Соль двух миров

Глава 1. Гроза

Июнь 2019 года, Нин, Хорватия

Солеварня пахла солью и временем.

Мирослава стояла у старого каменного стола, вглядываясь в мутный рассол в стеклянной банке. Самодельный электролизёр жужжал — два графитовых стержня, провода от автомобильного аккумулятора, банка из-под майонеза. Всё просто. Всё по инструкции, которую она набросала в блокноте ещё в Курске.

— Мира, ты с ума сошла, — сказала Лена за десять минут до ухода, поправляя солнечные очки. — Мы в Хорватии, у нас море, вино, закаты, а ты сидишь в этой древней солонке и что-то варишь.

— Не варю, — не поднимая головы, поправила Мирослава. — Электролиз. Хочу получить каустическую соду и хлор.

— И зачем тебе каустическая сода?

— Затем, что хочу. Жёлтое пламя натрия, сияет, как звёздочка — а чтобы до него добраться, нужно сначала вот это. И потом — это же Нин. Здесь соль добывают с римских времён. Не могу уехать, не попробовав.

Лена вздохнула, махнула рукой и ушла.

Теперь Мирослава была одна.

Снаружи доносился шум моря — тихий, ровный, убаюкивающий. Через открытую дверь было видно, как солнце садится за далёкие острова, окрашивая небо в лиловый и оранжевый. Где-то кричали чайки.

— Ещё немного, — пробормотала она, регулируя напряжение. — Чуть-чуть.

Она работала в этой командировке уже вторую неделю. Основная задача — взять пробы пигментов со старых фресок, определить их состав. Кропотливая, монотонная работа — именно ради неё она сюда и приехала. А вечерами — вот это. Своё. Личное. Хобби, которое никто не понимал.

В банке медленно поднимались пузырьки. Появился резкий запах. У катода собирался едкий, прозрачный раствор.

— Идёт, — прошептала она. — Ещё чуть-чуть.

Она не заметила, как переменился ветер.

Сначала подул со стороны моря — холодный, резкий, пахнущий не солью, а грозой. Мирослава подняла голову. Небо на западе почернело за какие-то полминуты, словно кто-то выключил свет. И тут же ударил гром.

— Чёрт, — сказала она вслух. — Только не сейчас.

Она потянулась к проводам — отключить электролизёр, убрать банку. Но не успела.

Молния ударила в железную крышу солеварни — древнюю, проржавевшую, которая, казалось, не знала ремонта со времён Австро-Венгрии. Звук был не грохотом — треском, раздирающим небо надвое.

Ток метнулся по проводам, по самодельным контактам. Мирослава почувствовала, как волосы на руках встали дыбом, как воздух вокруг стал плотным, вязким, наэлектризованным до предела.

Банка с рассолом вспыхнула синим.

Не жёлтым, как полагается натрию. Не белым, не зелёным. Синим. Ослепительно, нестерпимо красиво — такого цвета она не видела ни в одной лаборатории мира. Синева хлынула во все стороны, заливая стены, пол, её саму.

— Вот это да… — успела выдохнуть Мирослава.

Она не испугалась. Она слишком много лет проработала с реактивами, чтобы бояться цвета. Видела странные реакции, необъяснимые осадки, оттенки, которых не должно быть. Но этот синий — он был живым. Он тёк по рукам, обжигая холодом.

Потом — пустота.

Не боль. Не звук. Просто перестало быть.

Она очнулась от того, что кто-то тряс её за плечо.

Соль хрустела на языке, на губах, под ногтями. Мирослава лежала на каменном полу — холодном, влажном, шершавом. Голова гудела, как после удара.

— Žena! Čuješ li me, žena?

Мирослава открыла глаза.

Над ней нависал мужчина. Немолодой, с глубокими морщинами, с чёрной бородой, тронутой сединой. Одет в грубую шерстяную тунику, подпоясанную верёвкой, с ножом на поясе. За его спиной стояли другие — женщины в длинных льняных платьях, с платками на головах, дети, прячущиеся за их юбки.

Все они смотрели на неё.

И на их лицах был страх.

— Govoriš li hrvatski? — спросил мужчина. — Говоришь по-нашему?

— Говорю, — прохрипела Мирослава на ломаном хорватском, который кое-как подтянула за две недели командировки и онлайн-уроков. — Немного. Не очень хорошо.

Она попыталась приподняться, но рука подвернулась, и она снова осела на локоть. Мужчина не помог. Он смотрел с подозрением и непонятным, насторожённым любопытством.

— Откуда ты пришла? — спросил он. — Здесь нет дороги. Только море и солончаки.

Мирослава огляделась.

Это была солеварня. Она узнала стены — те же каменные кладки, тот же свод, тот же запах соли и старого дерева. Но крыши не было. Сверху открывалось небо — вечернее, фиолетовое, с первыми звёздами. И нигде — ни ламп, ни проводов, ни её стола с электролизёром. Только каменные чаны для выпаривания, грубые деревянные скребки, только женщины в домотканых платьях.

— Где мои вещи? — спросила она, пытаясь встать.

— Не знаю, — ответил мужчина. — Ты появилась. Там, где был свет. Синий свет.

Синий свет.

Мирослава посмотрела на руки. На левом запястье, поверх старого ожога от щёлочи, светилась тонкая голубоватая линия. Пульсировала. Тихо, слабо, но явственно.

— Я упала? — спросила она глухо. — Гроза. Молния. Ударилась головой.

Мужчина ничего не ответил. Он перекрестился — широко, справа налево, как крестятся католики. За ним повторили женщины. Дети, не сводя с неё огромных глаз, тоже потянулись ко лбу и плечам.

— Это не удар, — сказал мужчина медленно. — Это огонь с неба. Мы видели. Ты пришла из огня.

Мирослава сглотнула.

Она хотела сказать: «Вы ошибаетесь, это химическая реакция, всё объяснимо». Но слова застряли в горле. Она подняла взгляд к небу, пытаясь найти спутник, самолёт, хоть какой-то след XXI века.

Не нашла.

Небо было чистым. Слишком чистым.

— Где я? — спросила она шёпотом.

— Нин, — ответил мужчина. — Солеварня. Мы здесь работаем. Ты стоишь на нашей земле.

— В каком году?

Он нахмурился. Вопрос показался ему то ли глупым, то ли безумным.

— Год Господень тысяча четыреста шестьдесят пятый, — сказал он. — Год правления короля Матьяша.

Мирослава закрыла глаза.

В голове пронеслось: «Двадцать семь лет до Колумба. Больше пятисот лет до моего времени».

Она открыла глаза. Мужчина смотрел на неё, сжимая рукоять ножа.

— Ты ведьма? — спросил он. — Или безумная?

Мирослава посмотрела на свои руки. На синюю пульсирующую линию на запястье. На джинсы — изодранные, мокрые, с потёртыми коленями. На кроссовки — грязные, но всё ещё узнаваемо современные.

Она химик. Она знает: любую реакцию можно объяснить. Любое явление имеет причину. Нет такой магии, которую нельзя разложить на формулы и молекулы.

Но почему тогда эта солеварня пахнет не XXI веком, а XV? Почему на небе нет самолётов? Почему в кармане мёртвый телефон?

Она встала, покачиваясь. Женщины отшатнулись, прикрывая детей.

— Меня зовут Мирослава, — сказала она твёрже, чем чувствовала себя. — Я… учёная. Издалека. Очень издалека.

— Откуда? — переспросил мужчина.

— С востока, — сказала она, потому что «Россия» ничего ему не скажет, а «Москва» — тем более. — Из земель за горами и степями.

Мужчина переглянулся с женщинами. Те молчали.

— Русинка, — произнёс он наконец — не вопрос, а догадка. — Говоришь похоже. Но слова странные. И одежда…

«Потому что я из будущего», — хотела сказать она. Но не стала.

Вместо этого вытерла соль с губ и сделала шаг вперёд. Женщины вскрикнули. Мужчина выхватил нож.

— Не подходи, — сказал он. — Я не знаю, кто ты и откуда. Но пока не пойму — ты останешься здесь. Ни шагу дальше.

Мирослава остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Но она не заплакала. Она привыкла, что опыты иногда идут не по плану. И если этот эксперимент — её жизнь, значит, нужно перегруппироваться и попробовать снова.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я никуда не пойду. Но скажите мне одно.

Она подняла руку с пульсирующим синим шрамом.

— Что это? Вы видели такое раньше?

Мужчина долго смотрел на её запястье. Потом снова перекрестился.

— Видел, — сказал он. — Один раз. Много лет назад, когда ещё был мальчишкой. Бабка рассказывала про «женщину из огня».

Он замолчал.

— Она ушла так же, как пришла. И оставила после себя только соль. И синий свет.

Мирослава медленно опустила руку.

За каменной стеной солеварни, там, где начиналось море, далеко на горизонте, беззвучно и неотвратимо собиралась новая гроза.

Глава 2. Чужая

Солеварня гудела голосами.

Мирослава стояла посередине каменного круга, а вокруг неё смыкалось кольцо — женщины в грубых льняных платьях, мужчины с мозолистыми руками, дети, которые выглядывали из-за юбок, испуганные и любопытные одновременно. Все они говорили одновременно, перебивая друг друга, и её уставший мозг с трудом выхватывал обрывки:

— ...vražji oganj...

— ...s neba pala...

— ...crna magija...

— Дьявольский огонь. С неба упала. Чёрная магия.

Мирослава сглотнула. Горло пересохло от соли и страха. Она попыталась сделать шаг вперёд — женщины отшатнулись, прикрывая лица руками. Кто-то закрестился.

— Я не ведьма, — сказала она на своём ломаном хорватском, который с трудом складывался в предложения. — Я... учёная. Я издалека. Я приехала работать.

Она знала, как глупо это звучит. Особенно в джинсах, которые заканчивались чуть выше щиколотки, открывая кроссовки. Кроссовки вызывали наибольший ужас — яркие, белые, почти светящиеся в сумерках. Матери прижимали детей к себе, показывая пальцами на её обувь.

— Vražje noge, — прошептал кто-то.

— Дьявольские ноги, — перевела Мирослава про себя. — Ну конечно.

Мужчина с седой бородой — тот самый, что тряс её за плечо — сделал шаг вперёд. Он был выше остальных, шире в плечах, и на поясе у него висел кинжал в кожаных ножнах. В глазах его застыла настороженность, но не паника.

— Ты говоришь на нашем языке, — сказал он медленно. — Откуда ты его знаешь?

— Я учила. Для работы. Я приехала изучать...

Она запнулась. Как объяснить человеку XV века, что она изучает пигменты фресок? Что она здесь по гранту? Что у неё есть ноутбук и кредитная карта, которые не работают в этом мире?

— ...соль, — закончила она. — Я изучаю соль. И древние постройки.

Мужчина нахмурился. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки.

— Ты не похожа на учёную, — сказал он. — Учёные — мужчины. В монастырях. Ты — женщина. И у тебя нет платка.

Мирослава посмотрела на свои волосы — распущенные, спутанные, мокрые от морского ветра. Она совсем не подумала о том, что в XV веке замужние женщины покрывают голову. Но она же не замужняя. Она вообще не из этого времени.

— Я не замужем, — сказала она. Ну, в XV веке — точно не замужем. Развод в XXI веке не считается.

Мужчина скрестил руки на груди.

— Это ничего не меняет. Женщина без платка, без мужа, в странной одежде, с огнём на руке...

Он кивнул на её запястье, где синяя линия всё ещё слабо пульсировала. Мирослава быстро спрятала руку за спину.

— Это просто шрам. Ожог. Я работаю с едкими веществами.

— С чем?

— С кислотами. Щелочами. Это... яды, — она подобрала понятное слово. — Я работаю с ядами. Но не для того, чтобы убивать. Чтобы понимать их.

В толпе пробежал ропот. Слово «яды» прозвучало как приговор.

— Otrovnica, — прошептала одна из женщин. — Отравительница.

Кто-то за спиной Мирославы выкрикнул:

— Svećenika!

— Священника!

Мужчина с кинжалом поднял руку, призывая к тишине.

— Она никуда не уйдёт, — сказал он. — Пока мы не поймём, кто она. Я отведу её в село. Священник Звонимир разберётся.

Дорога в село была короткой — минут пятнадцать ходьбы по каменистой тропе. Мирослава прошла её как сквозь сон. Ноги ступали по камням и выжженной траве, солеварня осталась позади, и теперь она видела — настоящий XV век.

Дома из камня и дерева. Крыши, крытые соломой и черепицей. Козы, куры, собаки, которые лаяли на неё хрипло и зло. Женщины выходили из дверей и крестились. Мужчины хватались за ножи.

В центре села стояла церковь — маленькая, белая, с колокольней. На ступенях её ждал священник в чёрной рясе, с распятием на груди.

Он был немолодым — за пятьдесят, с острым носом, тонкими губами и глазами, которые умели видеть грехи. На нём была чёрная ряса с выцветшими заплатами, но держался он с достоинством, от которого Мирославе стало не по себе.

— Священник Звонимир, — представил её сопровождающий. — Эта женщина появилась из огня в солеварне. Говорит странно. Без платка. В нечестивой одежде. И у неё светится рука.

Звонимир медленно обошёл Мирославу по кругу. Она старалась стоять прямо, глядеть ему в глаза и не дрожать. Но это было трудно — священник рассматривал её как объект для дознания.

— Имя, — сказал он сухо.

— Мирослава. Мирослава Петренко.

— Откуда ты?

