Соль и ветер

Глава 1

Улица Гавена

Сухой плющ украшает старые стены. Ветры изрыли теплый инкерманский камень. И весь он теперь покрыт норами мелких насекомых и жилищами пчел. Город разбежался и растянулся возле моря, в утесах скалистых берегов, в путанице промасленных бухт. Он поднимается на Холм Беззакония щербатыми лестницами и сбегает вниз козьими тропами. Черепичные крыши утопают в крепких кронах тисовых рощ. Иглами вросли в небо нежные, стройные кипарисы и строгие пирамидальные тополя. Тесно прижимаются друг к другу старые, каменные дворы, полные кошек и рассыпанных по полу греческих орехов. Среди платанов ветер шумит сухой листвой, разносит запах рыбачьих снастей и водорослей. На рассвете море едва качается, объятое голубым серебрящимся туманом. В полдень набегает волнами на берег, сияет, подсвеченное золотым палящим солнцем. И только ночью становится самим собой, отражая блеск сигнальных огней, зажженных на рейде. Днем за высокой решеткой видны борта военных кораблей. Желтое пиво в пузатых кружках пенится на исчерченных проклятиями и признаниями в любви деревянных столах. Морские офицеры, в белой форме, меланхолично переставляют шахматные фигуры. Стены равелинов наискось разрезаны тенью и солнцем. Сухая трава шелестит в бойницах. Сквозь плиты пробивается настырная полынь. Чайки топчут чугунные шары, вышедших в тираж, пустых мин. Черные бока мин в разводах ржавчины. Колючий куст держидерева среди трещин камней. Алый сок ежевики на губах.

Таким запомнился мне Севастополь – город моего детства. Город русских моряков. Город абсолютного счастья. Как это все исчезло? Мы переехали в маленький, скверный провинциальный городок. И все пошло наперекосяк.

Мы ехали вдоль серых полей, с выжженными клоками земли. Вагоны были исхлестаны дождем. Серые капли бежали по оконному стеклу. И все это словно было предзнаменованием наступающей катастрофы.

Мы прожили в этом сером городишке не более полугода, и родители развелись. Я ходил в новую школу и мне там не нравилось. Я часто вспоминал нашу жизнь у Черного моря. Там я был окружен разными, но всегда доброжелательными людьми. Теперь я ощущал вокруг себя абсолютное безлюдье. Я не был влюблен ни в одну из девочек моего класса. Еще отвратительнее были парни. Все они напоминали мне мелких, тупых, агрессивных обезьян.

Из школы я сбежал. Сбежал в художественное училище. Окончил его, но работы в городе для меня не было. Нужно было мыкаться, выискивая заказы, батрачить на угрюмых, жадных, провинциальных кулачков. Плескаться в душном и липком болоте.

Мать и сестра не давали мне покоя. Я был даже рад за отца, что он сбежал из этого вертепа. Хотя бы один из нас был счастлив. И тогда я решил, что одиночество лучше, чем вечное сплетение в клубке взаимных обид, неадекватных и утомительных. Опостылевшие семейные раздоры почти довели меня до психического заболевания. Я больше не хотел быть ни их свидетелем, ни невольным участником. За окнами сеялся дождь. Казалось, что октябрь в этом проклятом городе не кончается никогда. И в этот момент я решил накопить к лету денег и вернуться в Севастополь. Всю зиму я посвятил поискам работы и нашел приличный заказ на реставрацию старого храма.

Поезд протиснулся сквозь ущелье Инкермана. Казалось, меловые скалы подступают к составу так близко, что сейчас затрут его, словно высоченные ледяные торосы китобойную шхуну. Но вот поезд миновал очередной тоннель. С вышины снайперскими лучами било вечернее солнце. Яркой триумфальной медью сияли оранжевые выступы. Малахитовый мох нежился на отрогах.

Поезд по дуге миновал маленький севастопольский вокзал и замер. Молодая луна низко висела над городом, и нежный свет ее играл серебром в неглубоких лужах. Недавно прошел дождь. Пахло влажной южной порослью. И от этого кружилась голова.

Я расположился в привокзальном парке. Постелил на мокрую скамейку куртку и бросил рюкзак. Ночь не задержалась. Луна побледнела и выцвела, загорелись звезды, но их скоро скрыл рассветный туман. Вместе с течением звезд ночь шла к рассвету.

Неподвижные облака чуть подернулись пурпуром. Над городом царила неподвижная и мечтательная тишина. Багряным веером лежала заря на тумане, который словно стекал с кустов и деревьев, пока не взошло и не пригрело землю спокойное солнце. Зашевелись дворники и служащие вокзала.

И вот уже сверкает над головой бездонное небо. Только в одном месте остановилась стайка облаков: мелких и тонких. От их пронизанной светом белизны веет недолгой, утренней прохладой. Легкий шелест идет по тисовым кустам, и уже назойливо звенят мошки, кружась перед самыми глазами. Тени акаций пляшут на белых стенах.

У милой, интеллигентного вида, старушки я снял небольшую хибару на отшибе улицы Гавена. Жилище не ахти, зато отдельный вход и небольшая верандочка с шезлонгом. Комнатушка, в которой я поселился, была под стать своей хозяйке. Здесь словно пересеклось несколько эпох. Древний лакированный буфет царского времени спокойно существовал с обоями советской эпохи. На подоконнике цвела азалия, и мохнатая пчела осторожно перебирала ее нежные лепестки. В открытое окно солнце напустило целую стаю озорных зайчиков, они отразились от зеркала, и весело скакали по обоям. Ветер проносился по комнате. Струи света убегали от ветра по стенам, перескакивали с вазы на золоченую раму, с рамы на лакированный бок буфета, били золотым фейерверком по нежного цвета шторам.

Я подошел ближе к зеркалу, чтобы внимательнее рассмотреть удивительную раму. Она представляла собой фантастический лес из трав и соцветий, бледно окрашенных цветов и гроздьев винограда. Глубокой прозрачности зеркало отразило мою удивленную физиономию. Я осторожно прикоснулся к стеклянной гортензии. Она была матовой, словно присыпана пудрой. В полоске света цветок отливал нежным, розовым огнем.

Я достал свои припасы, выпил чаю из старой чашки с отколотым золотым ободком. Откинулся в кресле и с удовольствием закурил папиросу. Пепел я стряхивал в завитую раковину рапана, покрытую окаменелой пеной. Мне казалось, что однажды утром, много лет назад, солнечный свет вместе с шумом прибоя упал в эту раковину и так в ней и остался на вечные времена. От этой мысли мне впервые за много лет стало легко и спокойно. Я заснул.

Проснулся я уже вечером, и несколько минут широко распахнув глаза, оглядывал темную, незнакомую комнату, припоминая, как сюда попал. Осознание, где я нахожусь, снова наполнило мою грудь ощущением неизбывного счастья. Я вскочил с дивана, быстро ополоснул лицо в раковине, зачерпывая пригоршнями и брызгая в лицо холодной водой, и выбежал из дома.

Густые бархатные сумерки спустились на город, но до наступления темноты оставалось еще немного времени. Я решил использовать его с толком.

Гудок парохода прорезал ночь и эхом прокатился над берегом. Я бежал кривыми улочками, оставив в стороне Карантинную бухту. В теплом воздухе, в горьковатом запахе цедры и бальзамическом благоухании садов таилось необыкновенное обаяние юга, уже слегка забытое мной. Его особенная красота.

Я пересек 6-ю Бастионную улицу. Окунулся в наступающую ночь. В теплое дыхание эвкалиптов. Город не отвлекал меня блеском бурлящей ночной жизни, слепящими фарами машин, рекламными огнями ресторанов Артиллерийской бухты. Только слегка будоражил обоняние тонкий запах настоящего турецкого кофе. Нигде так хорошо не готовят кофе по-венски, как здесь в Севастополе. На секунду я чуть было не поддался искушению, и повернул голову в сторону сияющих заведений, уже предчувствуя на языке нежный аромат кофейных зерен, сладких сливок и ликера. Однако, стряхнув наваждение, я ринулся дальше.

И вот уже – Графская пристань. Я перелез через острия чугунной ограды. Над головой выл дискотекой какой-то шалман. Но его суета не достигала меня. Вода черным гудроном блистала во тьме. Море звало меня к себе. Волны щелкали о каменный причал ракушками и камешками-голышами. На влажную пристань ложилась волна за волной, увитая белым кружевом пены. Мглистый вечер сливался с темным пространством воды. Морской прибой блестел, как черное зеркало. В нем отражались звезды.

В детстве мы часто тут купались. Сейчас пристань была пуста. Конечно, никто из взрослых не осмелился бы здесь нырять. Я мгновенно сбросил с себя одежду, разбежался и, сгруппировавшись, врезался в воду, подняв фонтан бриллиантовых брызг!

Ночь опустилась над морем. Освещенные последними проблесками, в лиловой дымке таяли облака. На другом берегу загорались огни. Темная пелена поднялась над Северной бухтой. Там садились ужинать усталые моряки. Они только что вернулись из бухт, где ловили кефаль, бычков, скумбрию и чируса. Рыбаки клали на попиленную клеенку столов грубые руки и слушали ругань жен. Скоро ночь помирила их. Мгла воцарилась над слободками. Черная непроглядная южная ночь. Только искры светлячков во тьме.

На улицу Гавена я вернулся ближе к рассвету, справедливо полагая, что в непроглядной тьме южной ночи я просто не смогу отыскать свое новое жилище. И не спеша шел по кривым улочкам, то поднимаясь на очередной холм, то спускаясь по ступенькам из ноздреватого камня. Свежий ветер трепал мои волосы, и словно водоросли на берегу, они быстро сохли, принимая вид старой пакли.

Я долго плутал, выбрав в качестве ориентира острую иглу минарета, пока не свернул в проулок, когда местность наконец-то показалась мне знакомой. Темный деревянный дом в зарослях крапивы. Кое-где сквозь резные листья торчат пунцовые мальвы. На столбе лампочка в ржавом жестяном абажуре, устроившая вокруг себя ажиотаж легкомысленных мотыльков. Ветер увивается за кронами акаций и раскачивает белые свечи каштанов.

Ночь освещена громадной луной. Белым полем волнуется бурьян в темной раме тисовых кустов. Кот, вышедший из зарослей, остановился, приподняв одну лапу, чтобы сделать еще один шаг, но так и замер на одном месте, уставился на меня сияющими, янтарными, злыми глазищами. Сверлил убийственным взглядом, как рыбак, у которого спугнули поклевку.

Глава 2

Знакомство на пирсе

Вставать пришлось рано. Я побежал представиться в учреждение с жутковатым названием «Управление охраны объектов культурного наследия». Пожилая дама долго рассматривала мои документы. Она словно прикидывала, можно ли мне доверить серьезное дело. Похоже, ни диплому, ни примерам моих работ, она всерьез не доверяла и рассчитывала только на свою проницательность. Ее взгляд жег меня, как рентген. Я уже всерьез начал опасаться, что вот-вот подхвачу лучевую болезнь.

Почему-то вспомнилась история с да Винчи. Нет, нет, упаси меня все что можно, я и не думал сравнивать свою скромную персону с великим Леонардо. Но случай вышел забавный. Мессир да Винчи предлагал свои услуги герцогу Миланскому. В резюме художник написал, что знаком с механикой, архитектурой, баллистикой, химией, астрономией, математикой, артиллерией, искусством вести оборону и осаду крепостей, пиротехникой, строительством мостов, тоннелей, каналов, а также снабжен умением рисовать и ваять наравне с кем угодно. Кроме того, как утверждали современники, Леонардо отлично пел, играл на лютне, сочинял стихи, ломал в пальцах серебряные монеты, а также построил первый в мире летательный аппарат. Герцог Миланский долго размышлял, прикидывал, мусолил ус, а потом решительно махнул рукой: «Эх, была не была, кажется вы человек способный».

Следуя правилу герцога, дама из отдела кадров, наконец лениво махнула рукой и сообщила, что я смогу приступать к работе не раньше понедельника. Это меня вполне устроило. Я помчался на пляж в Песочной бухте.

Это самое тихое место в городе – детский пляж. Утром на сером песочке в небольшом количестве расположились молодые – мамаши и не очень – бабушки. По отмели бегали детишки в панамках. Измученные нарзаном отцы семейств тоскливо поглядывали в сторону чебуречной.

В маленькой бухточке не вода, а густой суп из медуз. На горизонте медленно пляшет ржавый сейнер. Крохотное пространство песчаного пляжа утыкается в лужайку, где когтистыми корнями цепляются за твердую крымскую землю изогнутые стволы держидерева. На бетонной основе – маленькие кафе. Они рассыпают в воздухе соблазнительный аромат и отдыхающие, выбравшись из воды, по-утиному раскачиваясь на горячих каменных плитах, бредут осведомиться о ценах.

Как следует накупавшись и ощущая высыхающую морскую соль в волосах, я отправился на квартиру. Пока закипал чайник, я подошел к лакированной, книжной полке красного дерева. В приморских городах обожают писателей-маринистов. И, конечно же, здесь тоже были сочинения Стивенсона и Жюль Верна. Монографии, посвященные войне 1854 года – первой обороне Севастополя. Мемуары флотоводцев. «Порт-Артур», «Цусима», «Фрегат «Паллада».

Я взял томик наугад. Наскоро перекусил и вышел на воздух.

Благоухание цветущих южных садов охватило меня и повлекло. Я шагал по ступеням из ноздревато камня. Ощущая даже сквозь подошвы шероховатый, как застывшая морская рябь, крымский строительный известняк. Это основа многих севастопольских улиц.

С обеих сторон к тропинкам тесно прижались каменные дома, увитые плющом и виноградом. В раскрытых нараспашку окнах бурлит темпераментная южная жизнь.

Скифы, славяне, греки… Горячая кровь дает о себе знать, даже через тысячелетия, в выхлопах заливистого смеха, в бурных семейных сценах. Звенит посуда. Дворовые псы, заливисто лая, гонят взлетающих на стены котов.

Я поднимался на Исторический бульвар, или как его здесь запросто называют Историк. Шумят на ветру кипарисы. Стелются тени от монументов. Внизу синеет Южная бухта. Над лестницей вздымается к небу памятник Тотлебену в окружении, ощетинившихся штыками, матросов.

В Крымскую войну Тотлебен возглавлял инженерное прикрытие города. Говорят, во время второй обороны, в 1941 году немцы во время обстрела снесли бронзовому генералу снарядом голову. Потом им сообщили, что Тотлебен – он, в общем-то, тоже как бы – немец. Оккупанты стушевались, засуетились, но решили проявить уважение к земляку и выдающемуся фортификатору. Саперы вермахта дернули из порта пару наших сварщиков и те по-быстрому приварили голову на место. Правда, легенда гласит, что впопыхах оккупанты перепутали и присобачили инженеру голову одного из матросов, так что после победы, уже советским скульпторам пришлось восстановить историческую справедливость и вернуть Тотлебену его заслуженную и, возможно, лучшую часть.

На вершине кургана, среди рощ, раскинулись бетонные бастионы. Гладкие, черные, стволы чугунных пушек грузно возлежали на станках, нацелившись на севастопольские бухты.

Я прислонился к одному из орудий, его мощное тело хранило тепло солнечного, крымского полдня. Акации теряли на ветру свои лепестки. Ворохи цветов с шумом, точно сухой прибой, мчались по мостовым, набегали на бордюры и стены домов.

Я укрылся в тени, под широкой кроной. Полуденное солнце ядовитое и жестокое жалило мою непривыкшую к теплу белую, бедную кожу. Я уселся на скамейке, вытянул ноги и раскрыл пожелтевшие страницы.

На меня вдруг накатило широкой волной то же ощущение, что жило в моем сердце вот уже несколько дней, то же ощущение, что сопровождало автора книги – он шел теми же улицами и вдыхал бальзамические струи севастопольских дней. Он видел белую песчаную косу, и выводок белых рыбацких хаток на ней. Распятые на просушку, старые сети в лохмотьях иссохших морских водорослей. Пляску байд на изумрудной волне.

Зачитавшись, я не заметил, как солнце сдвинулось, потеснило тень дерева и начало обжигать мои ноги. Лишь внезапно проснувшееся чувство голода и убавленный сумерками свет заставили меня оторваться от книги. Я потянулся, с сочувствием посмотрел на покрасневшую кожу ступней, и поплелся в кафе. Заведение оказалось приятным и без претензий. Скоро «Бастион» стал моим надежным убежищем.

Впереди были выходные, поэтому ночью я отправился на Парк Победы. В отличие от уютных городских бухт, этот пляж выходит в открытое море рассекая широкие многокилометровые волны узкими волнорезами.

Когда минуешь бетонные стрелы пирсов, чувствуешь, как тебя пронзает волна длинной от одного меридиана до другого. Это космическое расстояние нанизывает тебя, как нитка иголку.

Усталый, я едва выбрался на берег, поскальзываясь на камнях. Солнце, побагровевшее от досады, что пора покидать сцену неба, сияло последним золотым пламенем, чтобы завтра вернуться на «бис». Самый искренний и ласковый свет. Я сплел ноги листьями лотоса, и вертел в пальцах гладкие голыши. Я не верю в эту чепуху с медитациями. Но если что-то нужно запомнить, следует долго смотреть, а потом резко захлопнуть ресницы, словно отбивая на матрице снимок.

Бетонные стрелы волнорезов. Редкие головки далеко заплывших купальщиков. И шорох волны, качающий тебя, уже нанизанного на нить.

Вокруг сияло море.

***

На следующее утро я отправился на маяк. К сожалению, подойти вплотную у меня не получилось. Путь преградил военный забор. И я любовался маяком издалека, со стороны Казачки.

Маяк возвышался на каменистом мысу. Под ребристыми, оранжевыми утесами плескался зеленый прибой. Оттуда доносился шум волн, а дальше – до горизонта, безбрежной синей стеной стояло море, как дивный, волшебный, ясный сон.

Я вылез из воды. Было приятно ходить по сухим, теплым камням и оставлять на них мокрые следы. Следы эти высыхали на глазах. Рядом ползали суетливые крабы, забирались в брошенные раковины рапанов и гневно посматривали на меня оттуда круглыми глазами на тоненьких присосках. На берегу пахло йодистыми испарениями от водорослей и веяло утренней свежестью.

На пирсе Казачьей бухты терлись боками разноцветные яхты. Паруса хлопали на ветру. Скрипели снасти. Старик, свесивший голые, морщинистые ноги с дощатого причала, был похож на матерого шкипера. Думаю, он даже немного играл этот персонаж. Белая, выгоревшая фуражка, лихо заломленная на седой, коротко стриженый затылок, с сияющим крабом над погнутым козырьком. Выбеленный, изношенный тельник. Короткая трубка в пожелтевших от времени и табаку зубах.

- Вы шо-то тут позабыли молодой человек или просто так – любуетесь горизонтами природного ландшафта?

- Любуюсь, - признался я. - А кроме того, не могли бы вы мне подсказать: есть ли возможность тут нанять небольшую лодку за сравнительно вменяемые деньги?

- Почему нет? Можно взять ялик напрокат. И в смешную цену.

- А где?

- Та вот прямо тут у меня.

Старик нехотя поднялся с нагретого пирса.

- Тут целый сарафан отдыхаек, а им сдавать лодку для катанья – только море поганить. Я так считаю. А вы я вижу человек с фантазией. Кем будете по профессии?

- Художник-реставратор.

- Достойная профессия. Художник? Маринист? Ну, да станете еще. Море – это болезнь, и я вижу, вы уже ей заразились. Это нормально. Я сам – всю жизнь на коробках. Куда только судьба не носила от Новой Гвинеи до Антананариву. И заметьте, не по Индийскому океану, а через Атлантику в Тихий.

Старик шел осторожно переставляя, видимо давно больные, ноги.

- Тебе на шо ялик? Рыбалить или так покататься?

- Да, как придется. Вообще я хотел бы научиться, хоть немного управляться с парусной яхтой.

- Это можно. Научим.

Старик подвел меня к эллингу. Лодочный сарай по виду был лет на сто старше деда. Дверцы покрылись разводами, морская вода разъела доски внизу, ржавые шляпки гвоздей плясали в подгнивших отверстиях. Мой провожатый погремел ключами. Скрипнули петли и я увидел лодку. На удивление ялик был в полном порядке.

- Ключ здесь будешь брать.

- А как же с оплатой?

Старик подошел к пустой, пузатой морской мине и указал на отверстие в ее черном корпусе.

- Клади сюда бутылочку красной «Мадейры» и пользуйся. А захочешь побалакать, заходи в гости. Вон мой кубрик. Я тут сторожем состою при яхт-клубе.

Трясущийся морщинистый палец указал на зеленый, маленький как скворечник, мезонин торчавший неподалеку. Я согласно кивнул.

- Предлагали мне тут отдыхаек катать, там вроде и денег побольше. Нет. Не могу. Не люблю я пассажиров. Да и стар уже. В глазах – мутная вода. А тут и к морю поближе, и спокойнее, и в свободное время приляжешь в каюте, почитаешь. Тут у меня собралась библиотека приличная. Заходи, полистаешь, полюбопытствуешь.

- Благодарю, я с удовольствием.

- Сейчас не часто встретишь человека с книгой под мышкой, - старик кивнул на томик, что я прихватил с собой.

Я передал ему книгу, он полистал и вернул.

- Кто не видел моря, тот живет половиной души, - вздохнул старый шкипер. - Ну, ты заходи, паренек, если что понадобится…

- А как вас зовут?

- Спросишь деда Игната, меня тут каждая собака знает.

Земля белеет под горячим солнцем. Зной и тишина. Лишь накатывает прибой на камни, оттачивает гальку, доводя замысел до совершенства.

Дед, ссутулившись, отчалил, а я отправился домой – на улицу Гавена.

Глава 3

Херсонес

Вечером отправился на Херсонес. Минуя кассу, легко махнул через каменную стену.

Развалины на скалах. Серые стены с желтыми выступами и малахитом лишайника. Не всегда можно угадать, где кончается древняя кладка и начинается первозданная порода ракушечника. Я прошел лабиринтом руин и обнаружил себя в античном театре. В разрушенной греческой крепости готовилось какое-то представление. Лужайку, опоясывали ряды известнякового амфитеатра. Посреди была сооружена дощатая сцена. Я поднялся по лестнице и вышел на подмостки. Вдали услышал отголоски морского гула. Невольно захотелось прочесть что-нибудь из Шекспира, но, к своему стыду, я почти ничего припомнить не смог, кроме хрестоматийного: «Быть или не быть…»

Прошел мимо гигантского колокола. Обнял колонны древней базилики, облитые медью заходящего солнца. Поклонившись, миновал дверной проем в разрушенной стене. Погладил причудливую кладку. Под ногами шуршали перламутровые осколки мидий и мелкие обломки прошлого.

Среди стен Херсонеса до сих пор находят уникальные вещи – работу мастеров, творивших задолго до нашей эры. Древние светильники с символикой города Ольвии – его построили выходцы из Милета. Они высадились на берегу Черного моря и назвали это место – раем.

В паутине медной патины расправляет крылья грозный орел, парящий над дельфинами. А еще – короткие мечи скифов – акинаки. Бронзовые, свинцовые и золотые монеты. Их привозили из метрополии. На древней чеканке – имена исчезнувших городов: Неаполис, Пантикопея, Родос, Фанагория. Белый камень с изображением кривого виноградного ножа, как утверждает легенда – памятник бежавшему рабу.

Лестница, помнившая еще шорох эллинских туник и оттиски римских сандалий, привела меня к морю. Мелкие камушки-голыши плескались в белой пене прибоя.

Неподалеку от берега скалистый утес погружался в сумерки. Сухой кустарник отчаянно цеплялся за уступы в щебенчатой земле. Пахло нагретым камнем и сочной листвой тиса.

Я вошел по пояс в теплую воду. На волнах блестели отражения звезд. Я пошел глубже и всем телом почувствовал ласковое, но мощное движение моря. Оно едва заметно колебалось.

Стремительный сумрак южной ночи стер линию горизонта. В ночи растворилось легкое благоухание левкоев.

Смыв с себя пыль долгого дневного перехода, я уселся на травянистом обрыве. В гуще ночи, внизу рокотали волны. Снизу долетал запах ракушек. Белыми клочьями летела пена на мокрый гравий. Потемневшее море подернулось мелкой рябью.

Стали наползать облака. Засвежело. Стало легче дышать. Вдруг по краю неба рассыпались белые трещины молний, эхом аукнулся вдалеке гром. Но дождя не было, черная туча шла стороной. Согретая за день земля дышала влажным теплом, запахом прошлогоднего бурьяна и ароматом молодой зелени. Под синей фатой ночи древние руины приобрели сказочно волнующий вид. Как бальзам струился ветер. И стало легко.

Когда слух привык к тишине, я начал различать ворчание воды в подводных пещерах. Море словно бормотало во сне. Я вспомнил, как однажды еще мальчишкой сидел здесь. Тогда я заметил то, что заставило меня приподняться и встать в полный рост на темном берегу. Это явление я видел впервые, хотя и много читал о нем.

Дело в том, что на море не бывает осени.

Весной блеск и звенящий поток ликующих звуков охватывает весь залитый солнцем простор. Яркий ковер свежих красок, полон сказочных образов и соцветий. Расстилается всходами зеленая даль. И по ней словно разбрызган пестрый узор: пурпур, золото, бирюза, алый бархат, среди сизых пучков густо пахнущей полыни. Ветерок вздыхает над степью. И стелется над кустами чертополоха золотистая пыль, алмазными гранями сверкая на солнце. В оглушающей тиши только жаворонки за черной пашней рассыпают свои назойливые трели. И плывет теплое марево над волнистой ширью трав, над редкими в кронах садов крышами, среди далекого и вольного простора. Молодая весна, весна родины, привычная и знакомая, вдруг открывается в этот миг в новой, невиданной красе.

В апреле солнце поднимается с каждым днем все выше над морскими просторами. На берегах нежно расцветает миндаль. Полыхает былым светом акация. Верхний слой воды нагревается. В нем стремительно разрастется бурная жизнь. Каждую весну море заполняют микроскопические водоросли. Их называют – диатомеи. Тогда море приобретает сказочный оттенок, словно набросив волшебный, сияющий шлейф. Оно светится изнутри неоновым инопланетным огнем. Это свечение – живое и теплое – сияет, как зарево новой жизни – под материнским покровом волн. Это первозданный свет творения. Он исходит из колыбели жизни – мирового океана. Когда-то космические силы, используя подвластные им инструменты вселенной – температуру и давление, создали в природной лаборатории теплых глубин новые виды. Вдохнули жизнь, а затем и разум в обитателей этой планеты.

С наступлением лета морская толща плохо проводит тепло. Нагретая вода лежит сверху слоем на пластах холодных и темных глубин. И эти слои не перемешиваются. Смешать их может только могучая буря. Но летом штормов почти не бывает.

Только осенью море начинает остывать. Бури перемешивают воду. И море сверху донизу приобретает одинаковую температуру. Вода насыщается солью, и наступает новый расцвет диатомей и планктона – вторая морская весна. В конце лета море опять цветет.

В эти месяцы с сентября по октябрь вода становится темно-зеленой, и только песчаные отмели, где водорослям не за что уцепиться, белеют островками под светлыми волнами. Заросли поднимаются со дна. Все побережье завалено гниющей морской травой. Так и происходит здесь смена времен года: зима, весна, лето, а потом снова весна и снова зима.

Черноморская зима приносит промозглую стыль. Серые, холодные волны штормов бьют о берег. Жизнь увядает. Глубины замирают во сне. Скумбрия, чирус, макрель – уходят в теплое Средиземное море. Норд-ост или бора – как его здесь называют, поднимет страшные ураганы по всему Черному морю. Оно превращается в хранилище ледяных вод. Бора беснуется, иногда вырывая с корнем деревья, бросая в овраги грузовики, ломая стены домов и опрокидывая на землю людей. Но вот ветер стихает, восходят туманы. Снег ложится и тает на волнах. Жизнь замирает по всему побережью в ожидании лета.

