидев их, остановилась и протянула руки.

Дуня бросилась к ней. Схватила, прижала. Девочка была ледяная и мокрая насквозь.

– Ты как… Как ты…

– Через окно, – прохрипела Соня. – Пока бабушка Лида дверь держала. Тётя Дуня, не прогоняй. Пожалуйста. Мальчик меня зовёт. Он меня зовёт. Он говорит, без меня вы его не найдёте, там темно и всё перепутано.

– Её надо вернуть, – сказал Зуев.

– Не дойдёт. – Дуня посмотрела назад. Белая стена. Деревни не видно. До дома шестьсот метров вниз, сквозь метель. – Одна не дойдёт. А если ты пойдёшь, я одна наверху.

Зуев выругался. Первый раз за всё время Дуня услышала, как он ругается. Тихо, сквозь зубы, отчаянно. Потом снял с себя шапку, натянул Соне на голову до самых бровей. Расстегнул куртку, снял свитер, остался в одной форменной рубашке под курткой. Завернул девочку в свитер.

– Держи её, – сказал он Дуне. – Крепко держи. И не отпускай. Ни на секунду. Поняла?

– Поняла.

– Соня. – Он присел перед девочкой на корточки. – Ты слышишь мальчика?

– Слышу.

– Тогда слушай его. А меня слушайся. Скажу «стоять» – стоишь. Скажу «бежать» – бежишь. Скажу «лечь» – ложишься в снег и лежишь. Поняла?

– Поняла.

Они пошли дальше. Медленнее. Дуня несла Соню на руках, девочка обхватила её за шею, уткнулась лицом в платок. Через минуту Дуня почувствовала, что та перестала дрожать. Потом что согрелась. Потом что стала тяжёлой и неподвижной, как будто уснула. Но она не спала. Она слушала.

– Он что-нибудь говорит? – спросила Дуня на ходу, задыхаясь.

– Говорит, – сказала Соня ей в ухо. – Он говорит, его Рома зовут. Он говорит, он не сразу понял тогда, в августе. Он думал, дядя Толя ему поможет. Он ему браслет показал, и косточку, и сказал: дядя Толя, тут, наверно, та девушка, надо в полицию. А дядя Толя сказал: покажи где. И они ночью пошли. А потом дядя Толя увидел браслет близко, букву «А», и лицо у него стало другое. И Рома понял. И сказал: дядя Толя, это вы? Я тогда к участковому отнесу. К Кочетову. И побежал. А тот догнал. Здесь. У лестницы. И сказал: ну зачем ты, Ромка. Ну зачем. Так грустно сказал, как будто это Рома виноват. Он говорит, это было хуже всего. Что грустно.

Дуня споткнулась, чуть не упала. Зуев подхватил её под локоть.

– Он говорит, – продолжала Соня тише, – ему было не больно. Только обидно. Он маме обещал в субботу дрова переколоть. И не переколол.

Дуня ничего не ответила. Она шла, прижимая девочку к себе, и снег бил ей в лицо, и она радовалась этому снегу, потому что из-за него никто не видел, что она плачет.

У последнего дома перед подъёмом, у Голубевской калитки, качался фонарь. Керосиновый, старый, с закопчённым стеклом. Голубев стоял у калитки в валенках и в тулупе нараспашку, держась за столб, и, увидев их, замахал фонарём.

– Антон Сергеевич! – Голос у старика сорвался в кашель. – Он туда пошёл! Мимо меня! Минут двадцать как! Я в окно видел, когда свет погас, я свечку зажигал. Санки тащил. Детские, большие, на полозьях. А на санках что-то длинное, под брезентом, и канистра. Я ему крикнул: Толя, ты куда в такую погоду? А он даже не обернулся.

– Почему не позвонили?

– Так связи нет! – Голубев потряс в воздухе стареньким телефоном. – Ничего нет! Я хотел сам наверх, предупредить, а ноги… – Он стукнул палкой по снегу. – Восемьдесят один год, будь он проклят.

– Идите в дом, Тихон Ерофеевич, – сказал Зуев. – Идите в дом и не выходите.

– Не пойду, – сказал Голубев. – Я тут стоять буду. С фонарём. Чтобы вы обратно дорогу нашли. – Он поднял фонарь выше. – Двадцать два года я не туда светил. Хоть сегодня посвечу куда надо.

Они побежали дальше. Дуня обернулась один раз: в белой мгле, внизу, у калитки, качался жёлтый огонёк, маленький, упрямый, единственный на всю тёмную деревню.

Горка открылась внезапно. Ветер на вершине на секунду стих, как бывает в метель, будто кто-то огромный перевёл дыхание, и снег осел, и они увидели.

Вагончик горел.

Не ярко. Метель гасила пламя, прибивала его к земле, но из окна вагончика рвались языки огня, оранжевые, злые, и дым стелился по снегу. У вагончика метались тени. Двое. Трое. Махали чем-то, кидали снег лопатами. Кто-то кричал, голос рвало ветром.

Прожектор на крыше вагончика не горел. Генератор у стены молчал.

Зуев побежал к вагончику. Дуня с Соней на руках за ним.

У вагончика были двое оперов и Степан. Они забрасывали огонь снегом. Степан, увидев Зуева, бросил лопату.

– Подожгли! – заорал он. – Минут десять как! Свет погас, генератор я завёл, он работал, прожектор светил, а потом бах, и всё, и вагончик полыхнул! Сзади, с той стороны, где окно! Мы бросились тушить, там же рации, там документы, там…

– Кочетов где?

Степан замер. Огляделся.

– Он… Он к дому пошёл. Сказал: проверю. Когда вагончик загорелся. Сказал: это отвлекают, тушите, а я проверю.

– Давно?

– Минут пять. Семь.

Зуев повернулся к дому. Дом стоял в двадцати шагах, тёмный, огромный, мёртвый. Ни огонька. Ни звука. Ветер выл в пустых окнах.

Нет. Звук был.

Сквозь рёв ветра, сквозь треск горящего вагончика, откуда-то снизу, из-под земли, из бетонного нутра дома, доносился тонкий, пронзительный, механический визг. Он то затихал, то снова поднимался. Визг металла, режущего камень.

– Бензорез, – сказал Степан. Лицо у него стало серым. – Это бензорез. Он режет плиту.

Зуев выхватил пистолет.

– Вы двое – к наружной двери котельной, в приямок, с той стороны, – бросил он операм. – Чтобы не ушёл. Я изнутри, через дом. Гуляев, ты остаёшься. С ними. – Он кивнул на Дуню и Соню. – Здесь. Не подходить к дому. Ни в коем случае.

– Антон…

– Ни в коем случае, Дуня!

Он побежал к дому. Опера – в обход, вдоль стены, к приямку. Три тени в метели, три луча фонарей, пляшущих по снегу. Зуев нырнул в пустой дверной проём и исчез. Опера скрылись за углом.

Через минуту оттуда, из-за угла, донёсся крик, рваный ветром:

– Заперто! Изнутри! Доски!

Доски, подумала Дуня. Кочетов вчера забил окна приямка досками, чтобы никто не влез снаружи. А он изнутри подпёр дверь. Заперся в котельной, как в крепости, с единственным входом – через дом, по лестнице. Как когда-то запер сени. Только теперь изнутри.

Она слышала, как опера бьют в железную дверь чем-то тяжёлым. Гулко, бессмысленно. Дверь не поддавалась. Метель уносила звук.

Дуня стояла у горящего вагончика, прижимая к себе Соню. Степан стоял рядом. Огонь потрескивал, ветер раздувал его и тут же прибивал. Снег шипел, падая в пламя.

Дуня стояла и слушала дом. Отсюда, снаружи, за двадцать шагов, через метель, она слышала его плохо, урывками, как слышат радио, которое ловит далёкую станцию. Боль. Визг. Холод. И вдруг, сквозь всё это, сквозь крик дома и вой ветра, она почувствовала его. Толю. Впервые. Не через дверь, обитую войлоком. Напрямую.

Там, внизу, в котельной, в темноте, рядом с тем, что он двадцать два года прятал, он был открыт. Всё, что он держал запертым, выплеснулось наружу, как вода из прорванной трубы. И это было не зло. Не ярость. Не ненависть. Это был страх. Огромный, чёрный, бездонный, как Чёрный омут. Детский страх. Страх мальчика, который разбил дорогую вазу и спрятал осколки под кровать, и теперь не может спать, потому что знает: найдут. Найдут. Обязательно найдут. И мама узнает.

Двадцать два года он прятал осколки. Аля. Илья. Матрёна. Рома. Каждый раз, чтобы спрятать один осколок, он разбивал ещё одну вазу. И прятал. И не спал.

Дуне стало так страшно, как не было никогда в жизни. Не за себя. Не за Зуева. От того, какой маленький и жалкий этот страх. И сколько он стоил.

Визг бензореза под землёй вдруг оборвался.

Тишина. Только ветер.

Потом крик. Мужской. Далёкий, глухой, из-под земли. И ещё один. И грохот, как будто упало что-то тяжёлое. И выстрел. Один. Глухой, как хлопок ладонью по подушке.

Соня у Дуни на руках дёрнулась и подняла голову.

– Тётя Дуня, – сказала она. Голос был спокойный, ровный, взрослый. Не её голос. – Отпусти меня.

– Нет.

– Отпусти. Мальчик говорит: там дядя Глеб на лестнице лежит. С головой разбитой. А дядя Антон внизу, в темноте. И тот, с бородой, тоже внизу. И у него в руке огонёк. Маленький. Зажигалка. А везде пахнет бензином. Везде. На полу, на стенах. Мальчик говорит: он хочет всё сжечь. И себя тоже. И дядю Антона. И мальчика. И дом.

Дуня похолодела.

– Мальчик говорит, – продолжала Соня тем же ровным голосом, – что дом держит. Дом стены мокрые сделал, чтоб не горело. Дом зажигалку тушит. Тот чиркает, а она гаснет. Чиркает, а она гаснет. Но дом устал. Дом долго не продержит. Дом говорит: тётя Дуня, иди. Иди, скажи ему. Ты одна можешь сказать.

Степан смотрел на дочь, раскрыв рот.

Дуня медленно поставила Соню на снег. Опустилась перед ней на колени. Взяла за плечи.

– Ты останешься с папой, – сказала она. – Здесь. Слышишь? С папой.

Соня посмотрела на неё. Глаза у неё были огромные, тёмные, совсем не детские.

– Мальчик говорит, ты не бойся, – сказала она. – Он говорит, тот тебя не тронет. Тот тебя боится. Ты на бабушку похожа.

Дуня встала. Посмотрела на Степана.

– Держи её, – сказала она. – Что бы ни было. Держи.

Степан схватил дочь в охапку. Прижал к себе так, что она пискнула.

– Евдокия Михайловна… – начал он.

Но она уже бежала к дому.

Порог. Пустой дверной проём. Посоленный ею утром. Она перешагнула его, и дом обрушился на неё.

Крик. Боль. Страх. Ржавое, мокрое, тяжёлое. И ещё – бензин. Резкий, удушливый, химический запах, от которого слезились глаза и першило в горле. Он был везде. На полу, на стенах, на ступеньках. Дуня поскользнулась, схватилась за стену. Стена была мокрой. Не от бензина. От воды. Холодной, ржаво-красной воды, которая сочилась из кирпича, из бетона, из каждой щели, как пот на лбу больного в жару. Дом потел. Дом мокрел изо всех сил, чтобы не загореться.

Она стояла, прижавшись к мокрой стене, и слушала. Дом говорил с ней теперь не криком, а быстро, сбивчиво, как говорит испуганный ребёнок, который не успевает за своими словами. Он здесь. Он внизу. Он резал меня. Больно. Он резал там, где мальчик. Он достал мальчика. Наполовину. Он хочет унести, а не может, тяжело. Тогда он хочет сжечь. Я не даю. Я мокрый. Я весь мокрый. Мне холодно. Я долго не смогу. Помоги.

– Держи, – прошептала Дуня. – Держи ещё. Я здесь. Я иду.

Где-то наверху, над ней, на втором этаже, что-то с грохотом рухнуло. Балка. Или доска перекрытия. Дуня вздрогнула. Потом ещё грохот, ближе, у самой лестницы. Она поняла: дом не просто держал. Дом закрывался. Как закрывает человек руками живот, когда его бьют. Он сбрасывал доски, кирпичи, леса, всё, что могло упасть, к выходам, к окнам, загораживая путь. Не наружу. Внутрь. Чтобы тот, внизу, не вышел.

И чтобы никто больше не вошёл.

Она нащупала в кармане фонарь. Включила.

Луч упёрся в лестницу, ведущую вниз, к котельной. На верхней ступеньке, головой вниз, лежал Кочетов. Неподвижно. Из-под волос на бетон натекла тёмная лужица.

Дуня бросилась к нему. Присела. Нащупала шею. Пульс был. Слабый, неровный, но был.

– Глеб Арсеньевич. Глеб.

Он застонал. Не открыл глаз.

Снизу, из котельной, из темноты, донёсся голос. Знакомый. Ласковый. Хриплый.

– Евдокия Михайловна? Это вы?

Дуня замерла.

– Я так и знал, что вы придёте, – сказал голос снизу. – Матрёна Ильинична тоже всегда приходила. Спускайтесь. Не бойтесь. Участковый ваш тут, жив пока. Я его не трогал. Он сам упал, поскользнулся. Здесь скользко.

Чирк. Короткая вспышка голубого огонька внизу, в темноте. И тут же погасла.

Чирк. Вспышка. Погасла.

– Видите, – сказал голос устало. – Не горит. Мокро всё. Откуда тут вода, а? В сухом бетоне. Я двадцать пять лет с проводкой, я таких сырых стен не видел никогда. Это вы, наверно. Вы с бабкиной солью.

– Это не я, – сказала Дуня. – Это дом.

Тишина внизу. Потом смешок. Короткий, сухой, страшный.

– Дом, – повторил голос. – Ну спускайтесь тогда. Поговорим втроём. Вы, я и дом.

Дуня положила голову Кочетова поудобнее, подсунула ему под щёку свой платок. Выпрямилась.

И начала спускаться по мокрым, скользким, пахнущим бензином ступеням вниз, в темноту.

Глава 34. Дом держит

Ступенек было четырнадцать. Дуня считала их, спускаясь, как считала в детстве ступеньки в бабушкин погреб, чтобы не было страшно. Одна. Две. Три. Бетон был мокрым и скользким, перил не было, только шершавая стена справа, по которой текла вода. Луч фонаря дрожал. Запах бензина становился всё гуще, до тошноты, до рези в глазах.

Семь. Восемь.

Внизу было тихо. Только капала вода, мерно, звонко, где-то в глубине. И кто-то дышал. Тяжело, с хрипом.

Одиннадцать. Двенадцать.

Луч упёрся в пол котельной.

Это было небольшое квадратное помещение, метра четыре на четыре, с низким бетонным потолком. В углу стоял чёрный котёл, ещё не подключённый, с торчащими из него обрезками труб. Вдоль стен – трубы, вентили, пучки кабелей в гофре. Пол был залит водой и бензином, они смешивались и переливались радугой в луче фонаря.

А посередине пола зияла дыра.

Неровная, рваная, с острыми краями, с торчащей из бетона арматурой. Метр на полтора. Вокруг неё громоздились куски выпиленного бетона, серого, тяжёлого. Рядом валялся бензорез, большой, оранжевый, с ещё горячим диском. Из дыры торчали обрезки пластиковых труб, тех самых гильз, которые Толя укладывал тридцатого августа. Под ними, в щебне, виднелось что-то тёмное, завёрнутое в строительную плёнку.

Дуня отвела луч. Не сейчас. Не смотреть.

Луч скользнул вправо. У котла, привалившись спиной к его чёрному боку, полулежал Зуев. Глаза открыты. Лицо в крови: из рассечённой брови текло на щёку и на воротник. Одна нога неловко подогнута. Он смотрел на неё, и в его глазах был ужас. Не за себя.

– Уходи, – сказал он хрипло. – Дуня, уходи.

Луч скользнул дальше. Влево.

Толя сидел на куске выпиленного бетона у самой дыры. В ватнике, в шапке, с налобным фонарём, который не горел. Разводной ключ, большой, тяжёлый, лежал у его ног. Пистолет Зуева – чуть подальше, в луже, у самого края дыры. В правой руке Толя держал зажигалку. Простую, пластмассовую, жёлтую. Большой палец лежал на колёсике.

Он поднял на неё глаза. Прищурился от света.

– Евдокия Михайловна, – сказал он. – Опустите фонарь, пожалуйста. Слепит.

Она опустила. Луч лёг на пол между ними. В его отражённом свете лицо Толи было серым, мокрым от пота, бородатым, усталым. Таким усталым, каким она не видела ни одного человека.

– Он поскользнулся на лестнице, – сказал Толя, кивнув на Зуева. – Сам. Пистолет выстрелил, в потолок. Потом я его ключом. Не сильно. Он живой. Я никого сильно не хотел. – Он помолчал. – Никогда.

Он чиркнул зажигалкой. Голубой огонёк вспыхнул – и тут же погас. Будто кто-то дунул.

– Видите, – сказал Толя. – Опять. Двадцатый раз. Новая, вчера купил. Колёсико мокрое. Я вытираю, а оно снова мокрое. С потолка капает. Прямо на руку. – Он поднял голову и посмотрел на потолок. На бетоне над ним темнело пятно, и из него, как из губки, сочилась ржавая вода. Капля упала ему на лоб. Он не вытер. – Откуда вода, а? Сухой бетон. Два месяца. Я сам заливал. Сам знаю, какой он.

– Это дом, – сказала Дуня.

– Дом. – Он кивнул. – Да. Дом. Я понял. Я как вошёл, понял. Он меня не пускал. Двери сами захлопывались. Доска на лестнице сама упала, чуть по голове не дала. Кочетов на ступеньки сам упал, я его даже не трогал почти. А потом вода. Отовсюду вода. – Он усмехнулся. – Матрёна Ильинична говорила: дома, Толя, всё помнят. Я смеялся. Двадцать лет смеялся.