— С востока. Из земель за горами и степями.

Звонимир нахмурился.

— Русинка? Но ты не похожа на русинку. Говоришь без акцента.

— Я долго учила язык. И... я не совсем русинка. Мой отец украинец, моя мать русская.

Священник нахмурился ещё сильнее. Названия ничего ему не говорили — Русь была для него далёкой, смутной страной, где живут схизматики, отколовшиеся от истинной веры.

— Ты католичка? — спросил он. — Или из этих... православных?

Мирослава замялась. Она почти никогда не ходила в церковь. Крещёной была, но не знала, что ей — «православная» или «неверующая». Но в католической Хорватии XV века лучше не признаваться в схизме.

— Я христианка, — сказала она уклончиво. — Я не хочу никого обращать. Я просто хочу вернуться домой.

Звонимир посмотрел на её запястье, где синяя линия тускло светилась сквозь грязь и копоть. Мирослава почувствовала, как по спине пробегает холод.

— Покажи руку, — приказал он.

Мирослава медленно протянула руку. Священник не притронулся — он посмотрел, нахмурился, потом сделал шаг назад.

— Ожог, — сказала Мирослава, стараясь звучать уверенно. — Я работаю с едкими жидкостями. Это просто шрам. Светится от... от грозы. Гроза была. Молния ударила в солеварню. Наверное, я ударилась головой.

— Удариться головой можно, но не так, чтобы явиться из ниоткуда, — сказал Звонимир. — Сегодня никто не видел, чтобы ты шла по дороге. Ты просто появилась. Там, где был синий свет. Я слышал крики — и видел его сам.

Он не врал. И в его словах не было угрозы — только холодная констатация. Он был уверен, что она не человек. Или человек, но опасный.

— Ты — знак, — сказал священник тихо. — Или проклятие. Это должен решить суд.

Мирослава почувствовала, как сердце ухнуло вниз.

— Суд?

— Суд церковный. Будут старшие, будет исповедь. Если ты невиновна, Господь покажет.

— Как? — спросила Мирослава, боясь ответа.

— Народ знает, — сказал Звонимир сухо. — Если ты чиста — Господь спасёт тебя от воды. Если в тебе дьявол — вода тебя не примет.

Мирослава закрыла глаза. Всё. Это конец. Её бросят в реку связанной. Если она утонет — значит, невиновна. Если выплывёт — ведьма. Как любой учёный, она знала, что все утонут, если их связать.

— Я не дьявол, — сказала она. — И я не ведьма. Я — учёный. Я пришла издалека. Я могу доказать.

— Чем?

— Знаниями. Я умею... — она искала слово, которое не звучало бы как «магия». — Я умею делать воду чистой. Я умею лечить раны. Я умею делать краски. Я умею...

Она запнулась, глядя на грязь у своих ног. Соль. Соль везде. Соль, вода, грязь, уголь, известь — всё, что нужно для простейшей химии.

— Я могу сделать так, чтобы люди не болели от грязной воды. Я могу сделать мыло. Я могу... я могу научить.

Звонимир молчал. В толпе зашептались. Кто-то крикнул:

— Ведьма обещает чудеса!

— Нет, — сказала Мирослава. — Не чудеса. Я просто умею.

И тут сзади раздался голос — низкий, спокойный, который как будто прошёл сквозь шум и остановил его.

— Она не лжёт.

Все обернулись.

На краю площади стоял всадник. Мирослава не заметила, когда он подъехал — должно быть, когда она отвечала священнику. Конь был гнедым, крупным, с длинной гривой. Всадник сидел прямо, небрежно, и смотрел на толпу с высоты.

Он был моложе Звонимира — лет тридцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы, коротко стриженные, с ранней сединой на висках. Лицо — жёсткое, обветренное, с морщинами от ветра и солнца. На нём была простая туника с кожаным поясом, старый плащ, и на поясе — меч в потёртых ножнах.

Он слез с коня, не торопясь. Подошёл к Мирославе, остановился. И посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты кто? — спросил он. Не как священник — не как судья. Просто как человек, который хочет услышать правду.

Мирослава посмотрела в ответ. Его глаза были серыми, спокойными, без страха и без ненависти. Они просто смотрели.

— Мирослава, — сказала она. — Я из далёкой земли. Я заблудилась.

— Заблудилась, — повторил он. — В солеварне?

— Да. В грозу.

Он кивнул. И повернулся к священнику:

— Она не ведьма, Звонимир. Ведьмы боятся смотреть в глаза.

— А эта...

— Она посмотрела. Ведьмы прячут взгляд. А эта — нет.

Звонимир нахмурился:

— Откуда ты знаешь, благородный?

— Я знаю, — сказал всадник. — Я видел, как судили ведьм. Они бежали. Они прятались. А эта стоит и смотрит. Значит — это не ведьма.

Он повернулся к Мирославе и спросил почти равнодушно:

— Что ты умеешь?

Мирослава сглотнула:

— Я могу сделать воду чистой. Я могу сделать мыло. Я могу распознать яды. Я могу красить ткани. И ещё много чего.

Всадник снова кивнул:

— Идём со мной. У меня есть работа.

Звонимир сделал шаг вперёд:

— Это ты не решаешь, благородный. Я не дал разрешения.

— Я даю, — ответил тот. — Священник может искать дьявола в книгах. Я — в деле. Если она ведьма — я пойму. Если нет — она будет работать. А завтра, если хочешь, приходи в мой дом и проверь её сам. Но пока — она моя.

И он повернулся к Мирославе:

— Ты идёшь? Или останешься здесь? Ждать суда?

Мирослава молчала секунду. Глаза священника горели холодом. Глаза всадника — спокойствием. Толпа ждала.

— Я иду, — сказала она.

Дорога к дому заняла около получаса. Мирослава шла пешком, ведя лошадь в поводу — всадник спешился и шёл рядом, не глядя на неё.

— Меня зовут Здеслав, — сказал он наконец. — Здеслав Каринский. Я благородный. Род мой не велик, но земля есть. И люди. И я не люблю, когда священники топят тех, кто может быть полезен.

— Спасибо, — сказала Мирослава. — Я не ведьма.

— Я знаю, — ответил он. — Я видел, как судили ведьм. Ты — не из них. Ты просто другая. Я не знаю, откуда ты взялась. Не знаю, как ты выжила. Но если ты умеешь делать то, что говоришь — мне это пригодится. А если нет — тогда я сам отведу тебя к священнику. Поняла?

— Поняла, — ответила Мирослава.

Она подняла голову и увидела впереди дом — каменный, двухэтажный, с черепичной крышей и небольшим двором, обнесённым каменной стеной. Не крепость — просто добротный дом благородного. Дым из трубы. Крики детей. Лай собак.

Её новый дом.

И новая жизнь, которая только начиналась.

Глава 3. Человек из камня

Дом Здеслава встретил Мирославу тишиной.

Не той тишиной, которая бывает в музеях или старых замках, — пустой и холодной. Это была тишина работающего места: люди занимались своими делами, но не кричали, не смеялись громко, не шумели без нужды. Здесь каждый знал цену словам и не тратил их зря.

Ворота были открыты. Двое слуг — молодой парень с редкой бородкой и седой мужчина с перевязанной рукой — проводили их взглядами, но не окликнули. Здеслав кивнул им коротко, и они отвернулись.

— Проходи, — сказал он Мирославе, не оборачиваясь. — И не стой как вкопанная.

Она вошла.

Внутренний двор был вымощен камнем. Вдоль стен стояли пристройки — кузница, конюшня, несколько низких дверей, за которыми, должно быть, жили люди. Посредине двора — колодец с каменным ободком и журавлём. Рядом с ним женщина в тёмном платье месила тесто в деревянном корыте. Она подняла голову, увидела Мирославу — и её лицо окаменело.

— Это кто? — спросила она тихо, обращаясь к Здеславу.

— Гостья, — ответил он коротко. — Будет жить здесь. Пока не придумаю, что с ней делать.

— Гостья? — Женщина смерила Мирославу взглядом. От распущенных волос до кроссовок. — В таком виде? И без платка?

— Потом, — оборвал её Здеслав. — Приготовь комнату в восточной башне. И дай ей одежду.

Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но Здеслав посмотрел на неё — и она закрыла рот. Кивнула и ушла в дом, бросив на Мирославу быстрый, колючий взгляд.

— Это Мария, — сказал Здеслав, будто это объясняло всё. — Она здесь старшая по хозяйству. Слушайся её.

— Поняла, — сказала Мирослава.

Здеслав остановился посреди двора, повернулся и внимательно посмотрел на неё.

— Я не знаю, кто ты, — сказал он. — И мне всё равно. Но ты говоришь, что умеешь делать что-то полезное. Я люблю полезное. Что ты можешь показать прямо сейчас?

Мирослава огляделась. Двор, колодец, люди, которые ходят мимо, стараясь не смотреть на неё. Вонь из угла, где стояла корзина с помоями. Пыль. Грязь. И главное — вода. Она сама чувствовала, что вода в колодце пахнет странно.

— Вода, — сказала она. — Покажи мне колодец.

Здеслав подошёл к каменному ободку, откинул деревянную крышку. Мирослава заглянула внутрь. Вода была на глубине метров пяти, тёмная, с зеленоватым отливом. Пахло от неё тиной и чем-то ещё — кислым, неприятным.

— Отсюда берёте воду? — спросила она.

— Да, — сказал Здеслав. — Люди болеют. Животами. Иногда умирают. Мы не знаем почему.

«Потому что в воде бактерии, — подумала Мирослава. — Потому что рядом с колодцем стоят помои, а в них — всё, что не нужно пить».

— У тебя есть древесный уголь? — спросила она. — И песок. И мелкие камни.

Здеслав посмотрел на неё с сомнением.

— Зачем?

— Я покажу.

Два часа спустя Мирослава стояла над тремя глиняными горшками.

Первый горшок был доверху набит крупными камнями. Второй — мелкой галькой. Третий — песком, смешанным с толчёным углём. Она поставила горшки один на другой, проделав в дне каждого отверстия, и теперь медленно лила воду в верхний.

Вода проходила через камни, песок, уголь — и вытекала снизу почти прозрачной.

— Пей, — сказала она Здеславу.

Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней с выражением, которое нельзя было прочитать.

— Ты уверена?

— Я уверена, — сказала Мирослава. — Это не магия. Это — песок, уголь и камни. Я убрала из воды грязь и то, что даёт запах. Но чтобы не болели животы — воду надо кипятить. Обязательно. Кипячение убивает то, что фильтр не поймал.

Здеслав нахмурился.

— Кипятить? Зачем? Воду и так пьют.

— Если хочешь, чтобы люди не умирали — кипяти. Хотя бы минуту, пока не пойдут пузыри. Потом остуди и пей.

Он помолчал. Потом взял деревянную кружку, зачерпнул воду из нижнего горшка. Посмотрел на свет. Понюхал. Потом сделал глоток.

— Вкус другой, — сказал он.

— Лучше?

— Не знаю. Просто — другой.

Он сделал ещё один глоток. Поставил кружку на стол.

— Воду пьют все. Если никто не заболеет — значит, ты не врёшь. Но кипячение — это ты серьёзно?

— Серьёзно, — сказала Мирослава. — Это важнее фильтра.

Он повернулся и пошёл к конюшне, но на полпути остановился.

— Завтра сделаешь то же самое для людей. Скажешь Марии, что нужно. Она тебе даст всё. И объясни, как кипятить.

И он ушёл, не оглядываясь.

Комната в восточной башне оказалась маленькой, но чистой. Каменный пол, соломенный тюфяк на деревянной раме, грубое одеяло. Стол, свеча, глиняный кувшин с водой. Башня была частью дома — круглая, каменная, с узкими бойницами вместо окон. Отсюда виден был двор и море за стенами.

Мария принесла ей платье — льняное, серое, длинное до пола. И платок — тёмный, шерстяной.

— Надень, — сказала она сухо. — Чтобы тебя не сглазили.

— Зачем? — спросила Мирослава.

— Затем, что ходят без платка только незамужние девки да шлюхи. Ты хочешь, чтобы тебя шлюхой считали?

— Нет, — сказала Мирослава.

— Тогда надень.

Мирослава взяла платок. Взвесила на руке. Вспомнила маму, свою квартиру, косметику, фен, душ — всё, что осталось там, в другом мире.

Она надела платок. Мария кивнула и вышла, оставив её одну.

Мирослава стояла у крошечного окна, глядя вниз, на двор. Люди ходили, работали, не глядя вверх. За стенами — море. Серое, холодное, с белыми барашками волн. Где-то там, за этим морем, был её дом. И ни один самолёт не пролетал над головой.

Она легла на тюфяк. Солома пахла сухой травой. Свеча чадила. Где-то внизу лаяла собака.

— Я справлюсь, — сказала она шёпотом. — Я химик. Я справлюсь.

И она закрыла глаза.

Три дня спустя люди в доме заметили, что никто из тех, кто пил фильтрованную воду и кипятил её, не заболел животом. Вода из колодца стала чище, прозрачнее, без запаха. Некоторые ещё боялись пить её, но Здеслав пил каждое утро — и не болел.

Он нашёл Мирославу у колодца, когда она осматривала конструкцию, проверяя, не забились ли камни.

— Твоя работа, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Моя, — ответила она.

— Хорошо.

Он помолчал, глядя на неё. Потом вытащил из-за пояса маленький нож — не боевой, рабочий, с деревянной ручкой.