Прошуршал ветерок в кронах туи, набежал прохладной струей. То ли туман, то ли пыль поднималась над комьями каменистой земли. Звенело в ушах, как будто далекий детский крик, но нет никого. Теплая, прибрежная, неподвижная тишь висит, колдует над полями и степью…

Мне показалось, я задремал. Мне снилось сияющее море, полное диковинных водорослей, организмов и рыб. Сквозь бесконечные просторы космоса летел луч абсолютного разума и зажигал островки сознания на далеких планетах, обрастающих атмосферой и водяным покровом. В теплых волнах рождалась новая жизнь и стремилась к зеленеющей на горизонте суше.

Когда-то Херсонес был форпостом древней Эллады на дальних скифских берегах. И Черное море называлось Русским или Понтом Эвксинским, что значит – Гостеприимное море. А Крым именовался Киммерией.

Херсонес вел торговлю со всем античным миром. Но однажды великая языческая культура была сметена ураганом варварства. Здесь воцарился мрак христианства.

На раскопках тут однажды нашли мраморную голову статуи. Прекрасный юноша – сын или брат или друг великого мастера, жившего до нашей эры. Обломок прекрасной эпохи, покрытый коростой окаменелой пыли. Кто-то из диких обитателей этих мест, времен Византии, какой-то христианин, замуровал голову статуи в стену своей халупы. Вместо строительного камня. Видимо – из экономии.

Так бывает – серость, ограниченность, варварство, тупость приходят на смену солнечным культам древности. Но прошлое не кануло в Лету. Ибо культура – есть память.

Задремавшие усатые колосья шуршали, касаясь моей щеки. Среди белой травы алел багульник, издавая тонкий аромат и чуть покачиваясь. Над всем побережьем стояло благоговейное предрассветное молчание. Тьма отступила.

Я встал и потянулся. Легкий утренний озноб пробежал по всему телу после сна на берегу. Нежным пурпуром окрасился горизонт. Солнце показалось над волнами. И я увидел стаю дельфинов. Они неслись, как легкий парусный корабль, идущий в полный ветер с хорошим креном, когда перед бушпритом кипят буруны, а вдоль бортов расходятся многоярусные волны. Дельфины резвились, прыгая через малахитовые гребни, подставляя восходящему солнцу влажные, блестящие, серые бока. Словно новорожденные боги в белой прозрачной пене. Дельфины шли к берегам.

Глава 4

Странная встреча

Скрипнул стол. Старая зеленая скатерть с материками вытертой ткани, с голубыми реками истлевших нитей. Оранжевая лампа, раздающая уютный свет. Тени в углах. На бежевых обоях широкий квадрат картины – лазурное море и яхта под кипельно-белым парусом, проходит между мысом и маяком.

Всегда мечтал купить яхту и отправиться в кругосветное путешествие. Однако денег, что я здесь получал по контракту, едва хватало на проживание и стол. Поэтому мечты пока оставались мечтами, хотя я периодически и высчитывал, сколько мне нужно откладывать, чтобы накопить на небольшую лодочку под парусом. Но скромный дебет никак не сходился с суровым кредитом.

Ночь миновала. В окна бабахнуло золотое утро, нещадно расстреляв осколками света кремовые шторы. Я решил сходить на базар купить фруктов. Надел бледно-песочные шорты и красную футболку с надписью «СССР».

На углу меня тормознул незнакомый парень: майка-алкашка, худые, загорелые плечи, побелевшие на солнце волосы и прозрачные, добрые глаза местного лыгана.

- Закурить не будет?

Приятно, когда зажигалка освещает хорошее лицо. Парень поблагодарил и кивнул на мою футболку с аббревиатурой СССР.

- И я когда-то жил в этой стране.

- Теперь это – история.

- Та да… Ты шо приезжий?

- Да, но я жил тут когда-то.

- Та ты шо! – искренне обрадовался незнакомец. - А хде?

- На Хрусталях.

- О-па! Вот это я прозрел! Так выходит мы – земляки. Выкупаешь? И я – с Хрусталей. Ты ваще чем тут заниматься думаешь? Отдыхать?

- Нет, я поработать приехал.

- Та ты шо! И шо за работа?

- Надо тут храм один отреставрировать. Историческая ценность, ну и типа того…

- Ты шо, реставратор?

- Ну да!

- Вот это номер! Меня Буга зовут. Бугенс.

- Бугес?

- Ну, буги-вуги. Бугенс. Слушай, а ты шо тут потерял?

- Хотел фруктов купить.

- Та какие фрукты. Забей. Давай я тебя угощу.

Но по факту это мне пришлось его угощать.

Сначала мы двинулись на 5-й километр, а потом на автобусе рванули по пыльному Балаклавскому шоссе до самой бухты. Мимо пробегали виноградники и персиковые рощи. Говорят, что в переводе с одного из киммерийских наречий – Балаклава, это что-то вроде «рыбьего гнезда», а еще созвучно с баклавой – греческая слойка на меду. По-моему, здесь хватает и того и другого – и соли и меду.

Мы выбрались из автобуса и пошли пешком. Легко прошептал ветерок в сухом кустарнике, набежал мимолетной прохладой, и опять зной неподвижный, усыпляющий, тяжелый. Воздух плавится, чуть колыхаясь. Жаркая, недвижимая тишина.

Взяли молодого белого крымского вина. В пол-литровых бутылках, в таких обычно продают пиво или лимонад, закрытых железными крышечками. Алкоголь почти не чувствуется. Пьешь будто прозрачный виноградный сок, но идти стало значительно веселее.

Пыль поднимается из-под колес от разбитых комьев. Сухая земля, как дым. Голубой кромкой сияют горы вдалеке. И над персиковыми рощами, горами и виноградником парит свет золотой и ясный. Царит благоговейное молчание.

Мы глянули с обрыва вниз. Морская гладь – чистый ультрамарин. Волн – ни высоких, ни малых. Ровно сияет поверхность. В глубине между мутно-зеленой бахромой водорослей оживленно снуют крабы и мелкая рыбешка. Словно в медленном танце качаются раковины мидий. У причалов стучат бортами яхты, катера и ялики.

На скалах желто-оранжевый известняк пробивается из буйного покрова вечнозеленых кустарников. Наверху генуэзская крепость. Туда мы не пошли. Не было сил.

Бухта наглухо закрыта от ветров и бурь высокими отрогами. Два выбегающих мыса и узкий заход в гавань – лучшее место для стоянки кораблей. Не к этим ли берегам приставал корабль вечного скитальца Одиссея? Известняк под ногами хранит следы скифской конницы и оттиски римских сандалий. Высушенный солнцем грунт, словно спрессованный прах поколений. Караимские кладбища и белогвардейские клинки, осколки греческих амфор и ржавая немецкая каска. Как-то в детстве гуляя по виноградникам в окрестностях Балаклавы, мы с друзьями нашли французскую пуговицу времен первой обороны…

Незаметно истлел день. Мы вернулись в город. Сумерки, как всегда внезапные и решительные на юге, обрушились на город. Среди благоухания акаций распространился едва заметный аромат местной марихуаны.

Мы зависли в каком-то парке, на лавочке. Пытались выяснить общих знакомых. Я вспоминал имена одноклассников. Впрочем, без особого успеха. Много времени прошло. Хотя, по-моему, Бугенс не расстроился. Казалось, он не жаждал пополнения нашей компании. Каждый раз, повествуя про кого-то из своих экзотичных товарищей, стоило мне проявить к личности интерес, Бугенс сразу, резко обрывал рассказ.

- Та там такое… У него дома реально музей. Целая коллекция. Там каски разные: немецкие, французские, румынские…

- Слушай, а может сгоняем к нему в гости? Интересно все-таки.

- Та он на Летчиках живет, это ш Бермудский треугольник.

- У тебя что дел навалом?

- Та ну, это маета. Давай лучше еще по пивку зацепим. А помнишь какие пельмени на Гоголях?

- И еще там вареники вкусные были.

- О то ш. Кстати, что-то я стал зябнуть. Не послать ли нам гонца….

- В магазин без продавца, - закончил я за Бугенса очередную севастопольскую коронку. И мы дружно заржали.

- О, да ты местный! Выкупаешь?

- О то ш!

- У меня щас такое кино. С женой не живу, только наведываюсь в гости. Она там у мамы забаррикадировалась, короче военные действия по полной программе.

- Так может, все же прокатимся к твоему товарищу-коллекционеру. Интересно заценить его раритеты.

- Та ладно. Ну шо, оно тебе сильно надо?

- Всегда мечтал заиметь австрийский штык.

- Та не – без мазы. Он такой…Знаешь… Ноу тауэр.

- Это еще что значит?

- Та без башни.

Я все понимал. Это такая милая курортная афера. Обаятельный лыган знакомит оккупанта с местными достопримечательностями. И по ходу разводит доверчивого туриста на угощение. Бугенс видел, что я располагаю ограниченным количеством наличности и могу угостить одного, много – двух упавших на хвоста. И каждый вновь прибывший персонаж уменьшит дозу угощения, на которое рассчитывает Бугенс.

Я не обижался на Бугенса. Просто было немного жаль, что он променял сокровища своего острова на мутную, тусклую жижу из ближайшей пивной.

- Давай, тут через рынок срежем, - сказал Бугенс оправившись. - По сократу.

- По Сократу? Он что здесь бывал?

- Ну – по сократу, по короткому пути…

Во тьме торчали будки торговцев. Рынок уже закрылся. В неуютной тени топорщили локти трое мускулистых загорелых парней. Местные. Они оценили нас пристальными взглядами. Я, как назло, при параде. Классика туриста: светло-песочные армейские шоры, яркая футболка, кипельно-белая кепочка. Ну, вылитый денди.

Мы подошли ближе. Оказалось, у пацанчиков похожий гардероб. Светлых тонов шорты и белоснежные рубашки-поло, кепочки с лихо согнутыми, по-хулигански, козырьками. Сияющие в темноте кроссовки. Не лыганы, мужчины посерьезнее. Один глянул в мою сторону. Долетели обрывки беседы.

- Шо ты мне гонишь?

- Я тебе говорю – фонарь. Шо покурил, шо радио послушал.

- Ну ты исполнил!

Тот, что оценивал меня на расстоянии, жестом прервал разговор.

- Смотри-ка – Бугенс!

- Здорово, Сильвер, - Бугенс смело направился к парням. Пожал им руки. Сильвер ответил на его рукопожатие открыто, с едва заметной усмешкой, остальные двое скривили рожи.

На общем фоне Бугенс в своей растянутой майке непонятного цвета и трениках с пузырями конечно же выглядел не очень импозантно. Он явно вызывал недоумение, и это отчетливо светилось в глазах незнакомцев.

- Ты щас на Хрусталях обитаешь? - спросил Сильвер.

- Та когда как, - Буга уклонился от прямого ответа.

- Ты с женой живешь или как?

- Та она у тещи сейчас. Сильвер, у меня такая дочка. Ты ее увидишь - проорёшь! Заходи в гости, как-нибудь.

- Не, я не с Ушаковой балки, - усмехнулся Сильвер.

- Ну, или к бабке к моей залетай. Помнишь, где ее халупа?

- В том доме еще матрос Кошка жил.

Парни примирительно поржали.

- Заходи, пофестивалим, как в юности.

- Шо-то ты интригуешь, - Сильвер почесал шею зажигалкой. - А это кто с тобой?

- Та это мой дружище. Художник. Он сам – с Хрусталей.

- Что-то я его не помню.

- Та он в детстве там жил, потом переехал.

- А ну тогда понятно. Ладно, Буга, давай. Ты бы тут по темноте не шарился. Народ разный ходит.

- Та мы все, уже отваливаем. Ну, все до свидания, давай!

- Давай! Я позвоню тебе, гуд бай!

Когда мы отошли, я услышал, как кто-то из пацанчиков начал спрашивать Сильвера о Бугенсе. До меня ветром донесло ответ:

- Та, так. Дешевый артист.

Бугенс, как мне показалось, этого не слышал. Он даже был рад этой встрече.

- Знаешь кто это? Это ш – Сильвер!

- Что пират?

- Зря смеешься. Легендарная личность. Ты с него в раз прозреешь!

- Ну удиви меня.

- Он людей, как книжки читает.

Я счел за лучшее промолчать.

- Сильвер – серьезный пацан, - продолжал Бугенс. - Это он со мной так запросто перетёр сейчас, потому что мы в фазанке с ним вместе учились. Потом нас обоих погнали. Меня за пьянку, а его… Та шо короче долго рассказывать, то древняя история.

- Слушай мне пора, - оборвал я поток его воспоминаний. - Не подскажешь, как до Гавена быстрей добраться.

- Та вон топик летит. Ныряй. Ну, давай, не пропадай! Заглядывай на Хрустали, проведай малую родину. Пока!

Топик действительно летел и минут через пятнадцать я уже нежился на прохладных простынях.

Глава 5

Шторм

Порыв ветра швырнул в окно пригоршню высохших лепестков. Заколыхались шторы. Это означало, что пора вставать. Я помчался на кухню и через минуту воздух в комнате наполнился щелканьем разбитых яиц, ароматом пригорающего масла и жареных помидоров. В кружке темнел круто заваренный чай.

На улице шумели деревья. Самый любимый звук лета. Нервно перебирая мелкими листьями, волновались акации. Качались белые гроздья. К дыму кухни примешивался запах отцветающих мандаринов. Кто-то из соседей выставил на подоконник кадку с экзотическим цитрусовым деревцем.

В комнату проникли настырные лучи и зажгли под потолком старую люстру. Ее подвески из полупрозрачного дымчатого стекла. По истертым обоям побежали солнечные зайчики, отскакивая от кривых оконных рам. Затрепетали кремовые шторы. Тюль заигрывала с ветром. Люстра поблескивала, как богемский хрусталь, отражая живой утренний свет.

На новом месте работы мне очень понравилось. Ленивые плотники приходили часам к десяти и сразу садились завтракать. До обеда они обычно успевали сколотить одну секцию лесов, а потом снова вкушали и погружались в золотой сон сиесты. Часам к трем рабочие начинали постепенно исчезать. Их ежедневная трудовая вахта больше напоминала итальянскую забастовку.

Храм, где шла реставрация, не принадлежал церкви. Здание было закреплено за местным управлением культуры. По счастью храмовники не успели наложить на помещение свою жадную лапу. И все-таки я опасался, что придется общаться с попами, выслушивать их елейные, лицемерные проповеди и смотреть в их алчные, сальные глазенки. Однако, обошлось. Иногда с инспекцией приезжала все та же усталая женщина из «Управления охраны объектов культурного наследия». По счастью, долго она не задерживалась. Часам к четырем я обыкновенно бывал уже свободен. Иногда просто показывался на работе для галочки, договаривался с бригадиром, что он меня прикроет и исчезал с самого утра. После этого я мчался в Казачку к деду Игнату. Там я рыбалил с лодки, а когда у деда было время и настроение, он потихоньку учил меня парусному делу. Я начал с грехом пополам управляться с такелажем и уже отличал грот от стакселя. В качестве гонорара деду Игнату, я оставлял возле ветхого эллинга, в полости старой морской мины бутылку красной «Мадейры».

Темный берег с рыжими проплешинами песчаника. Над ним утесы с прозеленью мха. Море накатывается на пляж. Волны сияют на солнце и пестрят всеми спектрами ультрамарина. Возле берега, они под цвет прибрежному камню – серые, с бурунами белой пены на загривках. Потом голубые, бледно-зеленые, малахитовые. И наконец – вдали – ярко синие. Подкрашенные водорослями, зеленоватые маленькие гребни плещутся о маслянистые сваи бревенчатого пирса. Качаются мачты яхт. Вспухают на ветру паруса. Запах железных бортов, заросших по ватерлинии бахромой водорослей, смешивается с ароматом жареной кефали. Голубой простор, лазоревые дали. Небо и море, и парус на границе синих вод.

Я пробирался мимо пирсов к деду Игнату. Решил порыбачить. На этот раз оделся попроще. Натянул истертую, с бахромой на рукавах, легкую рубашку в оранжево-коричневую клетку. Нахлобучил на голову старую, заляпанную краской панаму-афганку.

С моря нахлынул туман. От него отсырела трава под эллингами. Сквозь белое марево просвечивало солнце. Дед Игнат сидел в своем скворечнике, свесив больные ноги с дощатой площадки. Я окликнул его, он просемафорил мне ответное приветствие и жестами напомнил, как я должен расплатиться за ялик. Скинул сверху ключи от эллинга.

Я подошел к старой, пустой, морской мине, которая вздулась черным боком под каменным сараем. Одним рогом она была намертво закреплена. Я приподнял свободный бок и просунул в отверстие бутылку красной «Мадейры». Хитрость деда Игната была мне понятна, мина находилась все время в прохладной тени каменной стенки и на треть была погружена в воду – естественный холодильник для напитков.

Я подошел к эллингу и отомкнул замок. Вывел лодку и закинул весла. Волны бесшумно выходили из тумана, набегали на берег и так же беззвучно снова уходили в молочную дымку. Мертвые морские коньки валялись на прибрежной гальке, их ворошили назойливые крабы. Вершина маяка запуталась в облаке. В утреннем мареве отчетливо слышались отдаленные голоса и гудки пароходов на рейде.

Пришлось поработать веслами. По утру – это лучше любой зарядки. Я вышел на свое привычное место, возле небольшого островка, точнее обломка скалы. В тихую погоду я подходил к каменистому берегу, где торчал ржавый борт брошенного катера, привязывал шлюпку к железной решетке и удил с борта рыбу.

Сегодня я запланировал поймать парочку жирных скумбрий, но попадались одни бычки с широкими черными мордами. Иногда клевала лупоглазая ставридка. На молу со стороны порта было тихо, но за спиной гремело море, изредка окатывая меня пенными брызгами.

На всякий случай я закрепил снасти бечевой. Солнце пригревало сквозь туман и рубашку. Я стал потихоньку задремывать. Ветер гнал мутноватые волны. Белесая мгла клубилась на горизонте. Тень от лодки качалась на волнах. Небо на юге синело, слабый туман курился над прозрачной водой. Было так тихо, что стук весел о борта гулко разносился над поверхностью вод.

Не знаю, долго ли я проспал, но когда проснулся было душно, темно и беспокойно. Лазурь подернулась серой завесой. Влагой набухли облака. Густая муть вздымалась над морем. Затмили солнце грозовые тучи.

Я сидел спиной к открытому морю и неожиданно услышал тихий набегающий гул. Я оглянулся. Резкий ветер гнал обрывки грязных туч. Небо словно изорвано в клочья. Мгла повисла над горизонтом. Вдруг ярко блеснула молния. По краю неба рассыпались белые трещины, эхом аукнулся гром в назревающей тьме урагана. Волны хлестали в утес, и удары становились все тяжелее. Чайки заметались с испуганным криком.

Вода вокруг сразу почернела и подернулась зыбью, словно кожа от холода мурашками. Я отвязал от решетки конец веревки и налег на весла. Налетел шквал. Меня обдало ледяными брызгами. Ветер стремительно свежел, и вскоре волны начали захлестывать ялик.

Твердые капли защелкали по банкам. Мутное небо раскололось грохотом. Я оглянулся назад. Серая тень дождя била в окна низких портовых зданий. Море, разрезанное бетонными молами, обрушивалось на берег. Бушевало пенными брызгами. С оглушающим грохотом бросало гигантские волны на прибрежную гальку и вырванные с корнем водоросли. Уносило сор с пляжа. В гневе своем стараясь очистить берег даже от тени человеческого присутствия.

Залив покрылся мрачною мглой. Гул ветра и грохот морского обвала. Тяжелый дождь шумел по улицам. Горы дымились. Я вглядывался в мутный шквал, обрушившийся вокруг, наискось бивший по пристаням. Пытался рассмотреть, что творится на берегу. Но ливень вырос сплошной стеной.

На море так бывает часто, ветер начал поворачивать, задувать от пристани, и меня стало сносить в открытое море. С шумом и плеском рушились волны. Быстро темнело. Вдали мутным светом зажегся маяк.

Мокрая рубашка прилипла к телу и сковала движения. Руки с непривычки ожгло. Работая веслами, я сорвал кожу с ладоней. Вода катилась по лицу. Когда я снова оглянулся, маяк горел уже вдали.

Я утратил ощущение времени. Всем телом наваливаясь на весла, я старался приблизить лодку хоть на дюйм к спасительному берегу, но берег только удалялся. Тяжелая тьма гудела и бесновалась вокруг. Я с трудом различал, что творилось. Мокрые волосы застилали лицо. Я греб и выл от напряжения и ужаса. Тяжелые, соленые капли выжигали глаза. Но уже и так ничего не было видно. Все потонуло во мраке. Стоило мне хоть на секунду перевести дух, и тугой напор ветра отжимал лодку дальше в открытое море.

Я оглянулся и проклял все: маяк едва заметно светил в ночи одинокой звездой. Меня быстро сносило, и уже не было сил, чтобы сдвинуть лодку против настырного, тугого, шквального ветра. Тут я заметил, что на дне ялика набралось порядочно воды. Я схватил ковш, зачерпнул и начал отливать воду за борт. Меня объял приступ отчаянного упорства.

Когда я поднял голову, свет маяка едва цеплялся за кромку горизонта. Я взялся за весла и начал грести, стиснув зубы, упорно и равномерно. Странно, что мою лодку до сих пор не перевернуло. В кромешной тьме я уже не видел, куда направляюсь. Мной овладело странное отчуждение, и я работал веслами механически, инстинктивно сражаясь за жизнь. Я ругался сквозь зубы, проклиная небо, и землю и море. Вокруг взлетали столбы черной воды и клочья пены. Казалось, это никогда не кончится. Ялик бросало из стороны в сторону, словно лист, попавший в отчаянный водоворот. Я греб, наваливаясь на весла всей тяжестью своего истерзанного тела.

Внезапно вспыхнула молния, и я увидел в белом отблеске небольшой каменистый островок, почти утес, полностью облитый водой. Напрягая все жилы, я пытался направить лодку к нему, но не было сил, и ялик не подчинялся моей воле, его кружил морской, штормовой вихрь.

До островка оставалось всего несколько метров, и я принял решение. Рискнул. Выпустив весла, я поднялся на дрожащих от напряжения ногах и прыгнул за борт. Я мог разбиться о камни или не вынырнуть из-под толщи бушующих волн, но тогда я об этом не думал. Пустой ялик бросило на облитые пеной выступы, и я увидел, как его в щепки разнесло волной об утес.

В небе гремела симфония шторма, свистящего ветра, раскатистых ударов гигантских волн о скалу. Несколько размашистых движений в ледяной воде, и я судорожно уцепился за камни. Обдирая руки, выкарабкался на островок, ступая среди хищных, изъеденных морем обломков гранита.

Временами рев ветра стихал. Но буря, откатываясь, набирала силу, и рокотала вдали от острова, чтобы ударить с новой силой. И вот шквал налетал снова. И, казалось, из-под меня выдвигаются камни, шатаются тысячелетние скалы и вот-вот сорвутся с места подобно осенней листве. Плетьми свистят холодные брызги. И море бьет в утес с такой ожесточенной злостью, что содрогаются камни. Волны перелетают через высокий выступ, и ветер разносит пенный ливень соленых брызг по всему пространству утеса. Капли стекают по лицу.

Волны яростно били у меня за спиной, накрывая брызгами все окаменевшее от ужаса пространство. Я лежал, вцепившись в грунт, словно зачарованный этим зрелищем.

Казалось, падающие волны таили в себе звезды и те сияли нездешним светом, летели наискось, пылая темно-красным огнем. Перед тем как удариться о скалистый берег они загорались белым нездешним пламенем.

Не знаю сколько времени я так пролежал, цепляясь за скалистый берег, замирая от осознания того, что следующая, более мощная волна, может смыть меня обратно в море. В полузабытьи я видел, как рассеивается мгла и поднимается солнце.

Вскоре море успокоилось. Развеялась серая дымка. И вот уже солнце все истомило вокруг пьяным зноем, ленью и жаркой негой. Налило тело усталостью, согрело кровь, затуманило голову. Высохла среди каменистых обломков темная, с серой плесенью, прошлогодняя трава, и, сквозь нее, тянулась к солнцу, к лазурному небу свежая поросль, трепетная и нежная. Пахло ракушками и полынью. Яркая синь раскинулась над головой, аж больно смотреть. И радостно было видеть чаек, что ныряли в бездонной глубине с торопливым криком и посвистом распростертых крыльев. Где-то далеко или высоко, на воде или в воздухе, в ярком пространстве звенел этот крик: громкий, призывный, ликующий. И сладкой дрожью отозвалось ему сердце. Высоко в небе над простором и волей сияло золотое, яркое солнце, чистое и жаркое в зените летнего полдня. Сладкая тоска теснилась в сердце, трепетные желания и новая песня жизни рождались в груди…

Глава 6

Яхта

Пригретый солнышком я едва разлепил глаза после чудовищной ночи. Проснулся от странного звука, словно кто-то боязливо, тихонько позванивал в рынду. Пятна тумана еще не рассеялись до конца, но совсем близко от берега я заметил белый силуэт парсуной яхты. Она почти сливалась с молочным маревом, стелившимся над волнами.

Ветер стих. Совсем. Я поднялся и, пошатываясь, пошел к отмели, где удобнее было спуститься. Но стоило мне опустить руки в воду, как прожгла ядовитая, жгучая боль. Я вздернул ладони к лицу. Руки были сбиты в кровь. Когда волна размочила корку и промыла раны, морская соль вонзилась в ссадины и порезы. Но деваться было некуда, бриз относил яхту в сторону от утеса.

- Эй!!! На судне!!! - мой крик эхом прошел над волнами и погас в белесой хмари тумана.

Я позвал еще пару раз, но ответа не услышал. Яхта покачивалась примерно в кабельтове от приютившего меня утеса. Я зашел в воду и, скрипя зубами, поплыл к судну.

По счастью с борта свисала веревочная лестница с удобными дощечками-ступеньками, иначе не представляю, как бы я забрался наверх. Чертыхаясь, я перевалился через релинг на палубу и, отдуваясь, снова крикнул:

- Эй! То есть… А-хой!!! Есть, кто на судне?

Яхту тихонько подымало и опускало на ровной зыби, и под действием этого монотонного качания я почувствовал, как мои веки снова начали закрываться. Усилием воли я поднялся и балансируя на палубе пошел в рубку.

В кокпите пахло лаком для дерева, машинным маслом, морской водой – короче внутри присутствовал обязательный и волнующий запах корабельного помещения.

- Эй, - я постучал по переборке, снова пытаясь привлечь к себе внимание.

Медленно обошел все внутреннее пространство яхты. Осмотрел устройства управления: штурвал, комплект навигационных приборов и рацию. Заглянул в обе каюты. Проверил камбуз, гальюн, заглянул даже в ящики для продуктов и шкафы для одежды. На судне явно присутствовали следы обитания: приличный импортный гардероб, консервы и фрукты, но никого из хозяев мне на борту найти не удалось.

Я подошел к рации, в которой ровным счетом ничего не смыслил и пощелкал тумблерами, пытаясь связаться с управлением порта или береговой охраной. Радио молчало. То ли сел аккумулятор, то ли я щелкал не теми тумблерами. Тишина. Еще раз обошел отсеки, снова поднялся на палубу и выбрался на бак. Осмотрел мачту и парус. Вернулся на корму. У яхты было странное название «Вольтурн». Кожух мотора был вскрыт, но я бы там все равно не разобрался.

- По неписаному морскому закону нарекаю это судно своим призом! - крикнул я. - Если кто-то возражает, прошу заявить об этом сейчас или умолкнуть навеки.

В ответ с неба на меня гаркнул какой-то незнакомый альбатрос.

- Ну и ладно, - пожал я плечами.

Вдруг все мое существо наполнилось ощущением невероятного счастья. Я на миг забыл о пропавших хозяевах яхты. Забыл о своем незавидном положении и о том, что я совсем не разбираюсь в навигации и парусном деле. Меня охватил абсолютно иррациональный, детский восторг от обладания настоящим парусником. Прямо здесь, прямо сейчас!

- Поднять паруса! Есть капитан!

Я скомандовал и сам тут же принялся исполнять приказание. Слегка потравил грот-шкот и закрепил гик. Ветер плотно наполнил парус. Грот вздулся и яхта пошла быстрее. Засвежело неожиданно и крепко. Яхта сразу резко легла на левый борт. У носа вздулись пенные буруны. Я еще потравил грот. Тонко запели блоки гика-шкота. Я встал на подветренном борту. Сильная волна рванулась мне навстречу, перевалила через борт и помчалась потоками по ногам. Парусник подняло на гребень и снова опустило, так что судно едва опять не зачерпнуло носом воды. Я вцепился в стальную трубку релинга. Ветер нарастал. Негромко и торжественно запели ванты и штаги.