Он снова чиркнул. Огонёк вспыхнул и погас.

Дуня сделала шаг вперёд. Вода с бензином плеснула под валенком.

– Не подходите, – сказал Толя тихо. – Я ведь всё равно когда-нибудь подожгу. Не с двадцатого раза, так с сотого.

– Подожжёшь, – согласилась Дуня. – И сгоришь. И Антон сгорит. И Рома. И Глеб наверху. И я. И что тогда?

– Тогда ничего, – сказал Толя. – Тогда никто ничего не узнает.

– Все уже знают.

Он замер.

– Все уже знают, Анатолий Петрович, – сказала Дуня. – Всё. Голубев знает, что ты у него за шесть дней до пожара про Илью выспросил. Кирилл знает, кто стоял у сеней с канистрой. Он следователю всё рассказал, под протокол. Липкин из Перевалова отдал тетрадь отца, там твоё имя и телефон подстанции, и ложка с монограммой. Галина в Ярославле рассказала, что ты ей говорил ночью восемнадцатого января. Аля лежит в области, у эксперта, и на попоне твоя проволока, и твоя скрутка. Бабушкина записка в Псалтири, шифром: «Иду к Толе одна. Если не вернусь, это он».

С каждым именем он вздрагивал. Чуть-чуть. Как вздрагивают от капель холодной воды.

– А мать? – спросил он. Голос у него стал совсем тихим. – Мать моя? Она…

– Мать твоя сама всё рассказала, – сказала Дуня. – Сама. Без тебя. Про баню, про куртку, про щёку. Про ложку. Про ночь на тринадцатое октября. Про телефон с жёлтым зверем в твоём кармане. Три часа рассказывала. И знаешь, что она сказала потом?

Толя молчал.

– Она сказала: легче, – сказала Дуня. – Двадцать два года не спала. А теперь сказала, и легче. Первую ночь спит.

Толя опустил голову. Зажигалка в его руке задрожала.

– Ты думал, ты её бережёшь, – сказала Дуня. – Двадцать два года. От позора, от правды, от горя. А она двадцать два года не спала. Слушала, как ты калиткой скрипишь. Как ты баню топишь ночью. Ты её не берёг. Ты её убивал. Медленно. Как бабушку на крыльце. Положил и ушёл, пусть лежит.

– Я не хотел, – сказал Толя. Голос у него сорвался. – Я никого не хотел. Аля… Я её любил. Правда любил. Мне тридцать два было, Галке тридцать, детей нет и не будет, врачи сказали. А тут она. Шестнадцать лет. Смеётся. Я её до школы возил зимой, она рассказывала про книжки, про Москву, про метро. Я ей браслет сделал. Из маминой ложки. Чтобы у неё было от меня что-то… что-то настоящее. Серебряное. А она потом говорит: я беременна. Говорит: я рожу. Говорит: я всем скажу, и Гале твоей скажу, и маме твоей, и пусть. И смеётся. Как будто это счастье. А я… Мама. Мама бы не пережила. Вся деревня. Галка. Работа. Я её просил. Умолял. Поедем в Вологду, к врачу. А она смеётся. Говорит: ты боишься, Толечка. Ты всегда всего боишься.

Он замолчал. Вода капала с потолка.

– Мы у омута встретились, – сказал он. – Она в туфлях своих красных пришла. На каблуках. По грязи. Смешная. Сказала: я завтра деду скажу. И повернулась уходить. И я… У меня молоток был в кармане. С подстанции. Я его не нарочно взял. Он всегда в кармане. Я только остановить…

– Не остановить, – сказала Дуня. – Сзади. В затылок.

– Сзади, – прошептал Толя. – В затылок. Она даже не обернулась.

Зуев у котла медленно, бесшумно подтянул к себе здоровую ногу. Дуня видела это краем глаза. Она не смотрела на него. Она смотрела на Толю.

– Я её в машину, – говорил он, глядя в дыру у своих ног. – В «буханку». На подстанцию. Там конюшня старая, колхозная, пустая. Попону взял. Завернул. Думал, в лес. А потом думаю: в лесу найдут, собаки, грибники. А у Ильи сарай с земляным полом. Илья пьяный спит. Никто к нему не ходит. Кто будет у деда в сарае копать? – Он покачал головой. – А туфлю одну на берегу поставил. На камень. Чтобы думали, утонула. И все подумали. Все. Двадцать два года.

– Кроме Ильи.

– Кроме Ильи. – Толя закрыл глаза. – Илья ходил, искал. Илья в мою машину заглядывал. Я ему сам открыл, смотри, дед. А потом Тихон мне сказал: Илья знает. Проверить хочет. И я… Я ночь не спал. Две ночи. Шесть ночей. А потом взял канистру у Степана в сарае. И крючок снаружи. Он у них старый был, на гвозде, на косяке. Я его просто перекинул.

Он чиркнул зажигалкой. Не глядя. Машинально. Огонёк вспыхнул и погас.

– А Матрёна Ильинична, – сказал он. – Она пришла и сказала: иди сам. И я за ней пошёл. Хотел попросить. Объяснить. А она отвернулась. Как Алька. Отвернулась и пошла. И я…

– Толкнул.

– Чуть-чуть. Чуть-чуть только. – Он поднял на Дуню глаза. Они были мокрыми. – А она упала. И лежит. И смотрит. Я стоял над ней. Хотел Нину позвать. Хотел. Правда. А потом думаю: она же скажет. Очнётся и скажет. И ушёл. И всю ночь сидел на кухне. И пил. И Галке сказал. Зря сказал. Она уехала.

– А Рома?

Толя посмотрел на дыру. На тёмное, завёрнутое в плёнку.

– Ромка, – сказал он. – Ромка пришёл ко мне. С браслетом. С Алькиным браслетом. Говорит: дядя Толя, Кирюха сказал, вы в старых вещах понимаете. Глядите, что я на горке нашёл. И косточку. Я посмотрел, а там буква «А». Моя буква. Я её сам Липкину рисовал на бумажке, как гравировать. – Он сглотнул. – И я сказал: пойдём, Ромка, покажешь где. Ночью пойдём, чтобы никто не видел. А то разворуют. И он пошёл. Дурачок. Доверчивый. Я ему в детстве козу делал.

– И он понял.

– Понял. – Толя кивнул. – Там, у траншеи. Я фонарём посветил на браслет, близко, и не удержался, сказал: Алька. Вслух сказал. Не хотел. Само. Двадцать два года ни разу вслух. А тут само. А Ромка услышал. И посмотрел на меня. И говорит: дядя Толя, это вы? И отступает. И говорит: я к участковому отнесу. К Кочетову. И бежит. К дому. Тут, по лестнице. А я за ним. С ключом. – Толя посмотрел на разводной ключ у своих ног. – Вот с этим. Ну зачем ты, Ромка. Ну зачем ты побежал. Стоял бы. Я бы… Я бы что-нибудь придумал.

– А потом? – спросила Дуня.

– А потом сюда. – Он кивнул на дыру. – Котельная была открытая, подготовка под заливку. Щебень, опалубка. Я его вниз, в угол, в щебень. Плёнкой сверху. Ночью. А утром, тридцатого, в воскресенье, я сам пришёл. Сказал Степану: я гильзы под кабель положу, подушку подсыплю, мне всё равно делать нечего. И положил. Прямо над ним. Гильзы, щебень, утрамбовал. Ровно. Красиво. А тридцать первого мы со Степаном залили. Я стоял рядом и смотрел, как раствор идёт. Серый. Густой. Ровно ложится. Степан ещё сказал: хорошо легло, Петрович, как по маслу. А я сказал: да, хорошо.

Зуев у котла закрыл глаза.

– Телефон его я себе взял, – продолжал Толя ровно, будто читал опись. – Включал иногда. В Перевалове, на рынке. Чтобы думали, что живой, что уехал. Чтобы Тамара не так плакала. – Он помолчал. – А потом вы пришли. На горку. И сказали: здесь кто-то умер. И все поверили. Вам поверили. Не мне. Первый раз за всю жизнь не мне. И я ваш дом поджёг. Думал, испугаетесь. Уедете. Как Галка. А дом меня к себе подпустил, как своего, я ведь у вас проводку менял, Матрёне Ильиничне ещё. Я думал, получится. Не получилось. Степана подставил. Думал, на него подумают. Канистру его взял, в его сапогах ходил. Он пьющий, ему никто не поверит. – Толя усмехнулся. – А вы опять. Опять сказали: не он. И опять вам поверили.

Он посмотрел на неё снизу вверх.

– Как вы это делаете, Евдокия Михайловна? Я всю жизнь старался, чтобы мне верили. Был добрый. Помогал. Всем. Бесплатно. А вам просто верят.

– Мне не верят, – сказала Дуня. – Мне не верили. Мохова не верила. Мать не верила. Вся деревня смеялась двадцать лет. Мне верят только сейчас. Потому что всё, что я сказала, оказалось правдой. А ты двадцать два года говорил неправду. Она лёгкая, неправда. Но её всё время надо держать. А правда сама лежит.

Толя молчал.

– А Рому ты бы всё равно убил, – сказала Дуня. – Даже если бы он не побежал.

Толя долго молчал.

– Да, – сказал он наконец. – Наверно. Да.

Он посмотрел на зажигалку в своей руке. Потом на Дуню.

– Знаете, что самое страшное, Евдокия Михайловна? – сказал он. – Я их всех любил. Альку. Илью. Он мне в детстве свистульки вырезал. Матрёну Ильиничну, она меня от скарлатины лечила, мне пять лет было. Ромку. Мать. Я всех любил. А они все хотели сказать. Все. И я не мог. Не мог, чтобы сказали.

– Ты не любил, – сказала Дуня тихо. – Ты боялся. Это другое. Бабушка говорила: кто боится, тот любить не может. Ему некогда.

Он смотрел на неё. Долго. Потом вдруг улыбнулся. Слабо, криво. Не ласково. Впервые – не ласково.

– Матрёна Ильинична так и говорила, – сказал он. – Слово в слово.

И чиркнул.

Огонёк вспыхнул. Голубой. Чистый. Ровный. И не погас.

Время остановилось. Дуня видела, как огонёк дрожит над его пальцами, как отражается в луже под ногами, как пары бензина над лужей начинают струиться, переливаться, тянуться к нему. Видела, как Толя смотрит на огонёк. С удивлением. С облегчением. Как смотрят на что-то долгожданное.

И с потолка упала капля.

Одна. Большая, тяжёлая, ржаво-красная. Прямо на огонёк.

Пшш.

Темнота.

Зуев рванулся от котла. Дуня не видела – слышала. Плеск, удар, хрип. Толя вскочил. Фонарь Дуни упал в воду и погас. Абсолютная темнота. Только плеск, тяжёлое дыхание, звук падающего тела. Кто-то ударился о котёл, глухо, как о колокол. Кто-то закричал.

Потом шаги. Быстрые, тяжёлые, по воде. Мимо неё. Совсем близко. Она почувствовала, как её толкнули в плечо, сильно, грубо, плашмя ладонью. Она качнулась назад, к лестнице, и ноги поехали по мокрому бетону, и мир перевернулся, совсем как тогда, в бабушкином видении, на обледенелом крыльце.

И её подхватили.

Не руки. Стена. Шершавая, мокрая стена у лестницы, которая вдруг оказалась прямо за спиной, ближе, чем должна была быть. Дуня ударилась об неё лопатками и удержалась. Не упала. Стояла, прижавшись к стене, и слышала, как над ней, по лестнице, вверх, грохочут шаги. Четырнадцать ступенек. Потом наверху треск. Звон. Стекло? В этом доме не было стёкол. Значит, доски. Окно, заколоченное досками. Выломал.

И тишина. Только ветер где-то наверху. Только вода с потолка.

– Дуня! – Голос Зуева из темноты. Хриплый, отчаянный. – Дуня!

– Я здесь. – Она не узнала свой голос. – Здесь. У лестницы. Живая.

Шорох. Плеск. Что-то нашаривали в воде. Потом щелчок, и загорелся свет. Маленький, слабый, синеватый. Экран телефона. Зуев стоял на коленях у края дыры, мокрый, окровавленный, и светил телефоном. В другой руке у него был пистолет. Мокрый, в бензине.

– Ушёл, – сказал он.

– Ушёл.

– Через окно. Наверх. – Он поднялся, шатаясь. Нога подогнулась, он схватился за котёл. – К обрыву. Больше некуда. С той стороны дома – только обрыв. И река.

Он посмотрел на дыру в полу. На тёмное, завёрнутое в плёнку. Свет телефона дрожал.

– Мы здесь, Рома, – сказал он тихо. – Слышишь? Мы здесь. Мы тебя нашли. Подожди ещё чуть-чуть.

И, хромая, пошёл к лестнице.

Дуня шла за ним. Медленно, держась за стену. Ступенька за ступенькой. Стена под её ладонью была мокрой и холодной, но Дуня чувствовала: вода больше не сочится. Дом перестал потеть. Он стоял, обессиленный, опустошённый, как человек, который всю ночь держал на руках тяжёлое и теперь наконец опустил. Крик в нём стих. Совсем. Впервые с августа. Осталось только дыхание, тяжёлое, неровное, и под ним, в глубине, из дыры в полу котельной, что-то новое. Тихое. Не боль. Не страх. Ожидание. Как у Али под лопухом. Мальчик знал, что его нашли.

– Спасибо, – сказала Дуня дому шёпотом. – Ты удержал. Ты молодец. Ты хороший дом. Слышишь? Хороший.

Дом не ответил. Но на седьмой ступеньке, там, где она в темноте поскользнулась бы, если бы спускалась сейчас, под валенком вдруг оказалось сухо. Совсем сухо. Будто кто-то вытер.

На верхней ступеньке, у Кочетова, она остановилась. Кочетов сидел, привалившись к стене, держась за голову. Глаза открыты.

– Он туда, – сказал Кочетов, кивая на выломанное окно, в которое бил снег. – К реке. Я видел. Он к омуту побежал.

В дверном проёме, в белой круговерти, возник Степан. Без шапки, с лопатой в руках, как с винтовкой. За ним, держась за полу его куртки, Соня.

– Я не удержал, – выдохнул Степан. – Евдокия Михайловна, простите, она вырвалась, как угорь, я за ней…

– Пап, – сказала Соня. – Не ругайся. Я не в дом. Я только на порог.

Она стояла на пороге, на посоленном бетоне, маленькая, в Зуевском свитере до колен, и смотрела вниз, в темноту лестницы, в котельную.

– Он больше не кричит, – сказала она. – Рома. Он говорит: идите. Идите за ним. Он к воде побежал. Он хочет туда, где Алькина туфелька стояла. Он хочет в воду.

Зуев уже был у выломанного окна. Обернулся.

– Гуляев. Глеба вниз, в тепло, к операм. И девочку. Бегом. – И, Дуне: – Ты со мной?

Дуня шагнула к окну.

Глава 35. Река

Окно выходило прямо на обрыв.

Зуев перевалился через подоконник первым, тяжело, оберегая больную ногу, и съехал вниз по сугробу. Дуня за ним. Снег был по пояс, рыхлый, сухой, как мука. Ветер здесь, на краю горки, дул снизу, от реки, бил в лицо, выдувал слёзы из глаз. Ничего не было видно. Совсем ничего. Белая тьма.

Но след был.

Глубокая борозда в снегу, от окна к краю обрыва. Человек не шёл – ломился, падал, вставал, снова падал. Борозда уходила вниз, к склону, и терялась в белом.

– Держись за меня, – сказал Зуев.

Они пошли по следу. Край обрыва открылся внезапно: только что был снег под ногами, и вдруг – пустота, белая, гудящая. Склон здесь был крутой, почти отвесный, метров пятнадцать вниз, к нижней дороге, а за дорогой – ещё метров тридцать, к реке. Летом тут росли кусты и вилась тропинка, по которой мальчишки бегали купаться. Сейчас всё было засыпано.

След уходил вниз. Прямо по склону. Борозда, потом пропуск, потом снова борозда. Он не спускался. Он падал.

Зуев сел на край и поехал вниз, на спине, тормозя руками и здоровой ногой. Дуня – за ним. Снег забивался за воротник, в рукава, в валенки. Мир кувыркался. Что-то ударило её в бок – куст, камень. Она не почувствовала боли. Внизу, на дороге, Зуев поймал её, поставил на ноги.

Здесь ветер был тише. Склон закрывал от него. И впереди, внизу, за дорогой, за полосой прибрежного ивняка, Дуня увидела реку.

Река ещё не замёрзла. Только у берегов тянулись белые закраины, тонкие, неровные, присыпанные снегом. А посередине вода была чёрной. Абсолютно чёрной, как нефть, как дыра в никуда. Снег падал в неё и исчезал без следа. И там, где река делала излучину, вода стояла неподвижно, круглым тёмным зеркалом, и над ней поднимался пар.

Чёрный омут.

На краю омута, на большом плоском камне, который летом выступал из воды на полметра, а сейчас едва торчал из-под снега, стоял человек.

Тот самый камень, подумала Дуня. Сухой камень. Нина Павловна нашла на нём туфлю. Двадцать два года назад. Красную, левую. Он сам её туда поставил.

Он стоял спиной к ним, лицом к воде. Без шапки. Ватник распахнут. Руки опущены. Снег падал ему на голову, на плечи, и он не стряхивал.

Зуев поднял пистолет. Потом опустил. Пистолет был мокрым, в бензине, и вряд ли выстрелил бы. Да и стрелять было некуда. Человек на камне никуда не бежал.

Они пошли к нему через ивняк. Медленно. Ветки цеплялись за одежду. Снег скрипел. Человек на камне не оборачивался.

Шагов за десять Зуев остановился.

– Анатолий Петрович, – сказал он. Громко, чтобы перекрыть ветер. – Сенцов. Вы задержаны по подозрению в убийстве. Отойдите от воды.

Толя не обернулся.

– Холодная, – сказал он. Голос его был спокойный, задумчивый. – Я думал, она будет страшная. А она просто холодная. И тихая. Совсем тихая. Метель, а на омуте ни волны. – Он помолчал. – Алька любила здесь сидеть. На этом камне. Ногами в воде болтала. Говорила: тут дна нет, дядя Толя. Тут прямо до центра Земли. Если нырнуть, можно в Америке вынырнуть.