— Держи, — сказал он. — Для твоей работы. Камни резать, травы собирать. Пригодится.

Мирослава взяла нож. Маленький, грубый, но настоящий. В её руке он весил приятно.

— Спасибо, — сказала она.

Здеслав кивнул. Повернулся, чтобы уйти, но потом остановился.

— Ты говорила, что умеешь делать краски, — сказал он. — Мы будем красить ткани. Я покажу тебе, где растут травы.

Он пошёл к воротам, не оборачиваясь.

Мирослава сжала нож в руке, посмотрела на его широкую спину, на седые пряди на висках, на то, как он идёт — уверенно, как человек, который знает, куда идёт.

Она пошла за ним.

Вечером она сидела на каменной лестнице, ведущей к её башне. Солнце садилось за море, окрашивая небо в оранжевое и фиолетовое. Где-то кричали чайки.

Внизу, во дворе, люди собирались на вечернюю трапезу. Дым из очага, запах хлеба, детский смех. Почти как дома — только без электричества, без телефона, без интернета.

К ней подошёл мальчик лет семи, с грязными коленками и большими глазами. Долго смотрел на неё издали. Потом подошёл ближе и спросил:

— Je li istina da si došla iz vatre?

— Правда, что ты пришла из огня?

Мирослава посмотрела на него. В его глазах не было страха — только любопытство.

— Правда, — сказала она. — Но теперь я здесь. И не собираюсь никого сжигать.

Мальчик улыбнулся.

— Znam, — сказал он. — Ti si dobra. — Я знаю. Ты хорошая.

Он убежал, оставив её одну.

Мирослава сидела на ступенях, смотрела на закат над Адриатикой, и думала о том, что больше пятисот лет назад здесь жили такие же люди, с такими же детьми, с такой же надеждой на завтра.

И она была здесь. Чужая. Странная. Но пока — живая.

И пока — это было главное.

Глава 4. Первое дело

На десятый день Мирослава поняла, что фильтр — это только начало.

Вода из колодца стала чище. Те, кто пил кипячёную воду, действительно перестали жаловаться на животы. Но люди всё ещё болели. Дети кашляли. Старики слабели. Одна из служанок слегла с горячкой — не от воды, а от ран, которые воспалились после работы в поле. Мария ходила мрачнее тучи.

— Твоя вода помогла, — сказала она Мирославе, проходя мимо с корзиной грязного белья. — Но люди всё равно хворают. Руки грязные, одежда грязная. Моемся редко — воды не хватает, да и холодно.

Мирослава прошла во двор и остановилась посредине. Вдоль стен стояли бочки с дождевой водой, в углу — корзина с гниющими овощами, неподалёку — куча навоза, которую не убирали уже несколько дней. Мухи. Грязь. Антисанитария.

«Мыло, — подумала она. — Им нужно больше мыла. И понимание того, что руки надо мыть перед едой, а не только после работы».

Она нашла Марию в кухне.

— У тебя есть мыло? — спросила она.

Мария кивнула на полку, где стоял маленький кусок тёмного, почти чёрного мыла.

— Есть. Но его мало. Хозяйка привозит из Задара раз в месяц. Дорогое.

— Я сделаю ещё, — сказала Мирослава. — Много. У тебя есть зола? И жир. Свиной или бараний. И вода. И соль.

Мария посмотрела на неё с сомнением.

— Зачем тебе это? Мыло и так есть.

— Этого куска хватит на неделю, если экономить, — сказала Мирослава. — А мне нужно, чтобы все мыли руки перед едой. Каждый день. И мылись хотя бы раз в неделю. Если мыла не будет — люди будут болеть.

Мария покачала головой, но Здеслав, который стоял в дверях и слышал разговор, коротко кивнул:

— Дай ей всё, что просит.

Три дня Мирослава варила мыло.

Процесс был простым, но требовал терпения. Золу из очага она заливала водой в большой деревянной кадке, настаивала сутки, потом процеживала через ткань — получался щёлок, прозрачная жидкость с резким запахом. Жир топила в большом котле, снимала пену, очищала. Смешивала щёлок с жиром, варила на медленном огне, постоянно помешивая деревянной лопаткой. Добавляла соль — чтобы мыло затвердело и отделилось от щёлока.

На третье утро она вынула первый кусок из деревянной формы.

Он был серым, неровным, пах дымом и жиром. Но — он мылился. Она намочила руки, потёрла куском — появилась белая пена, густая, плотная.

— Готово, — сказала она вслух.

Она раздала мыло служанкам. Показала, как мыть руки — с мылом, не меньше минуты, особенно под ногтями. Заставила (да, именно заставила — строгим голосом и суровым взглядом, которым сама удивилась) всех, кто соприкасался с едой, мыть руки перед готовкой и после работы.

Неделю спустя она заметила, что люди стали болеть реже. Не перестали совсем — но меньше. Дети кашляли реже. Старики не так часто жаловались на животы. Служанка, которая слегла с горячкой, поправилась — раны очистились, когда их начали мыть мыльной водой.

Здеслав нашёл её у котла, где она вынимала новую партию мыла.

— Ты знаешь, что я тебя не понимаю, — сказал он.

— А что понимать? — Мирослава вытерла руки о передник. — Это просто мыло. Жир и зола.

— Люди моют руки — и перестают болеть. Я это вижу. Но я не понимаю, как такое возможно. Мыло было и раньше. Но чтобы так — чтобы все мыли руки и хворали меньше — такого не было.

— Не понимаешь — и не надо, — пожала плечами Мирослава. — Главное, что работает.

Здеслав долго смотрел на неё. Потом медленно сказал:

— Раньше я думал, что ты ведьма. Потом — что ты безумная. Теперь я думаю, что ты просто умная. Слишком умная для женщины. Слишком умная для чужестранки.

— Спасибо, — сказала Мирослава. — Это лучший комплимент из всех, что я слышала здесь.

Здеслав усмехнулся — впервые за всё время.

— Оставайся, — сказал он. — У нас много работы.

Мирослава опустила руки. Стоять здесь, варить мыло, чистить воду, делать краски. Жить. Дышать. Привыкать. И ждать — когда вернётся гроза.

— Я останусь, — сказала она. — Пока не придумаю, как вернуться домой.

Здеслав кивнул, развернулся и пошёл к конюшне. На полпути остановился:

— Домой — это куда?

— Туда, где я родилась.

— Далеко?

— Очень.

— Найдёшь дорогу?

Мирослава посмотрела на небо, где собирались тучи. Но гроза не начиналась. Пока не начиналась.

— Найду, — сказала она. — Но пока — я здесь. И я сделаю всё, что могу.

Здеслав кивнул и ушёл. А Мирослава осталась стоять у котла, сжимая в руках тёплый кусок мыла, и думала о том, что её слова были правдой — но не до конца.

Она хотела вернуться. Но часть её уже не была уверена, что хочет.

Глава 5. Ученица жизни

Первая неделя в доме Здеслава стала для Мирославы школой выживания.

Она научилась вставать затемно — когда небо ещё было серым, а петухи только начинали свои бесконечные споры. Научилась одеваться в темноте, на ощупь, не путая рукава, не запутываясь в длинной юбке. Научилась умываться ледяной водой из ведра — и не вздрагивать при этом.

Еда была простой, почти спартанской: чёрный хлеб, каша из ячменя, иногда — кусок сыра или сушёное мясо. Вилок не было. Мирослава научилась есть ложкой, а когда ложки не было — руками. Хлебом вытирала миску, как делали все. Это было странно, унизительно — и быстро стало привычным.

Она научилась носить платок — тёмный, шерстяной, который постоянно сползал на затылок. Поправляла его машинально, как когда-то поправляла очки, и злилась на себя за эту привычку. Платок — это не просто кусок ткани, это знак. Знак того, что она «своя». Или почти своя.

Она научилась молчать.

В первые дни её тянуло объяснять, спорить, доказывать — что она не ведьма, что химия — это наука, что в её мире всё устроено иначе. Но люди смотрели на неё пустыми, настороженными глазами и не слушали. Они ждали от неё дел, а не слов. И она научилась давать им дела.

Утро начиналось с колодца: проверить фильтр, сменить уголь, промыть камни. Потом — мыло: растапливать жир, процеживать щёлок, заливать в формы. Потом — краски: собирать травы, корни, глину, искать нужные оттенки. Она работала без отдыха, до боли в спине, до ломоты в пальцах — потому что работа была единственным, что держало её в этом мире.

Кто-то сказал бы: «Ты привыкаешь». Мирослава знала, что это неправда. Привыкаешь к боли. Привыкаешь к голоду. Привыкаешь к холоду. Но не к одиночеству.

Комната, которую выделил ей Здеслав, была маленькой и голой.

Каменный пол, деревянная кровать с соломенным тюфяком, грубое одеяло из овечьей шерсти, стол, свеча. На стене — распятие. Она не вешала его, оно висело здесь всегда, и Мирослава не решалась его снять. В этом мире не снимают распятий.

Она зажигала свечу по вечерам, садилась на кровать, смотрела в маленькое окно. За окном — море. Тёмное, бесконечное, чужое. Где-то там, за морем, был её дом. Она знала это — и не могла до него добраться.

В первую ночь она плакала — в подушку, беззвучно, чтобы никто не услышал. Думала о маме — как та сидит на кухне, наливает себе чай, ждёт звонка. О звонке, которого никогда не будет. О том, что через неделю мама начнёт звонить сама — не дозвонится. Через месяц — приедет в Курск, постучит в дверь её пустой квартиры. Через год — научится жить без неё.

Она плакала о лаборатории, своей белой, стерильной лаборатории с точными приборами и пахучими реактивами. О своём столе, заставленном пробирками, о микроскопе, который ждал её, о статьях, недописанных, о книге, которую она собиралась прочитать, о фильме, который она хотела посмотреть. Обо всём, что осталось там, в другом мире, и стало ненужным.

Она плакала о разводе — о том, что так и не оплакала его. О том, как муж ушёл, хлопнув дверью, и она не заплакала тогда, не позволила себе слабости, потому что нужно было работать, потому что некогда, потому что она сильная, она учёный, она выше этого. А теперь она плакала — в подушку, в XV веке, в доме чужого человека, и слёзы текли сами, без спроса.

«И что, — думала она сквозь слёзы. — Ты думала, он будет ждать? Думала, твоя жизнь продолжится, как ни в чём не бывало? Тебя нет. Ты умерла для XXI века. И это только начало».

Она не верила в Бога. Но в ту ночь она повторила «Отче наш» — всё, что помнила из детства. Не потому что верила. Потому что больше нечего было сказать.

После первой недели она перестала плакать.

Не потому что стало легче. Просто закончились слёзы. Организм экономил влагу, как экономил соль, как экономил слова.

Она лежала на тюфяке, глядя в потолок, и перебирала в голове химические формулы. Реакции. Уравнения. Таблицу Менделеева. Это было её убежище — мир точных законов, не зависящих от времени и места. Вода — это H₂O. Уголь — это углерод. Щёлок — это гидроксид калия. Никаких чудес, никакой магии — только молекулы и атомы, которые ведут себя одинаково в любом веке.

Это знание было её якорем. Пока она помнила его — она была собой.

На восьмой день она проснулась от того, что кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказала она хрипло.

Вошёл Здеслав. Он стоял на пороге, глядя на неё своим обычным спокойным взглядом.

— Ты вчера не ела, — сказал он.

— Я была не голодна.

— Это не ответ. Мы тебя кормим не за красивые глаза. Ты работаешь — ты должна есть.

— Я знаю.

Здеслав помолчал. Потом положил на её стол маленькую деревянную тарелку с куском хлеба и вяленым мясом.

— Ешь. Потом иди на конюшню. Я покажу тебе, как доить козу.

Мирослава посмотрела на хлеб. Потом — на него.

— Я не умею доить козу.

— Научишься.

Он развернулся и вышел. А Мирослава осталась сидеть на кровати, глядя на хлеб и мясо. Потом медленно взяла кусок, откусила, прожевала. Хлеб был чёрствым, мясо — жёстким. Но она жевала и глотала, потому что нужно было. Потому что если она перестанет есть — она умрёт. А умирать здесь, в XV веке, в доме чужого человека — она не хотела.

К вечеру она научилась доить козу.

Это было не сложно — просто требовало терпения и уверенных движений. Коза сначала брыкалась, но Мирослава говорила с ней тихо, спокойно, как когда-то с реактивами, и коза успокоилась.

Здеслав стоял рядом, опершись на забор, и наблюдал.

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — Ты быстро учишься.

— Я химик, — ответила Мирослава, поднимаясь. — Я привыкла учиться.

— Химик? — он нахмурился. — Это что за мастер?

— Это тот, кто знает, как устроены вещи. Из чего они сделаны. Как их менять.

— Значит, мудрая, — кивнул он. — Мудрая женщина.

Он не спрашивал больше. Мирослава была благодарна ему за то, что он не пытался её понять. За то, что просто принимал её, как есть.

Она шла к башне, держа в руках кувшин с молоком. Небо уже темнело, зажигались звёзды, где-то внизу лаяла собака.

Она остановилась, подняла голову. Там, над морем, собирались тучи. Гроза. Возможно, через несколько дней.

Она почувствовала, как шрам на запястье теплеет.

«Я всё ещё могу вернуться, — подумала она. — Если захочу».

Но в этот раз она не побежала к солеварне.

Она пошла в свою башню, отнесла молоко на кухню и легла спать, зная, что завтра будет новый день. Новые уроки. Новая работа.