Вдруг яхта круто пошла влево. Видимо, я плохо закрепил гик, и тяжелая балка понеслась по широкому полукругу, едва не свалив меня за борт. Ударила по вантам правого борта. Я поднялся с палубы и постарался на этот раз надежнее закрепить конец.

Но правый борт неудержимо клонился к воде, волна хлестала на палубу. Я оглядел такелаж и наудачу потравил конец. Кажется, это был стаксель-шкот. Из головы моментально вылетела вся морская терминология.

Однако на этот раз повезло. Судно медленно выпрямлялось. Море светилось синевой. Небо окончательно очистилось. На волнах играли белые барашки. Чайки, провожавшие меня, поворачивались носами к ветру и парили в прозрачных потоках. Яхта набирала скорость.

- Бейдевинд правого галса! - заорал я во все горло, и можете меня расстрелять, но я понятия не имел, что это значит. Однако чувство восторга, зародившееся в груди, поднимало меня вместе с судном, подбрасывало на высокой волне, как на трамплине и несло в золотую, сияющую даль морского простора. Радостно пищали чайки.

Солнце катилось по небу. Тлело алым жаром. Туман давно отступил и дымился на горизонте. Барашки исчезли, зыбь стала пологой. Вода пошла разноцветными зигзагами: серыми, сизыми, голубыми. И дальше у горизонта сливаясь в общую палитру темно-лилового тона, поглощая солнечный шар. Море – как зеркало.

Где-то впереди в матовой дымке затерялись бухты Гераклейского полуострова: Казачья, Камышовая, Круглая, Стрелецкая и Херсонесская с Карантинной. Упустить солнце я не мог. Это был мой единственный ориентир. Иногда я посматривал на компас, но не был уверен в его исправности.

Вдруг качка усилилась. Волны сделались выше, замелькали белые буруны. Ветер заходил с запада. Я потравили грот и стаксель, яхта снова пошла быстрее. Но и крен стал сильнее, с наветренной стороны на палубный настил снова полетели пенные брызги.

В этот момент, из какой-то ниши под правым бортом, прямо к моим ногам выкатился небольшой металлический цилиндр. В суете неумелых маневров я даже не сразу обратил внимание, пока во время очередного скачка через набежавшую волну, цилиндр больно не ударил меня по щиколотке. По самой косточке! Я взвыл, подхватил странный контейнер и сначала в порыве гнева хотел швырнуть его в море, но потом понял, что это чужая и возможно ценная собственность, поэтому водрузил его рядом со штурвалом. Надо было спешить, еще немного и море снова утонет во тьме непроглядной ночи.

Я настойчиво вглядывался в даль. Внезапно в розовой дымке заката показалась едва заметная полоска крымского берега.

- Наконец-то, - вздох облегчения.

Теперь шансов потеряться у меня гораздо меньше. Вероятность нового шторма в течение пары летних суток практически исключалась. Теперь я и в кромешной тьме не проскочил бы мимо побережья. Правда при моем мастерстве управления яхтой, я свободно мог расколотить чужое судно о скалы, но тут уж извините, оставалось положиться только на волю судьбы, волн и ветра.

Ноги наконец-то перестали вибрировать, и я более уверенно взялся за колесо штурвала. Тут мой взгляд проехался по металлическому цилиндру. Я закрепил руль и попытался, как следует рассмотреть находку. Она показалась мне полой, я потряс контейнер, внутри что-то тихонько постукивало. Оказалось, сверху на цилиндре была крышка. Я отвинтил ее и достал то, что скрывалось в темной глубине. Передо мной в полиэтиленовом пакете был небольшой свиток. Здесь же в рубке на полке я развернул его. Это была карта с иностранными обозначениями. Текст не английский, скорее итальянский, а может испанский или португальский. Я слабо разбирался в романских языках.

- Пиастры!!! Пиастры!!! - хрипло прокричал я над картой, еще раз бегло осмотрел ее и спрятал обратно в контейнер, снова водрузив странный предмет рядом со штурвалом.

Берег не очень быстро, но все же приближался. Это обнадеживало. Море больше не пугало, снова стало родным и прекрасным. Оно сияло, сливаясь с вечерним небом, и блистало золотыми бликами, отражая медленно опускавшееся солнце.

С трудом управляясь с такелажем, я шел не по прямой, а сильными зигзагами, поэтому берег приближался очень медленно. Времени у меня было навалом. Я пошатался по палубе, еще раз заглянул в каюты и вернулся к штурвалу. Машинально взял в руки металлический цилиндр, вынул из пакета карту и разложил ее на столике.

Карта была старая, примерно начала ХХ-го века. Судя по контурам, на ней было изображено крымское побережье, в окрестностях Севастополя. Я попытался прочесть несколько обозначений, но в этот момент яхту снова основательно тряхнуло, я быстро сложил карту, спрятал ее в широкий карман шорт, и помчался к штурвалу.

Яхта подходила к пирсу. Очень медленно, чтобы не налететь на пришвартованные катера и лодки, я закладывал вираж возле Казачьей бухты. Опасливо озираясь вокруг, пока не увидел ее.

По нагретому настилу причала легко, словно паря в воздухе, шла невероятно красивая девушка. Я уже видел ее прежде на пристани яхт-клуба. Она сидела на молу, свесив ноги. Волны, разбивались, высеивая брызгами узор на ее светлом платье. На тонкой загорелой руке она носила белый, можжевеловый браслет. Кажется, ее мать работала тут в конторе, и эта девушка ждала ее иногда по вечерам. Садилась на подоконник и читала запоем. Когда ее окликали, она поднимала голову и смотрела на вопрошавшего невидящими глазами, отвечала не сразу, словно пытаясь сообразить, где оказалась. В ее темных глазах искрились звездочки, а от черных волос исходил приятный запах лаванды.

Она заметила меня издали за штурвалом яхты. Приветливо и просто помахала рукой, как старому знакомому. Локтем она прижимала к боку небольшой, растрепанный томик.

Дед Игнат сорвался со своего насеста в мезонине и, по-утиному раскачиваясь на больных ногах, начал спускаться по деревянной, нагретой солнцем лестнице на причал. Дед ловко поймал брошенный конец и надежно пришвартовал яхту хитрым морским узлом.

Я виновато топтался на палубе. Дед Игнат хитро прищурился:

- Сменял не глядя?

- Я дико извиняюсь, но со мной произошла жуткая история. Я попал в шторм и…

- Утопил мой ялик?

- Я вам компенсирую стоимость лодки.

- Вот тебе и лютики, вот и васильки…

- Я обещаю.

- Обещает он, - сердито забубнил дед Игнат, - Компенсирует.

- Скоро я должен получить аванс. Отдам все – до копейки.

- Ладно, - резюмировал дед Игнат, - Разберемся.

Он придирчиво рассматривал яхту, но говорить об этом предмете пока не спешил.

- Ты мне вот чего скажи, друг ситный, - продолжал он в том же ворчливом тоне, - Ты почему с моря не вернулся, когда с полудня были подняты штормовые сигналы?

- Я в сигналах не разбираюсь, - пожал я плечами.

- Так вот теперь заруби на своем распрекрасном носу, что штормовые сигналы надо знать назубок и понимать. И на море, и в жизни. На то и голова на плечах, ей надо соображать, чтобы ненароком не сделать глупость.

Я флегматично рассматривал горизонт. Море было сумрачным, синевато-серым, дальше тянулись темно-зеленые полосы, а ближе к берегу зеленый цвет бледнел и отдавал желтизной над галечной отмелью. По всей ширине волн шли, медленно и величаво, слегка проворачиваясь, гигантские белые валы прибоя…

Я рассказал деду Игнату, как попал в шторм, разбил его ялик и оказался на острове, а потом обнаружил бесхозную яхту.

- С чего ты взял, что она бесхозная? - вскипел дед Игнат. - Поди сейчас не пиратское время, призы забирать. Конечно, надо заявить. Поди, владелец ее уже везде разыскивает с сиреной и неприветливым сопровождением.

- А как же она оказалась так далеко от берега? - изумился я.

- Оторвало конец во время шторма и унесло в море, вот и вся история. Давай чеши в управление порта, там тебе все подскажут. А вот если в течение полугода никто из хозяев не объявится, и ты сможешь доказать, что спас и сохранил судно, а также представишь свидетелей оного спасения, а за это не беспокойся – я тебе компанию составлю, можешь получить право на владение. Вот так, друг ситный.

- Понял, - уныло выдавил я.

- Да! Ты ничего с борта часом не позаимствовал?

- В смысле?

- Чужого с яхты ничего не взял?

- Да, вроде нет. А что?

- А то! Что исходя из юридических правил собственности на море, человек может получить право на владение спасенным судном, но не имеет права на ценности, которые находятся на борту, поскольку прежний владелец расстался с ними не по своей воле. Уяснил?

- Уяснил, товарищ старший юрист.

- Еще скалится! Давай топай. Охламон. За ялик – еще сочтемся.

- Само собой, - хмуро выдавил я.

- На том свете – угольями, - усмехнулся дед Игнат, - иди уже, буканьер недоделанный.

Каменистая тропинка, обложенная жиденькой, высохшей на солнце полынью, поднималась в гору. Солнце припекало, а мою панаму-афганку поглотила морская пучина. Поэтому я снял рубашку, уже совсем превратившуюся в лохмотья и, обернув ее наподобие чалмы, намотал на голову во избежание теплового удара. За этим занятием меня и застукали.

За спиной кто-то тихонько похохатывал. Я обернулся. Позади меня стояла та самая девушка в легком платье и с книгой под мышкой, что махала мне рукой с причала.

- Я вас уже несколько раз видел на пирсе, - быстро нашелся я, стремительно закончив сооружение чалмы.

- У меня тут мама работает.

- Однажды с вами был какой-то экзотический брюнет. Мне показалось испанец или португалец.

- Нет, - улыбнулась девушка. - Он – кубинец. Его зовут Пабло Перес.

- Ваш друг?

- Скорее знакомый.

- А вас как зовут?

- Люба. А вас?

Я представился. Ее глаза сверкали, как две черные жемчужины. Мы пошли вместе. По дороге я рассказывал ей о своих приключениях. Она сочувственно, а может восторженно качала головой. Внезапно она остановилась.

- Знаете, - сказал Люба, - много столетий назад в Англии существовал закон, согласно которому судно, потерпевшее аварию, становилось достоянием казны. Но только в том случае, если на борту не оставалось ни одного живого существа. Поэтому хитрые британские моряки стали держать на кораблях кошек, собак или, в крайнем случае, канареек в клетке. Когда команда покидала судно, на борту все же оставалась живая душа, и это спасало судно от конфискации в пользу правительства.

- Гениально!

- Слушайте, - сказала Люба, - а скажите на милость, зачем нам топать в такую даль по этому пеклу? У меня есть знакомая в управлении порта, я позвоню ей, она сообщит куда надо – и дело в шляпе. У вас есть номер этой яхты?

- Да. Вот дед Игнат записал на бумажке.

- Ну, и давайте мне сюда эту бумажку, - весело сказала она, - а сейчас предлагаю пойти искупнуться.

- Хорошая идея, - согласился я. - Только мне бы сначала гардеробчик сменить, а то я – как поиздержавшийся паломник.

- Правильно, и у меня телефона с собой нет. В общем, разбегаемся по домам, а через пару часов встречаемся. Слушайте, а давайте махнем на Фильку?

- Давайте. Только давайте сначала перейдем на «ты»?

Ее глаза загорелись, как две маленькие звездочки.

- Идет, - согласилась она. - Ты как себя чувствуешь?

- Более чем. Выкупаешь?

- А-то! - и она бодро зашагала по каменистой тропинке в город.

Ее стройную фигуру ласково обнимал теплый ветер. Платье прижималось к узким бедрам и маленькой груди. Загорелые ноги сверкали среди белого известняка, и я едва успевал перескакивать за ней по извилистым козьим тропам. Ухая в гулкую пустоту, гравий летел с обрывов. Вдали шумело море.

Через пару часов топик быстро мчал нас по скалистому берегу. Мы высадились, и стали осторожно спускаться к воде. Крутой откос щетинился острыми камнями. На влажную отмель ложились волна за волной, увитые кружевом пены. Ракушки и голыши блестели на морском берегу.

Мыс с волшебным названием Фиолент. Говорят, Пушкину повезло, и он застал на берегу останки древних колонн – фундамент храма Дианы. Исчезнувшая тень веков.

Но и теперь еще загорелые греческие богини ходят тут по колено в прозрачной воде абсолютно нагими. Среди хищных обломков скал плескаются медузы и бахрома водорослей, а с каменистых вершин, где коренятся в щелях, извилистые стволы держидерева, сигают в глубину отважные мальчишки. Раскаленный камень и размытый песок остывают в белизне пенных брызг. Прозрачная синева неба ныряет в ультрамарин морской волны.

Мокрые тела обнимал теплый вечер. Мы ныряли как дельфины. Возвращались уже затемнело. Я шел рядом с Любой и не мог надышаться запахом, исходившим от ее влажных волос. Ее кожа – гладкая, как влажная сверкающая морская галька темнела на фоне светлого платья, прилипавшего к телу на поясе и на груди. Длинно и рассыпчато звенели цикады.

Дул северный ветер, наполняя улицы свежестью.

Глава 7

Джунгли Латинской Америки

«Калашников» туго отдавал в плечо. Пабло стрелял одиночными. Солдаты в оливковых мундирах рассыпались вдоль дороги. Запах сельвы смешался с вонью горящего бензина. Темнело развороченное обожженное железо. Фугас сработал точно под первым грузовиком.

Внезапно сзади загремели автоматные очереди. Партизанская засада оказалась в кольце. Заросли зашевелились, среди резной листвы замелькали солдаты. Пули били по стволам и веткам наугад. Щелкали в опасной близи. Воздух наполнился пороховой гарью. Закачался непроглядный изумрудный свод сельвы над головой.

Пабло Перес только поступил в Гаванский университет, расположенный в престижном районе Ведадо. После учебы любил бродить по обожженным солнцем улицам из белого камня. Со стен открыто улыбался Че Гевара. Он смело смотрел из недавнего прошлого в светлое будущее. Но где бы ни оказывался Пабло, любимый, мирный, уютный город стал его тяготить. Он не находил себе места ни в тени деревьев с книгой, ни возле океана, к которому так любил приходить прежде, ни на шумных студенческих вечеринках. Его тянуло в сельву.

Он слушал старые советские песни про мелодию в листве едва уловимую среди людского шума и что-то неясное теснило его грудь, мешало сосредоточиться на университетских занятиях, нашептывало легенды старых странствий.

Его отец – крупный функционер из правительства Кастро долго пытался отговорить Пабло, но упрямый парень стоял на своем. В запальчивых спорах напоминал, как тот сам штурмовал казармы Монкадо. И отец махнул рукой.

Начались каникулы, и через пару недель Пабло вылетел в Мехико, а оттуда несколько дней добирался в Чьяпас. Однако у сапатистов он не прижился. Они все говорили и говорили, устраивали какие-то парады, больше напоминавшие хепенинги. Диспутов и поэтических вечеров ему хватало и в Гаване. Пабло хотел действовать.

Однажды он проснулся в хижине. Сквозь редкую крышу из сухих пальмовых ветвей светились звезды. Далеко в джунглях, казалось на самом конце земли, подвывала какая-то птица. Хорошо было, зарывшись в теплую, высохшую траву, слушать звуки этой ночи, представлять себе глубокую чащу, темные тропинки, быструю и студеную, горную речку.

Едва дышали угли костра. Дотлевала луна. Тихая, светлая ночь сходила на нет. Сухие листья пальмы слетали на землю. Сельва пряталась в нежной мгле, рядилась в предрассветный туман. С переливчатым звоном начинали голосить утренние птицы.

На рассвете Пабло ушел от сапатистов. Он нанялся моряком на какую-то подозрительную посудину и вскоре перебрался в Колумбию. Армия национального освобождения контролировала в тот момент районы Арауаки, юг Боливара, Кататумбо и Нариньо. Отрядом, в который попал Пабло, командовал молодой университетский профессор, последователь Камило Торреса, сторонник равноправия и последовательный марксист, ненавидевший любую социальную несправедливость. Как и Торрес, он был сторонником практики теологии освобождения через революционную борьбу. Он рассчитывал сплотить все партизанские силы страны. Повстанцы надеялись, что в их ряды вольются бывшие бойцы «Революционных вооруженных сил», и у них получится создать единую армию, вместо разрозненных партизанских отрядов. Но в конце августа президент Колумбии заявил о готовности начать мирные переговоры, объявил амнистию повстанцам, готовым выйти из леса и повстанческая деятельность стала сходить на нет.

В сентябре Пабло с группой бойцов отделился от отряда и перебрался через Алитурию в Сабос. Здесь шли активные бои местных партизан с правительственными войсками. Возле небольшого городка Ауакатилья сражалась группа отчаянного командира Санчеса. К ним и примкнули колумбийцы вместе с Пабло.

Засада на карателей прошла неудачно. К солдатам быстро подошло подкрепление из города. Партизаны были окружены. В небе назойливо грохотали американские вертолеты.

Уходя от преследования, партизаны миновали долину одиноких пальм, где трудно было спрятаться. Пошли узкой каменистой тропой. С гребня горы Пабло увидел огромные и густые леса. Они волнами тянулись по горам до горизонта. Кое-где из зелени торчали темно-красные выступы скал, а в небе светились гранями первородных алмазов заснеженные вершины. Искрились на солнце ледяные кристаллы.

Отряд начал спускаться в ущелье. Над головами заколыхался непроглядный свод сельвы. Густая тень накрыла повстанцев. Среди чащи слышался свист попугаев, крики обезьян и шелест листвы, взволнованной полуденным ветром. Чем ниже спускались бойцы, тем гуще становился лес и непроходимее дорога. Пабло вынул мачете, срубил зеленую лиану и напился дождевой водой, наполнявшей тугой стебель.

К вечеру партизаны вышли на поляну в зеленом ущелье. Как белые острова, стояли в сочной траве ватаги цветов. Здесь царил опьяняющий аромат орхидей. Бойцы укрылись в разрушенном соборе, скрытом в джунглях.

В бледных лучах солнца плавало москитное облако. На изумрудном склоне полыхало алым пламенем огненное дерево – делоникс, или как его называют здесь и в Гондурасе – красная акация. На ветвях пышными гроздьями светились пурпурные соцветия. Пабло больше нравилось, как называют это дерево боливийские крестьяне – «Красное пламя».

Под густыми кронами скрывался вход в собор, больше похожий на пролом в стене. Старая кладка заросла мхом. Партизаны, сожженные солнцем, пьяные от усталости и лесного воздуха падали на каменный пол, не снимая рюкзаков и оружия. Пабло сразу уснул и сквозь сон чувствовал, как на него дышала влажным теплом изумрудная сельва, шумя под ветром, как морской прибой.

Ветер швырнул в дверь храма пригоршню высохших лепестков. Нервно перебирая листьями, волновались пальмы. Этот шум был похож на скрежет. К дыму костра примешивался запах орхидей. Джунгли погружались в сумрак. С гор спускалась мгла. Начиналась ночь – кромешная, обильно засыпанная звездами. В лесу шелестел и постукивал бамбук. Ветер снова качнул резные листья пальм. Золотой диск солнца, уходя из лазурной пустыни, медленно погружается в лоно зеленых зыбей. И вот наступает предзакатный час. Сельва одевается в синеву.

Ночь настала светлая. Странным, волшебным блеском было облито все: деревья, заросли и горы. Сельва стерегла свой облик: знакомый и вместе с тем загадочно-прекрасный… Прозрачный воздух был чуток и звонок. И на побелевшей от лунного света земле отчетливо виднелась каждая травинка.

Молодая луна низко висела над чащей, и нежный ее свет блестел на листьях пальм, на горных склонах. Пахло влажной травой. Во тьме кричала ночная птица. Потом луна зашла. Загорелись звезды и затрепетали неясным, далеким мерцанием, пока не стали бледнеть. Их закрыл рассветный туман. Он долго нежился, стекая росой с кустов, пока небо не окрасил рассвет.

Солнце лилось в заросли зелеными струями, как льется вода сквозь узкие щели. От земли сочился бальзамический запах корней. Алые листья валялись в траве, как морские звезды. Бамбук шелестел лентами листьев, и этот шелест был похож на щебетание маленьких птиц. Рваные листья бананов скрипели на ветру. Высокие сочные листы кустарника пахли так крепко, что захватывало дыхание. Эвкалипты повернули тяжелые, словно запотевшие листья ребром к солнцу, и не давали тени.

Солнечные золотые брызги, праздничный шорох листьев, капли росы на смуглых руках, радостный шум в сердце. Несмотря на минувший день, прошедший в бою и едва не стоивший ему жизни, Пабло наконец-то почувствовал себя счастливым.

Облака поднимались к зениту, как перламутровый пар. Сельва дышала. Духота висела, запутавшись в ее ветвях. Болота пахли кисло и одуряюще. Согретая земля отдавала влажное тепло, пропитанное запахом старых корней, подсыхающей коры и ароматом молодой, клейкой зелени.

Командир Санчес позвал Пабло.

- Посмотри там, в овраге должен быть где-то родник.

Пабло взял котелок и отправился на поиски воды. Он смотрел на горы. Они медленно оживали, разгорались чистыми красками: оранжево-серым отсветом осыпей и малахитом лишайника, сиреневой шероховатостью гранита, темной листвой, бурыми руслами высохших потоков, меловой лентой каменистой тропинки, которая вырывалась то тут, то там из лабиринта скалистых отрогов и зелени.

В каменистом овраге около русла высохшей речки росли три пальмы. Тропинка утоптанной глины шла вниз по оврагу. В конце его был слышен настойчивый шум воды. Там бил родник. В глубине, в тени нависшего обрыва, было небольшое углубление, где собиралась прозрачная, свежая и невероятная на вкус, родниковая вода. Пабло отнял от влажных губ холодную, мокрую ладонь.

Прозрачный ручей бежал по тонкому природному желобу. Он перемывал разноцветные камни, задевал своей струей лиловые цветы орхидей и заставлял их трепетать, падал бриллиантовыми каплями на нежные листья, но не мог их вырвать из каменистой почвы и унести с собою вниз, в ущелье. Пабло набрал воды из ручья в котелок и наполнил фляжку. Еще раз зачерпнул холодной воды ладонью.

Ручей туго переваливал прозрачную воду через камни, шипел, унося вместе с чистым потоком стайку воздушных пузырей.

Пабло возвращался к месту стоянки отряда, когда услышал от развалин собора чужие гортанные крики. По привычке мягко залег, беззвучно уронив котелок на траву. Автомат остался в соборе. С собой у Пабло ничего не было кроме котелка и фляжки.

Несколько минут Пабло наблюдал из своей засады за тем, что происходило в развалинах. Вскоре ситуация прояснилась. Крестьянин из ближайшей деревни, один из тех, за кого сражались партизаны, привел группу карателей в надежде на вознаграждение. Нищета и страх ломают людей слишком быстро. Но предатель старался зря. Солдаты были в недавнем прошлом такими же прозорливыми крестьянами и знали, как урвать свой кусок. Тот, кто убьет курицу, убьет и человека.

Каратели расстреляли своего проводника здесь же, вместе с партизанами. Смеясь, обсуждали, как разделят награду. Потом долго обшаривали трупы, снимали кольца и нательные кресты, вытаскивали из карманов сигареты, ссорились из-за каждой мелочи. Когда солдаты скрылись в темных зарослях, в сельве еще долго гудел их звероподобный смех, ругань и окрики офицера.

Пабло чутко прислушивался к медленно наступавшей тишине. Вот солдатский гомон совсем исчез в глубине чащи, только птичий свист и шум листвы. Пабло одним рывком поднялся на ноги и побежал. Мелькнул откос, покрытый желтыми цветами. Пролетела мимо кудрявая листва. Звенели позади истошные крики попугаев. С круч сыпались камни, щелкали, осыпаясь вниз, гудели на дне пропасти тревожным эхо.

Пабло долго карабкался на склон. На западе умирал тонкий румянец зари. В прозрачном, синевато-бледном небе слабо проявились облака. Над темными джунглями поднимался круглый диск луны, сверкая бледно-мертвенным светом. Длинные тени тянулись от деревьев, от кустов, от каменных отрогов. В неясном туманном сумраке можно было различить теперь только редкие светлые пятна, все остальное потихоньку сливалось в одну темную, однообразную массу.

Пабло остановился. Прислушался и сел на землю, обхватив голову руками. По лицу катились слезы. Он был один на голой вершине.

Пабло уснул. Ему снилось, как в детстве он с отцом ходил рыбачить. Мерно покачивалась лодка. Отец бесшумно закидывал удочки и закуривал. Сизый табачный дым плыл над водой и запутывался среди прибрежных острых листов. Пестрые поплавки неподвижно стояли в воде. Пабло с отцом замирали. Потом один из поплавков начинал вздрагивать, распускал по воде легкие круги, вдруг резко нырял или уходил на глубину. Отец подсекал, леска звеня натягивалась, удилище сгибалось, и в воде начиналось бульканье, плеск и возня. Вода расходилась брызгами и на поверхности внезапным блеском сияла в солнечных лучах золотая чешуя. Спустя мгновение по влажной траве колотил, извиваясь, рыбий хвост. Пабло хватал скользкую рыбину и боясь упустить бросал в цинковое ведро, обдавая себя и отца холодным фонтаном брызг. Он слизывал эти брызги со своих губ, отец вынимал изо рта потухшую трубку и хрипло смеялся. Раскаты его хохота эхо разносило далеко над поверхностью вод. Холодные капли стекали Пабло за шиворот истершейся, выбеленной рубашки в оранжево-коричневую клетку, и мальчик начинал дрожать.

Пабло проснулся от жуткого холода. Солнце пробивалось сквозь резные листья пальм золотыми нитями, но совсем не грело. Все тело сводили судороги. Пабло попытался натянуть на уши воротник армейской куртки, но теплее не стало. Он с трудом разлепил глаза, поднялся и побрел вниз по склону, в чащу. Всего колотило. Он знал эти симптомы. У него начиналась лихорадка. Вскоре все перед взором слилось в один мутно-зеленый туман.

Несколько часов или несколько суток Пабло скитался по джунглям. Падал, рассекая кожу об острые листья, поднимался и снова брел, не разбирая дороги. Тьма была вокруг или свет, он уже не мог различить.

Однажды в сумерках он нашел в сельве сбитый или упавший давным-давно американский вертолет. Тело летчика истлело, комбинезон превратился в лохмотья. Дрожащими руками Пабло распотрошил аптечку и забросил в рот горсть таблеток. Желтых и ядовито-горьких. Спустя сутки он пришел в себя.

Несколько дней у него ушло, чтобы добраться до ближайшего городка, а оттуда до побережья. Отец переслал ему немного денег и Пабло смог вернуться на Кубу. Вскоре он снова почувствовал себя хуже. Отец настоял, чтобы он лег в больницу.

Обследование показало, что Пабло серьезно болен. Лейкоз – заражение крови.

У таблеток из аптечки американского пилота давно истек срок годности. Они спасли Пабло от лихорадки, но оказали фатальное действие на кровяные тельца. Срочно требовалась квалифицированная медицинская помощь. Но на острове о таком лечении не шло и речи, для этого был необходим совсем другой уровень подготовки специалистов, современная техника и эффективные медикаменты. Однако, как пожав плечами сказал старенький доктор его отцу, даже в этом случае трудно было рассчитывать на выздоровление.

Отец Пабло поднял все свои прежние связи и договорился с одним из своих российских коллег. Была вакансия в военно-морском госпитале. Там как раз проводились экспериментальные разработки в этом направлении. Вскоре скоростной военно-транспортный самолет мчал Пабло к берегам Черного моря, в Крым, в Севастополь.

Глава 8

Мангуп

Почти каждый день мы теперь встречались с Любой после работы. Шли на пляж, обсуждали любимые книги, слушали голоса чаек. Однажды кто-то может быть и я, предложил поехать на Мангуп.