– Отойдите от воды, – повторил Зуев.

– Зачем? – Толя наконец обернулся. Лицо у него было мокрым от снега, бледным, спокойным. Глаза пустыми. – Зачем, Антон Сергеевич? Чтобы меня судили? Чтобы мать на суде сидела и смотрела? Чтобы Галка приехала и рассказывала, что я ей ночью говорил? Чтобы вся деревня… – Он покачал головой. – Нет. Я тут постою. Подумаю. А потом пойду. Туда. В Америку.

Он повернулся обратно к воде. Сделал шаг к краю камня. Под его ногой хрустнул лёд закраины.

Зуев рванулся вперёд. Дуня схватила его за рукав.

– Не надо, – прошептала она. – Не беги. Он прыгнет.

– Дуня…

– Дай мне.

Она отпустила его рукав и пошла к камню. Медленно. Не торопясь. Снег по колено. Ветер в спину. Она шла и слушала. Реку. Омут. Камень.

Река была старой и равнодушной. Она видела много. Утопленников, рыбаков, купальщиков, влюблённых, самоубийц. Ей было всё равно. Омут был тёмным и тяжёлым, как сон. А камень…

Камень помнил. Красную туфлю. Маленькую, на каблучке, поставленную аккуратно, носком к воде. И руку, которая её ставила. Мужскую, в рабочей перчатке. Руку, которая дрожала.

Дуня остановилась у самого камня. Человек на нём стоял к ней спиной, в шаге от чёрной воды.

– Толя, – сказала она. Не Анатолий Петрович. Толя. Как говорила бабушка. – Иди сам.

Он вздрогнул.

– Что?

– Иди сам, Толя, – сказала Дуня. – Бабушка тебе так сказала. Тогда, на крыльце. Восемнадцатого января. Иди сам. Я тебе до вечера даю. Помнишь? Ты не пошёл. Ты её толкнул. А она лежала до утра и ждала. Не тебя. Она ждала, что ты пойдёшь сам. Она двадцать один год на ступеньке ждала. Я сегодня утром на ней сидела. Я слышала.

Толя медленно обернулся. Он смотрел на неё сверху, с камня. Глаза у него больше не были пустыми.

– Она ждала? – спросил он. – Меня?

– Тебя. Не чтобы ты к ней пришёл. Чтобы ты пошёл сам. К Тихону. К следователю. К людям. – Дуня протянула ему руку. – Если ты сейчас прыгнешь, Толя, это опять будет как всегда. Ты опять спрячешься. Опять уйдёшь. Как от неё на крыльце. Как от Альки у омута. Как от Ильи у сеней. Ты всю жизнь уходишь, когда надо остаться. Один раз останься. Один раз. Для неё. Для матери.

– Для матери, – повторил Толя.

– Варвара Степановна двадцать два года не спала. Она ждала, что ты сам скажешь. Каждую ночь. Если ты сейчас прыгнешь, она до самой смерти не будет спать. Она будет думать, что это она тебя убила. Тем, что рассказала. Ты хочешь ей это оставить? Это – напоследок?

Толя смотрел на неё. По лицу у него текло. Снег, слёзы, вода – не разберёшь.

– Меня посадят, – сказал он. – Навсегда.

– Посадят.

– Мать будет на суде.

– Будет. И будет знать, что ты сам. Что ты сам вышел. Что хоть один раз в жизни ты не убежал. Ей это нужно, Толя. Больше, чем что-то другое. Это всё, что ты ей ещё можешь дать.

Он долго молчал. Ветер выл над рекой. Снег падал в чёрную воду и исчезал.

Потом Толя медленно, очень медленно поднял руку. Протянул её к Дуниной руке.

И лёд под его ногой треснул.

Звук был тихий, сухой, как будто сломали ветку. Закраина у края камня, на которую он опирался одной ногой, вдруг ушла вниз, в чёрную воду. Толя взмахнул руками, качнулся. Его глаза расширились. Он не кричал. Он падал назад, в омут, медленно, как во сне, и смотрел на Дуню, и в его глазах был не страх. Было удивление. Детское, беспомощное удивление.

Дуня бросилась вперёд. Схватила его за протянутую руку. За пальцы. Мокрые, ледяные, скользкие. Её дёрнуло вперёд, к краю. Валенки поехали по обледенелому камню. Чёрная вода метнулась навстречу.

И сзади её обхватили за пояс. Зуев. Он навалился на неё всем телом, вжал в камень, упёрся здоровой ногой в выступ.

– Держи! – прохрипел он. – Держи его!

Она держала. Двумя руками. Толя висел над водой, по пояс в ней, одной рукой цепляясь за Дунины руки, другой шаря по льду. Лицо его было белым. Вода вокруг него бурлила, тянула вниз, в глубину, в Америку. Течение здесь было сильным, подводным, незаметным сверху. Дуня чувствовала, как он выскальзывает. Сантиметр за сантиметром.

– Не отпускай, – сказал Толя. Тихо. Не ей. Кому-то. – Не отпускай меня.

– Не отпущу, – сказала Дуня.

Сзади раздались крики. Топот. Хруст веток. Кто-то скатился по склону, кто-то бежал через ивняк. Голоса. Степан. Оба опера. Ещё кто-то.

Степан упал на камень рядом с Дуней. Не раздумывая, лёг на живот, свесился над водой и схватил Толю за воротник ватника. Опер схватил за другую руку. Они тянули втроём, вчетвером, хрипя, ругаясь, скользя. Толя выходил из воды тяжело, медленно, как выходит из земли корень. Вода лилась с него потоками. Ватник, набухший, тянул вниз.

Они вытащили его на камень. Потом на берег. Он лежал на снегу лицом вверх, мокрый, неподвижный, с открытыми глазами, и смотрел в небо. Изо рта у него шёл пар. Он дрожал так сильно, что стучали зубы.

Опер защёлкнул на нём наручники. Толя не сопротивлялся. Даже не посмотрел.

Степан стоял над ним. Огромный, тёмный, с лопатой в руке, которую так и не выпустил. Дуня видела, как ходят у него желваки. Как побелели пальцы на черенке.

– Степан, – сказала она.

Степан посмотрел на неё. Потом на Толю. Потом медленно разжал пальцы. Лопата упала в снег.

– Он у меня на свадьбе свидетелем был, – сказал Степан хрипло. – Он мне Соньку на руках держал, когда она родилась. – Он отвернулся. – Тащите его в тепло. Пока не околел. Пусть живёт. Пусть всё скажет.

Они понесли его вверх, по нижней дороге, к деревне. Вчетвером. Толя не мог идти: ноги не слушались. Зуев хромал рядом, держась за плечо Степана. Дуня шла последней.

Метель стихала. Так же внезапно, как началась. Ветер упал, будто кто-то выключил огромный вентилятор. Снег стал реже, крупнее, мягче. В разрывах туч проступило небо, тёмно-синее, с одной-единственной звездой. Где-то впереди, у поворота, качался жёлтый огонёк. Голубевский фонарь.

Голубев так и стоял у своей калитки. Два часа. Восемьдесят один год. Когда процессия поравнялась с ним, он поднял фонарь, и свет упал на лицо Толи. Мокрое, серое, с сосульками в бороде.

Они смотрели друг на друга. Старик и человек, который двадцать два года назад пил у него чай и спрашивал про Илью.

– Ко мне несите, – сказал Голубев. – У меня печка натоплена. Ближе всех.

Толю внесли в дом Голубева. Раздели, растёрли водкой, завернули в три одеяла, посадили у печки. Голубев налил ему горячего чаю. Толя держал кружку в скованных руках и пил маленькими глотками. Зубы стучали о край.

Через полчаса прибежала Нина Павловна. С фельдшерским чемоданчиком, в валенках на босу ногу, в пальто поверх ночной рубашки. Её разбудил Степан: вернулся с горки, отнёс Кочетова на руках к оперской машине, усадил Соню к Валере и пошёл стучать в магазин. Нина осмотрела Кочетова прямо в машине, потом прибежала к Голубеву.

Она вошла в дом, увидела Толю у печки и остановилась. Чемоданчик в её руке дрогнул.

Толя поднял на неё глаза.

– Нина Павловна, – сказал он.

Нина постояла. Потом медленно поставила чемоданчик на лавку. Открыла. Достала тонометр, фонендоскоп. Подошла к Толе. Взяла его скованные руки, проверила пальцы, посветила в глаза фонариком. Послушала грудь через одеяло. Измерила давление. Всё молча, сосредоточенно, профессионально. Как делала сорок лет, всем подряд, кто бы ни был.

– Переохлаждение, – сказала она Зуеву, не глядя на Толю. – Средней тяжести. Пальцы целы. Сердце частит. Тепло, сладкий чай, никакого спиртного больше. Через час в больницу.

Потом повернулась к Зуеву, усадила его на лавку, промыла бровь, наложила две полоски пластыря, прощупала колено.

– Связки, – сказала она. – Порвал, наверно. Неделю на костылях.

– Нина Павловна, – сказал Толя из-под одеял.

Нина остановилась. Не обернулась.

– Кирюха, – сказал Толя. – Я ему… Скажите ему, что я…

– Я ему ничего не скажу, – сказала Нина ровно. – Ты ему двадцать два года всё сказал. Хватит.

Она закрыла чемоданчик и вышла. Дуня видела в окно, как она стоит у Голубевской калитки, в своём пальто поверх ночной рубашки, и смотрит на горку, и плечи у неё вздрагивают.

Свет дали в начале четвёртого. Опер нашёл на подстанции рубильник, просто выключенный, не сломанный, и включил. Над деревней зажглись фонари. Окна. Загудели холодильники. Заработала связь.

Мохова приехала в шесть утра. Трассу открыли в пять, и она гнала по ней, не останавливаясь, по колее, по наледи, с мигалкой. Влетела в дом Голубева, в расстёгнутом пальто, с папкой под мышкой. Остановилась в дверях.

Толя сидел у печки, в одеялах, в наручниках. Он поднял на неё глаза.

– Ирина Викторовна, – сказал он. – Я сам. Я всё сам скажу. Можно?

Мохова долго смотрела на него. Потом медленно сняла пальто. Повесила на гвоздь у двери. Села напротив, на табуретку. Открыла папку.

– Можно, – сказала она. – Говорите.

Он говорил три часа. Медленно, ровно, без запинок, будто читал по написанному. Шестнадцатое мая. Молоток. Попона. Сарай. Туфля на камне. Девятое июля, когда он сам открыл Илье машину. Двенадцатое октября. Канистра. Крючок. Восемнадцатое января. Крыльцо. Двадцать девятое августа. Ромка. Разводной ключ. Котельная. Гильзы. Телефон, который он включал на рынке. Поджог Дуниного дома. Следы Степановыми сапогами. Каждую дату. Каждое место. Каждое слово.

Голубев сидел в углу, у иконы, и слушал. Зуев стоял у двери, с перевязанной головой. Дуня сидела у окна, и смотрела, как за окном светает, как розовеет снег на крышах, как поднимаются в чистое небо дымы из труб.

Когда он закончил, Мохова долго молчала. Потом спросила:

– Браслет. Где браслет?

– В гараже, – сказал Толя. – В смотровой яме. Под досками. В банке из-под кофе. Вместе с телефоном. Я не смог выбросить. Хотел. Не смог.

– Почему?

Толя посмотрел на неё. Потом на Дуню.

– Потому что это всё, что от них осталось, – сказал он. – Настоящего.

Мохова записала. Потом подняла голову.

– Смотровая яма. Под досками. Банка из-под кофе. – Она посмотрела на Зуева. – Антон Сергеевич, отправьте двоих. С понятыми. Сейчас.

Зуев вышел. Через сорок минут опера вернулись. Положили на стол пакет. В пакете лежала жестяная банка, ржавая, с выцветшей этикеткой. Мохова открыла её в перчатках. Внутри был телефон в чехле с жёлтым ушастым зверьком, выключенный, и серебряный браслет, почерневший, с маленьким колокольчиком.

Мохова протянула ему протокол. Он подписал каждую страницу. Скованными руками, неровно, медленно.

Потом сказал:

– Можно одну просьбу?

– Говорите.

– Чтобы мать не видела. Как меня поведут. Она в Покровке, я знаю. Пусть ей потом скажут. Не сразу. Пусть сначала доспит.

Мохова закрыла папку.

– Не обещаю, – сказала она. – Но постараюсь.

Его вывели в восемь. Деревня уже не спала. У Голубевской калитки стояли люди. Фомич. Нина Павловна. Ирка-почтальонша, впервые без телефона в руках. Лапины. Мельникова. Тамара Ткачёва в чёрном платке. Стояли молча и смотрели. Никто не кричал. Никто не бросал камней. Просто смотрели.

Толя шёл между двумя операми, опустив голову, в чужом сухом ватнике, Голубевском, который был ему мал. У машины он остановился. Поднял голову. Посмотрел на горку. Там, наверху, в утреннем свете, стоял недостроенный дом, белый от снега, и над ним поднималось солнце.

Потом посмотрел на Тамару.

Тамара стояла в двух шагах от машины. Неподвижная. С сухими глазами.

– Тамара, – сказал Толя.

Она не ответила.

– Он не мучился, – сказал Толя. – Ромка. Сразу. Он не мучился. Я знаю, тебе это не поможет. Но я хочу, чтобы ты знала.

Тамара смотрела на него. Дуня видела, как сжимаются её руки, спрятанные в рукава телогрейки. Как подёргивается угол рта. Как она переступает с ноги на ногу, будто хочет шагнуть вперёд и не может. Никто вокруг не шевелился. Даже опера замерли, держа Толю под локти.

Тамара смотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Он мне дрова обещал переколоть. В ту субботу.

И отвернулась.

Толю посадили в машину. Дверца закрылась. Машина тронулась и медленно, по глубокой колее, поехала к трассе.

Люди стояли и смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом начали расходиться. Молча. По одному, по двое.

Дуня стояла у калитки. Зуев подошёл и встал рядом. Не сказал ни слова. Просто встал рядом. Как Валера тогда, у машины, рядом с матерью.

Солнце поднялось над лесом. Снег на горке вспыхнул, весь сразу, так ярко, что стало больно глазам.

Домой Дуня пришла в десятом часу. Мать стояла на крыльце, в бабушкиной кофте, с чашкой в руках, и смотрела на дорогу. Увидев дочь, поставила чашку на перила и сбежала вниз по ступенькам, не глядя под ноги. По всем ступенькам. И по третьей тоже.

Она обняла Дуню. Молча. Крепко. Потом отстранилась, оглядела: мокрая, в снегу, в бензине, с ободранными руками, с синяком на скуле, о котором Дуня не знала.

– Живая, – сказала мать.

– Живая.

– А он?

– Живой. Сам сказал. Всё. Три часа говорил.

Мать кивнула. Сняла с Дуниной шеи бабушкин крестик, посмотрела на него, надела обратно.

– Пусть так и висит, – сказала она. – Тебе теперь.

Соня спала в маленькой комнате, на Дуниной кровати, поперёк, раскинув руки, в Зуевском свитере. Валера сидел рядом на стуле и дремал, уронив голову на грудь, с ружьём на коленях. Дуня тихо постояла в дверях и пошла на кухню.

Она села за стол и долго сидела, ничего не делая. Потом положила голову на руки и заснула. Прямо так. За столом. Как бабушка иногда засыпала после трудного дома.

Ей ничего не снилось.

Глава 36. Котельная

Техника пришла в понедельник к девяти утра. Компрессор на прицепе, маленький гусеничный кран, микроавтобус с экспертами, ещё одна машина с операми. Всё это ползло по раскисшей после метели дороге от трассы до горки почти два часа, и вся деревня стояла у заборов и смотрела, как оно ползёт.

Дуня пришла на горку к восьми. С ней была Соня: Степан отпросил её из школы, сам, без слов, просто сказал утром учительнице по телефону: «Сегодня не придёт. Сегодня ей надо в другом месте быть». Учительница, видно, всё уже знала, потому что ответила только: «Конечно, Степан Иванович».

Зуев был на костылях. Нина Павловна оказалась права: связки. Он ковылял по снегу вокруг дома, ругался сквозь зубы, когда костыль проваливался, и отказывался ехать в больницу. Мохова, приехавшая раньше всех, в семь, смотрела на него и качала головой.

– Вы, Антон Сергеевич, когда-нибудь слушаете, что вам говорят?

– Иногда, – сказал Зуев. – Когда говорит Евдокия Михайловна.

Мохова посмотрела на Дуню. Потом снова на Зуева. И вдруг, впервые за всё время, улыбнулась. Коротко, криво, но по-настоящему.

– Ну хоть кого-то, – сказала она.

Кочетов пришёл с перевязанной головой. Нина Павловна наложила ему шесть швов в субботу ночью, а в воскресенье он отказался ехать в больницу на снимок, так же, как Зуев. Сказал: в понедельник. После. Сейчас у меня дело. Он стоял у входа в дом, бледный, с синяками под глазами, в рабочей куртке и строительной каске поверх бинтов, и ждал.

Тамара Ткачёва пришла в девять. Одна. В чёрном платке, в чёрном пальто, с маленькой сумкой. Остановилась у ленты, которой опера огородили дом. Опер преградил ей дорогу, но Мохова, увидев её, махнула рукой: пропустить.

Тамара подошла к дому. Посмотрела на дверной проём. На посоленный порог.

– Можно мне внутрь? – спросила она.

– Нет, – сказала Мохова. – Простите. Не сейчас. Когда… Когда будет можно, я вас позову. Сама.

Тамара кивнула. Отошла к вагончику, к обгоревшему его боку, и села на ящик. Тот самый, на котором в субботу сидел Голубев. Сложила руки на коленях. И так и сидела весь день.

Пока ждали технику, Мохова отвела Дуню и Зуева в сторону, к краю обрыва.

– Я вчера была в Покровке, – сказала она. – У Сенцовой. Сама сказала. Не стала поручать.

– Как она? – спросила Дуня.