И это было её жизнью теперь.

Глава 6. Венецианский гость

Она почувствовала его раньше, чем увидела.

Запах — тонкий, дорогой, незнакомый в этом доме, где пахло конским потом, дымом и варёной капустой. Мирослава стояла во дворе, размешивая щёлок в большом котле, когда ветер донёс до неё аромат лаванды, воска и ещё чего-то сладкого — там, где обычно пахло только солью и навозом.

— Dobar dan, gospodine Zdeslave.

Голос — мягкий, с венецианским акцентом, почти певучий, с растянутыми гласными. Она подняла глаза и увидела его.

Он стоял у ворот — высокий, стройный, в тёмно-синем бархатном камзоле, из-под которого выглядывал белый воротник рубашки. Чёрные волосы аккуратно подстрижены, на пальце — перстень с крупным камнем. Его лицо было красивым той правильной, выверенной красотой, которая не оставляет сомнений в том, что её обладатель знает о своей внешности и умеет ею пользоваться.

Рядом с ним стояли двое слуг с тюками и сундуками. Позади — оседланные лошади.

Здеслав вышел из кузницы, вытирая руки о тряпку. Он был в старой тунике, с сбитыми костяшками пальцев — только что работал с молотом, по-видимому. Он не улыбнулся гостю.

— Леонардо, — сказал он сухо. — Ты не предупреждал.

— А я хотел сделать сюрприз, — улыбнулся гость, разводя руки. — Старые друзья не нуждаются в предупреждениях, не так ли?

«Старые друзья», — подумала Мирослава. — «С каких пор?»

Здеслав поморщился, но кивнул:

— Проходи. Я дам тебе комнату. Надолго?

— Всего на несколько дней, — гость слез с коня, передал поводья слуге и оглядел двор. Взгляд его скользнул по конюшне, по колодцу, по работающим людям — и остановился на Мирославе.

Она стояла с ложкой в руке, грязная по локти, в сером льняном платье и тёмном платке. Волосы выбились из-под ткани, на щеке — полоса сажи. Сравнивать её с этим вычищенным, душистым венецианцем было почти смешно.

Но он смотрел на неё так, как будто видел нечто большее.

— А это, — сказал Леонардо медленно, — должно быть, и есть та самая женщина, о которой говорят в селе. Женщина из огня?

Мирослава почувствовала, как холодок пробежал по спине.

«Он знает. Откуда?»

— Это моя работница, — сказал Здеслав коротко. — Она делает мыло и красит ткани. Не обращай на неё внимания.

— Мыло? — Леонардо поднял бровь. — И всё? А я слышал, что она умеет делать воду чистой. И что у неё на руке — огонь, который светится в темноте.

— Слухи, — отрезал Здеслав. — Люди в селе многое придумывают. Она просто пришла издалека и осталась работать.

Леонардо улыбнулся той улыбкой, которая не касалась глаз:

— Издалека? Как интересно. Я люблю путешественников. У них всегда есть чему поучиться.

Он сделал шаг в сторону Мирославы, но Здеслав встал на его пути — не агрессивно, но плотно.

— Я сказал, комната будет. Пойдём, я покажу.

Леонардо задержал взгляд на Мирославе на секунду дольше, чем следовало, потом вежливо кивнул:

— До встречи, госпожа.

— Мирослава, — ответила она. Он запомнил имя. Она знала это по тому, как дрогнули его глаза.

Вечером она сидела на кухне, помогая Марии резать овощи, и слушала.

Голоса из главного зала доносились приглушённо — Здеслав и Леонардо говорили о делах, о дорогах, о торговле. «Обычные вещи», — думала Мирослава. Но слушала внимательно.

— ...u Dubrovniku govore da Mlečani hoće podići carinu na stipsu, — говорил Леонардо. — Это может быть выгодно для мелких производителей, если они смогут...

«Квасцы», — уловила Мирослава. — «Фиксатор красок. Нужен для тканей. И для кожи. Здеслав может продавать их, если научится делать».

Она замерла. Леонардо говорил о торговле квасцами — но зачем купцу интересоваться мылом и чистой водой? И как он так быстро узнал о ней, о женщине из огня, если она была здесь всего неделю?

Она отложила нож и вышла в коридор. Прислонилась к стене.

— ...naravno, čuo sam za vašu novu radnicu, — говорил Леонардо. — В селе только и говорят, что о «женщине с огнём на руке». Некоторые думают, что она ведьма.

— А ты что думаешь? — спросил Здеслав.

— Я думаю, что ведьмы не варят мыло, — рассмеялся Леонардо. — Они варят зелья и проклинают. А эта, говорят, кормит людей чистой водой. Странная ведьма, не находишь?

Здеслав ничего не ответил.

Мирослава поняла, что Леонардо не верит в её «ведьмовство». Он верит в нечто другое — в то, что она знает нечто полезное. И он хочет это знание получить.

«Он охотится за мной», — поняла она. — «Не за ведьмой. За учёным. За тем, кто умеет делать то, чего не умеют другие».

Она тихо вернулась на кухню, взяла нож, продолжила резать морковь. Но внутри неё поселилась тревога.

Ночью она не спала.

Слышала, как Леонардо ходит по двору — тихо, почти бесшумно. Останавливается у колодца. Что-то рассматривает. Потом идёт к её башне, к её двери. Останавливается. Дышит.

Мирослава сидела на кровати, сжав в руке маленький нож, который дал ей Здеслав. Сердце стучало где-то в горле.

— Госпожа? — раздался шёпот из-за двери. — Я знаю, что вы не спите.

Она молчала.

— Я не сделаю вам зла, — продолжил голос. — Я просто хочу поговорить. О том, что вы умеете. О том, что вы знаете. Я могу заплатить. Хорошо заплатить. Вы сможете уехать отсюда. В Падуе есть университет, там учёные люди, которые поймут вас. Здесь — только камни и невежество. А там — жизнь.

Мирослава сжала нож крепче. Ей хотелось ответить: «В Падуе XV века женщины-учёные не нужны, если они не приносят выгоды. А ты хочешь меня использовать».

Но она промолчала.

— Подумайте, госпожа, — сказал Леонардо. — Я здесь на несколько дней. У нас будет время поговорить.

Он ушёл. Шаги затихли в направлении гостевого крыла.

Мирослава осталась сидеть в темноте, сжимая нож и слушая, как бьётся сердце.

Утром она нашла Здеслава у конюшни.

— Ты знаешь, кто он на самом деле? — спросила она вполголоса.

Здеслав поднял бровь:

— Леонардо? Торговец. У него связи. Влияние.

— Он не просто торговец.

— Я знаю, — сказал Здеслав, поправляя подпругу. — Он работает на Венецию. Но он приходит как друг — и я не могу его выгнать, не нажив врага. Поэтому — терпи. И не доверяй ему.

— Я и не доверяю.

— Хорошо, — Здеслав посмотрел на неё. — Ты умная. Ты понимаешь больше, чем показываешь. Надеюсь, это поможет тебе не попасть в его ловушку.

Мирослава кивнула.

— А ты? — спросила она. — Ты ему веришь?

Здеслав пожал плечами:

— Я никому не верю. Но я знаю его достаточно, чтобы понимать — он не остановится ни перед чем. Если ему что-то нужно, он это получит. Поэтому — будь осторожна.

Он ушёл.

А Мирослава стояла во дворе, глядя в ту сторону, где недавно скрылся венецианец, и думала о том, что у неё теперь есть враг, который не знает слова «враг». И это было хуже, чем если бы он пришёл с мечом.

Глава 7. Первая гроза

Она почувствовала её за час до того, как увидела.

Тот же холодный ветер с моря, тот же запах озона, который невозможно спутать ни с чем — не с дымом, не с солью, не с сыростью. Этот запах был другим. Он пах грозой. Пах временем.

Мирослава стояла во дворе, развешивая выстиранные тряпки, когда поняла.

— Гроза, — прошептала она.

И её рука — левая, та, на которой был шрам — начала теплеть. Синяя линия на запястье запульсировала. Слабо. Но явственно.

«Оно открывается, — подумала она. — В солеварне».

Она посмотрела на небо. Серая стена облаков надвигалась с моря. Гром зарокотал далеко, почти беззвучно, но Мирослава знала — скоро он будет здесь.

Она побежала.

Не раздумывая. Не планируя. Она просто сорвалась с места и побежала к воротам, мимо удивлённой Марии, мимо мальчика с грязными коленками, который крикнул ей что-то, но она не расслышала.

— Kuda ideš? — крикнул кто-то. — Куда ты?

Она не ответила.

За воротами — дорога вниз, к морю, к солеварне. Она бежала босиком, потому что кроссовки остались там — в другом времени, в другом мире. Ноги сдирала в кровь о камни, но она не чувствовала боли. Только ветер, который хлестал по лицу, и голос внутри — «успей, успей, успей».

Гроза настигла её у самого берега.

Молния ударила прямо в воду — где-то справа, ярко, ослепительно. Удар грома был таким сильным, что Мирослава споткнулась и чуть не упала. Но она встала и продолжила бежать.

Солеварня была перед ней — старая, серая, с проваленной крышей, которую она помнила с первого дня. Но теперь она казалась иной. Внутри неё бился свет.

Синий свет.

Она вбежала внутрь.

И остановилась.

Вихрь был здесь. Он кружился в центре солеварни — столб из синего света и соляной пыли, который пах озоном и морем. Он был размером с небольшой круг, и внутри него было видно — странное, мерцающее пространство. Не «там». Просто «не здесь».

«Прыгай, — сказал голос внутри неё. — Или жди ещё месяц».

Она прыгнула.

Боль была мгновенной и всеобъемлющей — как будто её разобрали на молекулы и собрали заново. Свет заполнил глаза, уши, лёгкие. Она перестала чувствовать своё тело — и потом снова начала.

Она лежала на полу.

Холодный, каменный, с каменной крошкой. Она лежала на полу современной солеварни. Той самой, где всё началось.

Мирослава приподняла голову. Вокруг неё — не XV век. Лампы, провода, её самодельный электролизёр на столе, банка с рассолом, которая всё ещё стояла на месте. Но света не было — только аварийное освещение от уличных фонарей, проникающее через щели.

Она села.

Рюкзак лежал рядом. Там же — её зарядка для телефона. Сам телефон был в кармане джинсов — тех самых, которые она носила в XV веке, которые теперь были изодранными и грязными.

Она дрожащими руками достала телефон. Экран загорелся — батарея была почти на нуле.

— 15 пропущенных, — прочитала она вслух. — Мама. Лена. Неизвестный номер.

Она посмотрела на дату. 14 июня 2019 года. 21:47.

«Здесь прошло три часа, — поняла она. — А там — месяц. Целый месяц моей жизни в XV веке».

Она нажала на вызов мамы. Гудки. Долгие.

— Алло? Мира? Господи, ты где? Я звонила уже три часа! Ты обещала позвонить, как доедешь!

— Мам, — сказала она хрипло. — Мам, я... я просто задержалась. Всё хорошо. Я в порядке.

— Ты в порядке? У тебя голос какой-то странный. Ты простудилась?

— Нет, мам. Я просто... устала.

Она говорила, а сама смотрела на свои руки. Грязные руки с въевшейся копотью. Ссадины на пальцах от работы по камню. И шрам на запястье — уже не светящийся, но всё ещё тёплый.

— Я перезвоню завтра, — сказала она. — Хорошо? Я просто очень устала.

— Ладно, дочка. Спи. Завтра поговорим.

Мирослава положила трубку и сидела на холодном полу, глядя на пустой экран.

Она могла бы встать, поехать в гостиницу, принять душ, поужинать, лечь спать. Она могла бы вернуться к своей нормальной жизни. Но часть её уже не хотела.

«Я там была месяц, — думала она. — Месяц. Я варила мыло, чистила воду, дышала солью. Я видела звёзды XV века. Я говорила с людьми, которые не знают, что такое интернет. И я... я не хочу, чтобы это было сном».

Она закрыла глаза и увидела Здеслава. Его лицо — обветренное, с морщинами у глаз. Его руки, которые никогда не были чистыми. Его молчание, которое было громче любых слов.

«Он там, — поняла она. — И он думает, что я сбежала. Или умерла».

Она встала, подошла к столу, провела рукой по своему электролизёру. Всё было на месте. Но она уже не была той, кто ставил этот опыт.

«Я вернусь, — сказала она себе. — Я не знаю, когда. Но я вернусь».

Она вышла из солеварни в тёплую летнюю ночь.

Над ней было небо с редкими облаками — никакой грозы, никакой синей магии. Обычное хорватское небо. Обычные звёзды. Обычный мир.

Но она знала — он стал иным.

Она села на камни у входа, обхватив колени руками, и долго смотрела на море.

«Дом, — думала она. — Мой дом там. И здесь. Как так может быть? Как можно жить в двух местах сразу?»

Она не знала ответа. Но знала, что попытается.

Утром она проснулась в своей гостиничной комнате.

Она не помнила, как дошла сюда. Наверное, шла на автопилоте — открыла дверь, упала на кровать, отключилась. Теперь она лежала, глядя в белый потолок, и перебирала в памяти события прошлого месяца.

Мыло. Колодец. Краски. Здеслав.

«Это было реально, — сказала она себе. — Это не сон».

Она подняла руку и посмотрела на шрам. Обычный шрам, без свечения. Но под ногтями — въевшаяся копоть. На коленях — ссадины. На ногах — мозоли.

Реально.