- Ты что ни разу там не был?

Я отрицательно помотал головой.

- Вот тебе и севастополец!

- Так я же когда из города уехал, мне восемь лет было.

- Значит – решили, в выходные выдвигаемся.

- Нищему собраться, только подпоясаться.

- Ничего себе нищий! Я видела, на какой ты яхте рассекаешь!

- Так она ж не моя!

- Будет! - смеялась Люба.

- Ты, кстати, знакомой своей звонила?

- А то ж! Да не парься ты. Кстати, яхта твоя до сих пор у деда Игната стоит.

- Говорю же, не моя.

- Она там может еще год коптиться. Так что надо на ней куда-нибудь сгонять, покататься.

- Эх, мне бы еще практики…в парусном деле. А то я в прошлый раз на ней чуть все лодки в бухте не протаранил.

- Вот и сообразим морскую прогулку. Заодно и попрактикуешься.

- Тогда, свистать всех наверх!

Люба заливисто рассмеялась.

Но морскую прогулку пока решили отложить. Люба потащила меня на Мангуп. В субботу покатили на электричке в горы. Вышли возле какого-то татарского селения в окрестностях Бахчисарая, поймали мотор и помчались к Мангупу. Люба, правда, предлагала весь путь до кряжистого плато проделать пешком, но я пожалел ее стройные ноги. И даже намеревался поднести ее рюкзак, но она прочла мне гневную отповедь, а заодно рассказала, как работала в горах со спасателями. Каждый день она меня удивляла.

Снизу Мангуп смотрится как цепь хищных заостренных вершин. И, кажется, стоит подняться наверх, там негде будет даже присесть. Но проделав путь до вершины, видишь гигантское плато, на котором прежде, в глубокой древности располагался целый город-государство.

Когда сюда пришли первые люди, точно сказать никто не может. Но в дырявых мысах горной гряды множество обжитых гротов. Там когда-то обитали наши предки не знавшие бронзы. Потом поселились те, кого греки называли киммерийцами и скифами, потом караимы – первые принявшие здесь иудаизм, потом пришли турки, взявшие штурмом крепость, что опоясывала плато.

У Мангупа четыре мыса, словно пальцы – каменистые выступы поднимаются над долиной. Как искалеченная, распростертая, каменная ладонь. Четыре мыса: Дырявый, Ветреный, Мыс призыва иудеев и Сосновый. Кое-где на вершинах торчит древняя кладка руин. Выступы отделены друг от друга оврагами, заросшими колючим кустарником и дурманом.

Мы прошагали с полкилометра, пока поднялись к первому оврагу.

Встали на Дырявом мысу. Решили заночевать в одном из первобытных гротов. Все они давно обжиты местными индейцами. Развалины монастыря, караимские кладбища и останки стен – это наследие средневековья, но гроты – таят в себе нечто большее, память тысячелетий. Обиталища первых людей. Правда в нашем оказался вполне современный очаг, слепленный из камней и цемента, но даже он выглядел аутентично.

- Зачем в гроте очаг? На воздухе как-то приятнее.

- Тут некоторые деятели и зимой живут, - усмехнулась Люба.

- Шутишь?

- Какой там! Я и сама тут по молодости зимой пару раз бывала.

- По молодости? Любовь, не нарывайтесь на комплименты.

- От вас дождешься.

- Я оскорблен до глубины души.

- Слушай-ка ты, оскорбленный, поди-ка сушняка набери. Пора нам подкрепиться.

Я отправился по назначению. Все плато было усеяно древними каменными бункерами. В земле тут и там зияли темные квадратные ходы, выбитые прямо в камне. Пахло полынью. Под ветром пригибались иссохшие травы. Хвороста хватало. Я быстро притащил целую вязанку. И был тут же отправлен за водой к роднику.

Шел, припоминая дорогу. Спустился в овраг и оглянулся. Мимо меня проплывал целый пещерный город. Желтый утес, покрытый как норами ласточек, множеством окон. Низкие входы, в метр вышиной, вели в пещерные жилища. По камням подземной базилики скользили тени. Останки стен оплетал дикий виноград. Рядом во тьме зарослей тихо бормотал родник. Нежный стук капель о природную плиту, за тысячелетия, сделал в камне гладко проточенный желоб. Из расщелины в скале сочится ручеек, торопливо роняя мелкие, как жемчужный бисер, капли.

Пахло можжевельником и полевыми цветами. Они веселым, лилово-белым ковром покрывали все свободные клочки каменистой почвы между скалами. Я набрал воды и снова поднялся на мыс.

Солнце раскалило небо добела. Не доходя до нашей стоянки, я лег в сухой траве. Чистое небо словно светилось. Между ресниц преломлялись лучи разноцветного пламени. Под закрытыми веками шли алыми и желтыми потоками цветные пятна, словно туманности в космосе. И сознание такое обширное, как вселенная, способное вместить в себя все, рождало фантастические образы и картины. Сколько поколений видело их и сколько еще увидит.

Ястреб парил в вышине, расправив крылья, разглядывал меня, словно прицеливался. Рядом по белым камням шмыгали юркие ящерицы.

Подумалось вдруг, если рухнут цивилизации, через многоэтажные дома и автострады прорастут деревья, разрушая силой корней и мягких стволов бетон и железо, прибоем смоет прибрежные постройки, и никто даже не вспомнит о нас, только лес вековечный будет шуметь. Ржавчиной растворится в соленой воде сталь и станет, как глина податлив чугун. И только тонкие ветви будут как прежде шуметь на ветру.

Солнце садилось. Медный, раскаленный диск заливал горы алым заревом. Пламя вечерней зари все ярче разгоралось по небу. И вдруг небесный пожар угас. За мгновенье, словно и не был.

Солнце зашло, и тотчас зашумел в терновнике холодный ветер. Я вернулся к нашему гроту. На костре бурчал котелок. Я набросил Любе на плечи свою куртку. Люба не сопротивлялась. За день мы немного устали. Сидели в тишине, слушая, как гремят иногда камни, ударяясь об отвесные скалистые стены.

Медленно остывали ущелья. Наш костер долго оставался самым ярким источником света в черной пустыне ночи. Мы смотрели наверх. Никогда еще я не видел звезды так близко. Здесь над Мангупом они щедро усыпали небо.

- Смотри, звезда упала, - я легонько толкнул Любу плечом.

- Здесь это часто, - устало кивнула она.

Скоро мы забрались в спальники. Я слышал тихое и спокойное дыхание Любы и больше всего хотел прикоснуться губами к ее губам.

Восток зажегся легким румянцем. Неподвижная матовая дымка над склонами. Голубая стена далекого леса на вершинах гор с уступами, прорывами и вершинами стоит тихая, неподвижная, мечтательная и безмолвная. Багряным веером лежит заря на облаках. Пахнет дымком. В костре тлеет сырой пень, принесенный еще ночью.

Позавтракав и собравшись, мы решили идти в Севастополь пешком. То есть это Люба решила, а я просто хотел как можно дольше оставаться с ней наедине.

В горах нельзя идти по прямой. С вершины кажется, что до ближайшего селения рукой подать, но стоит спуститься в долину и снова подняться, как ты видишь сокрытые в садах крыши на том же расстоянии, что они были прежде. Вот снова спуск и снова подъем, а селение так и не стало ближе.

Сокрытые тенью деревьев, мы идем по старой заросшей дороге. Тропинка петляет по ущельям, среди колючего кустарника и букового леса. Над головами раскинулись ветви мощных дубов с фигурными листьями. Сквозь них золотистыми нитями тянутся солнечные лучи. Редкая листва, почти прозрачная, с тонкими прожилками, подрагивает на ветру. Вершины крон растаяли в солнечном свете. Но дальше густая листва заслоняет дорогу сплошной кровлей, прохладным мраком, среди которого легче идти. Колеи засыпаны рыжими листьями. Черные стволы буков обвивает свежий плющ. Его зеленые побеги перемешались с листвой. Среди веток порхает белая бабочка.

Под звонкое жужжание ос, мы спускаемся в долину. В траве торчат желтые одуванчики. Ветром качает высохшие на солнце хохолки-выскочки. Они вознеслись над травяным полем, как султаны гусарских киверов. Гладь реки вдалеке неподвижна. На лугу шелковистая, податливая трава развернулась танцевальной залой и по ней под музыку ветра скользят в своих нарядных розово-белых платьях соцветья полевого вьюнка. Далеко в лугах ходят спутанные лошади. Отсюда они кажутся бурыми пятнышками на изумрудном холсте. Крепкие кроны яблонь укрыли редкие крыши. Смычки спрятавшихся в траве насекомых ведут скрипичную линию и басами отдают шмели. Лазурь небесного свода. И только малое облако едва движется к горизонту. Золотом убраны верхушки секвой. А в густой тени векового клена, зарылся в пыли старый пес, словно седой престарелый аристократ, задремавший на балу. Взлохмаченные бакенбарды тревожит оса, и пес лениво отгоняет ее. В воздухе звучит музыка безбрежного лета.

Мы проходим персиковую рощу. Люба срывает спелый, налитой, оранжевый плод и бросает мне в руки. Сладкий сок разливается по нашим лицам. Золотая пчела, растерявшись от этого зрелища, промахнулась мимо цветка. И ушла в небо глубоко и тихо.

Студеная горная речка идет по каменному руслу, как по ступеням. Несется быстрым, стремительным потоком туда, под уклон, струится звонко, с веселым плеском и шорохом, с мелкой зыбью, взбрыкивает бурунами на камнях и докатывается до своего устья, незаметно вливается в широкую полноводную реку долины. И та уже медленно с достоинством несет свои волны дальше, к морю.

Но до моря нам еще далеко. Мы одни в этом знойном мареве. Земля белеет под сверкающим горячим солнцем. Зной и тишина. Порой тихо, протяженно прозвенит тонкий звук и сольется со стеклянным звоном комариного облака. И то ли от этого звука, то ли от капелек на Любином плече, от полевого дурмана – невыносимые мурашки в голове.

До вечера мы шли изрытым, ступенчатым, каменным берегом Узунджы. Солнце катилось к закату. Его чистый диск коснулся кромки лесов. Ночь уже шла по ущельям. В сухих листьях шуршали, укладываясь спать, птицы. Первая звезда задрожала и замерла в небе.

За день до города мы так и не дошли. Что там до города, не успели даже выйти на трассу и решили заночевать в ущелье. Остановились возле реки. Набрали в казан воды, развели огонь.

Шелестит листвой верба. Веет в лицо прохладой. На потемневших листьях кустарника дрожат отсветы от костра. Наползают снизу, дрожа и колеблясь, черные тени, и прячутся в зарослях, как в глубоких пещерах. Тихо.

Спустилась вечерняя тьма, как всегда на юге, решительно и быстро. Тонким румянцем светился только гребень каменной стены и вершины секвой впереди, за речкой. Розовые отблески упали на скалы, на желтый камень морщинистой стены, и в них, над быстрой, студеной водой, повисло прозрачное кружево вечернего тумана. Все вокруг сделалось загадочным. Морщинистые стены и заросшие мхом камни стали похожи на древние могильники караимского кладбища Мангупа. Сеть трещин на них вдруг стала похожа на таинственные старинные письмена, что хранят страшные тайны в вековом безмолвии своем. И вот умер последний золотой отблеск. Вокруг воцарился загадочный полумрак, одетый прозрачными тенями. Из-за гор в синеве неба выглянул месяц. Тонкой завесой из голубого серебра висел под ним туман. Из белого марева медленно выступали силуэты отрогов и острая, ребристая стена скалы. У подножия струился тоненький ручей, по каменным ступеням убегая вдаль. Гигантские каменные стены тянулись вдоль всего ущелья. Из прозрачного серебра ночной мглы торчали седые отроги, а сверху глядел месяц, и появлялись уже редкие звезды возле него. Вокруг нашей пещеры свил гнездо ночной холод. Над головой шуршали крыльями летучие мыши. Костер дотлевал. Мы сидели рядом. От шороха над нашими головами Люба прижималась ко мне все ближе, и я коснулся губами ее плеча. Она не отстранилась, только посмотрела на меня своими ясными глазами-звездочками и улыбнулась сияющей улыбкой. Мы сплелись, как две ящерки.

Глава 9

Портрет

За окнами давно опустилась синяя тьма, над крышами мигали редкие звезды, а я никак не мог заснуть. Все мое тело до сих пор хранило запах Любы, пьянящий аромат ночи, проведенный нами в ущелье. Дух горных цветов и высохших трав, свежесть горной реки, амбра йодистых водорослей и степной полыни. Я до сих пор чувствовал прикосновения губ на своей коже, терпкость дыхания.

Начинало светать, а я так и сидел в кресле возле окна. Наконец веки мои отяжелели, вся усталость горного перехода навалилась на плечи, впитанный солнечный жар убаюкал меня, и сон легким дуновением обнял мой разум.

Мне снилась Любовь. Ее сияющие глаза, светящаяся улыбка, черные локоны волос, ласковые, загорелые руки, обвившие мою шею. Тень бедер под моей ладонью, легкий волнующий озноб и мгновенный жар, погрузивший нас обоих в медленную, сладкую ночь.

Утром я долго тянулся в скомканной постели. Медовая истома никак не позволяла выбраться из пут сна, а он все держался тенью воспоминаний на кончиках ресниц. Наконец я приподнялся и сел на кровати, стараясь не открывать глаз и хоть еще ненадолго продлить ощущения, так ярко сохранившиеся в памяти.

На работу я притащился к полудню. По счастью инспекции в этот день не было. Плотники приветливо помахали мне руками, понимающе ухмыляясь. Они пили молодое, светлое вино из пивных бутылок зеленого стекла. На смятой газете алели персики, светилась прозрачная гроздь винограда. От угощения я отказался и поспешил подняться на леса. Работа ладилась. Под кистью оживали старые фрески. Их простые и гармоничные цвета: желтый, синий, бардовый. Христианские святые в скафандрах нимбов смотрели на меня неестественно огромными от удивления глазами и неодобрительно качали головами. Я успокаивающе подмигивал им в ответ. Мол, все в порядке, дело-то житейское. Под гулкими сводами храма меня охватил неожиданный восторг. И я, сам не замечая того, стал что-то тихо напевать, старясь попадать в терцию с эхом. Оно мерно блуждало в каменном мешке над моей головой. Плотники завистливо посмеивались.

Теперь я старался видеть Любу, как можно чаще. Мы уединялись ночами на пустынном пляже и вместе встречали рассвет. Розовая дымка играла ее волосами, первые солнечные лучи золотили грудь. В эти мгновения Люба была похожа на статую – тень далекой Эллады. Но иллюзия исчезала, стоило мне коснуться теплой, гладкой, бархатной кожи. Девушка оживала. В темнеющем небе гасли, подмигивая, звезды и среди них сияли ее глаза.

Утром она убегала на работу, а я шел в храм, громоздился на леса, и снова что-то мычал под нос строгим, расписным святым, забавляя ленивых плотников.

Однажды вечером Люба допоздна задержалась на работе, и я целый час не знал, куда себя деть, пока не придумал полезное занятие. После нашего возвращения с Мангупа мой рюкзак так и валялся нераспакованным у двери. Он уже начал создавать вокруг себя довольно сомнительные благоухания, а это значило, что пора заняться стиркой. Бросая вещи в машинку, я вынул из баула армейские шорты и инстинктивно ощупал карманы на предмет посторонних сущностей. Неожиданно наткнулся на странный сверток, а когда достал – даже не сразу вспомнил, что это такое. Я держал в руках старую карту, которую прихватил из металлического цилиндра с яхты.

Пока стиральная машина грохотала в углу, я разложил карту на столе и приблизил лампу. Оранжевый круг осветил начертанные иностранным топографом берега Балаклавы. Теперь я отчетливо различал два мыса и узкий проход между ними. Я осмотрел клейма и печать на обратной стороне карты и при помощи электронного словаря попытался перевести тексты.

Вскоре я понял, что документ принадлежал командованию итальянского военного флота, а точнее колонне Моккагатта 10-й флотилии МАС. Что это значило, я пока не понимал. И решил загуглить это дело.

Через пару часов выяснил, что это был отряд диверсантов и экипажи катеров. Их по железной дороге, через Балканский полуостров, вместе с материальной частью доставили в Крым. Штаб отряда и база разместились в Форосе, и с начала июня 1942 года итальянские военные моряки начали активно действовать в районе Севастополя. Помимо пяти штурмовых катеров в их распоряжении были еще пять катеров-торпед «камикадзе». И уже 10 июня они атаковали в трех милях к югу от мыса Херсонес наш лидер эскадренных миноносцев «Ташкент». Итальянцы выпустили торпеду, но промахнулись.

В последующем итальянцы действовали по одной схеме. Днем немецкая авиация старалась засечь наши конвои, а ночью итальянские катера атаковали советские корабли. После атаки торпедные катера с немедленном отрывом уходили на свою базу в Форосе.

Потом все повторялось. Скрываясь под пологом южной ночи, итальянцы подкарауливали наши миноносцы у Фиолента, дрейфуя с выключенными моторами. Однажды наши потопили один из вражеских катеров, но это только раззадорило итальянцев. Их атаки стали изобретательней и назойливей. Спустя три дня катер под командой офицеров Массарини и Грилло атаковал советский транспорт водоизмещением тринадцать тысяч тонн, шедший в Севастополь под охраной эсминца и двух сторожевых кораблей. По итальянской версии – пораженный с малой дистанции торпедой – теплоход выбросился на берег, попав под удары немецкой авиации.

Конечно, они были нашими врагами, но это были отважные люди и моряки. И всегда оставались верны лозунгу 10-й флотилии МАС: «За короля, за честь знамени!». Многие офицеры и матросы пережили войну.

Я увлекся изучением военных действий и одновременно отслеживал перемещения итальянских моряков по старой карте. Водонепроницаемая оболочка мешала мне, и я снял ее. Ползая по открытой карте, я невольно стал тщательнее рассматривать изображения на контурах и внезапно обнаружил, что один маленький крестик не напечатан, а скорее начертан на бумаге, хотя от времени тушь немного смазалась. Конечно, это могло быть просто боевое обозначение, но никаких иных стрелок и пометок на карте не было, только типографская печать. Я еще раз рассмотрел мелкий крестик, нарисованный возле балаклавской бухты, и жар прокатился волной у меня по спине. А что, если клад?! Я тут же успокоил себя, усмехнулся и мысленно обозвал фантазером, но еще ближе подвинув карту в оранжевый круг лампы, стал заново очень пристально рассматривать обозначения.

Люба пришла поздно ночью. Выставив острую коленку, качала ногой, хлопая по пятке задником туфли.

- Вот ты исполнил! Я аж прозрела!

- А что если и правда – ценности.

- Ну, шо если? Шо если?

- Итальянцы с немцами тут много чего награбили, а вдруг не успели вывезти, спрятали в тайнике, а карту забрали с собой, чтобы потом вернуться и забрать клад? Этот вариант ты не учитываешь?

- Не, ну я согласна, карта – раритетная. Может даже она и сама по себе денег стоит. Выкупаешь?

- Да, выкупаю я, выкупаю. Послушай! А что, если наведаться в это место, а? Недалеко же, в Балаклаве…

- Разуй глаза. На карте указано побережье. И даже если что-то и спрятано, то не на суше, а на дне.

Люба склонилась над картой и попыталась разобрать обозначения.

- Ну, вот же и глубина указана.

- Ты что по-итальянски читать умеешь?

- Да, причем тут итальянский! Цифры видишь?

Я взглянул на карту чуть сбоку и разобрал нанесенные, видимо карандашом, цифры. От времени они вытерлись и видны были только небольшие продавленные в бумаге борозды от грифеля, заметные только благодаря электрическому освещению.

- Вот, Любка, у тебя глаз – алмаз!

- Не Любка, а Любовь Сергеевна.

- Пардон.

- Так-то. Вообще у меня есть товарищ. Он подводной рыбалкой занимается. Можем у него занять дайверское оборудование на денек. Сплаваем туда, осмотримся...

- На чем сплаваем?

- Да, на той яхте, где ты эту карту нашел.

- А так можно?

- Да не вопрос. Дед Игнат нам ее отомкнет на время. Мы ж недолго, туда, и сразу – обратно. Думаю, часа за два-три управимся. Ты же хотел попрактиковаться в работе с парусами? Вот – отличный случай. Совместим приятное с полезным.

- Только я с аквалангом ни разу не нырял.

- Ну, всему тебя учить надо. Не мандражируй. За дело берется тетя Люба!

- Так, ну все – тетя Люба. Меня этот менторский тон уже достал.

Я обхватил Любу за плечи. Мы с визгами и криками повались на диван. Запели ржавые пружины, затрещала обивка. Ночь смотрела в окна домов во все глаза.

Утром мы с Любой отправились в Казачку, к деду Игнату. Люба взяла переговоры в свои решительные руки. Дед Игнат в сомнении покачивал головой, Люба активно жестикулировала. Я наблюдал за этой пантомимой с безопасного расстояния.

После переговоров мы погрузились на яхту, дед Игнат отдал швартовы, и мы пошли из бухты на моторе.

- Дед Игнат поковырялся в движке, - Люба уверенно крутила штурвал, - и залил немного топлива. Думаю, нам хватит. Сейчас выйдем из бухты и пойдем под парусом.

Люба была за капитана, я управлялся с такелажем. Почти каждый раз ей приходилось повторять команду, а то и показывать пальцем на ту или иную снасть. Иногда, ругаясь, она подскакивала к лебедке и начинала ожесточенно крутить ее сама.

- Легче самой сделать, чем объяснять. Крыса сухопутная.

- А вот от оскорблений я бы попросил воздержаться.

- Хватит зубоскалить, салага. Давай, буки-буки!

- Что?!!!

- Бегом давай!

Я занимал ее место на лебедке, а она одним прыжком оказывалась снова возле штурвала.

- Зеленый, как гусиный помет, а тоже права качает! - кривилась Люба.

Она возмущенно вращала рулевое колесо. Отмечу, что на море Люба сразу перестала мне нравиться. Особенно после сравнения с гусиным пометом. Но деваться было некуда и я, молча и озлобленно, крутил лебедку.

Вскоре паруса набрали ветра, и яхта пошла бойчее. Под килем расступались ультрамариновые волны, взбивая фонтаны пены. Чайки качались возле мачты в прозрачных воздушных потоках.

По пути из Казачки, мы зашли на лодочную станцию в Камышовой бухте и захватили у Любиного приятеля оборудование для дайвинга. Высокий, крепкий, загорелый блондин криво улыбался, поглядывая на Любу. Ой, как мне не понравился этот взгляд и туповатая рожа блондина.

Свалили кучей на палубе пару аквалангов, костюмы, маски и ласты. Отшвартовались.

Яхта, легко подскакивая на волнах, миновала западный мол Камышовой бухты. В открытом море меня наконец-то подпустили к штурвалу и мы, развернувшись, пошли огибая мыс Фиолент к Балаклаве.

Вскоре на взгорье Кастрон показались знакомые очертания генуэзской крепости Чемпало. Одно из первых укреплений в Газарии. Так предприимчивые жители Генуи называли Северное Причерноморье. В четырнадцатом веке они возвели на этих скалах неприступные укрепления, чтобы охранять пути своих морских караванов. Однако спустя десять лет хан Джанибек взял приступом крепость и сжег дотла. Только хитрость и способность к дипломатии помогли хитрым генуэзцам – гораздо больше, чем их знания в области фортификации. По мирному договору им удалось вернуть себе развалины. Крепость отстроили заново. Вскоре под защитой ее стен вырос целый полис. Его административную часть назвали – Город Святого Николая или Верхний город. А ниже на склонах, окруженный тремя линиями стен – с северо-восточной, западной и южной сторон, где жили простые горожане – возвели Город Святого Георгия, так называемый Нижний или Внешний город. Только спустя сто двадцать лет его смогли захватить турки. Именно они и дали название бухте – Балаклава, что значит «Рыбье гнездо». В конце восемнадцатого века, вместе с остальными богатствами Крыма, все это стало достоянием Российской империи.

Море било в борта. На ряби вод извивался девичий силуэт. Чудный дар природы вечной. Яхта покачивалась у скал. В чистой прозрачной глубине колыхалась бахрома темно-зеленых водорослей, шмыгали юркие рыбы, мелкие рачки и креветки забирались под камни.

Люба просчитала при помощи треугольника, и теперь искала в означенных координатах место, обозначенное на старой итальянской карте. Ныряла она долго. Потом выползла на палубу, стянула маску и резко стрельнула глазами в сторону второго акваланга. Я безоговорочно кивнул.

Инструктаж был проведен очень стремительно. Он лишь иногда прерывался моими сомнительными остротами и подзатыльниками, с легкой Любиной руки. Затрещины я получал за каждую неуместную шутку. Наконец я был облачен, и вода подо мной разверзлась. Я ушел на глубину.

Подводный мир напоминал чудесный сон или сказку. В прозрачной воде движения стали плавными. Грациозно проплывали мимо потоки серебристой кефали. Веером разошлась стая мальков, словно короткие темные стрелы. Бледно-зеленым ковром расстилались водоросли. Побежал между камней проворный краб. Я сделал несколько резких движений и поплыл вперед и глубже. Передо мной по песчаному дну мчалась в разные стороны россыпь мелких рачков, они волокли на спинах крошечные ракушки. Плавно поднималась к поверхности синеватая, прозрачная, желеобразная медуза. Мимо прошла лупоглазая ставридка. Я хотел коснуться ее рукой, но внезапно вальяжный ее рейд сменился судорожным движеньем и, махнув хвостом, она резко умчалась в сторону.

Среди белых, витых то ли растений, то ли животных лежали слипшиеся раковины рапанов. Их внимательно изучали фиолетовые пупырчатые морские коньки. Рядом, рассыпанным ожерельем, покачивались битые створки жилища мидий.

Я поднялся на поверхность. Люба с борта яхты что-то кричала мне. Я подплыл ближе и снял маску.

- Ты шо там уснул? Или залюбовался природными красотами?! Турист!

- Хотел спросить, правильно ли я ищу? Там?

- Вылезай, искатель! Я сама попробую.

Люба пробовала долго, и когда запас кислорода у нее был уже на исходе, а я начал серьезно волноваться, она наконец-то вынырнула из воды.

- Я нашла там решетку, но у меня не хватает сил ее открыть. Немного поддалась, а дальше никак. Попробуй ты, но только захвати с собой ломик, используй как рычаг.

Люба показала мне место прямо у прибрежных скал. Мы подошли ближе. Яхта мерно качалась на волнах. Я быстро снарядился и опрокинулся с борта.

Сразу под скалой был подводный утес. Я поднырнул под камень. В темноте едва заметная среди водорослей, в свете фонаря рыжела старая металлическая решетка. Замок поржавел и отвалился, но петли от времени и наростов заклинило. Любе удалось проделать только узкий проход. Я уперся ломиком и начала его расширять. Решетка шла туго, но поддавалась. Сказывалась разница сил в подводном мире, на суше я такую махину ни за что не сдвинул бы с места.

Вскоре образовался проход. Я едва сумел туда просочиться. Сразу же в луче фонаря стали видны каменные сваи и ступени, густо покрытые водорослями. Лестница вела из воды наверх. Я подплыл ближе, и вскоре моя голова оказалась на поверхности. В полумраке, едва различимый, был виден сводчатый потолок над головой. Это было похоже на грот, но строение только отчасти выглядело природным. Стоило немного оглядеться, чтобы понять – здесь основательно потрудился человек. Я поднялся по ступеням и вышел из воды. На стене, облупившейся белой краской, сияла полуистлевшая надпись на немецком языке.

Я оказался в небольшом бункере площадью примерно четыре на пять метров. В дальнем конце была дверь, но открыть ее у меня не получилось. Похоже, снаружи она была основательно завалена камнями. Тут я обнаружил маленькую каменную нишу в боковой стене. Крохотная комнатка наподобие кельи. Вверху торчала забранная стальной проволокой лампочка в разбитой колбе. Я щелкнул тумблером. Бесполезно, свет не работал.

Тут я наклонился и заметил внизу у стены зеленый, деревянный, снарядный ящик времен Второй мировой войны. Тьма окружила меня и только белый, маленький круг от фонарика освещал пространство возле моих ног.