Мохова помолчала, глядя вниз, на реку. Омут под горкой был чёрным и неподвижным, а закраины за ночь подросли, побелели, протянулись дальше от берега.

– Она меня выслушала, – сказала Мохова. – Сидела у тётки на кухне, у окна, в платке. Я рассказала всё. Как было. Что он пошёл с бензорезом, что пытался сжечь, что упал в омут, что его вытащили. И что потом, у Голубева, он всё рассказал сам. Три часа. Каждое слово. – Она помолчала. – Она спросила только одно: «Сам?» Я сказала: сам. Она перекрестилась. И сказала: «Слава тебе господи». Не «бедный мой», не «как же так». «Слава тебе господи». И заплакала. А потом попросила: можно, я ему пирогов отвезу? Я сказала: можно. В изолятор передачи принимают по четвергам.

– Она поедет, – сказала Дуня.

– Поедет. – Мохова покачала головой. – Знаете, я двадцать лет вижу матерей. Которые кричат, что сын не виноват. Которые нанимают адвокатов, которые проклинают следователя. А эта сказала «слава богу» и спросила про пироги. – Она повернулась к ним. – Я, наверно, никогда этого не пойму.

– Она двадцать два года ждала, что он сам, – сказала Дуня. – Он сам. Остальное она переживёт.

Мохова посмотрела на неё. Потом кивнула, коротко, будто ставила галочку в протоколе, и пошла встречать технику, которая как раз показалась на повороте.

Работали медленно. Эксперт-строитель, пожилой, усатый, в очках, долго ходил по котельной, стучал молотком по стенам, смотрел на трещины, на выпиленную дыру, на арматуру. Потом сказал: можно. Только аккуратно. Отбойниками не бить. Только резать, по контуру, и снимать краном. Плита держит стены, если её разбить, может повести весь угол.

Толя выпилил почти всё сам, за ту ночь. Осталось немного: край, где бетон лёг поверх гильз, и дальний угол. Резали его два часа. Визг диска, вода, которой поливали бетон, чтобы не было пыли, гул компрессора. Дуня стояла снаружи, у выломанного окна, и слушала дом.

Дом терпел. Больно было ему, как больно человеку, которому вскрывают нарыв. Но он не кричал. Он ждал. Как ждёт больной, которого держат за руку, а он знает: ещё немного, и всё. Ещё немного.

В половине двенадцатого резать перестали.

Мохова вышла из дома и позвала Кочетова. Потом Степана. Они спустились вниз. Дуня осталась у окна. Соня стояла рядом, держала её за руку.

– Тётя Дуня, – сказала Соня. – Он рад. Он говорит: наконец-то.

Через окно было видно немногое. Котельная внизу, залитая светом прожекторов. Люди в белых комбинезонах. Кран, опускающий трос в дыру. Куски бетона, которые поднимали и укладывали в стороне, один за другим. Гравий, который выбирали руками, лопатками, совками, и просеивали, как на горке у лопуха. Обрезки гильз, оранжевые, гофрированные.

И потом – плёнка.

Строительная, толстая, полупрозрачная, грязная от гравия и цемента. Длинный свёрток, перехваченный в нескольких местах серой изолентой. Как у Али. Только вместо попоны – плёнка. Вместо проволоки – изолента. Двадцать два года, а руки всё те же.

Эксперты сфотографировали всё. Каждый слой. Каждую изоленту. Потом Мохова кивнула.

Кочетов и Степан наклонились над дырой.

– Вдвоём, – сказал Кочетов тихо. – Осторожно. Как ребёнка.

Они подняли свёрток. Медленно, бережно, вдвоём, Степан с одной стороны, Кочетов с другой. Он был тяжёлым и неудобным. Плёнка шуршала. Эксперты подставили носилки. Кочетов и Степан положили свёрток на носилки и выпрямились.

Кочетов стоял над носилками и смотрел на них. Каска съехала набок. Бинт под ней проступил красным.

– Прости, Рома, – сказал он. – Я тебя на работу взял. Без допуска. Без опыта. Потому что мама твоя просила. Потому что ты улыбался, как мой дед. Я обещал тебе, что научу. Не научил. – Он помолчал. – Прости меня.

Степан ничего не сказал. Он стоял, опустив голову, и плечи у него тряслись.

Носилки подняли наверх. По той же лестнице, четырнадцать ступенек, по которой двадцать девятого августа Толя тащил тело вниз. Ступеньки были сухими. Совсем сухими. Как будто дом их вытер.

Носилки вынесли из дома и поставили на брезент у входа. Тамара встала с ящика.

Мохова подошла к ней.

– Тамара Викторовна, – сказала она. – Опознание будет в морге. Потом. По документам, по генетике. Здесь… Здесь вам не надо смотреть. Поверьте мне. Не надо.

Тамара смотрела на свёрток.

– Я не буду смотреть, – сказала она. – Я только рядом постою. Можно?

– Можно.

Тамара подошла к носилкам. Опустилась на колени в снег. Положила ладонь на плёнку. Там, где, наверно, было плечо. Или голова. Не разберёшь. Положила и не убирала.

Все стояли молча. Эксперты, опера, Мохова, Кочетов, Степан, Зуев на костылях. Дуня. Соня. Ветер шевелил край плёнки.

– Ромочка, – сказала Тамара. – Сынок. Пойдём домой.

Соня отпустила Дунину руку. Подошла к Тамаре. Присела рядом с ней на корточки. Тамара не обернулась.

– Тётя Тамара, – сказала Соня тихо. – Он говорит, он вас слышит.

Тамара медленно повернула голову. Посмотрела на девочку. Глаза у неё были красные, сухие, страшные.

– Что? – спросила она.

– Он говорит, – Соня запнулась, прислушиваясь, – он говорит: мам, прости за дрова. Я обещал в субботу. Не успел. Пусть дядя Стёпа переколет. И ещё он говорит: не ходи на рынок по средам. Это не я телефон включал. Я знаю, ты ходила. Каждую среду. Ждала. Не ходи больше.

Тамара закрыла лицо руками.

Дуня видела, как Мохова отвернулась. Как эксперт, усатый строитель, снял очки и протёр их краем куртки. Как один из молодых оперов вдруг пошёл к машине, быстро, не оглядываясь.

– Откуда она знает? – прошептала Мохова, ни к кому не обращаясь. – Про среды. Откуда?

– Он ей сказал, – сказала Дуня.

Мохова посмотрела на неё. Долго. Ничего не ответила.

Носилки с Ромой увезли в половине второго. Тамара поехала с ними, в микроавтобусе экспертов, сидя рядом с носилками на откидном сиденье. Мохова разрешила.

Кочетов сел на ступеньку вагончика, снял каску. Посидел, глядя на дом. Дуня подошла и села рядом.

– Мне в субботу ночью, – сказал он, – пока я на лестнице лежал, всё казалось, что надо его снести. Этот дом. Как только вынесем Ромку. Пригнать бульдозер, сравнять, засыпать. Чтоб ничего не осталось. Чтоб горка была пустая, как после пожара. – Он потрогал повязку. – А сейчас смотрю на него и думаю: за что? Он же держал. Он же один из всех держал. Все молчали, а он кричал. Все верили, а он не верил. Его за это сносить?

– Не за что, – сказала Дуня.

– Не за что. – Кочетов помолчал. – Я его дострою. Весной. Только не дачу. Не себе. Я тут жить не смогу, наверно. Да и не хочу. Библиотеку. Дед хотел. Всю жизнь хотел. Говорил: в деревне, Глеб, главное, чтобы зимой было куда пойти и где посидеть с книжкой. Не в магазин, не в клуб пить. А туда, где тепло и тихо и книжки. – Он посмотрел на неё. – А внизу, в котельной, мастерскую. Столярную. Для пацанов. Чтобы Ромкины ровесники, кто остался, не на пилораме за три тыщи спину гнули, а учились. Табуретки, скворечники, наличники. – Он усмехнулся. – Степан будет мастером. Если не запьёт.

– Не запьёт.

– Не запьёт, – согласился Кочетов. – Ему теперь нельзя. У него дочь – ваша ученица.

Дуня посмотрела на него.

– Откуда вы знаете?

– Все знают. – Он пожал плечами. – Вся деревня. Говорят: у Дуньки Ремезовой теперь своя Дунька растёт. Маленькая.

Дуня засмеялась. Впервые за день. Кочетов улыбнулся.

– А вы согласитесь? – спросил он. – Этот дом лечить. Когда дострою. Чтобы в нём дети не боялись.

– Его не надо будет лечить, – сказала Дуня. – Его надо будет только отпеть. Один раз. Как следует. При всех. А дальше он сам.

– Отпеть?

– Бабушка так называла. Когда в доме случилось плохое, и все об этом знают, но молчат. Тогда собирают людей, и называют вслух. Всё, что было. По порядку. По именам. Кто, кого, когда. Чтобы дом слышал, что люди знают. Что никто больше не прячет. – Она помолчала. – Это как отпевание у покойника. Только для дома.

Кочетов долго молчал.

– Когда? – спросил он.

– Когда их похороним, – сказала Дуня. – Всех троих. Алю, Илью, Рому. Тогда.

Потом эксперты ещё долго работали в котельной. Нашли разводной ключ, Толин, у края дыры. Нашли окурки, три, в углу за котлом, старые, сентябрьские. «Ява». Нашли в гравии под тем местом, где лежал Рома, пуговицу от джинсовой куртки и маленький металлический брелок в виде гитары.

– Брелок, – сказала Мохова, разглядывая его в пакете. – Мать опознает, наверно.

– Он на гитаре учился играть, – сказал Кочетов. – Три аккорда знал. По вечерам в вагончике бренчал. Ужасно, но с душой.

В три часа приехал ответ из лаборатории. Мохова прочитала сообщение на телефоне. Потом подошла к Зуеву.

– Окурки, – сказала она. – Все три. С котельной, с забора Ремезовой, с крыльца. И с нижней дороги, четвёртый. Совпадение с образцом Сенцова. Полное. – Она убрала телефон. – А из бюро звонили. По Ширяевой. Генетика. Сестра Кочетова по матери, вероятность девяносто девять и девять. И плод. – Она помолчала. – Отцовство тоже установили. Сенцов.

Зуев кивнул. Ничего не сказал.

Мохова постояла рядом с ним, глядя на дом. Потом сказала, не поворачиваясь:

– Я двадцать лет работаю, Антон Сергеевич. Я видела много. Я не верю в сглаз, в порчу, в бабок-шептуний, в дома, которые плачут. – Она помолчала. – Но я хочу, чтобы вы знали. Если бы не она, – она кивнула на Дуню, – мальчик лежал бы там до тех пор, пока дом не снесли. Лет сто. А девочка – под лопухом. Навсегда. И Сенцов умер бы в своей постели, уважаемым человеком, и вся деревня пришла бы на похороны. И Голубев бы нёс гроб.

– Знаю, – сказал Зуев.

– Я в рапорте этого не напишу.

– Знаю.

– Но я хочу, чтобы она знала, что я знаю.

Мохова повернулась и пошла к Дуне. Остановилась перед ней. Помолчала, будто подбирая слова, которых у неё не было.

– Евдокия Михайловна, – сказала она наконец. – Спасибо.

– Не мне, – сказала Дуня. – Дому.

Мохова посмотрела на дом. На выломанное окно. На посоленный порог. Потом снова на Дуню.

– Тогда передайте ему, – сказала она. И, развернувшись, пошла к машине.

К вечеру все уехали. Эксперты, опера, техника. Мохова уехала последней. Котельную опечатали заново. Дом остался стоять на горке, пустой, тёмный, с выломанным окном, с дырой в полу котельной.

Дуня осталась.

Она вошла в дом одна. Соню увёл Степан. Кочетов поехал наконец в больницу, на снимок, и Зуев поехал с ним, ругаясь. Дуня прошла через пустые комнаты, по снегу, наметённому на пол. Спустилась по сухим ступенькам в котельную. Постояла у края дыры.

Дом был тихим.

Не здоровым. Нет. До здоровья было далеко. Ржавое, мокрое, тяжёлое всё ещё жило в стенах, в бетоне, в кирпиче. Но оно больше не кричало. Оно ныло, как ноет рана после того, как из неё вынули осколок. Боль, но уже заживающая.

– Ещё не всё, – сказала Дуня дому. – Я знаю. Ещё надо сказать. Вслух. При всех. Как бабушка говорила. Чтобы все слышали и чтобы никто больше не мог сказать, что не знал. Тогда ты выздоровеешь. Подожди ещё немного.

Дом вздохнул.

Когда она вышла, уже темнело. Она спустилась с горки и пошла не домой, а к Ткачёвым.

У калитки Ткачёвых горел фонарь. Во дворе, у сарая, стучали топоры. Два. Ровно, размеренно, в два голоса, будто часы.

Степан и Голубев. Степан колол, широко, с плеча, с хрустом раскалывая чурбаки надвое. Голубев, восьмидесятиоднолетний, сидел на колоде и складывал поленья в поленницу, медленно, аккуратно, одно к одному. Рядом стояла Соня и подавала ему по полену.

Тамары ещё не было, она была в Перевалове, в морге.

Дуня постояла у калитки, глядя на них. Потом вошла, сняла варежки, взяла из кучи полено и положила в поленницу.

– Кочетов звонил, – сказал Степан, не прекращая колоть. – Сотрясение. Неделю в больнице. Ругается. Говорит, Тамаре дрова не мы одни колем, говорит, он завтра выйдет и тоже будет. Нина ему сказала: выйдешь – я тебе вторую голову пробью.

Голубев засмеялся. Тихо, хрипло, по-стариковски.

– Тихон Ерофеевич, вам бы домой, – сказала Дуня. – Две ночи не спали.

– А я не устал, – сказал Голубев. Он взял у Сони полено, повертел в руках, положил в поленницу торцом наружу, ровно. – Я в молодости, знаешь, сколько дров переколол? Весь колхоз. Председателем был, а колол сам, мужикам показывал, как надо. – Он помолчал. – Я Ильке, бывало, колол. Когда он пить начал, после Веры. Приду, наколю, сложу. Он выйдет, посмотрит, скажет: Тихон, ты чего? А я скажу: ничего. Зима. – Голубев взял следующее полено. – Потом перестал ходить. Когда он на меня думать стал. Обиделся. А надо было ходить.

Соня подала ему полено.

– Деда Тихон, а дедушка Илья тоже слышит?

– Не знаю, деточка. – Голубев посмотрел на неё. – Ты мне скажи. Ты ж слышишь.

Соня прислушалась. Долго. Потом покачала головой.

– Нет. Его тут нет. Он на горке. Он ждёт, когда Алю к нему положат.

Голубев кивнул. Будто так и знал.

– Положим, – сказал он. – Рядом. Я сам крест сделаю. Дубовый. У меня брус есть, с девяностых лежит. Сам выстругаю.

Они кололи до темноты. Потом до глубокой темноты, при фонаре. Пришёл Фомич, взял второй топор. Пришла Нина Павловна, принесла термос с чаем. Пришли Лапины, Пётр с колуном, Ольга с пирогами. Пришла Ирка-почтальонша и, ничего не сказав, начала таскать поленья. Пришла Зинаида Мельникова.

Когда в одиннадцатом часу вечера микроавтобус привёз из Перевалова Тамару, у её сарая стояла поленница до самой крыши. Ровная, плотная, пахнущая свежей берёзой. На неё хватило бы на две зимы.

Тамара вышла из машины. Посмотрела на поленницу. На людей во дворе, которые стояли, держа в руках топоры, колуны, кружки с чаем, и молчали. На Степана. На Голубева. На девочку в огромном свитере.

Она ничего не сказала. Подошла к поленнице, положила на неё обе ладони. Прижалась к ней лбом.

И заплакала. Впервые с конца августа. Громко, в голос, по-деревенски, как плачут над покойником.

Никто не утешал её. Все стояли и ждали. Пока она не выплачется. Сколько бы ни понадобилось.

Дуня стояла у калитки и слушала. Не Тамару. Дом Ткачёвых. Маленький, старый, обшитый тёсом, с покосившимся крыльцом. Два месяца он был глухим и тёмным, как погреб, в котором выключили свет. Тамара не топила его толком, не мыла окон, не открывала штор. Дом стыл и ждал.

А сейчас, под этот плач, под стук последнего полена, брошенного в поленницу, под фонарь у калитки, в нём что-то зашевелилось. Тихо, как шевелится зерно в земле. Тепло. Совсем чуть-чуть тепла. Первый раз с августа.

Глава 37. Варвара

Варвара Степановна вернулась в Сухую Луку в среду вечером. Тётка Шура, сестра, привезла её на рейсовом автобусе до поворота, а от поворота она шла пешком, одна, с узелком и с палкой, по раскисшей дороге, и не позволила себя проводить.

Дуня видела из окна, как она идёт. Медленно, прямо, не глядя по сторонам. Мимо магазина, где у крыльца стояли бабы и замолкали, когда она проходила. Мимо Голубевского дома. Мимо своего забора с голубыми наличниками. Ко двору. Во двор. В дом.

Свет у неё зажёгся сразу. Сначала на кухне. Потом в горнице. Потом – в комнате сына. И горел там всю ночь.

Дуня в ту ночь тоже не спала. Бабушкина соль кончилась: последнюю щепоть она высыпала на порог недостроенного дома в субботу утром. Двадцать один год она берегла этот холщовый мешочек, брала из него по крупинке, как берут лекарство. И вот он пустой.

Она достала из сундука бабушкину тетрадь, не домовую книгу, а другую, маленькую, в клеёнчатой обложке, с рецептами. Нашла страницу. «Соль чёрная. Соли крупной серой три горсти. Хлеба ржаного мякиш, с ладонь. Полыни сухой щепоть, зверобою, чабреца. Всё смешать, смочить квасом, в чугунок, в печь на угли, на всю ночь. Мешать трижды. Говорить, пока мешаешь». А что говорить, написано не было. Бабушка не записывала слова. Слова надо было знать.