Она села на кровати. За окном шумело море. Внизу, в кафе, завтракали туристы. По улице проехала машина. Всё было нормально. Всё было как всегда.

Но она уже не была как всегда.

«Что мне делать? — подумала она. — Вернуться и жить здесь, как будто ничего не случилось? Или пойти обратно, в солеварню, и ждать грозы, которая откроет портал?»

Она знала ответ — но боялась его признать.

«Я хочу вернуться. Я хочу увидеть его снова. Я хочу знать, что он не думает, что я сбежала».

Она взяла телефон, набрала номер коллеги.

— Лена? Я сегодня не приду. Скажи, что я заболела. Я буду завтра.

— Мира, ты в порядке? Ты странно звучишь.

— Я в порядке. Просто устала.

Она положила трубку и села на кровати, глядя в окно.

«Гроза, — подумала она. — Когда будет следующая гроза?»

Она не знала. Но знала, что будет ждать.

Глава 8. Двойная жизнь

Три дня.

Три дня Мирослава жила как робот. Вставала в семь утра — по привычке, по внутренним часам, которые всё ещё работали по курскому времени. Умывалась в гостиничной ванной — горячей водой, которая лилась из крана без остановки, без ведра, без колодца. Пила кофе в гостиничном кафе — чёрный, горячий, с сахаром, который она размешивала пластиковой ложечкой. Улыбалась коллегам — Лене, Сергею, всем, кто спрашивал, как она себя чувствует. Отвечала на письма — механически, не читая, просто ставя галочки. Делала записи в лабораторном журнале — автоматически, по памяти, хотя руки дрожали.

Три дня она делала вид, что ничего не случилось.

Но каждую ночь она просыпалась в холодном поту. Ей снилась солеварня — старая, серая, с проваленной крышей. Ей снился Здеслав — его лицо, его руки, его молчание. Ей снился Влатко — нет, Влатко ещё не было. Ей снился мальчик с грязными коленками, который спросил: «Правда, что ты пришла из огня?»

Она просыпалась, садилась на кровать, смотрела на свои руки. Грязные, с въевшейся копотью под ногтями. С ссадинами на пальцах. Со шрамом на запястье — уже не светящимся, но всё ещё тёплым.

«Это было реально, — говорила она себе. — Это не сон».

Она вставала, шла в ванную, включала свет. Смотрела в зеркало — на своё лицо, загорелое, с мелкими морщинками от солнца и ветра. На свои волосы — спутанные, солёные. На своё тело — худое, с мозолями на ладонях.

«Ты стала другой, — думала она. — Ты больше не та, кто приехал сюда месяц назад».

Она возвращалась в кровать, ложилась, закрывала глаза. И не могла уснуть до рассвета.

Каждое утро она выходила на балкон, смотрела на море. Синее, спокойное, бесконечное. Где-то там, за горизонтом, была солеварня. Был Нин. Был XV век. Был он.

«Я сбежала, — думала она. — Я оставила его там. Без объяснений. Он думает, что я ушла навсегда. Или что я умерла».

Она не знала, что хуже.

На четвёртый день она не выдержала.

Она сидела в гостиничном номере, глядя на пустой экран ноутбука. Пальцы лежали на клавиатуре, но она не могла печатать. Она смотрела на буквы — русские, латинские, цифры — и они казались ей чужими. Как будто она забыла, как пользоваться компьютером. Как будто её руки помнили только камень, соль, глину.

— Мира, ты вообще меня слушаешь?

Мирослава подняла голову. Лена стояла напротив, скрестив руки на груди, с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Она была в белой блузке, с идеальной причёской, с маникюром — всё, что Мирослава забыла за этот месяц. Всё, что казалось ей теперь неважным.

— Что?

— Я говорю: завтра мы едем в Дубровник, в лабораторию. Там нас ждут образцы пигментов из церкви Святого Блажа. Ты же помнишь? Мы планировали это две недели назад.

— Помню, — сказала Мирослава. — Конечно, помню.

Лена нахмурилась. Подошла ближе, села на край стола.

— Мира, ты какая-то странная в последние дни. Как будто не здесь. Ты ходишь как сомнамбула. Ты не ешь нормально. Ты не спишь — я слышу, как ты встаёшь ночью. Ты что-то скрываешь?

Мирослава посмотрела на неё. На её лицо — молодое, гладкое, без морщин. На её руки — чистые, ухоженные, без мозолей. На её глаза — любопытные, беспокойные.

«Она не поймёт, — подумала Мирослава. — Никто не поймёт».

— Я здесь, — сказала она. — Просто устала. Командировка затянулась. Жара. Работа.

Лена вздохнула, покачала головой.

— Ты не должна работать так много. Ты можешь взять выходной. Я могу закончить образцы одна.

— Нет, — сказала Мирослава слишком быстро. — Я справлюсь. Просто... мне нужно побыть одной.

Лена посмотрела на неё — долго, внимательно. Потом встала.

— Ладно. Но если тебе нужна помощь — скажи. Я рядом.

Она ушла. А Мирослава осталась сидеть за столом, глядя на пустой экран ноутбука.

«Устала, — подумала она. — Если бы ты знала, как я устала. Если бы ты знала, где я была. Что я видела. Что я чувствовала».

Она закрыла ноутбук. Встала. Взяла рюкзак, надела кроссовки и вышла на улицу.

Нин. Солеварня. Снова.

Она шла по знакомой дороге — мимо пляжа, мимо кафе, мимо сувенирных лавок. Туристы загорали на шезлонгах, пили коктейли, фотографировали закат. Они не знали, что в нескольких сотнях метров от них есть место, где время течёт иначе. Где камень может быть мостом через пятьсот лет.

Она стояла у входа в солеварню, глядя на старые каменные стены. Те же стены, которые она трогала месяц назад. Те же соляные разводы. Тот же запах — соль, время, озон.

Она подошла ближе, провела пальцами по камню. Холодный, шершавый, живой.

«Это место, — думала она. — Оно соединяет два времени. Как это возможно? Как камень может помнить всё? Как он может быть порталом?»

Она не знала ответа. Но знала, что этот камень — её единственная дорога домой. В оба дома.

Она постояла ещё минуту, дыша глубоко. Потом развернулась и пошла в город.

Она покупала всё, что приходило в голову.

В аптеке — аспирин, марля, бинты, йод, перекись водорода. Фармацевт спросил: «Вам что-то болит?» Она ответила: «Нет. Просто на всякий случай». Он пожал плечами, пробил чек.

В хозяйственном магазине — иглы разного размера, нитки, швейные булавки, стальная проволока. Продавец спросил: «Вы шьёте?» Она ответила: «Да». Он кивнул, не стал расспрашивать.

В магазине семян — помидоры, огурцы, базилик, укроп, перец. Маленькие пакетики с картинками — яркие, красочные, с надписями на хорватском. Она выбирала те, которые могли вырасти в далматинском климате. Те, которые могли спасти жизни.

В сувенирной лавке — маленькое карманное зеркальце в деревянной оправе. Продавец сказал: «Красивая работа. Ручная». Она кивнула, заплатила.

«Теперь — одежда, — думала она. — Надо купить что-то, что не будет выглядеть странно в XV веке».

Она нашла магазин с льняными платьями — простой, без вывески, с манекенами в окне. Вошла, начала перебирать платья. Серое — простое, длинное, до пола. Коричневое — такое же. Шерстяная шаль — плотная, тёплая. Плотный платок — тёмный, чтобы не видно было грязи. Кожаные башмаки — простые, без украшений.

Продавщица спросила: «Вам для фестиваля?» Она ответила: «Да». Продавщица улыбнулась, не стала расспрашивать.

Вернувшись в гостиницу, она сложила всё в рюкзак и села на кровати, глядя на свои сокровища.

«Контрабанда, — усмехнулась она. — Из XXI века в XV. Наверное, я первая в истории. Первая контрабандистка времени».

Она взяла в руки маленькое зеркальце. Посмотрела на своё отражение.

За месяц в XV веке она похудела. Под глазами — тени. Лицо — загорелое, с мелкими морщинками от солнца и ветра. Волосы — светлее, выгоревшие на солнце. Руки — с мозолями, с царапинами, с въевшейся грязью под ногтями.

Глаза — изменились. В них появилась какая-то глубина, которой не было раньше. Какая-то тень. Как будто она видела то, чего другие не видят. Как будто она знала то, чего другие не знают.

«Ты стала другой, — подумала она. — И не только внешне. Ты теперь — человек двух миров. И ты не знаешь, какой из них настоящий. Ты не знаешь, где ты дома».

Она убрала зеркальце в рюкзак. Легла на кровать, глядя в потолок.

«Гроза, — думала она. — Когда же будет гроза?»

Через два дня она узнала ответ.

Прогноз погоды обещал сильный шторм на побережье уже к вечеру. Мирослава смотрела на экран телефона — на карту облаков, на стрелки ветра, на цифры давления. И чувствовала, как сердце начинает биться чаще.

«Сегодня, — поняла она. — Сегодня я вернусь».

Она надела льняное платье — серое, простое. Поверх — лёгкую ветровку, чтобы не привлекать внимания. На ноги — кроссовки, которые можно снять и спрятать в рюкзак. В рюкзак — всё, что купила. И пробирку с рассолом, которую она взяла в тот первый раз. На память. Или как якорь.

Она написала маме: «Всё хорошо, я с коллегами, буду вечером». Коллегам: «У меня голова разболелась, пойду прогуляюсь, не ждите».

И вышла из гостиницы.

Солеварня ждала её.

Гроза началась, когда она была уже внутри.

Мирослава стояла в центре старого каменного помещения, глядя на стены, которые уже видели её. Те же стены. Те же соляные разводы. Тот же запах.

Ветер снаружи завывал, хлестал по стенам, задувал через щели. Дождь начался — сначала тихо, потом сильнее, потом ливнем. Внутри пахло солью и озоном — запахом, который она теперь узнавала как предвестник портала.

И шрам на запястье начал светиться. Сначала слабо — тонкая голубоватая линия, которая пульсировала в такт её сердцу. Потом ярче — синий свет, который заполнял комнату, который слепил глаза.

— Я иду, — сказала она вслух. — Ты слышишь? Я возвращаюсь.

Она встала на то самое место, где в последний раз открылся портал. Сжала рюкзак, сжала зубы и закрыла глаза.

Вспышка.

Синий свет — ослепительный, нестерпимый.

И — пустота.

Она открыла глаза.

Солеварня была старой. С проваленной крышей, через которую виднелось штормовое небо. Без ламп, без проводов, без её электролизёра. Только камни, соль и ветер, который задувал внутрь.

И она — на полу, с рюкзаком, с царапиной на щеке, с мокрыми от слёз глазами.

«Я вернулась, — сказала она. — Я снова здесь».

Она встала, поправила платок и пошла к выходу. Навстречу ветру, дождю и темноте.

Она дошла до дома за полчаса.

Дождь хлестал по лицу, дорога размокла и стала скользкой. Она споткнулась, упала, встала, пошла дальше. Ветер сбивал с ног, но она не останавливалась. Кроссовки промокли, платье прилипло к телу, волосы растрепались.

«Я должна дойти, — думала она. — Я должна увидеть его. Я должна убедиться, что он жив. Что он ждал».

Ворота были закрыты и заперты. Она стала стучать — кулаками, громко, не обращая внимания на боль.

— Откройте! Это я! Мирослава!

Стук. Тишина. Потом шаги — медленные, осторожные.

Ворота открылись.

На пороге стоял Здеслав. Без плаща, без оружия, мокрый с головы до ног. Он смотрел на неё так, будто видел привидение. Так, будто не верил своим глазам.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Я вернулась, — сказала она.

— Я думал...

— Я знаю, что ты думал. Но я здесь. Я пришла обратно.

Он молчал. Смотрел на неё — на её мокрое лицо, на её растрёпанные волосы, на её руки, которые дрожали. Потом медленно протянул руку и коснулся её лица — грубой ладонью, сбитыми пальцами. Провёл по щеке, по мокрой коже, как будто проверял, настоящая ли она.

— Ты мокрая, — сказал он.

— Да.

— Пойдём в дом. Ты замёрзнешь.

Он взял её за руку и повёл внутрь. Через двор, мимо конюшни, мимо кухни, где горел огонь. В дом. К очагу.

Они стояли у огня, молчаливые, мокрые. Она смотрела на него, а он — на неё. И впервые за всё время она видела в его глазах то, чего не видела раньше.

Не удивление. Не вопрос. Просто — ожидание. Он ждал её. Он знал, что она вернётся.

— Я принесла кое-что, — сказала она наконец. — Из моего мира. Я хочу показать тебе.

— Покажешь завтра, — сказал он. — Сейчас — сушись. Ешь. Спи.

И он ушёл, оставив её у огня.

Мирослава сидела на полу, протянув руки к пламени. Платок высыхал, волосы тоже. Постепенно она согревалась.

Рюкзак с контрабандой лежал рядом. Она провела по нему рукой.

«Завтра, — подумала она. — Завтра я покажу ему всё. Семена, лекарства, нитки. И зеркальце, чтобы он увидел себя. И понял, что я — настоящая».

Она улыбнулась.

«Двойная жизнь, — подумала она. — Теперь я живу между двумя мирами. И это — моя жизнь».

Глава 9. Возвращение

Она ждала две недели.

Две недели в XXI веке — это было долго. Дольше, чем первый месяц, потому что теперь она знала, что там есть кто-то, кто ждёт её. И это знание не давало покоя.