На ящике был изображен орел Третьего рейха. Раньше я видел такое клеймо, только в фильмах о войне. Замков на ящике не было, и я радостно рванул крышку. Хлопнули ржавые петли. Раздался неприятный металлический щелчок. Белый фарфоровый шарик, колотился на узком кожаном ремешке о дощатую крышку. Я заглянул внутрь и похолодел. В ящике, на скомканной рогоже, лежала немецкая граната-колотушка: предохранительный колпачок с деревянной рукоятки был заранее свинчен. Это была самопальная мина-ловушка. Немцы обожали такие шутки. Открывая ящик, я выдернул привязанный к крышке запал и привел гранату в боевой режим. Вот только почему не прогремел взрыв? Несколько секунд я сидел в оцепенении. Холодный пот тяжелыми гроздьями катился по спине. То ли вытяжной шнурок сгнил, то ли в целом пришел в негодность взрывной механизм гранаты. Да уж, так может повести только раз в жизни.

Собравшись с духом, я нашел в себе силы и осторожно взял гранту. Перенес ее в сторону и также осторожно положил, чтобы зафиксировать – возле широкого камня – на пол. Судорожно выдохнул.

Медленно достал из ящика сверток. Это был джутовый мешок, в котором находился какой-то плоский квадратный предмет, по размерам почти равный самому снарядному ящику. На дне я увидел еще несколько наваленных друг на друга гранат и понял, что фашисты подготовили здесь кому-то серьезный сюрприз. Невольно передернулся. Я держал в руках сверток и никак не мог решиться его развязать.

Наконец распахнул рогожу и чуть не выронил находку из рук. Это был портрет. На меня с холста смотрела Люба! Тот же взгляд с поволокой, глаза-звездочки, сияющая улыбка.

Глава 10

Князь Бриндизи

Я упаковал портрет неизвестной девушки, так странно похожей на Любу, в водонепроницаемый мешок. Пришлось постараться. Хорошо, что мы его прихватили и мешок был резиновый – тянулся. Я сошел по ступеням, нырнул в темную воду, миновал ржавую решету и вскоре оказался на борту яхты.

Когда я извлек из мешка свою находку, Люба на время лишилась дара речи. Она долго рассматривала картину и даже пыталась скрести краску на холсте ногтем, за что получила от меня затрещину. Внушительную, но нежную…

- Что ты об этом думаешь? - спросил я.

Люба пожала острыми загорелыми плечиками.

- Понятия не имею. Мистика какая-то.

- Но ведь это ты! Ты – на этой картине!

- Протри глаза! Картине сто лет в обед.

- Ну, не сто… Хотя согласен, холст старый. Навскидку ему лет семьдесят-восемьдесят.

- А у тебя какие версии? - обернулась ко мне Люба.

- Я вообще чуть в осадок не выпал. Там знаешь вообще…

- Что? Что там?

Я решил, что историю про ящик с гранатами лучше оставить при себе.

- Бункер там какой-то немецкий.

- В нем еще что-нибудь было?

- Да нет. Он небольшой. Там был только ящик, а в ящике – картина.

- И все?!

- Да, все.

- Точно? Ты хорошо смотрел?

- Говорю, там и смотреть негде.

- А второй выход? Ты говорил там какая-то железную дверь.

- Замурована на-глу-хо. В проломе камни торчат. Я думаю, там коридор снаружи… был, его рванули взрывчаткой и все завалило.

- Да-а! История… Все чудесатее и чудесатее.

- Романтика, - улыбнулся я.

Люба посмотрела на меня таким странным, злобным и холодным взглядом, что я тут же опустил глаза.

- Темнеет, - сказала Люба. - Пора возвращаться.

Яхта резво заходила в Казачью бухту. Люба ставила судно возле пирса. На залитой солнцем площадке дед Игнат объяснялся с каким-то пижоном. Мне показалось, заметив незнакомца, Люба вздрогнула.

- Ты чего?

- Замерзла. Ветер.

Пижон выглядел очень импозантно. Белоснежная униформа плейбоя: брюки со стрелочками, рубашка-поло, гангстерская шляпа с черной полоской.

Дед Игнат сердито махнул нам рукой.

- Так, слушай сюда, - Люба шипела сквозь зубы. - Находку нашу не свети. Резко метнулся с борта. И обошел их с подветренной стороны.

- Это как?

- Это, по-тихому. Не привлекая лишнего внимания. Выкупаешь?

- Ес! Айм андестуд!

Яхта ударилась боком о дощатый пирс.

- Идите-ка сюда, голуби сизокрылые, - ласково поманил нас скрюченным пальцем дед Игнат. Тон его не предвещал ничего хорошего.

- Вы что же это, а?! Пошли в управление, а заявку о находке судна так и не подали?!

- Та я звонила Галке, наверно она закрутилась, - передернула плечиком Люба. - А может просто отморозилась. Та шо ты кипешуешь, дед?

- Отморозилась! Я вот тебе сейчас отморожусь по голым лыдкам! Хорошо я с утра позвонил, вот и хозяин примчался. Он свою яхту, который день разыскивает.

- Люба! Как я рад вас видеть! Бонджорно! - пижон, сняв шляпу, рассыпался в любезностях.

- Привет, Тонино, - просияла в ответ Люба. - Ну, вот, старик, видишь? Все и обошлось. Встретились, поговорили. Небось, уже урвал кусок за труды?

Дед Игнат горделиво отвернулся. Пижон нагло обнял Любу за плечи.

Тем временем я за их спинами выгружал акваланги. Последним вынес с яхты загадочный портрет, укрытый в мешке.

- Эй, а это чего тащите? - окликнул меня дед Игнат.

- Акваланги брали у Геныча, - огрызнулась Люба. - Надо вернуть.

Я спрятал добро в старом эллинге, где прежде стоял утопленный мной ялик. Ключ до сих пор был у меня.

- Спасибо вам за беспокойство, - сказал пижон Тонино.

У него был мягкий, едва заметный акцент Апеннинского полуострова.

- Сколько я вам еще должен? - обратился он к деду.

- Разберемся, - дед махнул рукой и побрел в свой скворечник.

- Тонино Бриндизи, - протянул мне руку итальянец.

Я представился.

- Слушайте, это дело надо ознаменовать! - Тонино поднял вверх указательный палец, словно хотел уточнить направление ветра.

Оказалось, ветер попутный. И спустя полчаса мы уже заседали в ресторане на набережной. Я заказал кофе по-венски. Тонино и Люба дегустировали марочные вина. Шалманы Артиллерийской бухты бурлили предвкушением ночной жизни. Свет сигнальных фонарей золотыми тропинками подрагивал на черной воде. Вдалеке гудела дискотека. Но ее почти не было слышно. У нас под тентом ласкала слух умиротворяющая босанова чилаута. Пахло креветками, лимоном, крепким, настоящим турецким кофе и Любиными духами.

Поначалу я отнесся к Тонино, мягко говоря, без особой симпатии, но вскоре и меня он очаровал своими аристократическими манерами.

- Он же князь, - смеялась слегка опьяневшая Люба. - Ну, признавайся Тонино!

- Нет, - мягко улыбался итальянец, - это мой прадед был князь, а я только перенял часть его вредных привычек.

Тонино коротко, но элегантно перекрестился и поцеловал золотой перстень на безымянном пальце.

- Ого! - усмехнулся я. - Соблюдаете обряды?

- Ну, я из католической страны, из старой фамилии – у нас вера в крови.

- А ты что же не веришь в бога? - обернулась ко мне Люба.

- Я – верю в здравый смысл. Вернее, хотел бы верить, ибо сейчас это самая большая редкость – дороже любых алмазов, золота или платины… Поскольку почти не встречается в живой природе.

- Си, это очень интересная мысль, - и Тонино отсалютовал мне бокалом.

Итальянец быстро захмелел, часто смеялся и активно жестикулировал. Я рассказал ему анекдот про израильскую армию, где запрещено громко разговаривать в окопах, чтобы не отстрелили руки. Тонино пришел в полный восторг.

- Надо такой же закон ввести и в итальянской армии, - хохотал он. - Кстати, об армии…

Тонино начал рассказывать историю своего прадеда – князя Бриндизи. Неожиданно Люба встрепенулась и словно протрезвела. Она отставила бокал в сторону и пристально следила за итальянцем. Вдруг резко прервала его многословную тираду.

- Слушай, ну сколько можно? Я это уже сто раз слышала.

- Подожди, - захмелевший итальянец, не замечая перемены ее настроения, старался приобнять Любу за плечо, а другой рукой указывал на меня. - Ему должно быть интересно. Он же художник.

Оказалось, прадед Тонино тоже был художником. Учился в Милане. Там его и застала война. Призвали на службу. Как аристократ из хорошей семьи он прошел обучение и получил офицерские погоны. Вскоре по приказу отдела кадров штаба флота лейтенант Бриндизи был переведен в Крым, чтобы в составе группы старших офицеров совершить инспекцию колонны Моккагатта 10-й флотилии МАС. Правда, скрипочкой он был незначительной – секретарь при штабе. Получил новую, стандартную форму итальянских моряков с установленными знаками различия. Только в качестве эмблемы, на левом рукаве был металлический шеврон синего цвета с изображением мертвой головы с розой в зубах и большой римской цифрой «Х».

Тонино много слышал о приключениях своего прадеда. Еще в детстве старый князь сажал его на колени и пичкал рассказами о войне и морских походах. В юности, поступив в университет, на факультете славистики Тонино довольно сносно выучил русский язык. Потом арендовал яхту и пошел в Крым, в Севастополь. Здесь, буквально в первые дни, познакомился с Любой.

Тонино рассчитывал поближе узнать Крым, о котором так много слышал. Теперь он пересказывал нам байки своего прадеда. И мне так живо представлялся молодой итальянский лейтенант. С первого взгляда он был очарован и взят в плен удивительной природой этих мест. Ее ароматами, звуками и красками.

Для оборудования базы в Форосе в помощь итальянским морякам была выделена немецкая саперная рота. Здесь уже были подготовлены рельсы и деревянный слип для спуска катеров на воду. Над Пятым корпусом форосского санатория развивался флаг итальянского военно-морского флота. Здесь же расположился оперативный штаб группы.

Немного досаждали своим союзникам прагматичные немцы. Один настойчивый зондерфюрер – специалист на службе местного гестапо сразу же вызвал у молодого князя устойчивую антипатию. Зондерфюрер занимался поиском исторических ценностей и всюду совал свой нос.

А время было жаркое. Советские моряки всеми силами пытались прорвать морскую блокаду Севастополя. Итальянцы вместе с немцами занимались перехватом наших кораблей.

Блокада была комбинированной. При подходе к крымским берегам наши моряки попадали в зону действия малых подводных лодок и торпедных катеров. Мелкие суда оккупантов шныряли вокруг Феодосии, Ялты и Балаклавы. Немало забот нашим кораблям доставляла и 150-мм дальнобойная артиллерия противника, перекрывавшая вход в севастопольские бухты. Огонь батарей, налеты авиации, морские минные поля и действия флота – все было против советских моряков. Добавьте к этому еще не слишком подходящую погоду: ураганы и шторма. Но наши корабли, почти всегда с боем, прорывались в осажденный Севастополь.

Однажды штабной лейтенант Бриндизи попросился на боевое дежурство. Его охотно взял на свой катер капитан Романо. Ночью, выключив двигатель и бортовые огни, они затаились во мраке на рейде Балаклавы.

Далеко гремела канонада. Били в темный борт угрюмые волны. Внезапно тьму прорезал луч прожектора. Два советских сторожевых катера атаковали итальянцев.

Как рассказывал прадед Тонино, их судно вынуждено было отходить все дальше и дальше от крымской бухты. Так продолжалось до тех пор, пока не показались турецкие берега. Только тогда русские по непонятным причинам отказались от преследования, и катер смог вернуться на базу.

В эту же ночь во время получасового боя катеров под командованием Ленци и Тодаро с двумя вооруженными советскими шлюпками на дистанции в двести метров, был ранен один из итальянских унтер-офицеров. Позже, в госпитале ему ампутировали руку. Это была первая боевая потеря среди личного состава колонны Моккагатта.

С тех пор молодой князь Бриндизи старался держаться подальше от боевых дежурств на катерах. Нет, он не струсил. Но, как говорил прадед Тонино, он хотел бы погибнуть в открытом сражении на твердой земле и быть похороненным по обычаю католической церкви, а не кормить крабов на дне морском. Ибо он обещал своей матери, что в случае его гибели, она сможет навещать его могилу. Иначе она бы никогда ему этого не простила. Ведь он поклялся на библии.

В июле 1942 года, после упорного сопротивления, советские войска оставили Севастополь. Четвертая горная дивизия румын высадилась в Балаклаве. Пять итальянских штурмовых катеров вошли в бухту. В небе барражировали немецкие самолеты.

Вскоре из Фороса прибыл и молодой князь Бриндизи. В Балаклаве его встретил пьяный румынский полковник и долго угощал шампанским, фруктами и луком.

В скалистых утесах на траверсе руин Консульской церкви и старого маяка, итальянцы захватили шлюпку, в которой находилось несколько искалеченных русских моряков. Лейтенант Бриндизи приказал накормить и перевязать раненых, дать им воды. Спустя пару дней князь отправился в только что захваченный Севастополь. И сразу же влюбился в этот невероятный город. Даже знакомый с величественной архитектурой Рима и Милана, молодой лейтенант склонил голову перед красотами Города русских моряков. Он ходил по изрытому воронками Историческому бульвару, мимо обезглавленного памятника Тотлебену.

Здесь на холме, рассеивая гарь бомбежек, царил прозрачный морской бриз. И Бриндизи не мог надышаться теплым воздухом, полным ароматов цветения. Князь бродил среди белых стен из инкерманского камня. Среди акаций, можжевельника и лаванды. Зачарованный киммерийской красотой.

Но вот он спустился на площадь, и сердце его наполнилось болью. Город был разрушен. В бухте, среди волн торчали остовы кораблей – затопленный крейсер и миноносец. В воде плавали трупы. В порту, в обломках разбитого кирпича, среди воронок от взрывов авиабомб и спиралей обожженного швеллера – дымились верфи и мастерские. Вместо домов – почерневшие стены. На улицах – смрад. Мертвые тела в неестественных позах, усеянные тучами мух.

В каменных дворах укрылись севастопольцы. Гражданские лежали вперемежку с военными, в ожидании своей участи.

Князь Бриндизи брел по руинам. Еще недавно это был цветущий город. Теперь на его израненное тело серым саваном опускалась пыль, вокруг стоял тяжелый дух смерти. На улицах немецкие солдаты перешагивали через мертвых.

Наутро гитлеровцы начали наводить новый порядок. В Инкермане по ночам гремели залпы. Место пустынное. Эсэсовцы и полицаи расстреливали там людей.

Как-то утром лейтенант немецкой комендатуры прислал итальянским союзникам напоминание о том, что стрельбу из огнестрельного оружия можно вести только с десяти утра, и то – имея на это специальное разрешение. Но приказ никто исполнять не собирался. И в первую очередь – сами немцы. По ночам пьяные итальянские офицеры палили по банкам из табельного оружия.

Также немцы запретили глушить рыбу гранатами. И тут же все итальянцы пристрастились к рыбалке. Пьяная компания расположилась на берегу. Молодой князь, быстро отвернув предохранительный колпачок, выдернул фарфоровый шарик и, сноровисто ухватив длинную деревянную рукоятку, далеко забросил гранату в бухту. Чуть позже из-под обрывистого берега на шлюпке подошли матросы и собрали всплывшую рыбу.

Но вскоре лейтенанту Бриндизи надоели казарменные развлечения. Слишком сильно от них разило солдатчиной. Он стал чаще уединяться. Сидел с листом картона в садах, писал акварелью пейзажи. Он обошел оставшиеся в Севастополе лавочки и купил себе мольберт, масляные краски, кисти. Он стал чаще забираться в горы. И пока его денщик, нахлобучив на лоб берет, дремал в тени, набрасывал легкими мазками предгорья Бахчисарая.

Однажды к нему подошел один из местных. Прижимая мягкую, войлочную шляпу к груди он что-то лопотал на непонятном языке. Князь Бриндизи только пожал плечами и порывшись в карманах дал назойливому незнакомцу какую-то мелочь, но тот резко замотал головой и жестами стал звать лейтенанта в тень персиковой рощи. Князь расстегнул кобуру и позвал денщика. Вдвоем они последовали за провожатым.

Прошагав по пыльной каменистой тропинке, они спустились в небольшой овраг. Судя по глубоким колеям, здесь некоторое время назад буксовала грузовая машина. На дне оврага темнела яма, а возле нее на куче свежевырытой земли торчала лопата.

Когда они подошли ближе, лейтенант увидел на дне ямы ящик. Провожатый тут же схватил лопату, ловко поддел окованный железом угол и одним движением выбил крайнюю доску. Крышка ящика отлетела в сторону. Солнечный луч отразился от содержимого и ударил князя по глазам яркими брызгами. Лейтенант Бриндизи нагнулся и протянул руку. На ладони сверкнула золотая монета.

Он не мог поверить. Полуистлевший реверс, а на лицевой стороне отчетливо выбито изображение Артемиды – древнегреческой богини-охотницы. Ее тяжелые волосы завязаны тугим узлом. Короткая туника бьется под напором ветра. Одной рукой она держит лук, а другой пронзает копьем испуганную лань. На лице богини застыло движение охотничьего азарта. Князь долго рассматривал монету, пораженный чистотой чеканки, грацией линий и тонкостью рисунка. Из оцепенения его вывел присвистнувший денщик. Матрос присел на корточки пред ящиком и рассматривал содержимое. Ящик был забит монетами и какими-то металлическими табличками. Некоторые из золота, остальные из серебра, свинца и меди. Находки, очевидно, принадлежали к первым векам существования Херсонеса, когда город был форпостом Эллады на краю Ойкумены, здесь – на берегах Киммерии. Вместе с денщиком князь Бриндизи закинул ящик в легковушку-амфибию. Фыркнул двигатель, выбросив струйку серо-голубого дыма. Итальянцы спешно двинулись в обратный путь. По дороге Бриндизи размышлял, что ему делать с находкой. Отдавать ее немцам он не собирался, но вывезти ее с полуострова незаметно было делом весьма проблематичным.

Вскоре он принял решение. Вместе с денщиком они спрятали ящик в погребе одного из разрушенных домов, в татарском селении, неподалеку в предгорьях.

Когда Бриндизи вернулся на базу, то занялся тем, о чем его попросил незнакомец. Тот, что показал клад. Мужчина на ломанном немецком языке объяснил, что ему и его семье необходим документ, по которому их не смогут угнать в Германию. У него были две взрослые дочери, они учились в Севастополе и жили теперь там. Князь принял из рук в руки бумажку с их адресом и обещал достать в немецкой комендатуре освобождение от принудительных работ. Лейтенант догадался, что ящик был спрятан сотрудниками одного из крымских музеев во время эвакуации, а мужчина либо видел, как его зарывали, либо сам принимал участие в сокрытии клада.

На следующий день, князь отправился в комендатуру и получил у знакомого немецкого офицера требуемое освобождение для русских девушек. К сожалению, при этом присутствовал назойливый зондерфюрер из гестапо. Он проводил князя холодным, подозрительным взглядом.

Вечером Бриндизи пошел в гости. Он постучал в дверь. На пороге появилась девушка. Увидев ее, молодой князь забыл зачем пришел. Девушка отвела со лба черную прядь. Губы плотно сжаты. В темных глазах – яркие звездочки.

Бриндизи протянул девушке документ. Она посмотрела на бумагу, и лицо ее просияло. Она крикнула, видимо позвала кого-то. Из темной глубины квартиры выбежала девочка-подросток. Сначала эта хмурая школьница смерила князя неприязненным взглядом и сердито откинула за спину две тоненькие косички. Но потом они с сестрой, в этом не было сомнений, так сильно они были похожи, занялись изучением документа из комендатуры и лица у обеих просветлели. Лейтенант топтался на пороге, понимая, что пора уходить и даже поднял руку для прощальной армейской церемонии, но старшая из сестер взяла его за рукав и затащила в комнату.

В доме пахло цветами и беззаботными девичьими ссорами. Повсюду были разбросаны вещи. На столе, в вазе на белой скатерти стоял высохший букет, лениво ронявший на пенную ткань синие лепестки.

Князя угощали фруктами и хлебным квасом. Он кривился от кислого напитка, а девушки заливисто смеялись. Лейтенант забыл обо всем. О найденном кладе, о войне, об Италии. Он утопал в темных глазах, как в невесомости, и среди этого космоса плыли сияющие звезды.

Князь стал навещать сестер почти каждый день. Он делал наброски для портрета старшей, а для этого заставлял девушку неподвижно позировать ему. Младшая, бойкая девчонка гнусно хихикала у него за спиной. Когда это надоедало, лейтенант делал страшное лицо, складывал пальцы пистолетом и говорил: пух-пух. Девчонка показывала язык и убегала.

Незаметно для себя князь все больше влюблялся в русскую девушку. Раньше он писал картины только по памяти, но ее портрет решил написать с натуры. Девушка охотно ему позировала. Иногда они вместе заходили в немецкую комендатуру и ездили в штаб группы. Тогда молодой лейтенант еще не знал, чем смог увлечь юную особу. Но радовался, каждой минуте, что девушка была с ним.

Вся комната была завалена ее изображениями. Его коллеги – морские офицеры глумливо посмеивались, но было похоже, что они искренне ему завидуют. Князь старался не отвлекаться на их солдатский юмор и грязные намеки.

Он сделал десятки набросков, но все медлил приступать к работе на холсте. Внезапно, первого сентября пришел приказ покинуть Форос и перебираться в Ялту. Там активизировались советские подводные лодки. Наши моряки, точно выпустив торпеду, повредили немецкий транспорт, заходивший в порт, и судно взорвалось при ударе о берег.

Несколько итальянских офицеров, беспечно загоравших в этот момент на пляже, получили серьезные ранения.

Но и в Ялте итальянцы не задержались. Во второй половине сентября колонна 10-й флотилии МАС отправилась через Симферополь своим ходом – на машинах, в маленький городок Мариуполь на берегу Азовского моря.

Колонна пылила по дороге. Во время марша итальянские водители по каким-то непонятным причинам частенько переезжали местных кур и гусей. Солдаты аккуратно вынимали из-под колес неудачливых пернатых пешеходов и вечером на отдыхе варили их в армейских котлах. Для жертв автокатастрофы – птицы выглядели слишком хорошо. Приглядевшись, Бриндизи понял, что они были просто обречены. Ведь перед тем, как попасть под колеса, они подлетали в дорожной пыли, сраженные меткой пулей флотского карабина.

На очередной стоянке – новый приказ. Командование решило перекинуть штурмовые катера в другой регион. Немцы даже успели назначить адмирала и поручили ему проведение военно-морских операций на Каспийском море. В качестве главной базы избрали Махачкалу. Более двадцати судов, включая итальянские малые подводные лодки и торпедные катера, вскоре должны были перевести по железной дороге из Мариуполя на Каспий. Приказа к отправке ждали, как только откроется линия.

Так итальянцы застряли в пыльном Мариуполе. Они ожидали пополнения. Из Италии вот-вот должны были прибыть новые унтер-офицеры – водители штурмовых катеров.

Наступил октябрь. Моряки умирали от скуки. Солдаты пробавлялись ночными налетами на окрестные кукурузные поля, а по утрам варили крутую кашу – мамалыгу, или как ее называют в Италии – поленту. Молодые матросы собирались в казарме и лущили кукурузные листья, словно обычные крестьяне, которыми они, по сути, и были. В эти часы с них слетала всякая армейская накипь, молодые парни пели песни далекой родины.

Лейтенант Бриндизи и другие офицеры охотились на зайцев. Полента и зайчатина стали официальной пищей колонны Моккагатта. Холодало. Итальянцы жались к русским печкам.

Однажды вечером, ошалев от безделья и пустой болтовни, князь отпросился в Севастополь. Гнал всю ночь. Утром быстро нашел знакомый дом. Постучал в дверь, надеясь увидеть свою русскую музу, но на порог выскочила ее младшая сестра. Размахивая руками, она что-то пыталась судорожно объяснить. Девочка была напугана. По щекам ее катились слезы. Бриндизи понимал, что не сможет ее успокоить, слишком мал был его словарный запас, поэтому отчаянно пытался соблюдать хотя бы ласковую интонацию. Тихонько, ободряюще похлопывал девочку по плечу.

Из ее прерываемых рыданиями речей он смог разобрать только одно слово: «гестапо».

Князь бросился в комендатуру и там узнал, что старшую сестру недавно забрали немцы. Лощеный, уже знакомый князю, зондерфюрер сказал, что есть все основания предполагать связь девушки с партизанами. Но вскоре князь понял, что это только предлог. Каким-то образом зондерфюрер узнал о кладе, который Бриндизи нашел в крымских горах. Педантичный немец давно отслеживал пути музейных ящиков. Тех, что не успели вывести с полуострова во время эвакуации. Гестаповец предложил сделку – жизнь девушки в обмен на ящик с золотыми монетами.

Всю ночь князь не спал. Он составил план местности – той, где они с денщиком зарыли клад. На приготовленном для портрета холсте – нарисовал схему. Потом туго скатал полотно с картой и убрал в тубус.

Утром, по дороге в гестапо, князь забежал в немецкую комендатуру. Там его с порога огорошили новостью. Из тюрьмы – был побег! Ночью местные подпольщики помогли заложникам скрыться. Среди беглецов была и девушка итальянского лейтенанта.

Вернувшись в казарму, князь долго не мог прийти в себя. Потом достал холст с картой клада, закрепил на мольберте и до вечера, по памяти, писал портрет своей возлюбленной. Карта сокровищ медленно скрывалась под точными мазками, пока на ее месте не появился портрет девушки. Своевольная черная прядь, плотно сжатые губы, точки-звездочки в темных зрачках.

Той зимой немцы потерпели сокрушительное поражение под Сталинградом. Началось всеобщее отступление. Во время зимней кампании понесли тяжелые потери и итальянские части. Планы по захвату каспийских нефтяных месторождений оказались несбыточной мечтой. Дальнейшее нахождение итальянских моряков из 10-й флотилии на Восточном фронте потеряло всякий смысл.

Зима запечатала окна. Моряки сидели по хатам. Еще в декабре 1942 года убыл в Италию их командир – капитан 3-го ранга – Ленци. Теперь колонну Моккагатта возглавлял капитан-лейтенант Романо. В Мариуполе ему не нравилось. И тут пришел приказ – морем уходить в Констанцу. Моряки ликовали. Их ожидало скорое возвращение на родину. А в сердце Бриндизи царила смута. Князь не разделял общей радости. Как ни пытался, он так и не смог ничего узнать о судьбе русской девушки.

Вывести клад, зарытый в предгорьях возле татарского селения, он тоже не успел. Слишком быстрым был марш от Мариуполя до побережья. Теперь предстоял морской рейд, но в акватории дежурили советские подлодки. Князь не знал доберется ли до дома живым. По пути их легко могли потопить. Нужно было что-то придумать. И тогда он написал письмо. Самому себе. В Италию. В случае его смерти, конверт должны были вскрыть родные. Конечно, письмо могло попасть и в чужие руки. Например, военная цензура часто совала нос в личную переписку. Поэтому князь не указал точное место, где спрятан клад. Бриндизи вложил в конверт только карту побережья и крестиком отметил бункер, где собирался оставить портрет. После этого, князь попросил приятеля – пловца-диверсанта спрятать холст в одном из подводных гротов, где вход со стороны суши недавно взорвали немецкие саперы.

Штормило. Катер мотало на волнах. Пловец, поминая всех святых и нечистых и заранее истребовав в качестве гонорара бутылку граппы, нырнул в ледяную воду…

С немалыми трудностями, но все же не потеряв ни единого судна, итальянские моряки в марте 1943 года вернулись в Специю, на побережье Лигурийского моря.

Князь был награжден крестом «За военные заслуги». Лихо отмечал прибытие на родину. Но вскоре серьезно заболел. Видимо сказались долгие скитания и тяготы войны, а может подцепил тиф от кого-то из команды. Треть матросов валялась по госпиталям.