Дуня растопила печь заново. Смешала, смочила, поставила. Мать вышла из маленькой комнаты в ночной рубашке, посмотрела на неё и ничего не спросила. Села у стола. Взяла бабушкину кофту с лавки, накинула на плечи. Сидела и смотрела, как дочь стоит у печи.

В полночь Дуня открыла заслонку и помешала в первый раз. Соль в чугунке потемнела, пахла хлебом и травой. Она мешала и молчала: слов не было. Во второй раз, в третьем часу, тоже молчала. А в третий раз, под утро, когда за окном начало сереть, слова пришли сами. Не бабушкины. Её собственные. Тихие, простые. Про то, что было – то было. Про то, что сказанное не держит. Про то, что дом – не сундук, в нём нельзя хранить, его надо проветривать. Она говорила и мешала, и соль в чугунке стала совсем чёрной, рассыпчатой, тёплой.

Мать спала, уронив голову на стол, на бабушкину кофту.

Утром Дуня ссыпала соль в новый мешочек, который сшила ей мать. Из той же бабушкиной кофты, из рукава, который протёрся на локте.

Наутро Дуня пошла к Варваре.

Варвара сидела на кухне, одетая, в чёрном платке, в чёрной кофте. На столе перед ней стояла большая корзина, накрытая чистым полотенцем. Пахло пирогами. Печь была жаркой, видно, топили с ночи.

– С капустой, – сказала Варвара, не здороваясь. – И с картошкой. И с яйцом. Он с яйцом любит. Мне следователь сказала: в четверг передачи принимают. Сегодня четверг.

– Я вас отвезу, – сказала Дуня.

Варвара посмотрела на неё.

– Ты?

– Антон Сергеевич даст машину. Он сам не может, нога. А я вожу.

Варвара помолчала.

– Отвези, – сказала она наконец. – Только я одна к нему пойду. Ты в коридоре подождёшь.

– Хорошо.

Ехали молча. Варвара сидела на переднем сиденье Зуевской машины, прямая, с корзиной на коленях, и смотрела в окно. Дорога после метели была разбитой, в колеях, в лужах, перемешанных со снегом. Лес по сторонам стоял тёмный, мокрый, голый. Только ели зеленели.

У Покровки Варвара вдруг сказала:

– Он маленький болел много. Ангины, бронхиты. Я его по ночам на руках носила. По горнице. Туда-сюда. Он засыпал только на руках. Положу – просыпается, кричит. Я так и спала сидя, на лавке, с ним на руках. Года три. Муж ругался, говорил: избалуешь. А я не могла. Он так плакал.

Дуня молчала.

– А потом вырос, – сказала Варвара. – И ни разу больше не плакал. Ни разу. При мне. Ни когда отец умер, ни когда Галка уехала. Улыбался. Всегда улыбался. Я думала, сильный. – Она покачала головой. – А он не сильный был. Он запертый был. Как ты говоришь. Запертый.

За Покровкой Варвара заговорила снова.

– Матрёна мне в девяносто третьем жизнь спасла, – сказала она. – Ты не знаешь. Никто не знает. Муж мой, Пётр, пил тогда страшно. Бил. Не меня, посуду, мебель, двери. А один раз ночью пришёл с топором. Толька маленький был, двадцать лет, в армии. А я одна. Я в одной рубашке через огород к Матрёне. Она меня впустила, спрятала в подполе. А сама вышла на крыльцо, вот на это самое, с солью в кулаке. И он пришёл. С топором. А она стоит на крыльце, маленькая, старая, и говорит: Петя, иди домой. И всё. Иди домой, говорит, Петя, проспись. И он постоял, постоял и ушёл. А через год помер, печень. – Варвара помолчала. – А я её не уберегла. Она меня спасла, а я её к нему послала. На то же крыльцо.

– Вы не посылали, – сказала Дуня. – Она сама пошла. Она всегда сама шла. К вашему мужу, к вашему сыну. Она такая была.

– Такая, – сказала Варвара. И больше до самого Перевалова не сказала ни слова.

Переваловский изолятор был серым кирпичным зданием за высоким забором, на окраине, у железной дороги. Мохова встретила их у входа. Она взяла корзину, заглянула под полотенце, понюхала, неожиданно улыбнулась.

– Пироги проверят, – сказала она. – Не обижайтесь, порядок. Я договорилась, свидание вам дадут. Пятнадцать минут. Через стекло. Я буду рядом.

– Через стекло, – повторила Варвара.

– Простите. Так положено.

Варвара кивнула.

Дуня осталась в коридоре, на жёсткой деревянной скамье, под портретом какого-то генерала. Коридор был длинным, крашенным в зелёное до половины стены, с запахом хлорки и сырости. Здание было старым и больным, очень больным, болело сразу сотнями голосов, тоскливых, злых, усталых, испуганных. Дуня закрылась от него, как учила бабушка: представила, что на ней шерстяной платок, толстый, плотный, до самых глаз. Помогло. Не совсем, но помогло.

Пятнадцать минут прошли. Потом двадцать. Потом полчаса.

Варвара вышла через сорок минут. Мохова поддерживала её под локоть. Лицо у старухи было серым, спокойным, сухим. Она подошла к скамье и села рядом с Дуней. Мохова постояла, потом тихо отошла к окну.

Варвара долго молчала. Потом сказала:

– Он похудел. За неделю. Как будто год прошёл. – Она сложила руки на коленях. – Сидит за стеклом. В чужой одежде. Борода нестриженая. Смотрит. Я трубку взяла, он трубку взял. И молчим. Минуту молчим. Две. Потом он говорит: мам, прости. А я говорю: нет.

Дуня посмотрела на неё.

– Нет, – повторила Варвара. – Я ему сказала: нет, сынок. Не прощу. Не могу. Не моё это – прощать. Алька не простит, и Илья, и Матрёна, и Ромка. Тамара не простит. Чего ж я буду за них? – Она помолчала. – А потом сказала: но я тебя люблю. Как любила. Ничего не изменилось. Ты мой. Я тебя родила, я тебя на руках носила. И я рада, что ты сам. Что ты в омут не прыгнул. Что ты всё сказал. Я этого двадцать два года ждала. Каждую ночь.

– А он?

– А он заплакал. – Варвара сказала это просто, без выражения. – Первый раз с тех пор, как маленький был. Сидит за стеклом и плачет. И трубку держит. И говорит: мам, я не спал. Двадцать два года не спал. А в изоляторе сплю. Третью ночь сплю. Как убитый. – Она покачала головой. – Как убитый. Он так сказал. Сам не заметил, что сказал.

Они посидели молча.

– Он про тебя спросил, – сказала Варвара. – В конце. Когда время вышло. Сказал: мам, спроси у Ремезовой… Спроси, ступенька её, третья… Она всё ещё холодная?

Дуня вздрогнула.

– Что вы ему ответили?

– Сказала: не знаю. Спрошу. – Варвара посмотрела на неё. – Холодная?

Дуня долго молчала.

– Меньше, – сказала она наконец. – Холодная. Но меньше. С субботы меньше.

Варвара кивнула.

– Я ему передам. В следующий четверг.

Обратно ехали тоже молча. Но молчание было другим. Не тяжёлым. Усталым, как после долгой работы.

У самой деревни Варвара вдруг сказала:

– Баня.

Дуня посмотрела на неё.

– Ты тогда сказала: баню соль не возьмёт. Баню надо называть. Вслух. – Варвара смотрела перед собой. – Я хочу, чтоб назвали. Сегодня. Пока я могу. Пока у меня сил хватает. А то я в этот дом вернулась, ночь не спала, всё слышу: баня плачет. Сил нет.

– Это не так просто, Варвара Степановна. Надо, чтобы были люди. Свидетели. Чтобы не только я и вы. Чтобы те, кто знает, пришли и услышали. И сказали вслух, что слышали.

– Позови, – сказала Варвара. – Кого надо, того и позови. Я всех приму.

Дуня позвала.

К пяти часам вечера во дворе у Сенцовых собрались люди. Не много. Голубев, опираясь на палку. Нина Павловна. Кочетов, отпущенный из больницы под расписку, с перевязанной головой, с Зуевым под руку, вернее, Зуев на костылях с Кочетовым под руку, они поддерживали друг друга, как два раненых солдата. Галина приехала из Ярославля – Мохова вызвала её на очную ставку на понедельник, и она приехала раньше, в четверг, сама не зная зачем, и Зуев привёз её с автобуса прямо сюда. Степан с Соней. И Тамара Ткачёва. Её никто не звал. Она пришла сама и встала у забора, в чёрном платке, и Варвара, увидев её, не сказала ни слова, только поклонилась ей низко, до земли, а Тамара не ответила, но и не ушла.

Баня стояла в конце двора, у забора. Маленькая, чёрная, с закопчённым окошком, с низкой дверью. Дуня подошла к ней и остановилась у порога. Варвара встала рядом.

– Открывай, – сказала Варвара.

Дуня открыла.

Внутри было темно, холодно, пахло старым дымом, берёзовым листом, сыростью. Каменка. Полок. Шайки. Веник на гвозде, давно высохший. И под всем этим – плач. Негромкий, тонкий, бесконечный. Как плачет ребёнок, которого заперли в тёмном чулане и забыли.

Дуня не вошла. Она стояла на пороге и говорила. Громко, внятно, так, чтобы слышали все во дворе.

– Здесь, в этой бане, – сказала она, – в ночь на семнадцатое мая две тысячи четвёртого года Анатолий Сенцов сжёг свою куртку. На куртке была кровь Алевтины Ширяевой, шестнадцати лет, которую он убил у Чёрного омута ударом молотка сзади. Здесь он смыл с себя её кровь и речную глину.

Во дворе было очень тихо. Даже ветер стих.

– Здесь, – продолжала Дуня, – в ночь на тринадцатое октября две тысячи четвёртого года он отмыл руки от бензина, которым облил сени Ильи Матвеевича Ширяева. Здесь он постирал свою куртку, пахнущую бензином. Илья Матвеевич сгорел в своём доме заживо, запертый на крючок снаружи.

Голубев снял шапку.

– Здесь, – сказала Дуня, – в ночь на тридцатое августа две тысячи двадцать шестого года он отмыл сапоги от щебня и цемента с Ширяевой горки. Там, в будущей котельной, он спрятал тело Романа Ткачёва, двадцати четырёх лет, которого убил разводным ключом.

У забора Тамара закрыла глаза.

– Это было, – сказала Дуня. – Мы это знаем. Мы это говорим вслух. При свидетелях. Варвара Степановна, мать его, знает и говорит.

– Знаю и говорю, – сказала Варвара. Голос у неё был хриплый, но твёрдый. – Это было. Мой сын. Здесь.

– Галина Николаевна, жена его, знает и говорит.

Галина у калитки вздрогнула. Потом выпрямилась.

– Знаю и говорю, – сказала она. – Было.

– Тихон Ерофеевич знает и говорит. Нина Павловна знает и говорит. Глеб Арсеньевич, брат Алевтины и внук Ильи, знает и говорит.

– Знаю, – сказал Голубев.

– Знаю, – сказала Нина.

– Знаю, – сказал Кочетов. Голос у него сорвался. – Было.

Дуня повернулась к забору. К Тамаре.

Тамара стояла с закрытыми глазами. Долго. Все ждали. Потом она открыла глаза и посмотрела не на Дуню. На Варвару.

– Знаю, – сказала она. – Было.

Дуня повернулась обратно к бане. Достала из кармана мешочек с солью. Новой. Своей. Той, что пекла вчера ночью. Посолила порог. Каменку. Полок. Углы.

– Было, – сказала она бане. – Всё названо. Больше никто не прячет. Можно не плакать.

Плач внутри стих.

Не сразу. Медленно. Как стихает ребёнок, когда открывается дверь чулана и в темноту падает свет, и он ещё всхлипывает, но уже видит, что пришли, что не забыли, что всё. Тише. Тише. Ещё тише.

Тишина.

Дуня закрыла дверь бани. Повернулась к людям во дворе.

Варвара стояла рядом. По её лицу текли слёзы. Она их не вытирала.

– Тихо, – сказала она удивлённо. – Господи. Тихо стало. Двадцать два года… – Она прислушалась. – Тихо.

Соня, стоявшая рядом со Степаном, кивнула.

– Баня спит, – сказала она серьёзно. – Ей теперь не страшно.

Люди начали расходиться. Медленно, молча. Голубев подошёл к Варваре, взял её за руку, подержал и ушёл. Нина Павловна обняла её. Кочетов постоял рядом, ничего не сказал, кивнул и пошёл к калитке.

Галина осталась. Она подошла к Варваре и встала перед ней. Две женщины смотрели друг на друга. Свекровь и бывшая невестка. Двадцать один год.

– Ложку я не брала, – сказала Галина тихо.

– Знаю, – сказала Варвара. – Прости меня, Галя.

Галина долго молчала. Потом обняла её. Неловко, осторожно, будто боялась сломать.

Потом Варвара повела Галину в дом. Дуня пошла было к калитке, но Варвара окликнула: и ты зайди. Не уходи.

На кухне Варвара поставила самовар. Старый, медный, с медалями на боку, который Дуня помнила с детства: его ставили только по праздникам. Галина сидела за столом и оглядывалась. На половики, на герань, на фотографии на стене. На свадебную фотографию, где они с Толей смеются.

– Всё как было, – сказала она. – Двадцать один год. Даже занавески те же.

– Те же, – сказала Варвара. – Я ничего не меняла. Боялась. Думала, поменяю что-нибудь, и всё рассыплется. – Она поставила на стол чашки. Галине – с голубыми цветами, ту, что та всегда брала, когда жила здесь. Галина увидела чашку и замерла.

– Помните, – сказала она.

– Помню. – Варвара села напротив. – Я всё помню, Галя. Как ты пришла сюда, двадцатилетняя, с чемоданом, в красном пальто. Как я тебя невзлюбила с порога, потому что красное пальто. Как ты пироги пекла, а они у тебя не поднимались, и ты плакала. Как ты за Толей ходила, когда он ногу сломал на подстанции. – Она помолчала. – Как я тебя воровкой назвала. При людях.

– Вы не знали.

– Знала, – сказала Варвара. – Это же я. Я всё знала. Только думать себе не давала. – Она налила чаю. – Ты правильно уехала, Галя. Ты одна из нас правильно сделала. Я всю жизнь думала, что ты его бросила. А ты не его бросила. Ты себя спасла. И маму свою.

Галина взяла чашку обеими руками. Подержала. Поставила.

– У меня внуки, – сказала она вдруг. – Двое. Мальчик и девочка. Мальчику шесть, Петей зовут. Девочке три. – Она достала телефон, показала фотографию. – Вот.

Варвара долго смотрела на экран. На двух детей в одинаковых шапках, смеющихся на фоне снеговика.

– Хорошие, – сказала она. – Петя. Как мой. – Она отдала телефон. – Ты их привози. Летом. Если захочешь. Тут река, лес. Я им пирогов напеку. Никто им тут ничего не сделает. Теперь – никто.

Галина не ответила. Только кивнула, глядя в чашку.

А Тамара ушла ещё раньше, до самовара, пока Варвара с Галиной стояли обнявшись посреди двора, и никто, кроме Дуни, этого не заметил. Она прошла мимо них к калитке, тихо, не останавливаясь, будто боялась помешать. У калитки Тамара обернулась. Посмотрела через двор на Варвару, и Варвара почувствовала этот взгляд и подняла голову.

– Пироги, – сказала она. – Он с капустой любил. Ромка. Ты ему в детстве пекла. Он помнил. Говорил: у бабы Вари самые вкусные.

Варвара смотрела на неё.

– Приходи, – сказала она. – В субботу. Напеку.

Тамара ничего не ответила. Вышла и закрыла калитку. Но Дуня, глядя ей вслед, почувствовала: придёт. Не в эту субботу. Может, не в следующую. Но придёт.

Поздно вечером Варвара постучала к Дуне в дверь. В руках у неё был свёрток в льняной салфетке.

– Возьми, – сказала она. – Пять ложек. Мамины.

– Варвара Степановна, я не могу…

– Не тебе. – Варвара положила свёрток ей в руки. – Глебу. Для его библиотеки. Пусть там лежат. В витрине, под стеклом. И пусть написано будет: шестой нет. Шестая на браслет ушла. Для девочки. Пусть люди читают и знают. – Она помолчала. – А браслет, когда отдадут, пусть с Алей положат. Она же его носила. Он ей дарил. Хоть что-то ей от него пусть будет не страшное.

Она повернулась и пошла домой, через огород, по тропинке, которую протоптала сама за эти годы. У своей бани она остановилась, постояла, прислушалась. Потом пошла дальше.

В ту ночь у Сенцовых свет погас в десять. Первый раз за двадцать два года.

Глава 38. Отпевание дома

Хоронили в субботу, двадцать первого ноября.

Останки Али отдали в четверг. Мохова позвонила Кочетову сама, коротко сказала: экспертиза закончена, можете забирать, и, помолчав, добавила: «Примите мои соболезнования, Глеб Арсеньевич. Я должна была сказать это ещё в октябре». Рому отдали в пятницу. Тамара поехала за ним в Перевалов одна, на автобусе, и вернулась вечером на катафалке, сидя рядом с водителем, с прямой спиной, с сухими глазами.

Решили хоронить вместе. В один день. Это предложила Варвара. Пришла к Тамаре в среду, постучала, долго стояла у двери, пока Тамара не открыла. О чём они говорили на кухне два часа, никто не знал. Но вышли они вместе, и Тамара сказала Кочетову по телефону: в субботу. Вместе. Пусть вся деревня один раз придёт, а не два.

Утро было морозным и ясным. Снег, выпавший неделю назад, лежал плотно, ровно, искрился на солнце. Небо было бледно-голубым, высоким, без единого облака. Дымы из труб поднимались прямо вверх, столбами, и таяли в синеве. Река внизу, под горкой, наконец встала. Лёд был тонкий, тёмный, прозрачный, и сквозь него, если подойти к берегу, видны были камни на дне. Чёрный омут ещё не замёрз. Он один чернел в излучине, круглый, дымящийся, как незакрытый глаз.