Каждое утро она просыпалась и смотрела на небо. Каждый вечер проверяла прогноз погоды. Дождь был, несколько раз — но без грозы. Только серое небо, мокрые улицы, и запах мокрого асфальта, который ничем не напоминал соль и озон.

Она работала, улыбалась, отвечала на письма. Но внутри неё всё замерло в ожидании. Как будто она ждала чего-то важного — не зная точно, чего именно, но чувствуя всем телом, что это скоро случится.

По ночам ей снилась солеварня. Старые камни, проваленная крыша, синий свет. И Здеслав — его лицо, его руки, его молчание. Она просыпалась в холодном поту, садилась на кровать, смотрела на шрам на запястье. Он не светился. Но он был тёплым. Как будто портал где-то рядом, ждал её.

Мама звонила каждый день.

— Мира, ты как? Ты нормально спишь? Ты ешь?

— Да, мам. Всё хорошо.

— Ты звучишь уставшей. Может, тебе вернуться домой?

— Нет, мам. Мне нужно закончить работу.

Она говорила это механически, не слушая себя. Её мысли были там — в XV веке, в доме на побережье, с человеком, который не умел говорить о чувствах, но умел их показывать.

Однажды вечером она сидела на балконе гостиницы, глядя на море. Телефон зазвонил — мама.

— Мира, я беспокоюсь. Ты не звонишь уже три дня.

— Прости, мам. Я была занята.

— Что там происходит? Ты что-то скрываешь?

Она закрыла глаза. Как объяснить? Как сказать маме, что она была в XV веке? Что она видела человека, который стал ей дороже всего на свете? Что она не знает, сможет ли вернуться?

— Нет, мам. Всё нормально. Просто работа.

— Ладно. Но если тебе что-то нужно — скажи. Я всегда рядом.

— Спасибо, мам.

Она положила трубку и смотрела на море. Где-то там, за горизонтом, был он. Ждал. А она была здесь — в XXI веке, в гостинице, с телефоном в руке.

«Я должна вернуться, — думала она. — Я не могу оставить его там».

На двенадцатый день Лена заметила, что что-то не так.

Они сидели в кафе, пили кофе. Лена смотрела на неё — внимательно, с беспокойством.

— Мира, ты куда-то собираешься? — спросила она, глядя на её рюкзак, который стоял у двери.

— Нет, просто на прогулку, — ответила Мирослава. — Хочу подышать морем перед отъездом.

— Перед отъездом? — удивилась Лена. — У нас ещё три дня работы. Мы должны закончить анализ пигментов из церкви Святого Блажа.

— Я знаю. Просто... мне нужно побыть одной.

Лена нахмурилась.

— Мира, ты странная в последние дни. Ты ходишь как сомнамбула. Ты не ешь нормально. Ты не спишь — я слышу, как ты встаёшь ночью. Ты что-то скрываешь?

Мирослава посмотрела на неё. На её лицо — молодое, гладкое, без морщин. На её руки — чистые, ухоженные, без мозолей. На её глаза — любопытные, беспокойные.

«Она не поймёт, — подумала Мирослава. — Никто не поймёт».

— Я здесь, — сказала она. — Просто устала. Командировка затянулась. Жара. Работа.

Лена вздохнула, покачала головой.

— Ты не должна работать так много. Ты можешь взять выходной. Я могу закончить образцы одна.

— Нет, — сказала Мирослава слишком быстро. — Я справлюсь. Просто... мне нужно побыть одной.

Лена посмотрела на неё — долго, внимательно. Потом встала.

— Ладно. Но если тебе нужна помощь — скажи. Я рядом.

Она ушла. А Мирослава осталась одна в комнате, глядя на рюкзак.

«Я придумала план, — думала она. — Я скажу, что у меня умерла бабушка, и мне нужно срочно уехать. Никто не будет проверять. Никто не задаст лишних вопросов. Я просто уйду».

Она знала, что это ложь. Но она не могла придумать ничего другого. Она не могла сказать правду — что она уходит в XV век, к человеку, которого любит. Это звучало бы безумием.

Гроза началась в полночь.

Мирослава не спала — она лежала на кровати в гостинице, глядя в потолок, когда услышала первый гром. Он был далёким, почти невесомым — но она узнала его сразу.

— Гроза, — прошептала она.

Сердце забилось быстрее. Она вскочила, схватила рюкзак, натянула кроссовки и выбежала из комнаты.

«Успеть, — думала она. — Успеть до того, как пройдёт».

Она бежала по тёмным дорогам Нина — мимо спящих домов, мимо запертых магазинов, мимо пустого пляжа. Дождь начал накрапывать, превратился в ливень, но она не останавливалась. Она бежала, как тогда, в прошлый раз, и с каждым шагом чувствовала, как шрам на запястье нагревается, пульсирует, светится.

Ветер хлестал по лицу, волосы прилипли к мокрой коже. Кроссовки хлюпали, платье прилипло к телу. Но она не чувствовала холода. Она чувствовала только одно — что должна добежать. Что должна успеть.

Солеварня была открыта — без дверей, как и в первый раз.

Она вбежала внутрь, промокшая до нитки, и увидела его — синий вихрь, кружащийся в центре. Портал был слабее, чем в прошлый раз, но он был здесь. Он ждал её.

— Я здесь, — сказала она. — Я иду.

Она сделала шаг, прыгнула — и провалилась в сияние.

Она открыла глаза на том же каменном полу, в той же древней солеварне.

Пахло солью и морем. Над головой — проваленная крыша, сквозь которую был виден ночной дождь. Снаружи — ветер.

«Я вернулась», — поняла она. — «Я снова здесь».

Она села. Вокруг было тихо — не было ни крестьян, ни слуг, ни испуганных женщин. Только мокрые камни и ветер.

«Уже поздно, — подумала она. — Все спят».

Она поднялась, поправила платок на голове, нащупала рюкзак — он был на месте. И пошла к выходу.

Дорога до дома заняла около получаса.

Она шла по мокрой дороге, хлюпая кроссовками, которые она так и не сняла. Ветер дул в лицо, но теперь это было не страшно. Она возвращалась домой.

Дождь хлестал по лицу, дорога размокла и стала скользкой. Она споткнулась, упала, встала, пошла дальше. Ветер сбивал с ног, но она не останавливалась.

«Я должна дойти, — думала она. — Я должна увидеть его. Я должна убедиться, что он жив. Что он ждал».

Дом встретила её тишиной. Ворота были закрыты и заперты. Она толкнула их — не открывались. Она постучала — громко, кулаками.

— Откройте! Это я! Мирослава!

Тишина. Потом шаги — медленные, осторожные.

Ворота открылись. На пороге стоял слуга — молодой парень, которого она видела в первый день. Он смотрел на неё с удивлением.

— Госпожа? Ты... вернулась?

— Да, — сказала она. — Где Здеслав?

Парень побледнел.

— Господин ранен. Он в доме.

Она побежала через двор. Двор был пуст — все спали, только в окнах главного дома горел свет. Она вбежала внутрь, толкнула дверь.

Внутри было тепло. Горел очаг. За столом сидел Здеслав.

Он не встал, когда она вошла. Не улыбнулся. Только поднял голову и посмотрел на неё.

Он похудел. Это было видно сразу — осунувшиеся щёки, тени под глазами, скулы, которые стали острее. И рука — левая, лежащая на столе — была перевязана грубой тканью. Сквозь повязку проступала кровь.

— Долго же ты, — сказал он. Голос был ровным, без упрёка. Только констатация.

— Сколько прошло? — спросила она.

— Три недели.

Она подошла ближе, села напротив него.

«Три недели, — подумала она. — А там — две недели. Время течёт по-разному».

— Что случилось с твоей рукой?

— Разбойники, — сказал он. — Напали на обоз у Карина. Двое моих людей погибли. Я был ранен. Но мы отбились.

Она взглянула на повязку критическим взглядом химика — «грязно, может вызвать заражение, если не обработать».

— Можно я посмотрю?

Здеслав поднял на неё усталый взгляд, но промолчал. Она протянула руку — и он медленно подал ей свою, давая возможность снять повязку.

Она аккуратно размотала ткань и ахнула.

Рана была глубокой, рваной, начинала гноиться. Она пахла — острый, кислый запах воспаления. Если не обработать сегодня — он мог лишиться руки.

— Это плохо, — сказала она. — У тебя есть спирт? Или вино? И чистая вода?

— Есть вино, — сказал он. — Но я не понимаю...

— Потом поймёшь. Сейчас — дай мне вино, чистую ткань и нож.

Час спустя рана была промыта. Мирослава использовала вино, чтобы продезинфицировать, нож — чтобы удалить омертвевшие ткани, и иглу с нитками — не простую, а из её рюкзака, современную, тонкую и острую, чтобы зашить рану.

Здеслав сидел с каменным лицом, не издав ни звука.

— Ты не кричишь, — заметила она.

— Я мужчина, — ответил он. — Я не кричу.

— Даже когда я зашиваю твою руку?

— Даже тогда.

Она закончила и перевязала чистой марлей из рюкзака.

— Держи руку в покое. Меняй повязку каждый день. И не мочи. Если начнётся жар — зови меня.

Здеслав посмотрел на перевязанную руку, потом на неё.

— Откуда ты знаешь, как это делать?

— Я химик, — сказала она. — Но в моём мире мы учим основы первой помощи. Антисептика, обработка ран, швы. Это не магия — это знание.

— У тебя странный мир, — сказал он. — Я хочу увидеть его.

— Ты не сможешь, — сказала Мирослава. — Портал... он открывается только для меня. Я не знаю почему.

— Тогда расскажи мне. Когда-нибудь. Когда будет время.

Он взял её руку — правую, здоровую — и сжал её в своей ладони.

— Ты останешься на этот раз? — спросил он.

— Я останусь, — сказала она. — Я не знаю, надолго ли. Но я останусь.

Ночью она лежала на своей кровати в башне и смотрела в потолок.

«Три недели, — думала она. — Три недели — и он похудел. У него рана. Он потерял людей. А я была в своём мире, пила кофе и разговаривала по телефону».

Она закрыла глаза и почувствовала, как шрам на запястье пульсирует — слабо, тепло.

«Я должна найти способ контролировать это, — подумала она. — Я не могу исчезать на недели, а потом возвращаться и видеть, что здесь всё меняется. Я должна знать, когда смогу уйти и когда вернуться».

Но пока у неё не было ответа.

Она повернулась на бок, посмотрела на спящего Здеслава — на его усталое лицо, на его седые волосы, на его руку, которая всё ещё держала её ладонь.

«Я останусь, — подумала она. — Я не уйду снова. Не сейчас. Не пока он не поправится».

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — о портале, о будущем, о том, что будет, если она не сможет вернуться.

И о том, что будет, если сможет.

Глава 10. Дары

Утром Мирослава проснулась с первыми лучами солнца.

Она лежала на спине, глядя в потолок — низкий, каменный, с трещинами, которые она не замечала раньше. Свет пробивался через узкое окно башни, падал на её лицо, тёплый, живой.

За окном море было спокойным и бирюзовым, как будто вчерашней грозы не существовало вовсе. Но она знала — она здесь. Настоящая. С рюкзаком, полным сокровищ.

Она встала, умылась холодной водой из кувшина — ледяной, бодрящей, с привкусом глины. Посмотрела в зеркальце — в то самое, которое купила вчера в сувенирной лавке. Женщина в зеркале была другой. Не той Мирославой, которая приехала в Хорватию брать пробы пигментов. Не той, которая варила мыло в котле и чистила воду фильтром. Это была женщина, которая знала, чего хочет. Которая выбрала. Которая осталась.

Она надела чистое платье — то, что купила в XXI веке, простое, серое, удобное. Поправила платок. И, взяв рюкзак, спустилась вниз.

Здеслав был во дворе.

Он сидел у конюшни, прислонившись спиной к стене, и перевязывал свою рану — правой рукой, неловко, одной ладонью, пытаясь затянуть узел зубами. Повязка сползала, марля намокла и пачкалась. Он морщился от боли, но не стонал. Просто сжимал челюсти и продолжал.

Увидев Мирославу, он остановился.

— Ты рано встала, — сказал он.

— Я хотела показать тебе кое-что, — ответила она и подошла ближе.

Она присела рядом, осторожно коснулась его руки.

— Дай я помогу.

Он не сопротивлялся. Она сняла старую повязку, проверила, как затягивается рана — спокойно, без воспаления, края начали срастаться — и перевязала её заново. Чистой марлей из рюкзака, аккуратными движениями, как делала вчера.

— Твоя игла хорошая, — заметил он, глядя на ровные стежки. — Ровные. Как будто машина шила.

— Не машина, — сказала Мирослава. — Просто я привыкла. Я химик — у нас руки должны быть точными.

Он кивнул, не спрашивая, что значит "химик". Он уже знал — отчасти.

— Это ещё не всё, — сказала Мирослава.

Она взяла рюкзак, расстегнула молнию — Здеслав посмотрел на неё с любопытством, но не спросил, что это за застёжка — и начала выкладывать содержимое на землю между ними, как будто раскладывала карты на гадальном столе.

Первыми пошли иглы. Разного размера, тонкие и острые, в маленьком пластиковом конверте. Здеслав взял одну, поднёс к глазам, покрутил.

— У нас есть иглы, — сказал он. — Но они толще. Эти — как волосок. Сделаны из чего?

— Из стали, — сказала Мирослава. — Очень хорошей стали. В моём мире мы умеем делать сталь такой тонкой, что она не ломается.