Лейтенант Бриндизи оказался в офицерском лазарете. Там он встретил очаровательную медсестру, родом из маленького приморского города Римини. Вскоре молодые поженились. Со временем многое забылось. Стерлись из памяти координаты, города и события. Найденные клады, дальние походы и морские сражения – все это казалось тенью прочитанной в детстве беллетристики. И только глаза молодой русской девушки, похожие на звездочки, навсегда остались в памяти старого князя.

Глава 11

Тревожный звонок

Тонино закончил рассказ. Слушатели примолкли. Слышен был только шорох влажной гальки среди набегающих волн. И уханье далекой дискотеки. Внезапно тишину нарушил вибросигнал телефона. Люба взяла трубку и отошла в сторону, чтобы поговорить.

- Тонино, а как звали ту девушку? - спросил я.

- Старик называл ее Матильдой, но по-моему, как он говорил, это было ее прозвище. Как ее звали на самом деле, он не знал. Они общались всего несколько дней и русского языка он выучить не успел.

Тонино грустно улыбнулся. Вдруг выражение его лица резко изменилось.

- Что произошло? - Тонино выбрался из плетеного кресла навстречу Любе.

- Тебе-то какое дело? - огрызнулась она.

- Я думал… Может быть, я смогу чем-то помочь, - растерялся итальянец.

- Иди лучше расплатись! - почти кричала Люба, в глазах у нее стояли слезы.

- Хорошо, хорошо…Бабене, ох мио Дио…

Итальянец ушел. Люба обернулась ко мне. Я спросил:

- Слушай, ну по крайней мере мне ты можешь сказать, что произошло? На тебе лица нет.

- К тебе это тоже не имеет никакого отношения. Запомни. И еще. Рот держи на замке. Не вздумай ему ничего разболтать про бункер и портрет. Выкупаешь?

- Да.

- И еще. Картину завтра забери с яхт-клуба и перетащи к себе на Гавена. Понял?

- Понял.

- И вообще болтай поменьше.

- Ты можешь, все-таки сказать, что случилось? Может, я смогу чем-то помочь? …

- Нет! Ты ничем помочь не можешь! И вообще это только мое дело. Уяснил?!

Видно было, что она изо всех сил пытается успокоиться, но это у нее совсем не получалось. Она достала сигарету и попыталась закурить. Руки ее ходили ходуном, и табак никак не желал заниматься от пламени. Я поднес зажигалку. Сделав глубокую затяжку, Люба выпустила из ноздрей две струйки дыма.

- Спасибо. И не загоняйся. Отморозься от итальянца и скажи ему, чтоб не переживал. Пусть бережет мозги для инсульта.

Она схватила сумочку:

- Пока!

Ее светлое платье, мелькнув, исчезло в темноте.

Подошел Тонино.

- Похоже, ты мечтал несколько иначе завершить этот вечер? – грустно улыбаясь, спросил он.

Молчание должно было показать ему, что дальнейший разговор не имеет смысла. Но болтливый итальянец, прежде чем я отвалил, бросил еще одну реплику:

- Наверное, я тоже…

***

С причала Люба помчалась к приятелю. Несмотря на поздний час, тот согласился подбросить ее к Пятому корпусу форосского санатория. В приемном покое знакомая сестра дала ей халат и провела в палату.

Там все было окрашено белым светом: стены, постельное белье и мертвенное лицо пациента. Легкий голубой оттенок давала только лампа дневного света. Люба подошла к кровати и села на табурет. Человек под одеялом лежал так неподвижно, что было непонятно, дышит он или нет. Это был Пабло Перес.

Люба заплакала. Она не могла простить себя за ту злополучную ночь. Если бы она знала тогда! Если бы могла догадаться! Всему виной ее извечный цинизм. Несмотря на молодость, Люба давно разучилась верить людям. Раньше она не очень-то разбиралась в характерах, типажах, мотивах, и не раз обжигалась. Собственная – открытая, сердечная натура – не раз вылезала ей боком и заводила в дебри таких жутких отношений, что выбираться из них порой приходилось с большими потерями. Бывало, что и после, еще долгое время, эти отношения отзывались мрачным эхом. С тех пор она поняла, что лучше всех заочно считать ублюдками, не доверять никому и держать сердце в холодке. Так Люба научилась разбираться в людях.

И только с Пабло это не сработало. Он оказался совсем другим, этот юный кубинский студент, почти мальчик, еще ничего толком не видевший в жизни, кроме университета и своих партизанских приключений в сельве. Он ничего не знал о людях. Мерил их по себе, по своему благородству, честности и отрытому взгляду.

***

Высокий скалистый берег. Вулканы белых брызг. Со стороны Байдарских ворот открывается вид на Форосскую церковь. Среди зеленого, лесного океана возвышается ровная каменная площадка. На ней, как неприступный замок, выстроен белокаменный храм, сияющий на солнце золотом крестов. Слева – сплошной стеной – горы. Длинная дорога ведет по самому краю, над морем. Внизу приютился Форос.

Сразу из аэродрома Пабло Переса доставили в Пятый корпус форосского санатория. Первые несколько недель шла интенсивная терапия. Вскоре молодой кубинец встал на ноги. Полюбил прогулки, хотя врачи настаивали, чтобы он не блуждал подолгу один.

Пабло сразу полюбил этот теплый край. Полюбил бродить среди серых камней, пепельной травы и вечнозеленых деревьев над безбрежной голубой бездной.

Громадный горный массив Мшатка поднимается рядом с форосским кантом. Отсюда санаторные корпуса кажутся совсем крохотными, как макет. Не толще спичек – торчат пирсы. Древний вулканический массив – скала Ифигения – очертаниями напоминает разрушенную крепость. Согласно мифу, во время Троянской войны, дочь царя – дева Ифигения была принесена в жертву Артемиде. Но богиня пожалела девушку и перенесла ее сюда, на берега Таврии, где сделала жрицей в своем храме.

На поверхности яйлы – широкого, открытого плато – ровная каменная площадка. Серые проплешины скал и фрагменты зеленого лишайника, что смешался во впадинах с бурой, прошлогодней травой.

Серые скалы словно вырываются голыми, рельефными, костистыми торсами из сплошного сочного зеленого прибоя лесов. Внизу изумрудный ковер зарослей разрезает белая нить старой Ялтинской дороги. Безжалостно палит солнце.

Каменная стена нависает над трассой, что соединяет Ялту и Севастополь. Отсюда можно попасть на яйлу. Нужно только двигаться в восточном направлении от перевала. Тропа начинается от шоссе чуть ниже Байдарских ворот и уходит в лес, периодически выбегая на изломанный край обрыва.

Пабло полюбил бродить по этим скалам. Рассматривать с высоты старый храм с черными куполами, обрывы Челеби, и далекое побережье внизу.

Резкое улучшение скоро сошло на нет. Терапия дала только временный эффект. С каждым днем Пабло слабел все больше и больше, но врачи уже не запрещали ему этих прогулок. Согнувшись и тяжело дыша, он поднимался по узкой, каменистой тропинке на плоскую поверхность яйлы, на самую вершину Мшатки. Бродил здесь один, бросал камешки с обрывов.

В расщелинах скальных склонов, на крутизне, хватались за почву колючие корни. Увечные древесные стволы извивались вдоль каменных стен. Над морем скрючился низенький мыс. Когда-то он получил свое название в честь покровителя мореплавателей Николая Угодника.

Торчала вдали красно-белая стальная пирамида – на горе Кильсе-Бурун. Чахлые, дикие яблони на вершине – остатки старинного сада, а груда камней неподалеку – развалины древней церкви. На ветке чистила перья малая птица. Под вершиной укрылся вулканический хребет. Это – гора Дракон. Сквозь нее пробит тоннель, где проходит скоростное шоссе. У подножия горы раскинулся санаторий.

Одна из сестер рассказала Пабло легенду о магической силе горы. Увидев каменного Дракона – очень важно успеть загадать самое заветное желание. С древних времен бытует в этих краях предание о том, что уже много веков – здесь, на Крымских берегах, дремлет вечный дракон. Он умеет исполнять мечты. Самое заветное сбудется – если путник разбудит Дракона. Но как это сделать? Необходимо, заезжая в тоннель, начать хлопать в ладоши, и при этом затаив дыхание непрерывно думать о самой заветной мечте. Весь секрет в том, что нужно успеть ударить в ладоши ровно тридцать три раза – до того, как покинешь тоннель.

Если успел, жди – и все, о чем просил – исполнится…

Пабло любил скрываться на вершинах в тени деревьев. Перебирал небольшие камешки, или высохшие иглы. Иногда, как в детстве строил из них крохотные шалаши или замки. Он путешествовал по широким, холмистым, нагорным плато. Среди нежной травы лугов. В самый зной отсиживался в прохладных пещерах. На закате выбирался и бродил меж трав и цветов. Он с удовольствием и восхищением узнавал их имена. Среди известняков и песчаников юрского периода трепетали ростки. Им отведен лишь краткий срок жизни – ясное южное лето.

Открытое ветрам шумит царство цветов. Синие ирисы, желтый адонис, фиалки, мохнатые стебли сон-травы и крымские эдельвейсы. В ковыле спрятался бледно-розовый клевер, торчат хохолки типчака, белая полынь распускает свой горький запах.

Иногда Пабло приходил сюда рано утром. Когда широкая яйла была обильно полита ночным дождем. И тогда на каждом венчике цветка, на каждой травинке и листе маленьким бриллиантом сверкала капелька росы. В воздухе царила опьяняющая рассветная свежесть. Среди влажных камней нежным голубым блеском светились травы.

В последние дни Пабло снова и снова возвращался памятью в ту ночь. Что же случилось тогда? В этом необходимо было разобраться. И он снова уходил в мучительные думы.

К тому времени он уже провел в санатории больше месяца. Однажды поздно вечером, дежурные сестры решили устроить вечеринку. К ним присоединился молодой доктор, и его знакомая – девушка по имени Люба, которая приехала из Севастополя. Она уже несколько дней жила в Форосе. Пабло иногда гулял с ней по тисовым аллеям.

В тот вечер в одном из подсобных помещений санатория освободили пространство. Сдвинули к стенам пустые шкафы. Сразу стало просторно. Поставили стол. Распахнули настежь окна. В уютном тепле, при свете ламп, стало спокойно и хорошо. Девушки суетились по-домашнему деловито, точно дома, ожидая приятных гостей. За колыханием штор волновалось море в густой теплой темноте. Подул легкий бриз, стало свежо.

Тихо и приятно звучала музыка без слов. Девушки смеялись, они все были очарованы молодым доктором. Незаметно Пабло и Люба оказались на улице одни. Они спустились к морю. Оно шумело среди черных утесов. Разбивалось о скалы и бурлило вулканами пенных брызг. Внезапно, поддавшись какому-то неясному импульсу, Пабло взял Любу за руку.

- Зачем это? - спросила Люба.

- Не знаю, - сказал Пабло. - Мне кажется, я иду один в кромешной тьме. И мне очень хочется, чтобы рядом со мной был, хотя бы один человек. Я не знаю, сколько мне еще суждено пройти по этой дороге… Но я очень счастлив, что сегодня рядом со мной – ты. Это очень хорошо! Это наполняет мое сердце радостью.

Пабло сказал несколько слов по-испански, его голос стал глухим и речь протяжной, словно тягучий, траурный напев.

- Наверное, мне не хватает русских слов, - прошептал Пабло.

Он взял Любу за руки и неожиданно встал перед ней на одно колено. С моря на них летели холодные брызги. Пабло продолжал говорить по-испански. Его голос звучал глухо, хрипло, неверно. Словно малознакомая песня, где временами теряется мотив. Иногда среди этого непонятного напева, прорывались фразы, о том, что он любит ее, должен быть с ней и не может без нее жить. Он крепко обнял ее колени и прижался к ним губами.

Внезапно Люба сложилась пополам и захохотала. Ее звонкий смех разносился среди горных откосов и скакал эхом среди скал. Этот звук медным гулом звенел в ушах. Пабло вздрогнул, словно проснулся и не мог отнять удивленного взгляда от смеющейся девушки. Жуткая судорога прошла вдруг по его лицу. По темному, загорелому лицу кубинского мальчишки, впервые испытавшего любовь и понявшего, какая это боль.

Пабло вскочил и бросился бежать вверх по каменистой тропе в горы. Скоро тяжелая тьма сомкнулась над ним и укрыла его от Любиных глаз.

- Пабло! - крикнула девушка.

В ответ только гул моря и свист ветра. Под тугими ударами волн шуршали прибрежные камни. Люба пожала плечами и пошла назад в санаторий. Пабло не видел, как она вернулась в комнату. В подсобке продолжала шуметь вечеринка. Люба отозвала в сторону молодого доктора и спросила о странном молодом кубинце.

- Ты им не очень-то увлекайся, - сказал доктор.

- Это почему такое? - Люба уперла острые кулачки в стройные бедра.

- Лейкоз – заражение крови, - спокойно сказал доктор. - Термическая стадия.

- Что? - Люба по инерции продолжала весело моргать.

- Повезет, если протянет еще хотя бы месяц.

Люба растерянно смотрела на врача.

- А что понравился? Да. Красивый мальчишка. Жаль.

Люба вышла из комнаты. И стояла объятая тьмой. Она ненавидела себя, как никогда в жизни.

Спотыкаясь в кромешном мраке, Пабло долго пробирался среди камней. Обрывая кожу на ладонях, по крутой тропинке, спустился к морю. Из-под ног, щелкая, сыпался мелкий щебень. Седые валы вставали в темноте ночи и с громом рушились на берег. Пабло сел на холодный камень. По его лицу катились крупные холодные капли. Под ногами в куче гнилых водорослей копошились крабы. Юноша до хруста сжал кулаки. Невыносимая досада на самого себя, на мир, на все вокруг – жгла и разрывала ему грудь. Ветер бил в лицо тугими порывами, но Пабло никак не мог надышаться. Весь пропитанный соленой влагой, он поднялся с камня и не чувствуя холода, не чувствуя ничего кроме этой невыносимой боли, пошел вдоль полосы прибоя. Широкий пенный шлейф ложился под ноги. Небо затянули густые тучи. Начал сыпаться дождь. Пабло шел, словно утопая. Ноги проваливались в, намытом волнами, вязком песке.

Глава 12

Схватка

Утром я отправился в Казачку. Отомкнул знакомый ветхий эллинг. Достал водонепроницаемый мешок и вынул на свет картину. В солнечном блеске ожили цвета. Девушка с портрета смотрела на меня, как живая. Знакомые звездочки в глазах. Я засмотрелся и совсем не заметил, как сзади приковылял дед Игнат. Только когда под его ногой скрипнула доска, я обернулся. Старик внимательно рассматривал холст.

- Ух-ты! - он удивленно покачал головой. - Как живая! Вылитая Матильда!

- Кто?! - изумился я.

- Матильда! Да, прабабка Любкина. Я тогда совсем салажонком был, но такую красавицу грех не запомнить, первая – на всем побережье. А Матильдой ее партизаны в катакомбах прозвали. Она все напевала: «Никто не сравнится с Матильдой моей». Была такая песенка.

Да-а, вот и прилипло к ней. Она связной была в партизанском отряде. Ну, тогда-то мы этого не знали. Нам малышне об этом не сказывали, боялись, что разболтаем. И правильно делали. Мы мотались везде, как тюлька в заливе, могли и сболтнуть нечаянно лишнего, кому не надо. А дело-то было серьезное. Она как-то втерлась в доверие к немцам, часто у них в штабе бывала. Они же не шарили, что она по-ихнему шпрехает. Вот. Но один гад ее как-то вычислил. Кажись – итальянец. У нас тут кого только не было за войну, и немцы, и румыны, итальянцы всякие. Значит так. Посадили Матильду в гестапо. Стали пытать, она молчит. Ну, наши покумекали, нельзя девку бросать. Сегодня молчит, а завтра – глядишь расколется. Устроили ей побег. Перебралась она в аджимушкайские каменоломни в Керчи. Там партизаны скрывались – в катакомбах. Там разных ходов – прорва. Еще в гражданскую зеленые там партизанили, белых донимали. В общем места геройские. И вот обложили их немцы и так, и так, и ходы замуровывают, и мины ставят и обвалы устраивают. Ты подумай, какая страсть день за днем, месяц за месяцем под землей сидеть, а тут еще взрывают на каждом шагу. Скольких там камнями завалило. И вот сидят люди в этой кромешной тьме, а рядом кто-то стонет заваленный, и не достать его, а он стонет день за днем, пока совсем не затихнет. Многие ума лишались. Страх, одним словом. А Матильда и там освоилась, стала наружу выбираться, за продуктами, за водой. Там знаешь, росу со стен лизали. До самого конца там продержались. А тут, знаешь, немцы уже уходили. Наши их выдавливать начали. И гады что придумали? Нагнали к Аджимушкаю машин с баллонами и начали партизан газами травить. Вот тут Матильда и погибла. Вытаскивала раненых из подземных ходов, и газа этого наглоталась.

Дед Игнат закурил.

- Да-а-а, красивая была девка, - снова покачал он головой. - И Любка вся в нее.

***

Спустя пару дней, поздно вечером Люба приехала ко мне. Мы долго беседовали, но на мои вопросы она отвечала односложно, словно отмахивалась. Когда я пытался узнать, чем она занималась, пока мы не виделись, молчала, мяла в тонких пальцах сигарету и смотрела в темное окно. На этот раз была спокойна, не грубила, но выглядела необычайно холодной и отрешенной. Я прежде никогда не видел ее такой. Беседа буксовала на месте. Наконец Люба повернулась ко мне:

- Ведь ты же реставратор, ты же можешь смыть этот портрет и открыть карту, которая под ним.

- Бред какой-то! - от того, куда свернул разговор, я начал нервничать. - Да это настоящее варварство – уничтожать портрет. Художник вложил в него душу. Ты же слышала эту историю. Неужели, тебя это совсем не цепляет?

Люба снова отвернулась к окну.

- Да, и неизвестно еще, может быть этот клад, давным-давно нашли и откопали, - горячился я.

- А если нет?

- Все равно, я уверен, есть какой-нибудь нормальный способ спасти портрет от уничтожения. Можно отдать его специалистам, они просветят и скажут, есть там какая-то карта или нет. Наверняка даже смогут как-то скопировать ее. Надо обратиться к специалистам.

- Ты значит не специалист? Тогда зачем я с тобой связалась?

- Я специалист, но как открыть карту и при этом сохранить портрет я не знаю. Так же я не знаю, зачем ты со мной связалась. Я ответил на твои вопросы?

Люба как-то странно на меня оглянулась, но ничего не ответила. Она долго смотрела на портрет, потом затушила сигарету в глянцевой раковине рапана и пошла к двери.

- Кстати, ты знаешь, а ведь кажется – это твоя прабабка? - кивнул я на картину.

- А шо? Может быть. Похожа.

Люба стала обуваться.

- Не останешься? - спросил я.

Люба тихо закрыла за собой дверь.

Спать не хотелось. Я потянулся за книгой. Но буквы только мельтешили перед глазами, не желая складываться в слова, образы и картины. Я захлопнул том и на минутку задумался. Я любил иногда так делать, останавливать течение рассказа, чтобы обдумать прочитанное. Мифы и аллегории. Это иногда встречается в сюжетах, которые несут скрытый смысл.

Сквозь течение истории можно найти отсылки к древней мифологии, а может к пониманию того, что впервые сверкнуло в сознании при чтении обычной беллетристики в раннем детстве, а может это путь к чему-то более сокровенному. Иногда, какая-то на первый взгляд не слишком-то значительная деталь, становится подсказкой. И вот уже название судна звучит забытым именем бога, повелителя стихий, и в новом контексте, становится символом вечных перемен. А главный герой, что мчится сквозь море страстей в тумане неизвестности, вдруг попадет в течение неизбежного, что обновляет всю его жизнь.

Меняется не только окружающий антураж, времена года или пейзажи, меняется он сам, глубоко внутри, становясь особью иного вида. И причиной тому особый инструмент понимания, который помогает обрести новые навыки и умения. Аллегории и метафоры – суть плоть повествования. Вот герой оказывается один на один с неожиданными, возникающими точно из ниоткуда, преградами. И эти, казалось бы, мелкие, на первый взгляд, досадные и непонятные происшествия, что встают у него на пути в качестве препятствий, приводят к коренным изменениям всей его личности. Из беспечного юноши, он превращается в нового человека, превзошедшего опыт, победившего многие трудности и осознавшего теперь, что может смотреть в самую глубину вещей, людей и событий.

Взгляд его из поверхностного становится задумчивым и глубоким, ибо преисполнен теперь светом новой истины. Чем были все эти шторма, туманы и схватки? Испытаниями, способными проверить нас, дать ответы на вопросы, что раньше казались лишь отвлеченными формулами, загадочными и непостижимыми. Что мы получаем взамен? Свет знания, новые чувства, остроту и точность восприятия. Сокровище – что останется с нами до конца жизни.

В одной книге сказано… Когда дует нежный ветер, появляются волны и образуют пену, которая растворяется в теплой воде. Когда дуют ветры студеные, вода становится льдом и ждет, словно погрузившись в сон, чтобы подул весенний теплый бриз, который вновь превратит лед в воду. В этом заложен особый смысл. Не давайте своим идеям и мыслям растворяться в пене повседневности, но и не позволяйте им застывать и обращаться в лед. Жизнь – это вечное противостояние между человеком и его страхами, неизвестными силами природы и другими людьми. Это испытание, которое проходит каждый, превозмогая боль потерь и страх смерти. Это путь осознания самого себя.

В жизни нет ничего постоянного. Как морские ветры помогали Одиссею в пути, так же – в другой момент – могли разбить его корабль о скалы. Ветер, как природная, божественная стихия, олицетворял у древних саму суть подвижности, изменчивости всей реальности вокруг нас. Здесь в мире, где нельзя надолго остаться счастливым, но где и боль не бесконечна.

Все изменчиво, как морская гладь, вдруг вздымающая свои волны в безудержном шторме. Даже если герой ловок, крепок, проворен и в деле подкован, испытание подвергнет сомнению все его навыки и заставит заново глянуть в глаза незнакомому миру.

И вот уже безмятежное существование, еще вчера проходившее в чреде привычных картин бытия, вдруг мистическим образом преломляется. Внезапное событие обнажает присутствие силы всемогущего случая. О, неизбежность происходящего! Оно открывает природу, что прежде не была распахнула взору. Как неодолимый ураган обрушивается понимание факта, что есть вещи, которые объяснить невозможно. И эта сила будет с бесконечным упорством преследовать и истязать любого до тех пор, пока он не примет ее, как данность, как ветер и штиль, как морской прибой.

Я проснулся от тихого стука. Словно потусторонние звуки наполнили комнату, задремавшую в ночной тишине. Но сон быстро развеялся. Никакой мистики, просто вернулась Люба. Мне давно хватало одного этого звука, легкого поскребывания, чтобы узнать ее. Я пошел к двери. Люба скользнула в комнату, как бабочка, не ответив на мое прикосновение. Подошла к отрытому окну, отдернула штору и закурила.

Внезапно она повернулась к стулу, на котором еще недавно стоял портрет.

- Куда картина делась?

- Я отвез ее в Казаку и оставил в яхт-клубе?

- Где?!!

- У меня там есть небольшое уютное местечко – старый эллинг. Дед Игнат выдал мне от него ключи.

- Зачем тебе приспичило перевозить портрет?!

- Мне показалось, что не только мы должны решать судьбу картины.

- Та ты шо? И кого же ты решил пригласить на нашу тесную, дружескую вечеринку?

- Например, Тонино. Ведь это его прадед написал портрет.

- У Тонино и так денег куры не клюют. И картина эта ему нужна для того же, для чего и нам, чтобы открыть карту. А на портрет ему плевать с Пизанской башни! Да всем плевать! Пойми! Всем! Кроме тебя!

- Может ты и права.

- Конечно, права!

- Да, права. Есть вещи, на которые мне не плевать.

- Ох, ты боже мой! Послушайте – тут вещает великий художник! Это что Рембрандт? Да Винчи?

- В эстетическом смысле…

- Ах, в эстетическом! А тебе не кажется, что у мужчины на первом месте должны быть не эстетические чувства, а прежде всего – долг?

- Долг? Перед кем?

- Да хотя бы перед любимой женщиной.

- Значит, долг?

- Да. И мужчина всегда должен быть готов совершить поступок. Иначе, какой же он мужчина?

- Согласен. Только иногда поступок – это не только действие, но и бездействие.

- Вот ты артист! Поясни, шо ты имеешь в виду, а то я теряюсь в догадках.

- Например, не совершить подлость – это тоже поступок.

- Понятно. Пошел философский туман. Беседы на отвлеченные темы.

- По-моему, этот разговор имеет прямое отношение к той теме, которую мы сейчас обсуждаем. Не находишь?

- Да. Нахожу. Нахожу, что языком ты болтать умеешь. Это я уже поняла. Давно.

Люба резко затушила сигарету.

- Короче. Ты готов смыть портрет, чтоб мы увидели карту?

Я молчал.

- Ну, подумай, - Люба обняла меня за шею. - Это же такое приключение! Неужели не интересно?

- Очень интересно, но я считаю, что сначала мы должны посоветоваться с наследником картины. Он имеет полное право приять участие в решении судьбы портрета, который его прадед писал со своей возлюбленной.

- Ой, ну я не могу. Та ты прямо сам, как древнее ископаемое. Я вообще не думала, что сейчас кто-то может вот так рассуждать. У тебя с психикой все в порядке?

- Ну, ты же знаешь, творческие люди они все немного того…

- Та оно и видно.

- Правда?

- Невооруженным взглядом.

Люба отдернула штору и постучала в стекло. Прошла пара минут. Вдруг в дверь настойчиво бухнули, словно обухом.

- Чего стоишь? - усмехнулась Люба. - Гости пришли, открывай.

Я пошел. Но стоило мне слегка приоткрыть дверь, как моя крохотная комнатка мгновенно наполнилась людьми. У двери, в темноте, застрял громадный белобрысый детина. Я вспомнил – именно у него мы с Любой брали акваланги, перед тем как отправиться в подводный грот. Кажется, она называла его Геной. Следом, широко расставив локти, выдвинулся парень в спортивных штанах и белой майке. Его скуластое татарское лицо не предвещало ничего хорошего. Ближе всех, напирая на меня широкой грудью, встал загорелый бугай. Один из тех, что мы видели с Бугенсом возле рынка. Сильвер.

- Здорово, художник, - сказал Сильвер. - А мы как раз к тебе.

Гена зашел мне за спину и встал возле Любы.

- Ильяс, встань к окну, - сказал Сильвер татарину, и подошел ко мне вплотную.

- Добрый вечер, конечно, но вроде гостей не ждал, - я исподлобья оценивал диспозицию.

- Та ты не парься, художник, - сказал Сильвер. - Присаживайся, одну тему обтереть надо.

- Что за тема?

- Та так, про один портрет. Не кипешуй. Все люди взрослые, все про всё понимают. Вола вертеть не будем, а также устраивать дурной театр. Ты – знаешь, мы – знаем. Одному тебе все равно такой груз не поднять.

- Мы тебе поможем, - встрял Ильяс.

- Какой мне резон с вами делиться?

- Резон есть, - сказал Сильвер и кивнул на Любу. - Есть резон, художник. Волну не гони. Сделаешь, как надо, в доле – не обидим.

- Делим шкуру? А медведь в лесу, а лес – в Сибири, - усмехнулся я.

- Та давай решим непонятки, и все будет опочки! Стирай портрет и посмотрим, что под ним нарисовано.

У меня было не больше минуты на размышления. Я оглянулся на Любу. Она сидела в углу возле окна, словно окаменевшая. Надо было любой ценой изменить расстановку сил и потянуть время, сколько представится возможным.

- Чем же я стирать буду? - спросил я.

- Та хоть своим языком, - подсуетился Ильяс, но Сильвер остановил его:

- Ша! Что нужно, художник? Говори. Времени у нас немного, а надо еще дело сделать.

- Мне нужны реактивы?

- Шо еще за реактивы?

Я объяснил, что не могу работать над холстом без моих реактивов, а они в сумке в храме, где мы ведем реставрационные работы. После этого придется ехать в яхт-клуб в Казачку, куда я перенес недавно картину. Я объяснил, почему решил не держать ее дома.