Отпевали в маленькой деревенской церкви на краю Сухой Луки, в той, которую в девяностые восстанавливали всем миром, а потом не на что было держать священника, и отец Сергий приезжал из Перевалова раз в месяц. Сегодня он приехал рано, в семь, сам натопил печь, сам расставил подсвечники. Два гроба стояли посреди церкви рядом. Один длинный, тёмный, дубовый, закрытый. Другой маленький, светлый, сосновый, тоже закрытый. Маленький сделал Голубев. Сам. За неделю. Из бруса, который лежал у него с девяностых. Строгал по ночам, при лампе, не давал никому помогать. Руки у него были в мозолях и в порезах, а гроб получился ровный, гладкий, пахнущий смолой.

Церковь была полна. Пришла вся деревня. И не только. Из Покровки приехали Лыковы и ещё человек десять. Из Перевалова приехали Липкин, Лев Борисович, в чёрном пальто и в шляпе, тихий, сутулый, и Клавдия Ивановна из архива, в шали. Приехала мать Дуни с Валерой. Приехала Галина. Приехала Мохова, в штатском, в тёмном пальто, без косметики, и встала в самом конце, у двери, и простояла так всю службу, не крестясь, но и не уходя.

Кирилла привезли из больницы на коляске. Нина Павловна выпросила у заведующего, и Степан с Кочетовым внесли его по ступенькам церкви на руках, вместе с коляской. Он сидел в углу, у иконы Николая Чудотворца, бледный, с загипсованной ногой, и смотрел на гробы, не отрываясь.

Отец Сергий служил долго, медленно, негромко. Пел хор: три старушки и Ирка-почтальонша, у которой, оказывается, был чистый высокий голос, которого никто никогда не слышал. Свечи горели ровно. Пахло ладаном, воском, хвоей.

Дуня стояла рядом с Тамарой. Тамара держала свечу обеими руками и смотрела на светлый гроб. По другую сторону от гробов стоял Кочетов, а рядом с ним Варвара. Так получилось само. Никто не расставлял.

Когда отец Сергий читал «Со святыми упокой», Дуня почувствовала церковь. Старую, деревянную, видевшую многое. Она была спокойной. Она принимала. Двоих сразу, как принимала сотни до них. Без удивления, без страха. Как мать принимает детей, вернувшихся домой поздно.

После отпевания гробы понесли на кладбище. Дубовый несли Степан, Кочетов, Фомич, Пётр Лапин, Валера и ещё один мужик из Покровки, Ромин двоюродный дядя. Сосновый – Кочетов не дал никому. Сказал: я сам. И понёс один, на руках, перед собой, как носят ребёнка, лёгкий, почти невесомый, хотя путь до кладбища был с километр, в гору, по снегу.

Кладбище было на холме за церковью, под старыми берёзами. Две могилы выкопали заранее, в четверг, ломами и лопатами, в мёрзлой земле. Всем миром. Одну – рядом с могилой Ильи Матвеевича Ширяева, у старой покосившейся ограды, где раньше лежал только он, один, под простым деревянным крестом с выцветшей табличкой. Другую – в новой части, у края, где хоронили Ткачёвых.

Сначала хоронили Рому.

Тамара стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают на верёвках. Когда он лёг на дно, она взяла горсть мёрзлой земли и бросила. Земля стукнула о крышку глухо, как стучат в дверь.

– Спи, Ромочка, – сказала она. – Спи, сынок. Дрова переколоты. Мне на две зимы хватит.

Потом она отошла и встала у берёзы, и Варвара подошла и встала рядом, и они стояли так, две матери в чёрном, не касаясь друг друга, пока могилу засыпали.

Потом хоронили Алю.

Кочетов сам опустил маленький гроб в могилу. Не на верёвках. Спрыгнул вниз, в яму, и Степан подал ему гроб сверху, и Кочетов принял его на руки и опустил на дно. Аккуратно. Бережно. Рядом с тем местом, где под землёй, за тонкой стенкой мёрзлой глины, двадцать два года лежал дед. Потом постоял над гробом, внизу, в яме, один. Положил на крышку что-то маленькое. Дуня не видела что. Потом Степан протянул ему руку и вытащил наверх.

– Что ты положил? – спросила Дуня тихо, когда он встал рядом.

– Кораблик, – сказал Кочетов. – Из коры. Сам вырезал. Вчера ночью. – Он помолчал. – Соня сказала, она помнит.

Кирилла подвезли к самой ограде Ильиной могилы. Нина Павловна хотела остановиться поодаль, но он сказал: ближе, мам. Ещё ближе. И она подкатила коляску вплотную, так что колёса упёрлись в старую покосившуюся ограду.

Кирилл долго смотрел на выцветшую табличку на Ильином кресте. Потом протянул руку и положил её на перекладину.

– Дед Илья, – сказал он. Негромко, но в тишине было слышно всем. – Это Кирюха Бармин. Помнишь, я у тебя карбюратор хотел спереть? С «Минска»? В ту ночь. Я за поленницей сидел. Я всё видел. И не встал. Не крикнул. Не побежал за людьми. Мне тринадцать было, я испугался. – Он помолчал. – Двадцать два года я тебе это сказать хотел. Вот. Сказал. Прости меня, если можешь.

Нина Павловна стояла за коляской, держась за ручки, и плакала. Кирилл не плакал. Он сидел и держал руку на кресте, и лицо у него было спокойным, как у человека, который наконец донёс тяжёлую ношу и поставил её на землю.

Крест Але поставил Голубев. Дубовый, высокий, с двускатной крышей, как ставили в старину. На перекладине вырезал: «Алевтина Ширяева. 1988–2004». И ниже, мелко: «И чадо её». Дуня прочитала и отвернулась.

Когда засыпали могилу, Варвара подошла к Кочетову. Встала перед ним. Он смотрел на неё сверху вниз. Высокий, в чёрном, с перевязанной ещё головой.

– Глеб, – сказала Варвара. – Я ему пироги пекла. Сыну. Каждый четверг вожу. И буду возить. Я тебе это говорю, чтоб ты знал. Чтоб не думал, что я скрываю.

Кочетов долго молчал.

– Возите, – сказал он наконец. – Он вам сын.

Варвара кивнула. Потом взяла горсть земли и бросила на Алину могилу. Перекрестилась.

– Прости, деточка, – сказала она. – Пирожки с капустой. Я помню.

После кладбища были поминки. В клубе, в большом холодном зале, где когда-то, в восьмидесятые, крутили кино и устраивали танцы. Столы поставили буквой «П», накрыли простынями вместо скатертей. Несли кто что мог. Кутью, блины, кисель, пироги, холодец, солёные грибы, картошку. Нина Павловна выставила весь магазин. Фомич привёз из Перевалова ящик водки, но пили мало. Говорили ещё меньше. Сидели долго.

Первым встал Голубев. Поднял стопку, подержал, не пил.

– Я в этом клубе, – сказал он, – в семьдесят девятом году председателем выбран был. Вон там, у сцены, стоял, и все мне хлопали. Илька Ширяев громче всех. – Он помолчал. – А потом я двадцать два года молчал, когда надо было говорить. За лес молчал, за ревизию, за свою шкуру. И Илька сгорел, и девочка под лопухом, и Матрёна на крыльце. Я не убивал. Но я молчал. Вы меня все знаете. Я вам говорю: я виноват. Вот. Всё.

Он выпил и сел. Никто ничего не сказал. Только Варвара, сидевшая напротив, протянула через стол руку и положила на его старую, в порезах, ладонь.

Потом встал Липкин. Неуверенно, как встают чужие люди за чужим столом.

– Я не здешний, – сказал он. – Я из Перевалова. Мой отец был часовщиком. Он сделал браслет. Для девочки. Не зная, для кого и зачем. Он всю жизнь говорил мне: Лёва, в каждой вещи кто-то живёт. Я над ним смеялся. – Он снял очки, протёр. – Теперь не смеюсь. Я привёз вам его тетрадь. Ту самую, где запись. Следствие её вернуло, сделали копию. Я хочу, чтобы она осталась здесь. В той библиотеке, которую Глеб Арсеньевич построит. Рядом с ложками. Пусть будет всё вместе. Ложка, браслет, запись. Чтобы видели, как из хорошей вещи можно сделать плохую. И как потом её всё равно найдут.

Он сел. Кочетов подошёл к нему, пожал руку, долго не отпускал.

Последней, неожиданно для всех, встала Мохова. Она сидела в конце стола, у двери, ничего не ела, только пила чай. Встала, одёрнула пальто.

– Я следователь, – сказала она. – Я в сентябре сюда приезжала и не хотела возбуждать дело. Говорила: нет тела – нет дела. Говорила участковому, что он фантазирует. Говорила Ремезовой, что она шарлатанка. – Она помолчала. Голос у неё был ровный, но руки, державшие чашку, побелели. – Я ошибалась. Если бы я тогда послушала, мальчик, может быть, и не… Нет. Мальчик к тому времени уже лежал под бетоном. Но вы бы узнали на два месяца раньше. Тамара Викторовна не ходила бы на рынок по средам. – Она посмотрела на Тамару. – Простите меня.

Тамара долго смотрела на неё. Потом кивнула.

Мохова села. Больше она в тот вечер не сказала ни слова.

А потом, когда начало темнеть, Дуня встала.

– Я пойду на горку, – сказала она. – К дому. Кто хочет, пойдёмте со мной.

Пошли все.

Шли молча, длинной вереницей, по нижней дороге, мимо омута, потом вверх, по тропинке, мимо старых камней, мимо засыпанной ямы у лопуха. Кто-то нёс фонари. Кто-то свечи из церкви, прикрывая их ладонями от ветра. Голубева вели под руки Степан и Валера. Кирилла везли на коляске, Нина Павловна толкала её, а когда тропинка стала круче, Кочетов и опер из Перевалова, приехавший с Моховой, подхватили коляску и понесли.

Мохова тоже пошла. В самом конце. Одна. Дуня видела, как Зуев, ковыляя на одном костыле, замедлил шаг, пропуская людей вперёд, и дождался её, и дальше они шли рядом, следователь и участковый, молча, как люди, которые вместе долго тянули одну тяжёлую сеть.

Дом стоял на горке, тёмный, большой, недостроенный. Выломанное окно Кочетов забил свежими досками. Дыру в котельной засыпали гравием. Двери не было: только пустой проём и порог, посоленный Дуней три недели назад.

Люди встали полукругом перед домом. Фонари, свечи. Человек семьдесят. Дуня поднялась на порог. Повернулась к ним.

Она не знала, что будет говорить. Бабушка никогда не учила её словам. Бабушка говорила: слова придут. Если не придут – значит, не время.

Она положила ладонь на косяк. И слова пришли.

– Этот дом построен на Ширяевой горке, – сказала она. – На месте, где стоял дом Ильи Матвеевича Ширяева. Где жила его внучка, Алевтина. Где он сгорел. Этот дом строил Глеб Кочетов, внук Ильи и брат Алевтины, чтобы вернуться. Этот дом заболел в конце августа, когда его ещё не достроили. Он заболел от того, что в нём случилось. И от того, что случилось на этой земле раньше. И от того, что все молчали.

Тишина. Ветер шевелил пламя свечей.

– В мае две тысячи четвёртого года Анатолий Сенцов убил Алевтину Ширяеву, шестнадцати лет, и её нерождённого ребёнка, – сказала Дуня. – Ударом молотка сзади. У Чёрного омута. И закопал её здесь, под сараем её деда. Двадцать два года её считали утонувшей. Это было.

– Было, – сказал Кочетов тихо.

– В октябре того же года он поджёг дом Ильи Матвеевича Ширяева, заперев сени на крючок снаружи. Илья Матвеевич сгорел заживо. Его смерть назвали несчастным случаем. Это было.

– Было, – сказал Голубев.

– Было, – сказал Кирилл с коляски. Голос у него сорвался.

– В январе две тысячи пятого года он толкнул Матрёну Ильиничну Ремезову на её крыльце. Она ударилась головой и пролежала до утра на морозе. Её смерть назвали случайной. Это было.

– Было, – сказала мать Дуни. Громко, твёрдо, учительским голосом.

– Было, – сказала Варвара.

– Было, – сказала Галина.

– В августе две тысячи двадцать шестого года он убил Романа Ткачёва, двадцати четырёх лет, в этом доме, у этой лестницы. И залил его бетоном в котельной. Роман нашёл браслет Алевтины и хотел отнести его участковому. Его считали уехавшим. Это было.

– Было, – сказала Тамара.

– Было, – сказал Степан.

– Было, – сказал Зуев.

Дуня помолчала. Посмотрела на людей перед собой. На их лица, освещённые снизу фонарями и свечами. Знакомые, родные, деревенские. Те, кто смеялся над ней двадцать лет. Те, кто приходил к ней лечить дома, тайком, по вечерам, чтобы соседи не видели. Те, кто называл её бабкой-шептуньей и чокнутой.

– И это было, – сказала она, – потому что мы молчали. Все. Кто-то не хотел знать. Кто-то боялся. Кто-то жалел. Кому-то было удобно. Мне тоже. Я пятнадцатилетней сказала на поминках, что бабушку толкнули. Меня одёрнули, и я замолчала. На двадцать один год. Я могла говорить. Я не говорила. Это тоже было.

Она помолчала.

– Мы молчали, и дом кричал за нас. Теперь мы сказали. Все. Вслух. При свидетелях. Больше никто не прячет. Больше никто не может сказать, что не знал.

Она повернулась к дому. К тёмному проёму двери.

– Слышишь? – сказала она. – Сказали. Всё. Ты можешь больше не кричать. Можешь больше не держать. Ты хорошо держал. Ты держал дольше всех. Отпускай.

Она достала мешочек с солью. Своей. Чёрной. Посолила порог.

И отступила назад, к людям.

Сначала ничего не было. Тишина. Ветер. Свечи.

Потом по стене дома, по серому силикатному кирпичу, пробежала тень. Не тень – свет. Тёмные, ржаво-красные пятна сырости, которые три месяца проступали на стенах, которые не высыхали ни в жару, ни в мороз, которые эксперт-строитель называл «необъяснимым капиллярным подсосом», – эти пятна начали бледнеть. Медленно. На глазах. Как бледнеет румянец со щёк больного, когда спадает жар. Сначала по краям. Потом к середине. Тёмно-красное стало ржавым, ржавое – бурым, бурое – серым.

Люди смотрели. Никто не шевелился. Кто-то перекрестился. Кто-то ахнул.

Пятна исчезали одно за другим. На стенах, на цоколе, на откосах окон. Через пять минут на доме не осталось ни одного. Кирпич был сухим, светлым, ровным. Обычным.

И дом вздохнул.

Дуня почувствовала это всем телом. Длинный, глубокий, тихий вздох, как вздыхает человек, который долго болел и вот впервые уснул спокойно. Ржавое, мокрое, тяжёлое ушло. Совсем. Остался только кирпич, и бетон, и дерево, и запах морозного воздуха, и тишина. Хорошая тишина. Пустая. Ждущая. Такая, какая бывает в новом доме до того, как в него въехали люди.

Соня рядом с ней сказала тихо:

– Он спит.

– Спит, – согласилась Дуня.

– А когда проснётся, он будет новый. Совсем. Как будто ничего не было.

– Нет, – сказала Дуня. – Он будет помнить. Дома всё помнят. Но он будет помнить, что люди пришли и сказали. Это другое. С этим можно жить.

Мохова стояла в конце, у края обрыва. Дуня видела её лицо в свете чьего-то фонаря. Оно было неподвижным. Только губы чуть шевелились. Дуня не слышала, что она говорит. Может быть, ничего. Может быть, «было».

Люди начали расходиться. Медленно, тихо, не сразу. Кто-то подходил к стене, трогал сухой кирпич рукой, отдёргивал и снова трогал. Фомич постучал костяшками пальцев по стене, послушал, покачал головой и сказал: «Сухой. Ей-богу, сухой». Ирка-почтальонша, впервые за всё время, никого не снимала на телефон. Шла и плакала.

Кочетов остался. Он стоял у порога и смотрел на дом.

– Весной начну, – сказал он Дуне. – Крышу. Окна. Печь. К осени откроем.

– Откроем, – сказала Дуня.

– Вы придёте?

– Приду. С солью. И с Соней.

Кочетов улыбнулся. Первый раз за весь этот день.

Дуня спустилась с горки последней. Зуев ждал её внизу, у старой берёзы, опираясь на один костыль, второй уже отставил. Она подошла к нему. Он взял её за руку.

– Это была не магия, – сказал он. – Я знаю. Пятна. Мороз, сухой воздух, сублимация, что-нибудь такое. Эксперт объяснит.

– Объяснит, – согласилась Дуня.

– Но я никогда в жизни такого не видел.

– И я, – сказала Дуня. – Бабушка видела. Я – первый раз.

Они пошли вниз, к деревне, к огням. За спиной у них на горке стоял сухой, тёмный, спокойный дом, и над ним, в ясном морозном небе, одна за другой загорались звёзды.

Глава 39. Зима

Зима в тот год пришла рано и легла плотно, как пуховое одеяло. В декабре снег засыпал Сухую Луку по окна. Река встала намертво, и даже Чёрный омут к Николе затянуло льдом, тёмным, гладким, как стекло. Мальчишки бегали к нему кататься, и никто их не гонял. Впервые за двадцать два года никто не говорил: не ходите к омуту.

Зуев снял гипс с ноги в середине декабря. Хромал ещё месяц, ходил с палкой, которую ему выстругал Голубев, вишнёвую, с набалдашником в виде собачьей головы. Палку он стеснялся, но не выбрасывал.

Под Новый год к нему приехала Маша.

Дуня волновалась так, как не волновалась ни перед одним домом. Три дня мыла, скребла, пекла. Мать приехала из Перевалова помогать и смотрела на дочь с плохо скрытой насмешкой. Валера привёз ёлку из леса, огромную, под потолок, и они наряжали её втроём бабушкиными игрушками, стеклянными, довоенными, которые двадцать лет пролежали в сундуке.

Маша оказалась маленькой, серьёзной, курносой девочкой в очках, с косичками и с рыжим котом в переноске. Кот был тот самый, со звонков: Зуев взял его, когда разводился, и девочка не захотела расставаться с ним даже на неделю. Она вошла в дом, поставила переноску на пол и огляделась. На ёлку. На печку. На Дуню.