Здеслав хмыкнул и положил иглу обратно.

— Это полезно, — сказал он. — Для шитья. Для ран.

Следующими были нитки. Белые, чёрные, серые, в катушках. Здеслав смотрел на них как на диковинку.

— Где ты достала это?

— В магазине, — сказала Мирослава.

Он не понял, что такое магазин, но не стал спрашивать. Он просто взял катушку, потрогал нитку — гладкую, крепкую.

— Хорошие, — сказал он. — Не рвутся.

Потом Мирослава достала семена. Маленькие пакетики с картинками — помидоры, огурцы, базилик, укроп, перец. Яркие, красочные, с надписями на хорватском, которые она выбирала специально.

— Это еда, — сказала она. — Только… не сейчас. Если посадить их в землю, через несколько месяцев появятся плоды. Помидоры, например. Ты их не пробовал, я знаю. Их ещё нет в Европе.

Здеслав взял пакетик с изображением красного помидора и долго вглядывался в него. Потом посмотрел на неё.

— Они здесь, — сказал он наконец. — Внутри. Маленькие, как песок.

— Да.

— И они вырастут?

— Если их посадить и поливать. Я покажу тебе, как. Я знаю, как ухаживать за ними.

Здеслав покачал головой, но убрал семена в карман. Потом посмотрел на неё снова.

— Откуда ты знаешь, что их нет в Европе?

Она запнулась. Как объяснить? Как сказать, что она из будущего, что помидоры привезут из Америки через пятьдесят лет?

— Я... путешествовала, — сказала она. — В далёкие земли. Там я видела эти растения.

Он кивнул, не расспрашивая дальше. Он привык не расспрашивать.

Третьей в очереди была стальная проволока. Тонкая, гибкая, прочная — она купила её в хозяйственном магазине вместе с иглами. Мирослава согнула её в кольцо и разогнула обратно.

— Можно сделать ловушки, — сказала она. — Или чинить вещи. Она не ржавеет.

— Не ржавеет? — переспросил он. — Даже в морской воде?

— Даже в морской воде. В моём мире мы умеем делать сталь, которая не ржавеет.

Здеслав посмотрел на неё с новым интересом. Потом взял проволоку, согнул, разогнул — проверил.

— Это полезно, — сказал он. — Очень.

Потом — зажигалка. Одноразовая, пластиковая, прозрачная, с газом внутри. Мирослава купила её на заправке по дороге из гостиницы. Она щёлкнула — и из неё вырвался огонь.

Здеслав отшатнулся — инстинктивно, как от опасности.

— Это магия!

— Нет, — сказала она. — Это искра. Просто искра. Смотри.

Она снова щёлкнула, показала, как работает, и дала ему в руки.

Здеслав держал её как что-то живое, боялся нажать — но всё же нажал. И когда из зажигалки вырвался маленький огонёк, он замер, уставившись на него.

— Ты… ты не ведьма, — сказал он медленно.

— Нет, — сказала Мирослава. — Я химик.

— Но ты носишь огонь в кармане.

— Это просто газ и искра. Я тебе покажу, как это работает. Это называется «зажигалка». В моём мире у каждого есть такая вещь.

Он положил зажигалку на землю между ними и долго смотрел на неё. Потом поднял на неё глаза.

— У каждого? — спросил он. — Даже у детей?

— Даже у детей, — сказала она. — У нас огонь — не магия. Это просто... инструмент. Как нож. Как молот.

Он кивнул, переваривая это.

Потом Мирослава достала зеркальце — маленькое, в деревянной оправе, которое она купила в сувенирной лавке.

— Это чтобы видеть себя, — сказала она.

Здеслав взял зеркальце, посмотрел в него — и замер.

— Это… я? — спросил он тихо.

— Да. Это ты.

Он долго смотрел на своё отражение — на морщины, на седину, на шрам на щеке, которого он, наверное, никогда не видел. Потом медленно опустил зеркальце.

— Я не знал, что я такой старый, — сказал он.

— Ты не старый, — сказала Мирослава. — Ты просто… живой. Ты прожил жизнь. Это видно.

Он кивнул и убрал зеркальце в карман — рядом с семенами и иглами.

Последним был аспирин. Белые таблетки в пластиковом блистере.

— Если у кого-то болит голова, или жар, или болят суставы — это помогает, — сказала она.

— Как?

— Это лекарство. Оно снимает боль.

— Вода из колодца тоже помогает, — сказал он.

— Это другое. Эта таблетка — для того, чтобы человек перестал страдать. Сразу. В моём мире мы умеем делать такие вещи — лекарства, которые лечат.

Здеслав взял упаковку, понюхал. Повертел в руках.

— Я не понимаю, — сказал он честно. — Я не понимаю, как ты это сделала. Я не понимаю, что это за предметы. Но я вижу — ты не врёшь. Всё это — настоящее.

— Это XXI век, — сказала Мирослава. — Мой мир. Там, откуда я пришла. Мы умеем делать такие вещи.

— И ты можешь научить нас?

— Не всему, — сказала она. — Но некоторым вещам — да. Например, я могу научить вас делать мыло так, чтобы оно было белым и душистым. Я могу научить вас выращивать помидоры. Я могу научить вас делать иглы из этой проволоки. Я могу научить вас чистить воду, чтобы люди не болели.

Здеслав долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Ты принесла нам огонь, еду и знания. Я не знаю, что ты такое. Но ты — не просто гостья. Ты — дар.

Мирослава не нашлась, что ответить. Она посмотрела на него — на его усталое лицо, на его раненую руку, на его глаза, которые смотрели на неё с благодарностью.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что? — спросил он.

— За то, что принимаешь меня. За то, что не боишься.

Вечером они сидели у очага.

Здеслав держал в руках зажигалку, снова и снова щёлкая, глядя, как рождается и гаснет маленький огонёк. Он делал это заворожённо, как ребёнок, который впервые видит чудо.

— Я не боюсь тебя, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила она.

— И я не боюсь твоих вещей. Я не понимаю их — но я не боюсь.

— Это хорошо, — сказала она.

— Но я хочу понять. Я хочу знать, как это работает. Как ты это делаешь.

— Я покажу тебе, — сказала она. — Всё, что смогу. Но это займёт время. У нас много работы.

Он кивнул и убрал зажигалку в карман — не прятал, а именно убрал. Рядом с семенами, иглами и зеркальцем.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она.

Они сидели молча, глядя на огонь. Трещал, играл, бросал тени на стены. За окном было темно, только море шумело вдали.

— Ты странная, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Но ты — моя странная.

Она посмотрела на него. Он не улыбался. Но в его глазах было что-то тёплое, что она не видела раньше.

— Да, — сказала она. — Я твоя.

Ночью Мирослава лежала на своей кровати в башне и перебирала в памяти его слова.

«Ты — не просто гостья. Ты — дар».

Она знала, что он не умел говорить красиво. Не умел делать комплименты. Не умел показывать свои чувства. Поэтому каждое его слово весило больше, чем у других людей.

«Он доверяет мне, — подумала она. — Он принимает меня. Он не боится того, чего не понимает».

Она закрыла глаза.

«Я останусь, — подумала она. — Я буду учить его. Буду варить мыло. Буду чистить воду. Буду выращивать помидоры. Я буду делать всё, что могу».

И от этой мысли ей стало тепло и спокойно.

Она уснула — впервые за много дней, без снов, без кошмаров, без страха.

Глава 11. Уроки химии

— Вода — это не просто вода, — сказала Мирослава, указывая на дымящийся котелок. — Вода может быть чистой, грязной, кислой или щелочной. Если ты знаешь, какая она — ты можешь сделать её пригодной для питья.

Здеслав стоял напротив, сложив руки на груди, и слушал. В его взгляде не было скептицизма — только внимание. Он смотрел на неё так, как смотрит человек, который привык доверять делу, а не словам.

Они были во дворе, у очага, который Мирослава развела с утра. Рядом стояли три котелка с водой из разных источников — из колодца, из бочки с дождевой водой и из ручья за усадьбой. Она хотела показать ему разницу.

— Хорошо, — сказал он. — Как это проверить?

Мирослава протянула ему кусочек лакмусовой бумаги — последний, который остался в её рабочей сумке с тех пор, как она брала его для анализа пигментов в XXI веке. Он сохранился в герметичном пакете, чудом пережив грозу и переход. Маленькая полоска, фиолетовая, хрупкая — на вид совершенно бесполезная.

Здеслав взял её двумя пальцами, осмотрел.

— Это что?

— Бумага. Специальная. Она меняет цвет, когда касается воды.

— Меняет цвет? — Он посмотрел на неё с сомнением. — Как?

— Просто окуни. Смотри.

Она взяла вторую полоску — предпоследнюю — и опустила в котелок с дождевой водой. Полоска осталась фиолетовой.

— Нейтральная, — сказала она. — Хорошая вода. Чистая.

Здеслав смотрел на полоску, потом на воду, потом на неё.

— Теперь ты, — сказала она и протянула ему оставшуюся полоску. — Окуни в колодезную воду.

Он взял бумагу, осторожно окунул в котелок. На его глазах полоска медленно порозовела.

— Красная, — сказал он. — Что это значит?

— Значит, вода содержит кислоту. Такая вода может быть опасна — она разъедает посуду, вызывает боль в животе. Её надо нейтрализовать.

— Как?

— Содой, золой — щелочью. Или просто прокипятить и добавить немного мела.

Здеслав кивнул — не «понял», а «запомнил». И это было важным отличием. Он не стремился понять всё сразу. Он просто принимал факты, как человек, привыкший к практической жизни.

— А если у меня нет этой... бумаги? — спросил он.

— Тогда — пробуй на вкус. Если вода горчит или пахнет тухлым — не пей. Если она прозрачная и не пахнет — можно пить. Но кипятить всё равно лучше.

— Кипятить, — повторил он. — В любом случае.

— В любом случае. Это убивает всё плохое, что есть в воде. Невидимое. То, что нельзя увидеть глазами, но что делает людей больными.

Он посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Невидимое, — сказал он. — Ты часто говоришь о невидимом. О том, чего нельзя увидеть.

— Потому что самое важное — невидимо, — ответила она. — Бактерии. Молекулы. Реакции. Всё, что делает мир таким, какой он есть, — невидимо.

Он кивнул. И запомнил.

Они провели так несколько часов. Мирослава показывала, объясняла, ставила простые опыты. Здеслав повторял, запоминал, иногда задавал вопросы. Он был терпеливым учеником — не торопил, не перебивал, не спорил. Просто смотрел, слушал, запоминал.

— А если я не знаю, какая вода у меня в колодце — что мне делать? — спросил он под конец.

— Кипятить. В любом случае — кипятить. А потом — проверять лакмусом. Но у меня осталась только одна полоска. Я не смогу делать это каждый раз.

— Тогда я научу людей кипятить, — сказал он. — Этого достаточно?

— Для начала — да. Это самое важное.

Он кивнул.

На следующий день она учила его делать уксус.

Они были в кухне — просторном помещении с каменными стенами, большим очагом и длинным деревянным столом. Мария ушла на рынок, и они были одни.

— Уксус — это кислотный раствор, — начала Мирослава, расставляя на столе глиняные кувшины. — Он нужен для консервации, для чистки, для лечения ран — в малых дозах. Его делают из вина или сидра.

— Из вина? — переспросил Здеслав, приподнимая бровь. — Вино и так кислое, когда портится.

— Да. Можно даже из прокисшего вина. Надо подержать его в открытом сосуде в тёплом месте, и оно окислится.

— Окислится?

— Да. Это химическая реакция. Бактерии превращают спирт в уксусную кислоту.

— Бактерии, — повторил он. — Те самые невидимые?

— Те самые. Они живут везде — в воздухе, в воде, на коже. Некоторые из них полезны. Эти — полезные. Они делают уксус.

Здеслав посмотрел на кувшин с вином, который она открыла.

— И всё? Просто оставить открытым?

— Почти. Надо накрыть тканью, чтобы мухи не попали, но воздух проходил. И поставить в тёплое место. Через несколько недель будет уксус.

Он кивнул. Потом долго смотрел на неё, и она почувствовала, что он хочет сказать что-то важное.

— Ты говоришь так, будто этот мир — твой, — сказал он наконец.

— Этот мир? — удивилась Мирослава.

— Да. Ты знаешь, как устроено всё — вода, земля, вино. Ты не боишься ничего. Ты объясняешь так, как будто видишь то, чего другие не видят.

Она замерла. На секунду ей показалось, что он догадывается. Что он знает — или чувствует — что она не из этого времени.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Просто я умею объяснять. Это и есть наука — делать непонятное понятным.

Он кивнул. И запомнил.

Потом они вместе перелили прокисшее вино в кувшины, накрыли тканью, поставили на полку у очага.

— Через три недели, — сказала она. — Проверим.

— Проверим, — согласился он.

На третий день она учила его делать мыло.

Это было уже знакомо — жир, зола, вода. Но теперь она объясняла не просто «как», но и «почему». Они были во дворе, у большого котла, который она использовала для варки. Огонь горел ровно, смесь булькала, пахла дымом и жиром.

— Жир — это смесь кислот, — говорила она, помешивая деревянной лопаткой. — А зола — это щёлочь. Когда они соединяются, происходит реакция. Мыло — это соль, только не та, что из моря, а та, что умеет мыть.

Здеслав помешивал смесь в котле, стараясь не отрывать глаз от её рук. Она заметила, что он смотрит не на мыло, а на её руки — как они двигаются, как держат лопатку, как добавляют золу.