Сильвер отдал команду. Ильяс и Гена должны были сгонять за сумкой.

- Не боишься с ним один оставаться? - ухмыльнулся на выходе Ильяс.

Сильвер щелкал зажигалкой:

- Давай бегом. Одна нога там, другая – здесь. До света должны все успеть.

Мы остались втроем. Я, Сильвер и Люба. Сильвер отвернулся к окну и достал сигареты. Люба сидела на табурете, как каменная. Я понял, что это наш шанс. Я бросился сзади на Сильвера и, схватив его массивную шею, начал душить. Но он был крепче и здоровее меня. Одним движением он вывернулся из захвата, и бросил меня на пол. Он прижимал меня коленом и душил, обхватив мое горло мускулистыми, загорелыми руками моряка.

Я хрипел. Позади Сильвера на столе стояла бутылка. Любе оставалось только встать со своего места и ударить Сильвера бутылкой по голове. Мы были бы спасены. Но она сидела неподвижная, как статуя и смотрела в окно. В глазах у меня потемнело. Внезапно Сильвер ослабил хватку. Он все еще прижимал меня коленом к полу, но душить перестал. Он сплел пальцы и слегка разминал их после борьбы.

- Знаешь, почему я тебя одолел? - спросил он меня совершенно спокойным голосом. -Потому что тебе этого хочется, а мне это надо. Ты хочешь выглядеть таким джентльменом, рыцарем. Играешь театр. А мне – это жизненно необходимо. Мне без этого никак. Мне надо выбраться из этого дерьма. Понимаешь? Надо!

Люба сидела, как окаменевшая. Сильвер оглянулся.

- И ей тоже! - он указал на Любу.

Она вздрогнула. Взгляд ее словно впервые за эти часы ожил.

Сильвер оскалился:

- Поэтому я зубами грызть буду.

Сильвер надавил мне на скулу своим тяжелым кулаком, приплюснув мое лицо к грязному, заплеванному полу. Потом выпрямился, встал и отошел к окну. Достал сигареты и закурил. Я сел на полу, пощелкал пальцами. Он усмехнулся и кинул мне пачку сигарет с зажигалкой. В медленном пламени таяло Любино лицо. Оно было спокойно.

Вскоре вернулись Ильяс с Геной. Привезли реактивы. Я проверил содержимое сумки. Было решено выдвигаться в Казачку.

- Ее будем с собой брать? - спросил Ильяс, кивнув на Любу.

- Зачем? - рыкнул на него Сильвер.

Парни погрузили меня в машину. Притиснули с боков на заднем сидении. Сильвер о чем-то долго говорил с Любой на крыльце. Мелкие мошки мельтешили у них над головами под ржавым куполом тусклой лампочки.

Потом Сильвер прыгнул за руль, и мы помчались по темным, кривым улочкам ночного города. Вскоре мы прибыли в Казачку. Машина, скрипнув тормозами, остановилась неподалеку от яхт-клуба. Я видел, как вдалеке уютным, теплым огоньком светилось окошко в скворечнике деда Игната.

Мы пошли в один из ангаров. Сильвер отомкнул ворота, зажег свет. Мы сходили к старому эллингу. Гена вытащил из мешка картину, приволок в ангар и поставил ее на верстак.

- Осторожнее, - процедил я сквозь зубы.

- Не рипи, - отозвался Гена.

Я смахнул с верстака стружку. Как смог закрепил картину, достал из сумки реактивы и начал осторожно снимать слой за слоем краски с портрета. Образ Любы таял на глазах. Сначала исчезла счастливая улыбка, потом ямочки на щеках, чуть вздернутый нос и светящиеся звездочки.

Медленно на холсте проступал топографический план какой-то местности. Ильяс стоял за моей спиной, потирая руки.

- Ну, ты исполнил, художник! Сильвер, ты – гений. В натуре – вот Бахчисарай, вот – Красный мак.

На карте не было надписей, но по характерным извивам местности, можно было узнать окрестности Севастополя.

- А это шо? – спросил Гена, ткнув грязным пальцем в белый крестик среди зеленых разводов.

- Ходжа-Сала – село татарское, - сказал Сильвер.

- Там и раньше село было, когда татар выселяли, - комментировал Ильяс. - В 90-х его заново отстроили. Новые дома – улицей – вот тут, чуть в стороне стоят, а крестом дальше отмечено – это там, где до войны дома были.

Холст подсыхал, и рядом с кодовым обозначением проявилась надпись. Сильвер забил итальянский текст в электронный переводчик, что-то пробормотал себе под нос и вдруг засуетился.

- Все, короче, я примерно выкупил, где это находится, - сказал он. - Поехали на месте разберемся.

- Этого с собой потащим? - спросил Ильяс, указав на меня.

- Да, - коротко ответил Сильвер.

- Шо его возить? - изумился Гена.

- Ша! Притухли! Я сказал!

Сильвер обвел стальным взглядом подельников, те разом притихли.

Пока парни спорили, я взял со столярных полок клочок бумаги и, делая вид, что протираю кисти, успел кое-что набросать на нем. Скатал бумажку в крохотный свиток и зажал между пальцами.

- Мне бы выйти, - оглянулся я на парней. - Раз мы еще не закончили.

- Геныч, проводи, - кивнул Сильвер.

- Слушаю, кэп.

Мы с Генычем вышли в темноту. Только золотые ленты огней на волнах. Геныч остановился возле кустов. Я пошел мимо пирса.

- Ты куда? - окликнул меня Гена.

- Ну, не под дверью же!

- Интеллигент! Не вздумай бегать, догоню, ноги вырву.

- Была нужда…

Я подошел к ветхому эллингу и сунул руку в холодное, темное, пустое нутро старой морской мины.

Машину трясло в темноте на ухабах каменистой дороги. С боков мрачно громоздились черные горы.

- Чё, боишься, там тебя и похороним? - острил Ильяс, пока мы ехали. - Правильно, места там глухие. И из местных к мусорам никто не побежит.

- Нет, не боюсь, - я старался казаться спокойным, не хотелось терять лицо перед этой швалью. - Вот вы о чем сейчас думаете? Каким бы добром разжиться, всякого дерьма себе накупить? Да?

Пацаны притихли. Даже Сильвер, сидевший за баранкой, начал прислушиваться. Их трое, все крепче меня, а у меня против них только одно оружие – характер. И я стал рассказывать им про их дальнейшую жизнь.

- Ну и что дальше? Взять кредит на «Лексус»? Ипотеку на евро-студию? Плазму на стенку повесить? Хайтеком все залепить? Девайсами модными обложиться? Ха-ха, я бы порекомендовал всем мелким потребителям вроде вас складывать всю эту фанаберию где-нибудь навроде могильного холма. И вот, идешь, значит по кладбищу, а вокруг к небу вздымаются курганы разного хлама: ржавые холодильники, порченые ноутбуки, сломанные телефоны, машины покореженные и вышедшие в тираж микроволновки. Ну, то есть – собственное все, на что ушла жизнь. Может, хотя бы тогда, оценив это зрелище, такие как вы станут любить бытовую технику чуть меньше и ценить каждый миг этой жизни чуть больше…

До Ходжа-Сала ехали в абсолютной тишине.

Глава 13

Ходжа-Сала

Ночь принесла прохладу. Я поежился. Вокруг мрачно поднимались горы, словно пытаясь отрезать пути к отступлению. Шар белой луны стоял над хищными отрогами. Тишина давила неясностью мотива.

У подножья притаилось село Ходжа-Сала. Заново заселенное, вывезенными отсюда когда-то крымскими татарами. Улица серых одноэтажных бетонных коробок. Вместо окон – слюда. То ли у татар не было денег вставить стекла, то ли их и так все устраивало.

Почти час мы блуждали в потемках. Сильвер рассматривал карту, подсвечивая себе фонариком. Тонкое пятно луча нервно приплясывая по стеклу компаса перебегало к отметинам на плане. Я шел за Сильвером. Меня конвоировал Ильяс. В хвосте колонны понуро шагал Геныч.

- Та я и так тут все знаю, - шипел Ильяс. - Дальше надо идти. Вон к тем развалинам. Больше тут и спрятать негде. Эти дома недавно построили, а там давно уже никто не живет. С войны – руины.

- Давай посмотрим, - согласился Сильвер.

Мы подошли к развалинам старого дома. Похоже, он здесь стоял еще до выселения татар, а следовательно – до войны. Вместо пола щербато коробились сгнившие доски. Из стен торчала пакля. Внизу темнело небольшое углубление, засыпанное обломками и сушняком.

- Погреб тут был, - присмотревшись, сказал Сильвер. - Тут надо искать.

Ильяса, как самого сведущего, послали за шанцевым инструментом. Неподалеку парой теплых окон тлело татарское селение. Когда Ильяс вернулся, в руках он нес две лопаты, а из-за пояса угрожающе топорщились кинжального вида ножны, перемотанные черной изолентой. Ильяс кинул лопаты Генычу. Тот принялся мотыжить сухую, каменистую почву.

- Помочь не хочешь? - угрюмо спросил Сильвер.

- Сам справится, не маленький.

Ильяс набивал короткую трубочку.

- Не работал, а уже перекуриваешь? - Геныч злобно швырял землю лопатой.

- Надо пробу снять, - сказал Ильяс.

Он закурил трубку. Во тьме рассеялся сладковатый дым марихуаны.

- Где успел надыбать? - усмехнулся Сильвер.

- Земляки угостили.

- Ну-ну. Смотри не поплыви.

- Я берега знаю.

Вскоре Ильяс присоединялся к Генычу. Вдвоем они быстро разбросали обломки старой кладки и подняли пласт земли. Внезапно лопата глухо ударила в дощатую поверхность.

- Есть контакт! - радостно пробасил Геныч.

С удвоенной силой охотники за сокровищами продолжили раскопки. Сильвер помогал, давя на подельников своей угрюмой индивидуальностью. Это ускорило результат. Под штыками лопат стало чаще громыхать.

- Ша, - прохрипел Ильяс. - Погоди.

Он достал из-за пояса черные самодельные ножны и медленно вытянул старый австрийский штык. Белая сталь хищно мигнула луне. Осторожно вырезав тонким лезвием кант по земле, Ильяс очертил границы ящика. Геныч копнул два раза и сделал углубления с боков. Геныч с Ильясом поддели ящик за ухватистые ручки и вытащили клад на поверхность.

Лопаты были брошены. Подельники расселись кружком возле добычи. Они напоминали стаю гиен. Общую схожесть дополняли голодные глаза и судорожные движения. Трусливая стая поглядывала на вожака. Сильвер присел на корточки, открыл защелки и поднял крышку ящика. Звонко посыпались монеты. Ильяс и Геныч потянулись к сокровищам. Послышалось усердное сопение. Парни слюнявили пальцы и терли древнюю чеканку. Ильяс шкрябал золотую табличку лезвием штыка.

- Н-да-а-а, - разочарованно протянул Сильвер, перебирая монеты. - А золотишка тут меньше, чем я думал.

- Спалимся мы с этим антиквариатом, Сильвер, - скривился Ильяс. - Сгорим синим пламенем. Выкупаешь?

- Ну?

- Надо золото переплавить в бруски, а прочий балласт – в море. И никаких вопросов. Выкупаешь?

- Допустим.

- Геныч, - обернулся Ильяс. - Сможешь переплавить этот древний металлолом?

- Можно попробовать, - пожал плечами Геныч.

Тут я не выдержал.

- Обезьяны! Это же память тысячелетий. У вас совсем мозги отбило? Ослепли от золотого блеска? Что творите?!!!

- Пасть защеми, - спокойно сказал Геныч.

- Кретины! - злобно выдохнул я. - Питекантропы!

Тут взвился Ильяс и подскочил ко мне.

- Тебе сказали, завали свой поганый рот!

Ильяс ударил меня точно и крепко. Его костистый кулак косо прошел по моей скуле. Я согнулся.

- Ну, как наелся? - спросил Ильяс.

- В процессе, - я сплюнул кровью в темноту, - идет шестая перемена блюд, ем перепелку в соусе амбер…

- Пацанчик с юмором, - усмехнулся Сильвер.

- У Любки всегда был хороший вкус, - ощерился Ильяс.

- Да пошел ты! - кровь насочилась под язык, и я плюнул татарину прямо в его наглую харю. Мне стал надоедать этот спектакль. Ильяс выхватил штык. Луна взошла над горами и освещала темную, как могильный ров, яму. В тусклом свете бликовали рассыпанные из ящика монеты. Ильяс уставился на меня пустыми обкуренными глазами. Ухватил одной рукой за плечо. В другой у него был зажат клинок. Тяжелое, плоское лезвие, ржавое в середине и добела отточенное по краям. Холодное острие плясало возле моей шеи.

- Ты видишь, я торможу! - шипел Ильяс. - Мне по барабану! Видишь?!

- Ильяс! - повелительно окликнул подельника Сильвер. - Кончай.

Ильяс обернулся и рот его оскалился в хищной ухмылке. В темноте белели бессмысленные глаза.

- Сейчас я его кончу…

Договорить он не успел. Пространство вокруг нас стало вязким, а время словно изменило течение свое и стало медленным и тягучим. Я вывернул руку татарина на излом. Плоский австрийский штык зазвенел по булыжникам. Парни удивленно пялились друг на друга. Движения их стали замедленными. Только я, каким-то чудом, сохранил прежнюю скорость. Я не дал им опомниться. Резко толкнул Ильяса на камни. Он полетел во тьму, задыхаясь проклятиями на двух языках. Сильвер сидел на корточках возле ящика, рассматривая в неверном свете фонарика монеты. Он медленно поворачивал голову в мою сторону. Туповатый Гена растерялся. И все их движения были, как во сне.

Вдалеке мигали огни татарского селения, но туда бежать не было смысла. Мог напороться на земляков Ильяса, и еще неизвестно какой прием они бы мне устроили.

Я бросился в темноту. Перепрыгивая с камня на камень, я молил богов только об одном, чтобы не споткнуться. Я не знал куда мчусь. Свистел ночной ветер. Где-то пронзительно ухала птица. Звезды рассыпались по небу, мерцая, словно в нервной дрожи. Единственное, о чем я мечтал, поскорее убраться из этого страшного места, вырваться из этой жуткой ситуации. Вдалеке на фоне серого неба темнел горный склон. Я загадал: если добегу до него, то буду спасен. Мелкий щебень щелкал под ногами, грозя вывихнутой стопой или смертельной ловушкой. Вдруг я услышал хриплое дыхание за спиной. Казалось, огромный зверь преследовал меня среди скал. Я обернулся на бегу. За мной гнался Сильвер, заслоняя яму с сокровищами и подельников своей могучей, широкой фигурой. В кулаке у него белел нож.

Какое-то время у меня получалось держать дистанцию. Но преследователь был проворнее, и видимо не раз прыгал по этим камням. Вскоре я начал выдыхаться. Сильвер загнал меня на самый гребень скалы. Я стоял спиной к пропасти и слышал, как в бездну осыпаются валуны, ударяясь в полете о рваные глыбы известняка. С шорохом замирали звуки среди зарослей у подножья.

Сильвер подходил медленно. Все ближе и ближе. Он не спешил. Он считал эту схватку решенной.

Вдруг что-то сдвинулось в мутном мареве за его спиной. Вместе с рассветом, из тумана, начали подниматься мрачные тени. Они колебались в сумраке и приобретали очертания людей. Темный морок, что колебался над бездной, рвался от их движений. Они надвигались на нас медленно и неотвратимо. Темные, жутковатые фигуры в сером тумане. Их было много.

Сильвер стоял к ним спиной и ничего не видел. Я же почувствовал, как мороз пробирается у меня между лопаток. Я попятился назад и едва не поскользнулся. Ранняя роса выступила на камнях. Могильным холодом дышала земля. Темнела пропасть за моей спиной.

Среди скал поднимались фигуры вооруженных людей. Их черные силуэты почти сливались с густыми сумерками. И тут я различил в матовой дымке тумана форму морской пехоты.

По камням перебегали матросы-срочники, а среди них – несколько рослых контрабасов. У контрактников была одна очень точная опознавательная деталь, рукава были закатаны по локоть, а на шевронах – киммерийский грифон на золотом якоре.

Сильвер обернулся. Он увидел матросов, сплюнул и ощерился:

- Ну шо ж? Гореть – так красиво.

Кольцо вокруг нас сужалось. Рядом, на камнях, стояли морпехи в полной боевой выкладке. Сильвер еще раз посмотрел на меня, скривился и выбросил в пропасть нож.

Внизу, возле ямы, у старых татарских развалин кого-то паковали. Оттуда доносились сдавленные крики, возня, глухие удары и ругательства на двух языках.

Сквозь цепь матросов к нам шел капитан. Позади него, чему я искренне удивился и обрадовался, семенил дед Игнат.

- Который из них? - спросил капитан.

- Этот, - дед указал на меня трясущимся крючковатым пальцем.

- Остальных пакуйте в грузовик, - скомандовал капитан.

У дороги стояли – крытый «Урал» и легковой «УАЗик» – с обозначениями Береговой охраны. Мы шли к машинам. Впереди матросы конвоировали Сильвера. Он сложил руки за спиной и шел, насвистывая: «Морячек молодой и красивый, край родной навсегда покидал»…

Дед Игнат похлопал меня по спине и хрипло рассмеялся:

- Прочитал я твою бумажку.

Я улыбнулся и вытер пот со лба. Сработал мой трюк с запиской, которую я опустил в нутро старой морской мины, когда Геныч меня выводил оправиться. Только я боялся, что дед Игнат не заглянет в свой импровизированный холодильник до утра. Хорошо, что я просчитался.

Сильвера, Ильяса и Гену морпехи затолкали в кузов. Судя по тому, как оживленно колыхался брезент, между матросами и искателями сокровищ шла энергичная полемика. Мимо два морпеха пронесли на носилках ящик с монетами.

- Чего там? - капитан прикрыл от ветра зажигалку и прикурил.

- Древности, - пожал я плечами. - В основном монеты.

- Драгметалл?

- Не без того.

- Тогда понятно. А ты как попал в эту компанию? Где живешь? Чем вообще занимаешься?

- Художник. Реставрирую старый храм.

- Вон оно как! Кстати, знаешь, что там будет после ремонта?

- Нет.

- Музей древностей, - усмехнулся капитан, разгоняя широкой ладонью облако сизого папиросного дыма. - Считай, ты для него раздобыл первые экспонаты. Так-то.

- А вы откуда знаете, что там будет музей?

- У меня сестра работает в этом, как его…В «Управлении охраны объектов культурного наследия». Вот.

- Сестра? – спросил я.

- Да. Старшая, - вздохнул капитан. - А ты что и с ней знаком?

- Вероятно, да.

- Ну, удивляться не приходится. Севастополь – город не большой.

Капитан посмотрел на часы и махнул матросам:

- Закрывай борт, поехали.

Ветер нес с моря рассвет. Над дорогой стелилось облако. Машины трамбовали пегую крымскую пыль.

Глава 14

Бугенс рассказывает все

Наступила осень. Сеялся дождь. С моря задувал южак. Я получил новый заказ, но для этого предстояло ехать на работу в Петербург. Мне не хотелось покидать Севастополь, но работы тут не было. Да, и все случившееся за последнее время изрядно выбило меня из колеи. Надо было привести нервы в порядок. Я нехотя собирался, но все-таки где-то в глубине души понимал, что так будет лучше для всех. Если я хотя бы ненадолго покину город.

С Любой мы с тех пор больше не виделись. Она исчезла из моей жизни. Исчезла из города. Никто о ней ничего не слышал. Может быть, это было к лучшему. Ураган событий, захлестнул нас и в этом шторме эмоций мы вряд ли cмогли бы нормально поговорить после всего, что случилось с нами. Тем более, не смогли бы встречаться, как раньше. Как-то я краем уха слышал, что она работает в какой-то лечебнице, ухаживает за умирающим кубинским парнем.

Вскоре буря сменилась затишьем. Непогода ушла. Пригрело ласковое сентябрьское солнышко. Начинался бархатный сезон. Улицы опустели, отдыхающих стало меньше. В городе стало тише, спокойнее и уютней.

Работы в храме подошли к концу. В некоторых помещениях уже выставляли стенды для экспонатов будущего музея. Вскоре там должны были появиться и спасенные нами монеты древнего клада.

После работы я пошел проветриться. Отправился на площадь Ушакова. Деревья роняли подсохшие листья. Справа возвышалась белокаменная башня Матросского клуба с позолоченным шпилем и угловатыми часами, смотрящими на все четыре стороны света. Квадратные куранты ударили один раз и заиграли «Легендарный Севастополь». Был час дня.

Я словно блуждал в лабиринте. Миновал 5-ю Бастионную и потерялся среди узких улочек Артиллерийской слободки. Вокруг теснились старые потрескавшиеся дома под рыжими черепичными крышами. С белых стен сползали на жердях плети винограда. В камне торчали ракушки, которым, наверное, уже миллион лет, а среди травы желтели цветы, что родились вчера и завтра погибнут. И в небе – вечное солнце.

Под ветром трепетало стираное белье. Среди белого камня чернели, глубоко засевшие в известняк штуцерные пули, времен первой обороны.

Белое сентябрьское солнце нагрело цоколь памятника лейтенанту Шмидту. В траве играл сухими листьями котенок. Легкий бриз ерошил его мягкую шерсть.

На душе было одновременно спокойно и чуть тревожно. То ли от предстоящей дороги, то ли от всего пережитого здесь, легкий трепет волнения щемил сердце. Меня словно укачивало в знойной тишине, а потом внезапно пронзало студеным сквозняком.

В Карантинной бухте плеск волн похож на шум беспечно льющейся воды. Ветер от берега, и волны пологие, без гребней. Я сижу среди камней. Рядом ощетинился колючий кустарник.

На углу Катерной сохранилась круглая башня Шестого бастиона. Если встать на парапет лестницы, хорошо видно берег Херсонеса, купол храма, и дальше современные высотки у Камышовой бухты. Над побережьем остывает закат, солнце уходит в море, слегка продавив, как расплавленная капля, ярким светом линию горизонта. Солнце бросает алые отсветы на Городской холм – на белые стены, на изумрудные заросли, на купол Владимирского собора. Ярко пылает золотое навершие храма. Этот огонь виден издалека. Недаром собор отмечен в лоциях и на картах, как знак для тех, кто ведет корабли. Как говорил дед Игнат, знаки нужно распознавать вовремя. И на море, и в жизни.

Незадолго, перед отъездом я случайно встретил на улице Бугенса. Было темно. Снова похолодало. Моросил дождь. Мы подняли воротники курток. Бугенс продрог. Мы зашли в пивную. За высоким столиком, он по своему обыкновению стал разговорчив. Не знаю откуда, но похоже он был в курсе всех тайн этого города. Он-то все мне и рассказал за кружкой мутного пойла.

Тонино Бриндизи знал о тайнике своего прадеда. Еще в детстве старый князь рассказывал ему о войне и морских походах, о таинственной южной красавице. В юности, поступив в университет, на факультете славистики Тонино довольно сносно выучил русский язык. Потом арендовал яхту и пошел в Севастополь. Здесь он буквально в первые же дни познакомился с Любой. Очарованный ее красотой, болтливый итальянец, желая произвести впечатление на девушку, выложил ей все, что знал. О карте с отметкой. О тайнике в подводном гроте, где хранился портрет. И о зарытых где-то в каменистой, крымской земле сокровищах.

Люба поспешила с этой информацией к Сильверу. Когда-то они встречались, и Люба знала, что сможет его контролировать, в отличие от легкомысленного итальянца.

Вечером Сильвер с корешами пробрались на яхту Тонино и начался серьезный разговор. Но испанцу повезло. В тот момент он испытывал костюм для подводного плавания, и еще не успел снять акваланг. Когда парни начали неласково трогать его руками, итальянец ухватил обоих подельников Сильвера и вместе с ними повалился за борт. Пока они втроем боролись неподалеку от берега, начался шторм и угнал яхту в открытое море. Подручные Сильвера начали стремительно выгребать к причалу, а Тонино выбрался из моря только, когда город накрыла тьма и гигантские волны рушились на потемневший пляж. Итальянец судорожно загребал руками гальку, но холодный прибой отбегая, норовил утащить его снова в пучину. Тонино рыдал и молился. Он едва сумел вылезти на берег. И потом несколько суток отлеживался в отеле, пока ему не позвонили из порта и не сообщили о том, что его яхта нашлась.

Увидев на берегу Любу, итальянец сразу забыл о своих злоключениях. И никак не связал ее с ночным нападением.

Бугенс рассказывал обо всем этом с едва скрытой иронией, как об удачно проведенной каперской операции. Он восхищался Любиной ловкостью, а у меня в груди поднималась волна обиды и горечи.

Единственное чего я никак не мог понять – это, что ее заставило остаться с умирающим Пабло Пересом. Но это было для меня уже не важно. Я расплатился за пиво, закурил и вышел под дождь…

Глава 15

Пятый корпус

Перед самым отъездом в Питер, когда уже был собран рюкзак и куплен билет, я все-таки понял, что не смогу уехать, не попрощавшись с Любой.

Целый месяц я скитался по Севастополю в одиночестве. Днями читал на полюбившейся лавочке на Историческом бульваре, в тени развесистого каштана. Я привык отдыхать здесь после работы.

Строчки морской рябью шли у меня перед глазами. Я снова и снова перечитывал один и тот же абзац. Или ветер начинал вместо меня перелистывать страницы. Сентябрь подходил к концу. Сухие литься каштанов шуршали по Большой Морской. Я бродил по серым булыжникам, ощущая всю тяжесть осеннего неба.

Я шел, не различая дороги, а мимо меня проплывали, сбросившие кору, белые стволы платанов. Их нагая плоть светилась среди зеленой листвы. И мне казалось, будто с меня самого содрали кожу, и обнаженная душа моя мается под налетами холодного ветра. Стоит любому прохожему заглянуть мне в глаза, он поймет, сколько боли накопилось во мне. Поэтому я сторонился людей. Почти все время я старался быть один.

Но однажды ноги сами привели меня в Казачку. В яхт-клуб. Я остановился возле ветхого эллинга. С дощатой площадки, где возвышался мезонин, спускался дед Игнат. Мы закурили, разговорились. Он достал прохладную бутыль «Мадейры» и поделился со мной. Сладкое вино притупило боль, сняло усталость. Дед обрадовался собеседнику, шутил, делился последними новостями, иногда сбиваясь на воспоминания о прошлом. Случайно я узнал у него, что Люба устроилась сестрой-сиделкой в Пятый корпус форосского санатория. С последним глотком вина беседа иссякла.

Дома я еще раз все обдумал. У меня оставалось все меньше времени, чтобы встретиться с Любой и поговорить. Дни сгорали, как бумажные.

И сколько бы я не пытался отвлечься, одна и та же мысль тревожила меня и не давала покоя. Я брал книгу или пытался рисовать, и карандаш замирал в руке, а лист сдувало ветром на пол, фраза оставалась недочитанной, и веером распухали листы в отложенном томике. Однажды я не выдержал и решил ехать.

Автобус катил по пыльному шоссе. Приближался Форос. Слишком многое произошло со мной за последнее время. Мне пришлось столкнуться с невероятным количеством зла, которое ворвалось в мою жизнь. Но развитие и происходит только с ростом зла, в разногласиях и в подъеме над ним. Эти разногласия должны стать фундаментом гармонии, а не раскола личности. Наше развитие и заключается в том, чтобы меняться. И свобода выбора состоит в том, чтобы вовремя принять обстоятельства и состояния бытия, до тех пор, пока они не обрушились на тебя в непоправимом виде. В форме катастрофы. Наше преображение изначально строится на чувственном восприятии, и только потом сознание интерпретирует опыт в виде отчетливых мыслей. Возможно это те самые знаки, которым я должен следовать? И когда я увижу, что прежние знания мне уже не помогают, мне пора обратиться за новым опытом, новыми чувствами и новыми знаниями, чтобы совершить шаг в будущее. Это и есть настоящий подъем.

Новое постигается только в столкновениях противоположных свойств окружающей среды. Нужны и страдания, ибо они дают толчок. Дают ускорение нашему движению в реальности. И при таком ускорении они обращаются в страдания любви, не столько подталкивая, сколько увлекая нас вперед. Сделать новый шаг – это, в первую очередь, принять новые свойства среды. И если ослабить усилия, огонь тут же угасает. Движение замедлится.