– Папа говорит, вы с домами разговариваете, – сказала она.

– Разговариваю.

– А с этим тоже?

– С этим тоже.

Маша подумала.

– А что он говорит?

Дуня прислушалась. Дом был тёплым, полным, сытым. Пах хвоей, пирогами, мандаринами. Дом был счастлив так, как не был счастлив, наверно, с тех пор, как бабушка была молодой.

– Говорит, что давно у него не было столько гостей, – сказала Дуня. – И что кот ему нравится.

Маша посмотрела на неё долгим, недоверчивым, отцовским взглядом. Потом открыла переноску. Кот вышел, огляделся, потянулся, прошёл через всю горницу прямо к печке и улёгся на лежанке, как будто жил тут всегда.

– Ему тоже нравится, – сказала Маша. И впервые улыбнулась.

Под Новый год за столом их было восемь. Дуня, Зуев, Маша, мать, Валера, Степан с Соней и Голубев, которого Дуня позвала, потому что знала: он встретит Новый год один. Голубев пришёл в костюме, которого не надевал лет тридцать, с орденом на лацкане, и принёс бутылку шампанского, тоже лет тридцать стоявшую у него в буфете. Шампанское выдохлось, но пили всё равно, смеялись.

Соня и Маша сначала дичились, смотрели друг на друга исподлобья. Через час уже сидели под ёлкой вдвоём, с котом, и Соня шёпотом рассказывала что-то, а Маша слушала, открыв рот.

– Что она ей рассказывает? – спросил Зуев тихо.

– Про дома, – сказала Дуня. – Про то, какой у неё дома голос. У твоей Маши.

– Какой?

Дуня послушала.

– Высокий, – сказала она. – Чистый. Как колокольчик.

Зуев посмотрел на неё. Потом взял её руку под столом и держал до самой полуночи. И после.

Когда часы пробили двенадцать, все вышли на крыльцо. Небо было чёрным, звёздным, морозным. Над деревней кто-то пускал петарды, из Покровки доносилась музыка. Мать стояла рядом с Валерой, держала его под руку. Голубев прислонился к перилам, запрокинув голову к звёздам.

Дуня стояла на верхней ступеньке. Посмотрела вниз, на третью.

Холодная. Всё ещё. Но совсем чуть-чуть. Как бывает холодной половица у порога в морозную ночь. Обычный холод. Не тот.

Соня, стоявшая рядом, тоже посмотрела вниз.

– Бабушка Матрёна говорит: с Новым годом, – сказала она. – И говорит: скоро.

– Что скоро?

– Не знаю. Просто: скоро.

В январе Дуня первый раз взяла Соню с собой. По-настоящему, на работу.

Позвали Лапины. Ольга пришла в субботу, мялась на крыльце, извинялась: опять, мол, у нас. Не плачет, нет, вы ж тогда вылечили. А только Петя мой ночами не спит, говорит, в горнице кто-то вздыхает. Дуня надела бабушкин тулуп, взяла мешочек с солью, позвала Соню. Соня вышла из маленькой комнаты уже одетой. Ждала.

У Лапиных Дуня остановилась на пороге и не пошла дальше.

– Иди, – сказала она Соне. – Сама. Послушай. А потом мне скажешь.

Соня посмотрела на неё испуганно. Потом сняла варежки, сунула в карман. Сняла шапку. Пошла по дому. Медленно, на цыпочках, наклонив голову набок, как птица. Ольга Лапина стояла в сенях, прижав руки к груди, и смотрела на девочку с суеверным ужасом. Пётр выглянул из кухни и тут же спрятался.

Соня обошла кухню, горницу, спальню. Остановилась в горнице у окна. Положила ладонь на подоконник. Постояла. Потом вернулась к Дуне.

– Тут не плохое, – сказала она шёпотом. – Тут грустное. Тут бабушка сидела. У окна. Старенькая. Ждала, когда к ней приедут. А к ней не ехали. И она вздыхала. Она давно умерла. А вздох остался. Он к подоконнику прилип.

Дуня посмотрела на Ольгу. Ольга побелела.

– Свекровь, – сказала она. – Анна Петровна. Она у этого окна сидела. Последние годы. Мы в Перевалове жили, ездили редко. Она всё ждала. – Ольга закрыла рот рукой. – Господи. Девочка. Откуда ты…

– Что нужно сделать? – спросила Дуня у Сони. Не у Ольги.

Соня подумала.

– Надо, чтобы к ней приехали, – сказала она. – Хоть раз. Посидеть у окна. Поговорить. Она поймёт и перестанет.

Ольга Лапина в тот вечер сидела у окна в горнице до полуночи. Одна. Говорила что-то тихо, будто с кем-то, кого не видно. Пётр рассказывал потом в магазине, что слышал, как жена плачет, а потом смеётся, а потом опять плачет. А утром Петя-младший проспал до девяти, первый раз за месяц.

Соль Дуня так и не достала. Не понадобилась.

– Ты сегодня всё сделала сама, – сказала она Соне по дороге домой.

– Я ничего не делала, – сказала Соня. – Я только сказала.

– Это и есть самое трудное. Сказать. Всё остальное – соль.

В феврале к Дуне пришёл Кирилл.

Пришёл пешком, на одном костыле, по сугробам, с пилорамы. Трезвый. Он не пил с ноября. Нина Павловна возила его по пятницам в Перевалов, в какую-то группу, где сидели такие же мужики и рассказывали о себе. Кирилл ворчал, но ездил.

– Евдокия Михайловна, – сказал он с порога, не входя. – Пилораму мою посмотрите. Доски злые. Двадцать два года злые. Покупатели жалуются: полы скрипят, двери ведёт, рамы трескаются. Отец ещё говорил: проклятая у нас пилорама. А я думаю, не пилорама. Я. Я там двадцать два года злой ходил. Она от меня и набралась.

Дуня пошла с ним. Пилорама стояла на краю деревни, огромная, гулкая, пахнущая смолой и опилками. Дуня прошла по ней, по цеху, по сушилке, по складу. Злость здесь и правда была. Но старая, выдохшаяся, как пиво, которое три дня простояло в кружке. Без хозяина ей было не на чем держаться.

– Она уже сама проходит, – сказала Дуня. – С ноября. Видишь? Тут уже почти ничего нет. Ты перестал, и она перестаёт.

Кирилл стоял посреди цеха, оглядывался.

– И что, соль не надо?

– Надо. Немного. На порог. Чтобы новая не налипла. – Дуня посолила порог. – А дальше сам. Не злись тут. Песни пой, если умеешь.

– Не умею.

– Научишься.

Кирилл засмеялся. Потом вдруг перестал и сказал серьёзно:

– Кочетов меня позвал. Брус для библиотеки делать. Для перекрытий, для стеллажей. Сказал: только с твоей пилорамы, Бармин, ни с какой другой. Я говорю: у меня ж доски злые. А он: вот и проверим. Если библиотека злой не станет, значит, ты вылечился.

– Не станет, – сказала Дуня.

Суд начался в марте, в Вологде, в областном суде.

Дело слушали две недели. Дуня ездила на каждое заседание: её вызывали свидетелем, и потом она просто приезжала, сама, садилась в последний ряд и слушала. Зуев возил её, а иногда, когда не мог, Кочетов.

Варвара тоже приезжала каждый день. Её привозила Нина Павловна, на своей старой «ладе», в шесть утра, по тёмной заснеженной трассе. Варвара садилась в первый ряд, прямо напротив стеклянной клетки, где сидел её сын, и сидела там, не двигаясь, с утра до вечера. Не плакала. Не отворачивалась. Смотрела.

Толя тоже смотрел на неё. Почти всё время. Он похудел ещё больше, поседел, бороду сбрил, и без бороды лицо у него стало совсем другим, незнакомым, детским, беззащитным. Он отвечал на вопросы тихо, подробно, без запинок. Ни разу не отказался от показаний. Ни разу не сказал «не помню». Адвокат, молодой, назначенный, растерянный, несколько раз пытался его остановить, просил перерыв, шептал что-то на ухо. Толя отмахивался.

Свидетели шли один за другим. Голубев, в том же костюме с орденом, рассказывал про чай в конторе и про лес. Кирилл, уже без коляски, на костылях, про спичку у сеней. Галина, про ночь восемнадцатого января. Нина Павловна про туфлю на камне. Липкин про тетрадь отца. Степан про скрутку и про то, как они вдвоём заливали котельную. Тамара. Тамара говорила недолго. Встала, посмотрела на клетку и сказала: «Он мне дрова обещал переколоть». И села. Судья, пожилая усталая женщина, не стала её переспрашивать.

Потом вызвали Варвару.

Она поднялась на трибуну медленно, держась за перила. Встала. Посмотрела на сына. Он смотрел на неё из-за стекла.

Варвара говорила почти час. Всё, что рассказала Дуне на кухне в октябре. Всё, что рассказала Моховой в Покровке. Баня. Куртка. Щека. Ложка. Огород в ночь пожара. Восемнадцатое января. Щебёнка у порога. Телефон с жёлтым зверем. Ложное алиби. Говорила ровно, чётко, с датами, не путаясь. Когда прокурор спросил, почему она так долго молчала, она ответила: «Потому что мать. А потом поняла, что потому и надо было сказать, что мать».

Когда она закончила, судья спросила, есть ли у подсудимого вопросы к свидетелю.

Толя встал.

– Нет, – сказал он. – Вопросов нет. Спасибо, мам.

Варвара кивнула и сошла с трибуны.

Кочетова вызвали последним из потерпевших. Он встал на трибуну, высокий, в тёмном костюме, со шрамом над ухом, который так и не зарос волосами. Прокурор спрашивал его о деде, о сестре, о стройке, о ночи метели. Он отвечал коротко, точно, сухо, как отвечают на совещании инженеры. Потом судья спросила, есть ли у потерпевшего что добавить.

Кочетов помолчал. Посмотрел на клетку.

– Есть, – сказал он. – Я хочу, чтобы подсудимый знал. Я не прошу для него ничего. Ни смерти, ни снисхождения. Пусть суд решает. Я строитель, я в этом не понимаю. – Он помолчал. – Я хочу только, чтобы он знал: на месте, где он закопал мою сестру и залил бетоном Рому, будет библиотека. Детская. С мастерской внизу. В котельной. Там, где он лежал. Там будут учить мальчишек строгать табуретки. И девчонок тоже. И каждый год, в конце августа, мы будем там говорить вслух их имена. Алевтина. Илья. Матрёна. Роман. Чтобы дети знали. Чтобы никто никогда больше не сказал: не знал.

Он сошёл с трибуны. В зале было тихо. Толя за стеклом сидел, опустив голову, и Дуня видела, как дрожат у него плечи.

В перерыве, в коридоре, к Дуне подошла Галина. Она приехала из Ярославля на все две недели, жила в гостинице у вокзала, каждый вечер звонила внукам.

– Я думала, мне будет легче, – сказала она. – Когда всё скажу. На суде. Под присягой. А мне не легче. Мне жалко его. Понимаете? Жалко. Двадцать один год боялась, а теперь жалко. Это нормально?

– Нормально, – сказала Дуня. – Бабушка говорила: жалость – это то, что остаётся, когда страх уходит. Её не надо прогонять. Она сама уйдёт, когда ей станет нечего делать.

Дуню вызвали на четвёртый день. Она боялась, что её будут спрашивать про дома, про соль, про то, что она слышит. Адвокат пытался. Спросил с нарочитой вежливостью: «Правда ли, что вы, свидетель, утверждаете, будто узнали о местонахождении тел с помощью экстрасенсорных способностей?» Прокурор возразил. Судья сняла вопрос. Но Дуня, помолчав, всё-таки ответила:

– Я ничего не утверждаю. Я просто знала, где искать. А нашли их люди. Лопатами. И эксперты. И он сам рассказал.

Больше её про дома не спрашивали.

Приговор огласили двадцать третьего марта.

Пожизненное лишение свободы. Отбывать в колонии особого режима. Дуня слушала, как судья читает, монотонно, долго, перечисляя статьи, эпизоды, даты, имена. Алевтина Ширяева. Илья Ширяев. Матрёна Ремезова. Роман Ткачёв. Покушение на убийство Зуева А. С. и Кочетова Г. А. Поджог дома Ремезовой Е. М. Каждое имя падало в тишину зала, как камень в воду.

Когда судья закончила, Толя встал. Ему дали последнее слово, ещё раньше, за день до приговора, и он тогда сказал только: «Я виноват. Я всё сказал. Мне нечего добавить». Сейчас он ничего не сказал. Просто встал, когда велели, и стоял, глядя на мать.

Варвара в первом ряду встала тоже.

Его увели через боковую дверь. Он обернулся один раз. На пороге. Посмотрел на мать. Потом на последний ряд. На Дуню. Она не отвела взгляда.

Он чуть заметно кивнул ей. Не улыбнулся. Кивнул. И дверь закрылась.

На крыльце суда Варвара остановилась. Мартовское солнце било в глаза, с крыш текло, воробьи орали в голых липах. Нина Павловна держала её под руку.

– Ну вот, – сказала Варвара. – Всё.

– Всё, – сказала Дуня.

– Пожизненно. – Варвара помолчала. – Мне семьдесят восемь. Я к нему ездить буду. Пока могу. В колонию. Два раза в год свидания дают, мне сказали. Буду ездить. – Она посмотрела на небо. – Он мне вчера, после последнего слова, через конвой записку передал. Можно, говорит, мам, ты Ромкиной матери пироги отнесёшь? Каждую субботу? От меня не надо говорить. Просто отнеси.

– Отнесёте?

– Отношу, – сказала Варвара. – С декабря. Каждую субботу. Без него придумала. – Она вздохнула. – Тамара не открывает. Я на крыльце оставляю. А в понедельник корзинку пустую нахожу у своей калитки.

Обратно из Вологды в тот день ехали в сумерках. Зуев вёл, Дуня сидела рядом, Варвара и Нина Павловна дремали на заднем сиденье, привалившись друг к другу, как две сестры. За окнами тянулся бесконечный мартовский лес, синий, тающий, с проталинами у корней. Где-то под Покровкой Варвара проснулась, посмотрела в окно и сказала, ни к кому не обращаясь: «Скворцы прилетели. Видели? На проводах». И снова заснула.

Вещественные доказательства по делу вернули в апреле. Браслет Мохова привезла сама.

Она приехала в Сухую Луку в первый тёплый день, когда снег уже осел, почернел и побежал ручьями по колеям. Вышла из машины у Дуниного забора, в лёгком плаще, без шапки. Дуня не сразу её узнала: Мохова похудела, загорела, будто где-то отдыхала.

– Меня в область переводят, – сказала она, стоя у калитки. – С мая. Следственное управление. Повышение. – Она усмехнулась. – За это дело, между прочим. За «образцовое расследование». Если бы они знали.

– Поздравляю.

– Спасибо. – Мохова достала из сумки маленький бумажный пакет. – Это вам. То есть не вам. Варвара Сенцова просила, чтобы с девочкой. Кочетов не возражает. Я подумала, лучше вы.

Дуня взяла пакет. Внутри, в целлофановом конверте с печатями, лежал браслет. Серебряный, почерневший, тонкий, с маленьким колокольчиком. Колокольчик был без язычка: язычок, видно, давно потерялся, ещё в земле.

– Он не звенит, – сказала Мохова. – Я его в руки брала. Ни разу не звякнул.

– Теперь не звенит, – сказала Дуня.

Мохова посмотрела на неё. Хотела что-то спросить. Не спросила.

– Ну, – сказала она. – Прощайте, Евдокия Михайловна.

– До свидания, Ирина Викторовна.

Мохова пошла к машине. У дверцы обернулась.

– Если когда-нибудь, – сказала она, – у меня будет дело… Такое. Где тела нет, а все знают. Я вам позвоню. Можно?

– Можно, – сказала Дуня.

Мохова кивнула и уехала.

В тот же вечер Дуня, Кочетов и Варвара пошли на кладбище. Снег там ещё лежал, синий, ноздреватый, под берёзами. На Алиной могиле стоял Голубевский крест, тёмный от сырости. Кочетов разгрёб снег у подножия креста, расковырял ножом мёрзлую ещё землю. Неглубоко, сантиметров на двадцать. Варвара развернула платок. В платке лежал браслет, уже без целлофана, вычищенный, посветлевший: Варвара два дня тёрла его зубным порошком, как когда-то тёрла свои ложки.

Она положила его в ямку. Кочетов засыпал. Дуня посолила сверху своей чёрной солью.

– Пусть, – сказала Варвара. – Пусть у неё будет. Не страшное.

Они постояли молча. Над кладбищем, в голых берёзах, кричали грачи. Первые, весенние. Дуня слушала землю под ногами. Земля была спокойной. Холодной ещё, весенней, но спокойной. Под Голубевским крестом, рядом с дедом, кто-то маленький спал. Не звенел. Не плакал. Не ждал.

Просто спал.

– Дуня, – сказал Кочетов вдруг. Он никогда её так не называл, только Евдокия Михайловна. – Я маму перевезу. В мае. Из Вологды. Сюда. Чтобы все вместе.

– Перевезите, – сказала Дуня.

– И библиотеку открою в сентябре. Первого. Как школу.

– Откройте.

Он посмотрел на неё.

– Вы ведь не уедете?

– Куда мне ехать, – сказала Дуня. – Тут дома. Тут их много. И все говорят.

Глава 40. Соль на пороге

Первый снег в тот год выпал двадцать девятого октября. Ровно через год, почти день в день, после того, как на горке нашли под лопухом красную туфлю.

Дуня проснулась рано, в шестом часу, от тишины. Особенной, ватной, плотной, какая бывает только когда за ночь выпадает снег и глушит все звуки. Не лаяли собаки. Не скрипели ставни. Даже петух Голубевский, который обычно орал с четырёх, молчал, будто тоже удивился.