Не следует полагаться на вчерашние заслуги. Очень быстро они становятся недостатками. Только постоянное преодоление может двигать вперед. Напряжение, как мускулы стрелка, сжимающего лук. И точный взгляд, обнаруживший цель.

Если я не сделаю, кто сделает? Если я сделаю только для себя, то зачем я? И если не сейчас, то когда?

Начиная новое движение нужно радоваться напряжению, которое оно приносит с собой, ибо с этого начинается достижение цели.

Я прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь понять, правильно ли я сделал, что поехал. Сколько было передумано за эти дни, и вот сейчас в последний момент я опять обдумывал, свои действия. Однако сколько бы мыслей не теснилось в голове, решение было мною принято. Я мог загадывать, что угодно и полагаться на мистические знаки, которые сам для себя выдумывал, прогнозируя неведомую удачу. Или уверять себя, что эта встреча ни к чему не приведет, и вся эта поездка – блажь и не стоило совершать лишних усилий. Все эти мысли терзали меня, но уже не имели никакого значения. Как я уже сказал, решение было принято, и отступать я не собирался. Я не только натянул лук, но выпустил стрелу.

В первую очередь следует отмести, все что отвлекает, что тормозит движение. Ведь сколько раз я зарекался загадывать. К чему наполнять настоящее фантомами, ведь будущее неизбежно. Ведь все движется? Движется. Хотя и медленно. Словно некогда полные сил рысаки подустали тянуть эту повозку, и еле плетутся. Хотя, если вспомнить… они очень часто бывали такими. Когда время течет, как смола. И как этим рысакам только удавалось прежде покрывать громадные расстояния? Наверное, ночью, когда я сплю? Или, когда я счастлив… Тогда время летит. Самые лучшие моменты всегда стремительно проносятся, и только память способна их ненадолго вернуть. И вот теперь я снова бьюсь в нетерпении! И мне хочется гнать окаянных тварей, но я знаю, каждый удар по их спинам, отзовется жгучей болью на мне. Что же делать? Нужно взять себя в руки и выйти. Набраться сил, мужества и выйти наружу. Так и сделаю.

Автобус резко затормозил. Я проснулся.

В приемном покое я назвал Любину фамилию и меня пропустили. Я накинул белый халат и пошел по прохладным коридорам Пятого корпуса. В отдалении гулко стучали женские каблучки по бледному кафелю. Ветер играл шторами. На фоне окна я увидел знакомый силуэт. Люба была в белоснежной форме медсестры. На голове шапочка, стан туго обернут в медицинский халат. Она не заметила меня и вошла в палату. Я не успел, а может не сумел окликнуть ее, и пошел следом. Взяв холодную медную ручку, я помедлил секунду, а потом осторожно отворил дверь.

В палате стояла всего одна кровать. Да и палата была небольшой, словно келья. Люба склонилась над пациентом. Это был смуглый, черноволосый парень. Когда-то я видел его на пирсе вместе с Любой. Я даже помнил его имя – Пабло Перес – кубинец.

- Добрый день, - Пабло едва разлепил ссохшиеся, потрескавшиеся губы. Он смотрел мне в глаза.

- Меня зовут Пабло, а вас?

Я представился. На мой голос обернулась Люба. В ее глазах мелькнуло удивление.

- Что ты здесь делаешь? - спокойно спросила она.

Но я не смотрел на нее. Я не мог отвести взгляда от лица этого парня. Казалось, на нем навсегда застыла маска абсолютного страдания. Кожа пожелтела, под глазами назрели бурые пятна, и только глаза, светящиеся, полные жизни, горели на этом почти уже мертвом лике.

Наконец я взглянул на Любу.

- Я приехал. Нам надо поговорить.

- Хорошо, я сейчас, - Люба поставила на тумбочку склянку с лекарством и поправила капельницу. - Мне только нужно отпроситься у дежурной сестры.

Она прошла мимо меня, потом ненадолго замерла у двери.

- Побудь пока здесь.

Я кивнул, и мы с Пабло остались вдвоем. Неожиданно он заговорил со мной.

- Сегодня мне снился сон, - тихо сказал Пабло.

- Разве вам следует говорить? Это не вредно? Вам разрешили врачи?

- Разрешили. Мне теперь можно все, - слабо улыбнулся он.

- Хорошо.

- Мне снилась сельва. Густой, непроходимый, влажный лес, полный ярких красок и таинственных звуков. Птицы летали между ветвей. Огромный бледно-зеленый богомол перебирал своими лапками на коре дерева. Я пробирался сквозь заросли, прорубая путь старым мачете. Его гладкая рукоятка, отполированная шершавыми, трудовыми, крестьянскими руками, удобно лежала у меня в сжатой ладони. Среди тонких листьев дерева я сорвал плод гуавы, надкусил его розовую плоть, почувствовал, как течет сок у меня по щеке и, как приятно задохнуться его сильным и душистым ароматом…

Пабло сказал несколько слов по-русски, и перешел на испанский. Я уже ничего не понимал, но не перебивал его, слушал напевную, незнакомую речь и смотрел в его живые, трепещущие, горящие глаза.

Вскоре вернулась Люба, она поправила оделяло на кровати Пабло, и мы вышли с ней из корпуса санатория на улицу. Вдали шумело море. Люба остановилась возле высокого камня и спросила у меня сигарету. Я чиркнул зажигалкой.

- Неужели ничего нельзя сделать?

- Если, что-то изменится – это будет чудо. Так говорят врачи, - она выпустила в сторону витую струйку дыма. - А чудес, как известно, не бывает.

- Ты останешься здесь?

- Я нужна ему.

- Но и мне ты тоже нужна.

- Ты бы хотел быть со мной, - усмехнулась она. - А ему я нужна.

Вдоль дорожки до самого спуска к воде, тянулась сплошная каштановая аллея. В сентябре листья-звезды на старых деревьях подсыхают по краям и шелестят тихо, словно шепотом выговаривают самые нежные слова. Небо в нитях белых лучей среди листьев кажется почти прозрачным. Солнечный свет рассыпается по асфальту, осколкам ракушек, скамейкам и белым стенам пушистыми пятнышками. Они дрожат и скачут друг подле друга.

Стены санатория сливаются с белыми громадами корпусов. Вокруг бегут извилистые дорожки, каменистые тропинки, изогнутые лестницы, опоясанные невысокими, фигурными колоннами балюстрад. Рядом в жесткой траве рассыпаны мелкие желтые цветы адониса. С оград пышными валами обрушиваются плети виноградных листьев.

Люба все время вспоминала то злополучное свидание с Пабло в ночи, во время сестринской вечеринки в санатории. Она снова чувствовала холодные ладони Пабло на своих запястьях. Его нелепую позу возле ее ног. Лицо, скрытое белым подолом платья. Теплое дыхание. Глухой шепот в синих сумерках. За секунду до того, как огненная волна стыда обрушивалась на нее, снова принося с собой воспоминание о взрыве хохота.

Люба вздрогнула, зябко поежилась и жадно затянулась табачным дымом.

Что могла рассказать мне Люба? Что это свидание в ночи на берегу моря, показалось ей таким картинным, что она уже не в силах была сдерживаться и захохотала. Что она давно разучилась воспринимать человеческие слова и выражения чувств на полном серьезе. Что потом очень долго она не могла простить себе этот взрыв смеха. И встретив меня, кинулась в наш роман, как со скалы головой вниз, только бы забыть этот взгляд Пабло, взгляд смертельно раненого человека, который она успела рассмотреть тогда в последний момент в черноте непроглядной ночи.

«Лейкоз – заражение крови. Термическая стадия», - били кровью в висках слова молодого доктора. А потом позвонила ее знакомая медсестра из санатория и сказала, что Пабло умирает и ему осталось жить всего несколько дней. Тогда Люба обернулась и увидела нас с Тонино за столиком летнего кафе. Веселых, ведущих непринужденную беседу, вальяжно развалившихся в плетеных креслах. И она мгновенно представила себя, еще минуту назад, сидящую за этим столиком, с белой скатертью, с бокалами и пузырьками игристого вина на тонких стенках. Сигнальные огни с рейда тонкими золотыми лучами преломились между ресниц, и она отвела взгляд в сторону. Чтобы не быть замеченной она начала копаться в сумочке, достала сигареты и спички, но огонь никак не раздувался на ветру. Бесцельно сыпались искры с кремня.

Деревья бросали сухие листы в стену санатория. Люба потушила сигарету о высокий камень. Лаконичность ее ответов должна была намекнуть внимательному собеседнику, что беседа давно потеряла смысл.

- Я не знаю сколько он проживет, - тихо и спокойно сказала Люба. - Но пока он жив, я останусь с ним. Не хочу тебе больше ничего объяснять. Да ты и не поймешь.

Что я мог ей ответить?

Глава 16

Днем, в кунсткамере

В ледяном Петербурге люди умирают от одиночества. Где-то, не видно где, садится солнце. Алые отсветы холодно блещут на окнах. Серая даль Невского проспекта. Наверху торчит покрытый плесенью глобус на доме Зингера. Небо немо и безразлично. Мороз и болотная влага рвут кожу лиц, словно миллиарды микроскопических игл. Замкнутый, каменный город суров и холоден. За фасадами прямых, как линии, улиц – гниль и отчуждение. Стены домов, как всегда угрюмые, холодные и серые, словно неумытые, обесчещенные и униженные бродяги. Свинцовая рябь Невы и бездушие подворотен. Тоскливые колодцы дворов. Черными клопами ползут по Троицкому мосту пешеходы, тенями проносятся машины. На сером фоне вдали горит шпиль Петропавловского собора. Ветер.

По будням, днем, в кунсткамере почти никого не бывает, особенно зимой. Туристы привыкли видеть Петербург летом, белыми ночами, катаясь на катерах по каналам и речушкам, рассматривая золотых грифонов и решетку летнего сада. Все это не более чем ширма. Настоящая достоевщина залегает глубже в обшарпанных стенах старых коммуналок на Гороховой улице, в зловещих подворотнях Лиговки, в подвальных публичных заведениях Старо-Невского проспекта.

Я рассматривал под стеклянными витринами черепа приматов. И вспомнился мне один случай. То ли слышал я о нем от кого-то, то ли где-то читал. В общем, биологи, а может антропологи решили провести эксперимент. Тема была обозначена так – «Деньги и приматы». В ходе исследования оказалось, что внедрение финансовой системы в стаю обезьян дает потрясающие результаты.

Теперь для получения пищи обезьяны должны были совершать определенные действия. Например, нажимать рычаг. Причем работа сопровождалась немалым усилием, но за ее исполнение приматы получали – нет, не пищу, как обычно, а некий универсальный эквивалент, а точнее – деньги. В данном случае, это были разноцветные пластмассовые жетоны. Существовала и цветная дифференциация жетонов. Например, за желтый можно было купить у экспериментаторов один банан, за зеленый – два, а за красный получить гроздь винограда или что-то вроде того.

Короче, ученые внедрили стае обезьян – экономику. И оказалось, что это действие резко очерчивает и разделяет психотипы приматов.

Что вы думаете, произошло? Правильно! Обезьянье общество расслоилось. В нем появились свои бездельники и свои трудоголики, грабители и накопители. Свои олигархи. Одна обезьяна умудрилась выжать рычаг раз сто! Так ей хотелось разбогатеть! А кто-то из приматов предпочитал не работать, а отнимать жетоны у других, пользуясь индивидуальными особенностями организма – проще говоря, грубой силой. Были приматы, что ленились работать и стояли возле рычага с протянутой рукой в ожидании, когда кто-нибудь добрый кинет им в лапу жетончик.

Но главное, что отметили экспериментаторы, у обезьян проявились те черты характера, которые ранее не были им свойственны в принципе. Алчность, жестокость, подозрительность и ярость в отстаивании накопленных капиталов.

Обезьяны быстро научились использовать деньги не только в отношениях с экспериментаторами, но и друг с другом. Приматы, которым хотелось поиграть, покупали у других игрушку за жетончик. Вскоре обезьяны стали покупать не только еду и предметы, но и услуги. Например, одна обезьяна могла поискать у другой в шерсти блох за деньги. Ученые и глазом моргнуть не успели, как обезьяны уже вовсю торговали друг с другом: меняли жетоны на орехи, бананы, конфеты, на самих себя.

Я вышел из кунсткамеры, чтобы подышать свежим воздухом. Меня слегка подташнивало от заспиртованных младенцев и тому подобных питерских развлечений. Я миновал Зоологический музей. Прошел по Биржевой площади мимо фальшивых маяков ростральных колонн.

Под снегом, свинцовыми волнами шевелилась Нева, обрастая серым льдом. Я шел через сквер по Стрелке Васильевского острова. Надо было спешить в наемную комнату на Петроградской стороне, я уже замерз.

Вечером на коммунальной кухне собралось общество. Шли обычные разговоры, замешанные на отстоявшейся годами питерской желчи. Любовь – тут считается чем-то вроде проказы. Тех, кто осмелился довериться настоящему трепету плоти – здесь травят. Зато теоретическое женоненавистничество в особом почете у коренных петербуржцев.

Один коллега-художник, из местных, познакомил меня с такой доктриной. Он говорил:

«У меня нет ни одной любимой поэтессы или писательницы. Я вообще считаю, что женщинам не надо этим заниматься. Никогда не читал ни Цветаеву, ни Ахматову, ни даже Агату Кристи. Был случай, раз увлекся одним зарубежным писателем. Полюбил его книги. Конечно, где-то перевод кривой, или там еще что-то…Но в целом глотал тома, как с конвейера, один за другим. И вдруг попадает в руки очередная его книжица… И – не идет! Ну, просто, через пень-колоду… Потом смотрю: переводчик – баба. Есть конечно исключения. Там, Лариса Шепитько (Веру Хитилову – не предлагать) или Райт-Ковалева. Но они лишь, подтверждают правило. Не женское это дело: писательство, поэзия, режиссура, живопись. Может быть, редактура – на худой конец, но лучше и без нее. Место женщины на кухне и в постели. В промежутках может заниматься своими делами, там в магазин сходить или книжку почитать. Но в целом… Нет, я конечно все понимаю. Можете обозвать меня мизогином. Я не обижусь. Хотя это будет и несправедливо. Я люблю женщин. Именно поэтому и полагаю, что разного рода феминизм убивает в дамах саму женственность».

Звучало грубовато, но, возможно, в чем-то он был прав. Феминизм – это попытка превратить барышень в какую-то армию в армейских ботинках и мешковатых штанах. Ну, не знаю… По-моему, из женщин не может быть армии, ибо каждая – неповторима. Женщина – это цветок. Нужно вдыхать ее аромат и любоваться ей. То есть она, конечно, может коротко постричься или надеть грубую обувь, если это часть ее стиля. Оттенок женственности, так сказать. Утверждение индивидуальности. Но в остальном… Иначе, ну что у нас в сухом остатке? Остервеневшие, прокуренные, матерящиеся бабени на «тойотах».

У меня есть знакомая, которая как-то сказала: «в конце концов, я стала тем мужиком, за которого хотела выйти замуж». Это очень респектабельная дама. Со всеми атрибутами современного успеха. Но… я не думаю, что ее можно назвать счастливой.

Утром я ехал на работу в переполненном метро. Лучшее место, чтобы взрастить в себе ненависть ко всему живому. Я смотрел на перекошенные злобой и отчуждением лица. Нет, они не будут атаковать в открытом бою. Эти не из таковских. Они будут тихо травить, собирать по углам сплети, гадить исподтишка, придумывать каверзы. Они могут положить на это всю жизнь – обреченные аборигены мегаполисов.

Единственное, что порождает в них страх: истинный и животный – это физическая расправа. Ибо чего им еще бояться? Стыда у них нет, чести – тем более, а также чувства собственного достоинства. Все их существо – абсолютно телесное. Строится оно на желаниях, свойственных всем высшим приматам, а именно: сон, еда, совокупление. Короче – жажда потреблять и стремление доминировать.

Загляните в их мир. Состязания на интеллектуальном или духовном поприще – для них пустой звук. Физическое превосходство также не всегда достижимо. Поэтому доминирование осуществляется, как у приматов. То есть в виде забрасывания оппонента экскрементами, сидя подальше, на ветках…

Душевные переживания – блеф. Интеллектуальная рефлексия невозможна. Любой внятный диалог, построенный на взаимном уважении, исключен в принципе.

Поэтому и общаться с ними следует, как с животными, потерявшими страх. То есть нужно брать в руки палку – и этой палкой бить, бить до полнейшего приведения в чувство.

Если обезьяну одеть во фрак и посадить в «Лексус», она от этого не перестанет быть обезьяной. Можно научить примата курить или есть ложкой, а попугай вполне способен запомнить несколько десятков простых, расхожих фраз, но эти умения отнюдь не выводят их из круга животного мира…Не делают людьми.

Порой я думаю, что настоящий, крепкий, здоровый рассудок сейчас встречается крайне редко. Но следует признать, что только он умеет расставить все вещи по своим местам. Гвоздь вгоняют в стену не хаотичными движеньями куда попало, а одним точным ударом. Это вам скажет любой плотник.

Также и в жизни. Начиная наблюдать за реальностью с какой-нибудь точки, вступаешь в особое соприкосновение с миром. И если ты постигаешь основную, центральную тайну, все остальные, вспомогательные, раскрываются перед тобой сами собой. И тогда ты видишь сразу множество закономерностей, которых не замечал прежде. Главное понять правила, по которым существует реальность, и тогда ты увидишь всю картину в целом, ведь правила – рама бытия.

Глава 17

Ветер

Май растопил Неву. По каналу Грибоедова уже сновали лодочки. Гудел басовито мегафон экскурсовода. Последние дни в Питере я доживал в доме на Гороховой у Каменного моста.

Штиль – деревья, как покойники. За окнами майское марево. Зацветают болота. По мосту громыхают грузовики, так что качаются дома на гнилых сваях. Звонок будильника, словно выстрел в висок. Я привычно, без задержки, выпрыгиваю из постели на холодный пол, бегу по длинному коридору, брызгаюсь в ванной, облачаюсь в потрепанные армейские штаны, натягиваю куртку и отправляется в знакомую реальность.

Весной я начал реставрацию портрета. Вернее, по памяти постарался восстановить картину итальянского художника, которую мне пришлось уничтожить. На холсте уже появился женский силуэт. Постепенно возникли черные локоны, пунцовые губы, обрамляющие свет улыбки, заблестели звездочки в глубине темных глаз.

Кто был изображен на холсте – Матильда или Люба? Я уже и сам не мог ответить на этот вопрос. В одном я был уверен, место этому портрету не здесь, а в Севастополе.

Иногда попадаешь в такое положение, лучшим выходом из которого является полная потеря сознания. Со мной случилось нечто подобное, но сознание упорно не покидало меня, ибо мир невозможно изменить действием, это под силу только сознанию.

Когда питерские заказчики расплатились со мной, я сдал ключи от наемной комнаты, забрал упакованный холст, подхватил рюкзак и отправился на вокзал.

За Симферополем потянулись плоские предгорья, с выступающими из скал древними церквями, а потом открылись Инкерманские высоты с обрывами известняковых разработок. Крайняя гора была срезана от вершины до основания, словно ударом гигантского ножа. Вверху, у края обрыва, белел крохотный домик. Из такого же белого, теплого инкерманского камня сложен практически весь Севастополь.

Красное колесо заката катилось по изломанному гребню. Приближался синий цвет ночи. Шумел в терновниках прохладный ветер. Эхо поезда гремело в каменных откосах. Из мелового тоннеля состав вынесло на легкие, звенящие мосты над ущельями. Потом вагон резко швырнуло вбок. Поезд шел по крутой дуге. Мелькнул зеленый откос, покрытый цветами. Пролетала мимо кудрявая листва виноградников. Рваные скалы проносились мимо окон вагона. После тьмы узкого прохода в скалах, со всего маху ударил в лицо синий водный простор. Помчалась, изгибаясь и уходя в сухую, весеннюю мглу, широкая Севастопольская бухта.

От Инкермана открывался чудесный вид на весь Северный рейд. Выход из бухты терялся за желтыми крутыми берегами, и открытого моря еще было не рассмотреть. Зато сразу бросалось в глаза обилие судов на рейде. В блеске волн я увидел красные от ржавчины и сурика корабли, белые катера, разноцветные шаланды, закопченные буксиры, и выброшенные на берег подводные лодки. Высокие сейнеры с черными бортами и сидящие по палубу в воде низко осаженные танкера. В этой портовой толчее, трепете разномастных флагов и блеске шпангоута носились обезумевшие от восторга чайки.

На мелководье, среди зарослей с желтой цветочной россыпью, притулились эллинги, шлюпки, дощатые давно не крашеные причалы, выгоревшие на солнце бакены, вышки и пакгаузы. Бухта открывалась то с одной стороны, то с другой. Поезд с грохотом пролетал короткие туннели и опять выскакивал в прохладные сумерки, мчался по желтым, песчаным откосам мимо старых башен, лестниц-трапов из ноздреватого камня, скрывая в наступающей тьме иглу минарета, бойницы равелинов, каменные дворы с сухой, прошлогодней травой и извилистые тропинки маленьких улочек.

Вот побежали каменные ограды, черепичные крыши, тонкие пирамидальные тополя и кипарисы. Поезд сбавил ход.

Я оставил вещи в камере хранения и сразу же отправился в центр. И вот поднимаюсь по трапам от Большой Морской к Владимирскому собору, где похоронены севастопольские адмиралы: Корнилов, Лазарев, Нахимов. В тени домов и переулков, среди зарослей бука и под каштанами уже собираются сумерки. Но небо еще светлое. Прохладно. Пахнет сыростью от короткого дождика. Пахнет морем. С рейда тянет ветерок. Он разносит запах ракушек и молодой травы. Ей поросли новые районы, старые переулки, пустыри, бастионы и развалины Херсонеса.

Я вышел через Приморский бульвар на набережную, сел напротив памятника Погибшим кораблям. Прибой, катившийся из открытого моря, бил в темные бетонные стены. Вдалеке гудели сирены, звенели склянки, протяжно грохотали якорные цепи. Казалось, как в старину с кораблей, спускавших на ночь кормовые флаги, доносятся звуки медных горнов. Мне чудились плавные вальсы морских оркестров с Приморского бульвара. Впечатление было такое, будто поют сами сумерки этого города. Ласкались черные волны к утесу, где возвышался памятник Погибшим кораблям. Я смотрел на море и пытался припомнить строчки давно забытого стихотворения.

Я заехал в Казачку. Обрадовался, что дед Игнат еще жив, и торчит по обыкновению в своем скворечнике. Мне показалось, он тоже мне обрадовался. Мы покурили на причале. В небе каравеллами плыли облака. Пищали чайки. Волны играли между бортов яхт, шлюпок и катеров. В воде брошенными золотыми монетами сверкали отблески полуденного солнца.

Мы отправились в кают-компанию яхт-клуба. Дед Игнат раздобыл где-то стремянку и я, взгромоздившись, закрепил картину на стене. С портрета смотрела девушка. Матильда или Люба? Этого я уже не знал. Светились теплым огнем ее глаза, алела доверчивая и добрая улыбка. Я еще немного постоял возле картины, потом попрощался с дедом Игнатом и пошел своей дорогой.

Вскоре я оказался на набережной. Прислонился к белой, фигурной балюстраде и смотрел на сияющее море. Вдруг меня окликнули.

- Здравствуйте, вы не узнаете меня?

Передо мной стоял Пабло Перес. Я не мог в это поверить. Он словно явился ко мне с того света, я даже немного потряс головой и зажмурился, испугавшись, что у меня начались галлюцинации.

- А я вас сразу узнал, хотя видел всего один раз в жизни. Наверное, тогда для меня был важен каждый миг, поэтому я так отчетливо запомнил ваше лицо.

Пабло засмеялся.

- Да. Я сам не верю, что выжил. А вас я хорошо запомнил. Вы заезжали к Любе в санаторий. Вы ее друг – художник.

Я согласно кивнул головой.

Пабло говорил очень долго. Всегда легче исповедоваться незнакомцу. А Пабло, вероятно, требовалось облегчить душу. Или просто выговориться. Он рассказал мне о своих скитаниях в сельве, и о ночном свидании на сестринской вечеринке. О его нелепых признаниях и о том, как Люба рассмеялась над ним.

Только тогда я понял все. Почему Люба оставила меня и осталась с ним. Ее давило нестерпимое чувство вины, а после неудавшейся операции с сокровищами, ей, вероятно, было и вовсе невыносимо смотреть мне в глаза. Ночные бдения у кровати умирающего Пабло, стали для нее своего рода искупительной жертвой. Иначе эмоции разорвали бы ее изнутри.

Пабло активно жестикулировал, словно спешил мне рассказать обо всем. Я никуда не торопился, и мне хотелось услышать его историю. Мы зашли в кафе на набережной. Нас пригласили за столик, но мы отказались. Неспеша потягивали красное массандровское вино, прислонившись к балюстраде. Щурясь, смотрели на блистающий над морем закат. Уходящее солнце, последним аристократическим жестом, окрасило все вокруг в самые благородные цвета: сияющей бронзы и червонного золота.

- Человеку по-настоящему может повести только однажды, - говорил Пабло. - И мне повезло. Я поправился. Врачи посчитали это настоящим чудом, ведь у меня была термическая стадия. Такие пациенты не выживают.

- Что же случилось?

- Я разбудил Дракона. Я успел хлопнуть в ладоши ровно тридцать три раза, - улыбнулся Пабло.

- Не понял, - удивился я.

- Ничего страшного, я и сам до сих пор не могу понять.

- Что же было дальше?

- Мы стали жить с Любой. Я начал работать…

Пабло довольно весело рассказывал мне о их совместной жизни. Они сняли небольшую квартирку возле Карантинной бухты. Пабло устроился на работу. Они пили чай с лимоном на балконе, увитом виноградной листвой. Люба даже затеяла ремонт и побелила их хибару.

- Она там сейчас? - спросил я. - У вас дома?

Пабло повернулся спиной к морю и закату, облокотился на белую, фигурную балюстраду. Прибой ласково гладил прибрежную гальку, та шептала что-то в ответ.

- А потом появился Тонино, помните тот жизнерадостный итальянец, - сказал Пабло, словно не слыша моего вопроса и продолжая свою исповедь. - Ну, помните, Тонино? Родственник художника, который написал портрет, что вы с Любой здесь разыскивали.

- Помню. И что же случилось дальше?

- Для меня? Для меня – все закончилось. Он увез Любу в Италию. Они поженились. Говорят, у него роскошная вилла в Бриндизи.

- Не переживаешь?

- Нет. Я не переживаю. Бедный кубинский студент, что я мог дать ей?

- Да любовь и бедность – две вещи несовместные.

- Каждый из нас мечтает о счастье, - продолжал Пабло. - Но, все что мы можем почувствовать, в конце концов – это горький вкус соли на губах и ледяной ветер.

Мы помолчали.

- Все же, - медленно начал я, - думаю, ты не должен чувствовать себя обездоленным.

- Ничего подобного я и не чувствую. По крайней мере, что-то у нас с тобой осталось, - он хлопнул меня по плечу.

- Да? И что же?

- Жизнь, - просто ответил Пабло. - Наша свобода, а это не так уж и мало…

Мы потягивали красное массандровское вино и смотрели, как солнце плавится в море. Пабло смотрел вдаль:

- Многие думают, что жизнь – это не великое чудо, которое длиться недолгий миг, а торговый автомат с призами. И, если у тебя есть деньги, ты можешь в любой момент подойти и выбрать себе жвачку по вкусу.

- А это не так? - усмехнулся я.

- Так. Но только для тех, кому жизнь представляется, как торговый автомат.

Пабло улыбнулся и затянулся сигаретой. Сизая спираль дыма, подхваченная ветром, быстро унеслась, чтобы смешаться с тонкой кисеей голубого тумана на горизонте. Внизу под нами рокотали волны. До набережной долетал запах мокрых ракушек. Широким белым шлейфом расходилась белая пена по побережью. Соленый ветер смешивался с ароматом акаций. Сверкала влажными боками галька на пляже. Темное вечернее море подернулось мелкой зыбью.

(с) А.Н. Чернецов, 2019 – 2024.