Она полежала, слушая эту тишину. Рядом спал Антон, повернувшись к стене, тихо, по-солдатски, даже во сне держа руку на её плече. Он переехал к ней в июле, после того как в июне, на Троицу, они расписались в Переваловском загсе. Без фаты, без ресторана, при двух свидетелях – матери и Кочетове. Мать плакала. Кочетов улыбался. Мохова прислала из области открытку с двумя голубями и подписью: «Я так и знала. И. М.». А вечером вся деревня собралась у Дуни во дворе, без приглашения, с пирогами, с самогоном, с гармошкой, и гуляла до утра. Голубев плясал вприсядку. Ему было восемьдесят два.

Дуня осторожно сняла его руку со своего плеча, встала, накинула на ночную рубашку бабушкину кофту. Прошла босиком через горницу. Кот, рыжий, Машин, а теперь уже общий, спал на лежанке и даже ухом не повёл. Маша уехала к матери в Вологду после осенних каникул и обещала вернуться на Новый год. Кота она оставила «присматривать за домом».

Дуня вышла в сени. Открыла дверь.

Мир был белым. Весь. Огород, яблони, забор, крыши, дорога. Снег лёг ровно, мягко, нетронуто, без единого следа, как чистый лист. Небо над ним было серым, светлым, тихим. И снег всё ещё падал, медленно, крупными хлопьями, без ветра, прямо вниз.

Через огород, у Сенцовых, из трубы поднимался дымок. Варвара топила. Она теперь вставала рано и топила рано, и пекла по субботам, и ездила дважды в год в колонию под Соликамском, на поезде, двое суток в одну сторону, с корзиной пирогов. Вернувшись в последний раз, в сентябре, она пришла к Дуне и сказала: «Он кланяется. Говорит, спит. Говорит, каждую ночь спит».

Дуня постояла на пороге, глядя на снег. Потом посмотрела вниз, на крыльцо.

Три ступеньки. Засыпанные снегом. Первая, вторая. Третья.

Она стояла и смотрела на третью ступеньку, и не сразу поняла, что видит. А когда поняла, у неё перехватило дыхание.

Снег на первой ступеньке лежал ровным слоем, сантиметров пять. На второй тоже. А на третьей, посередине, на том самом месте, на сучке, похожем на глаз, размером с ладонь, снега не было.

Он растаял.

Дуня медленно опустилась на корточки. Протянула руку. Положила ладонь на доску.

Доска была тёплой.

Не горячей. Не как от печки. Тёплой, как бывает тёплым место на скамейке, где только что сидел человек. Как ладонь, которую держишь в своей. Как бабушкина щека, когда она наклонялась поцеловать Дуню перед сном.

Двадцать два года эта ступенька была холодной. Двадцать два года Дуня через неё переступала. А теперь она была тёплой. И снег на ней таял.

– Бабушка, – сказала Дуня шёпотом.

Ответа не было. Только тепло под ладонью. Ровное, тихое, спокойное. Не ждущее. Не просящее. Просто тепло. Как будто кто-то, кто очень долго стоял на холодном ветру у порога, наконец вошёл в дом, разулся, сел у печки и согрелся.

Дуня сидела на корточках на крыльце, в ночной рубашке и бабушкиной кофте, босая, в снегу, и плакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы текли и капали на тёплую доску и сразу высыхали.

Сзади скрипнула дверь. Антон вышел в сени, сонный, взлохмаченный, в одних трусах и в валенках.

– Дуня? Ты чего? Холодно же. Босиком…

Он увидел её лицо и замолчал. Потом увидел ступеньку. Проталину на ней, ровную, с ладонь, в чистом снегу.

Он долго смотрел. Потом присел рядом. Протянул руку. Дуня взяла её и положила на доску рядом со своей.

Антон замер.

– Тёплая, – сказал он.

– Тёплая.

– Как… Она же всегда… Я же год через неё переступаю, как ты велела. Я на неё ни разу…

– Ушла, – сказала Дуня. – Бабушка. Она ждала. Всех. Чтобы всех похоронили. Чтобы всё сказали. Чтобы Алю положили к деду, а Веру из Вологды к ним. Чтобы библиотеку открыли. Чтобы Варвара спать начала. Чтобы Тамара корзинки возвращала. Чтобы Соня… – Она замолчала. – Она дождалась. И ушла.

Антон обнял её за плечи. Притянул к себе. Они сидели на крыльце вдвоём, на тёплой ступеньке, в снегу, полуголые, и смотрели, как падает снег.

– Замёрзнешь, – сказал он наконец.

– Не замёрзну. – Дуня улыбнулась сквозь слёзы. – Тут тепло.

Соня прибежала в девятом часу. Она теперь прибегала каждый день, до школы и после, и Степан уже не ворчал, а только говорил: «К своей опять? Ну беги». Ей было двенадцать. Она вытянулась за лето, остригла волосы до плеч и носила теперь бабушкин холщовый мешочек на шее, на шнурке, как носят крестик. Пустой. Дуня подарила его ей в сентябре, в день открытия библиотеки. Сказала: свою соль будешь класть, когда научишься. Соня научилась. В мешочке теперь была её соль. Своя. Серая, неровная, пахнущая полынью. Она испекла её сама, в октябре, ночью, у Дуни в печи, и мешала трижды, и говорила свои слова, которых Дуня не слышала и не спрашивала.

Соня влетела в калитку, раскрасневшаяся, в снегу, и остановилась у крыльца как вкопанная. Посмотрела на третью ступеньку. Потом на Дуню, сидевшую на верхней с чашкой чая.

– Ушла, – сказала Соня.

– Ушла.

– Я ночью слышала. – Соня поднялась на крыльцо. Не переступила третью ступеньку. Наступила на неё. Обеими ногами. Постояла. – Она мне сказала. Под утро. Я проснулась, а она как будто у кровати сидит. И говорит: ну всё, Сонюшка. Я пошла. Дуне скажи, пусть не плачет. Пусть соль новую делает, а мою больше не бережёт. – Соня помолчала. – И ещё сказала: передай, что она хорошо всё сделала. Правильно. Как надо.

Дуня поставила чашку на перила.

– Так и сказала?

– Так и сказала. – Соня села рядом с ней. – И ещё сказала, что Аля с ней. И дедушка Илья. И Рома. Они все вместе ушли. Им теперь хорошо. Аля смеётся.

Они сидели молча. Снег падал. В доме Антон гремел на кухне сковородкой, жарил яичницу, напевал что-то фальшиво.

– Тётя Дуня, – сказала Соня. – А ты теперь будешь по ней скучать? По холодной?

Дуня подумала.

– Буду, – сказала она честно. – Двадцать два года через неё переступала. Привыкла. Как к человеку.

– Я тоже буду. – Соня погладила тёплую доску. – Она была как будто сторож. Как будто бабушка тут всё время на крыльце стояла и смотрела, кто идёт.

– Теперь ты будешь смотреть.

Соня посмотрела на неё серьёзно, без улыбки. Совсем по-взрослому.

– Я знаю, – сказала она.

После завтрака Дуня пошла на горку.

Снег перестал. Небо посветлело, и сквозь серую пелену проступило бледное солнце. Деревня проснулась, задымила, заскрипела калитками, залаяла. Мальчишки уже катались с горки у церкви на картонках и на старых санках. Нина Павловна чистила крыльцо магазина, увидела Дуню, помахала лопатой. Кирилл у пилорамы грузил на машину свежий брус, светлый, ровный, пахнущий смолой, и что-то пел. Дуня прислушалась. Пел он ужасно. Но пел.

Голубев сидел на лавочке у своего дома, в тулупе и валенках, с палкой, и смотрел на снег.

– Евдокия Михайловна, – позвал он. – Слыхала? Ступенька твоя?

Дуня остановилась.

– Откуда вы знаете?

– Сонька пробежала, крикнула. – Голубев усмехнулся. – Вся деревня уже знает. Ирка разнесла. – Он помолчал. – Ушла, значит, Матрёна.

– Ушла.

– Ну и правильно. – Голубев кивнул. – Засиделась. Двадцать два года на морозе. – Он поднял глаза к небу. – Мне тоже скоро. Чую. Ты меня проводишь, Дуня? Когда время придёт? Посолишь?

– Посолю, – сказала Дуня. – Только не торопитесь.

– Не тороплюсь. Я теперь не тороплюсь. Я теперь в библиотеку хожу. Кочетов мне там кресло поставил, у окна. Читаю. Восемьдесят два года, а Толстого первый раз читаю. – Голубев засмеялся. – Иди, иди. Глеб там с утра.

Дорога на горку была расчищена. Кочетов в сентябре купил трактор, маленький, синий, и сам чистил её каждое утро. Дуня поднималась медленно, глядя по сторонам. На старые камни у обрыва, присыпанные снегом. На то место, где был лопух. Там теперь росла рябина. Молодая, тонкая, посаженная в мае Тамарой и Варварой вдвоём. Ягоды на ней горели в снегу, как капли крови. Или как бусины. Как красные туфли. Дуня не стала решать, на что они похожи. Просто посмотрела и пошла дальше.

В мае Кочетов перевёз из Вологды мать. Веру Ильиничну Кочетову, в девичестве Ширяеву. Хоронили её тихо, без отпевания: отпели тридцать лет назад, в Вологде. Только Кочетов, Дуня, Голубев и Варвара. Положили слева от Ильи. Справа лежала Аля. Голубев сделал третий крест, такой же, дубовый, с двускатной крышей. Теперь их стояло три, в ряд, у старой ограды, которую Кочетов поправил и выкрасил в голубой цвет. Рядом с Ильёй, ближе всех к нему, в землю под рябиновым кустом Дуня положила бабушкину соль. Последнюю щепоть, которую нашла летом в старом кармане бабушкиного тулупа. Пусть, подумала она тогда. Пусть и бабушка будет тут, с ними. Хотя бы солью.

А двадцать девятого августа, ровно через год после той ночи, когда Рома пришёл к Толе с браслетом, на горке собралась вся деревня. Без приглашений, без объявлений. Просто пришли к вечеру и встали перед недостроенным ещё крыльцом. Кочетов вышел на крыльцо и прочитал вслух четыре имени. Алевтина Ширяева. Илья Ширяев. Матрёна Ремезова. Роман Ткачёв. После каждого имени люди говорили: было. Тихо, вразнобой. Потом Тамара Ткачёва вынесла из дома корзину пирогов, которую с утра пекла вместе с Варварой, и все ели пироги прямо на горке, сидя на брёвнах, на ящиках, на траве, и смотрели, как садится солнце над рекой. Никто не плакал. Только Ирка-почтальонша, но она плакала теперь всегда, по любому поводу, и над ней по-доброму посмеивались.

Так решили делать каждый год. Пока жива деревня.

Дом стоял на горке. Достроенный. Под тёмно-зелёной железной крышей, с белыми наличниками, с высоким крыльцом, с большими окнами, в которых горел тёплый жёлтый свет. Из трубы шёл дым. Над входом висела вывеска, деревянная, резная, работы Степана: «Библиотека имени Ильи Ширяева». А под ней, мельче: «Открыто для всех».

Дуня поднялась на крыльцо. Остановилась на пороге.

Порог был широким, дубовым, гладким. Кочетов сделал его сам, из Голубевского бруса, который ещё оставался с девяностых. И в самой его середине, в дереве, была вырезана маленькая неглубокая ямка, размером с ладонь. В ямке лежала соль. Серая, крупная, чуть подтаявшая от снега. Свежая.

Дуня знала, кто её положил. Каждое утро её клали заново. Кочетов, Степан, Соня, Варвара, Тамара, Нина Павловна, Кирилл, кто первым приходил. Так решили на открытии, в сентябре, все вместе. Не потому, что дом болел. Дом не болел. Он был здоров, тёпл, спокоен, полон голосов, детских, звонких, шумных. А потому, что так надо. Потому что соль на пороге – это не от беды. Это память о том, что беда была. И о том, что её назвали.

Внутри пахло деревом, книгами, печкой и какао. На первом этаже, в большом светлом зале, стояли стеллажи, ещё полупустые: книги собирали по всей округе, везли из Перевалова, из Вологды, из Москвы, где у Кочетова остались друзья. У окна стояло кресло Голубева. У печки – низкий стол, за которым по вечерам сидели малыши с раскрасками. На стене, в рамке, висела фотография: Аля, в девятом классе, со светлыми волосами, заколотыми набок пластмассовой ромашкой. И рядом – Рома, улыбающийся, с гитарой. И Илья Матвеевич, старый, бородатый, в выцветшей гимнастёрке. И Матрёна Ильинична, маленькая, в платке, с прищуренными глазами, на крыльце своего дома.

Под фотографиями стояла витрина. Под стеклом лежали пять серебряных ложек на льняной салфетке. Тетрадь в клеточку, раскрытая на странице с записью «Брасл. серебр., цеп. панцирн., подвес колокольч.». И табличка, написанная от руки, крупными буквами, Сониным почерком: «Шестой ложки нет. Из неё сделали браслет для девочки. Браслет теперь у неё. Здесь всё, что было. Никто ничего не прячет».

На столе у входа лежала толстая тетрадь для отзывов. Дуня полистала. Детские каракули, рисунки, наклейки. «Спасибо за книжки». «Тут тепло». «Приду ещё». И на одной странице, ровным женским почерком: «Были с внуками Петей и Анечкой, гостили у бабы Вари в июле. Петя не хотел уходить. Г. Л., Ярославль».

Кочетов стоял у стеллажа, расставлял книги. Обернулся.

– Евдокия Михайловна. – Он улыбнулся. – Слышал. Про ступеньку. Сонька прибегала.

– Вся деревня слышала.

– Вся деревня. – Он поставил книгу на полку. – Как ты?

– Хорошо, – сказала Дуня. И поняла, что это правда. – Хорошо, Глеб.

Он кивнул.

Снизу, из подвала, из бывшей котельной, доносился стук молотков и визг рубанка. Там теперь была мастерская. Степан вёл её три раза в неделю. Восемь мальчишек и две девчонки, из Сухой Луки, из Покровки, из Ключей. Они строгали табуретки, скворечники, полочки, разделочные доски. Неумело, криво, с занозами. Но с душой.

Дуня спустилась по лестнице. Четырнадцать ступенек. Сухих, деревянных, обшитых сосной. Остановилась в дверях мастерской.

Здесь было светло, шумно, пахло стружкой и клеем. Степан стоял у верстака и показывал кому-то из мальчишек, как держать стамеску. На полу, на том месте, где год назад была дыра в бетоне, лежали новые доски. Ровные, светлые, с Кирилловой пилорамы. А на стене над ними, на простой деревянной дощечке, было выжжено: «Роман Ткачёв. 2002–2026. Он обещал переколоть дрова».

Дуня положила ладонь на стену у двери. Закрыла глаза. Послушала.

Дом был тихим. Не пустым – тихим. Тёплым. Полным. В нём жили голоса: детские, звонкие, Степанов бас, стук молотков, шелест страниц наверху, потрескивание печки. И под всем этим, глубоко, в бетоне, в кирпиче, в земле под фундаментом, было что-то ещё. Не боль. Не крик. Память. Ровная, спокойная, как река подо льдом. Она была и будет всегда. Её не вылечишь. Её не надо лечить. С ней можно жить.

Дуня открыла глаза.

Степан увидел её, кивнул. Один из мальчишек, рыжий, вихрастый, лет десяти, поднял голову от верстака.

– Тётя Дуня! А правда, что вы с домами разговариваете?

– Правда.

– А этот что говорит?

Все в мастерской замолчали. Даже Степан. Смотрели на неё.

Дуня улыбнулась.

– Он говорит, – сказала она, – что ты стамеску неправильно держишь. И что если будешь так держать, палец себе отхватишь. Слушайся Степана Ивановича.

Мастерская грохнула смехом. Рыжий покраснел до ушей. Степан хмыкнул и поправил ему руку на стамеске.

Вечером Дуне позвонили.

Она сидела на кухне, чистила картошку. Антон был на дежурстве. Соня делала уроки за столом напротив, высунув кончик языка. Кот спал на лежанке. За окном снова пошёл снег.

Звонила женщина. Незнакомая. Голос молодой, испуганный, издалека.

– Евдокия Михайловна? Ремезова? Мне ваш номер дала Ирина Викторовна Мохова. Из области. Сказала, вы можете… Я не знаю, как сказать. У нас дом. В Кадникове. Мы его купили летом, старый, купеческий. Переехали с детьми. А он… Он плачет. Ночами. Дети не спят. Младшая говорит, в подвале кто-то стучит. Муж смеётся. А я… Я больше не могу. Ирина Викторовна сказала, вы поймёте. Вы приедете?

Дуня отложила нож. Посмотрела на Соню. Соня подняла голову от тетради и смотрела на неё. Она всё слышала. Она всегда всё слышала.

– Приеду, – сказала Дуня. – В субботу. С ученицей.

Она записала адрес. Попрощалась. Положила телефон на стол.

Соня молча встала, подошла к полке, сняла с неё бабушкину домовую книгу. Синюю, коленкоровую, с бечёвкой. Положила перед Дуней. Открыла на чистой странице, сразу после последней бабушкиной записи и после Дуниной, сделанной в ноябре прошлого года, когда отпевали дом на горке.

Дуня взяла ручку. Подумала. И написала, обычными буквами, без всякой тарабарщины:

«2027, октябрь. Кадников, купеческий дом. Плачет. Поедем с Соней в субботу».

Подумала ещё. И дописала ниже:

«Ступенька тёплая. Бабушка ушла. Соль на пороге».

Соня прочитала через её плечо. Кивнула.

Потом взяла свой холщовый мешочек, висевший у неё на шее, развязала шнурок, достала щепоть своей серой соли и вышла в сени. Дуня слышала, как скрипнула входная дверь. Как Соня что-то тихо сказала на крыльце. Как снова скрипнула дверь.

Соня вернулась, отряхивая снег с волос.

– Посолила, – сказала она. – Порог. Чтобы нам в субботу дорога была.

– Правильно, – сказала Дуня.

Она взяла нож и снова принялась за картошку. За окном падал снег. На крыльце, на тёплой третьей ступеньке, он таял. А на пороге, на свежей Сониной соли, лежал белый, чистый, нетронутый.