— А если я возьму другой жир — свиной, а не бараний? — спросил он.

— Мыло будет мягче. Свиной жир даёт более нежное мыло. Бараний — более жёсткое. Всё зависит от того, для кого ты варишь.

— Для кого?

— Для кожи. Если у человека сухая кожа — лучше свиной жир. Если нужно мыло для стирки — лучше бараний, оно крепче.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Ты даже о жире знаешь больше меня. А я — хозяин земли. У меня стада. Я должен знать о жире всё.

— Ты хозяин земли, — ответила она. — А я — хозяйка жира.

И он засмеялся. Впервые за всё время, что она его знала. Настоящим смехом — негромким, хриплым, но настоящим. Его лицо преобразилось — морщины собрались у глаз, губы растянулись, и он стал выглядеть моложе. На десять лет моложе.

Она смотрела на него и думала: «Вот каким он мог бы быть. Если бы не потерял всё. Если бы не война, не чума, не смерть детей. Он мог бы смеяться каждый день».

Он заметил её взгляд и перестал смеяться. Но улыбка осталась — на секунду, на две. Потом он снова стал серьёзным.

— Покажи ещё раз, — сказал он. — Как добавлять золу.

Она показала. Он повторил. Точно, аккуратно, не торопясь.

— Хорошо, — сказала она. — Ты делаешь правильно.

Он кивнул и продолжил помешивать.

На четвёртый день она решила показать ему самую яркую реакцию — горение серы.

Она взяла кусочек серы, который нашла у местного аптекаря — тот держал её для приготовления мазей от чесотки и парши, — нагрела его на огне в глиняной чашке. Когда она поднесла к нему палочку с огнём, сера вспыхнула голубовато-синим пламенем с резким, удушливым запахом.

Здеслав отшатнулся — инстинктивно, заслонив лицо рукой.

— Что это?

— Сера. Она горит. Очень ярко и с дымом. Её можно использовать для очистки — её дым убивает вшей и блох. Но им нельзя дышать — он опасен для людей. Если дышать долго — можно заболеть.

— А ещё? — спросил он, не отрывая глаз от пламени.

Она помедлила. Знает ли она, что он спросит именно это? Знала. И всё равно помедлила.

— Её используют для изготовления смесей, — ответила она осторожно. — Смесей, которые горят очень быстро и дают много дыма. Для сигналов. Или для обороны.

Здеслав подошёл ближе, рассматривая тлеющий остаток. Его лицо было сосредоточенным, как у человека, который думает о чём-то очень важном.

— Ты знаешь, как делать такие смеси?

— Знаю, — сказала она. — Но я покажу тебе только тогда, когда буду уверена, что ты не используешь их для убийства.

Здеслав поднял на неё глаза. В них не было злости — только спокойная твёрдость.

— Я воин, — сказал он. — Я убиваю, чтобы защищать. Ты это знаешь.

— Я знаю. И я не осуждаю тебя. Но я хочу, чтобы ты хотя бы сначала понял, что это такое. Что это не просто инструмент. Что это — сила, которая может уничтожить всё. И тебя тоже.

Он молчал, глядя на тлеющую серу. Потом сказал:

— Ты боишься, что я стану опасным?

— Я боюсь, что любой человек с таким знанием станет опасным. Даже ты. Даже я.

Он кивнул — медленно, с достоинством.

— И когда это будет? Когда ты покажешь мне?

— Когда ты выучишь всё остальное. Когда я буду знать, что ты понимаешь не только как, но и зачем.

Он кивнул — и снова взял в руки кусок серы, на этот раз не боясь. Поднёс к носу, понюхал.

— Пахнет адом, — сказал он.

— Почти, — улыбнулась она.

Вечером они сидели на ступенях её башни.

Солнце садилось за море, окрашивая небо в оранжевый и лиловый. Внизу, во дворе, люди собирались на ужин, пахло дымом и хлебом. Где-то кричали чайки, возвращаясь с моря.

Мирослава перебирала травы — сушёный тысячелистник, шалфей, лаванду. Здеслав сидел рядом, глядя на море. Они молчали — но это было хорошее молчание. Не неловкое, не тяжёлое. Просто тихое. Как будто им не нужны были слова.

— Ты странная, — сказал Здеслав, не глядя на неё.

— Я знаю.

— Ты знаешь больше, чем все священники моей земли. И больше, чем все торговцы вместе взятые. Священники говорят о Боге, но не знают, почему вода портится. Торговцы знают цену всему, но не знают, из чего сделаны их товары. А ты — знаешь.

— Это не сложно, — улыбнулась Мирослава. — Просто у меня было больше времени для учёбы.

— Откуда у тебя взялось столько времени?

Она помолчала. Хотела сказать «из XXI века», но он не понял бы. Или понял бы — но не так, как она хотела.

— У меня были хорошие учителя, — сказала она. — И я любила учиться. Я училась с детства. Читала книги, ставила опыты, задавала вопросы. Мой мир... там, откуда я пришла, мы учимся долго. Десять, пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет? — Он повернулся к ней. — Учиться?

— Да. У нас есть... места, где учат. Называются университеты. Туда приходят люди и учатся у других людей. Годами.

Он покачал головой.

— Пятнадцать лет учиться. А потом что?

— А потом — работаешь. Делаешь то, чему научился.

— И ты училась пятнадцать лет, чтобы знать, как делать мыло?

Она рассмеялась.

— Нет. Я училась, чтобы понимать, как устроен мир. Мыло — это просто одно из следствий.

Он смотрел на неё — долго, внимательно. Потом повернулся к морю.

— А теперь ты учишь меня, — сказал он.

— Я пытаюсь.

Он накрыл её руку своей — грубой, сбитой, мозолистой. Не сжал, просто положил сверху. Его ладонь была тёплой, сухой, тяжёлой. Она чувствовала каждый мозоль, каждый шрам.

— Учи дальше, — сказал он. — Я запомню.

Она посмотрела на его руку, лежащую на её. Потом на его лицо — на профиль, освещённый закатом. На его седые волосы, на морщины у глаз, на шрам на щеке.

«Ты запомнишь, — подумала она. — Ты запомнишь всё. И передашь дальше. И может быть, через пятьсот лет, в моём мире, кто-то откроет книгу и прочитает: "В XV веке в Далмации люди мыли руки перед едой и кипятили воду. Никто не знает, откуда это пошло"».

Она улыбнулась своим мыслям.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра — уксус. Проверим, готов ли.

— Хорошо, — сказал он.

Они сидели молча, пока солнце не скрылось за горизонтом и небо не стало тёмно-синим. Потом он встал, протянул ей руку.

— Пора ужинать.

Она взяла его руку. Он помог ей подняться. И они пошли вниз, во двор, к людям, к огню, к хлебу и вину.

Как муж и жена. Как учитель и ученик. Как два человека, которые нашли друг друга в самом странном месте и в самое странное время.

Глава 12. Первый поцелуй

Море было спокойным в тот вечер.

Они сидели на камнях у самой воды, в нескольких шагах от солеварни. Здеслав принёс с собой кувшин с вином и два глиняных стакана. Мирослава — ничего, кроме себя и тишины, которая уже стала привычной.

Солнце опускалось в воду, окрашивая небо в огненные тона. Где-то далеко кричали чайки, внизу плескалась вода, и воздух был наполнен солью и теплом.

— Я редко бываю здесь, — сказал он.

— Почему?

— Здесь слишком много воспоминаний. Я жил здесь с женой.

Мирослава не перебивала. Она знала — сейчас он скажет то, что не говорил никому.

— Её звали Марта, — сказал он. — Она была дочерью благородного из соседних земель. Мы поженились, когда мне было двадцать два. Она была... тихой. Светлой. Не такой, как ты — не говорила много, не спорила. Но она была хорошей женой.

Он замолчал, глядя на воду.

— У нас было двое детей. Девочка — Милица. И мальчик — Петар. Милица умерла в возрасте трёх лет — лихорадка. Петар — в шесть. Упал с лошади. Сломал шею.

— Как ты выжил? — тихо спросила Мирослава.

— Я не знаю, — ответил он. — Я просто продолжал жить. У меня был дом, люди, работа. Я не мог позволить себе умереть.

— А жена?

— Она умерла через два года после сына. От чумы. Я не смог её спасти. Никто не смог.

Он сделал глоток вина.

— С тех пор я не искал ни любви, ни утешения. Я просто живу.

Мирослава молчала. Она думала о том, сколько боли может выдержать человек — и о том, что Здеслав носит её в себе, как камень на шее.

— Я была замужем, — сказала она. — В моём мире. За мужчиной, который не понимал меня. Мы прожили вместе несколько лет, а потом он ушёл.

— Почему?

— Он сказал, что я слишком много работаю. Что я не хочу детей. Что я холодная.

— Это неправда, — сказал Здеслав.

— Что?

— Что ты холодная. Ты — нет.

Она улыбнулась — горько, с болью.

— А может, он был прав. Я долго не хотела детей. Я была слишком занята, слишком увлечена работой. А потом, когда поняла, что хочу — было поздно. Мой организм не мог.

— Ты не можешь иметь детей?

— Теперь — нет. Я никогда не узнаю, что это такое.

Она замолчала. Слёзы подступили к горлу, но она не дала им выйти.

— У нас это называется «бесплодие». В моём мире это можно лечить, но не всегда. У меня не получилось.

Здеслав долго смотрел на неё. Потом положил свою ладонь поверх её руки.

— Я знаю, каково это, — сказал он. — Когда ты теряешь всё. И когда не знаешь, зачем жить дальше.

— А теперь знаешь?

— Теперь — да.

Она подняла на него глаза.

— Почему?

Он не ответил. Просто наклонился и поцеловал её.

Это был не страстный поцелуй, не романтический, не показной. Он был сухим, скупым, по-мужски — просто прикосновение губ к губам. Без слов, без объяснений. Как человек, который не умеет говорить о чувствах, но умеет показывать.

Она не отстранилась. Она прикрыла глаза и позволила себе почувствовать — тепло, его руки, запах моря и дыма, который впитался в его одежду.

Когда он отстранился, он ничего не сказал. Просто смотрел на неё, и его глаза были спокойными и ясными.

А потом — неожиданно для них обоих — он поцеловал её снова. Глубже. И она ответила.

Их первая ночь случилась на этом берегу, на песке, под плащом, когда луна уже поднялась над морем. Она не думала о последствиях — только о том, что он рядом, что он настоящий, что его руки, которые ещё недавно сжимали меч, теперь касаются её лица и плеч так, будто она — самая хрупкая вещь на свете.

Она не помнила, сколько это длилось. Может, час. Может, больше. А потом они лежали рядом, глядя на звёзды, и он молчал — но его рука лежала на её животе, и этого было достаточно.

— Я не знаю, сколько раз ты уйдёшь, — сказал он наконец. — И я не знаю, сколько раз ты вернёшься. Но я буду ждать.

Она не могла сказать «я останусь». Потому что это была бы ложь. Она не знала, останется ли. Она не знала, сможет ли выбрать — этот мир или тот.

Но она могла сказать правду.

— Я буду возвращаться, — сказала она. — Каждый раз, когда смогу.

Он кивнул и прижал её крепче.

Они лежали молча, глядя на звёзды, пока луна не начала клониться к западу. Когда стало холодно, он встал и протянул ей руку.

— Пора возвращаться, — сказал он.

— Я знаю.

Она взяла его руку — и он помог ей подняться. Они стояли на берегу, глядя друг на друга. В темноте её шрам на запястье начинал слабо светиться.

— Это портал? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Это просто свет. Он загорается, когда гроза близко.

— Значит, скоро ты снова уйдёшь.

— Возможно. Но я вернусь.

Он повернулся и пошёл вверх по дороге, не оборачиваясь. Мирослава посмотрела на его спину, на то, как он идёт — прямо, уверенно, несмотря на всё, что у него отняла жизнь.

«Я вернусь, — подумала она. — Я обещаю».

В доме их встретила тишина.

Они разошлись по своим комнатам без лишних слов. Мирослава лежала на своей кровати, глядя в потолок, и перебирала в памяти вечер.

Она не знала, что будет завтра. Но впервые за долгое время она чувствовала, что она не одна.

Глава 13. Кто такой Леонардо?

Она ждала этого разговора с того самого дня, как Леонардо впервые появился в доме Здеслава.

Он был слишком красив. Слишком учтив. Слишком хорошо одет для купца, который якобы торгует квасцами и шерстью. И слишком часто его взгляд останавливался на ней — не как на женщине, а как на загадке, которую нужно разгадать.

Но настоящий толчок случился случайно.

Мирослава сидела в кухне, помогая Марии чистить овощи, когда в дверях появился один из слуг Леонардо — молодой, с хитрыми глазами, с акцентом, который безошибочно выдавал венецианца. Он не заметил её в тени угла и заговорил с Марией на смеси хорватского и венецианского диалекта:

— Quella donna del fuoco... Господин спрашивает, когда эта женщина снова пойдёт к солеварне.

— Какая женщина? — переспросила Мария, не отрываясь от работы.

— Та, что из огня. Он хочет знать, когда она уходит и когда возвращается. И что она носит в своей странной сумке.

Мирослава замерла с ножом в руке.

«Он следит за мной, — поняла она. — Леонардо следит за мной. Он знает про портал. Или, как минимум, догадывается о его существовании».

Она тихо отложила нож, вытерла руки о передник и вышла во двор, стараясь не шуметь.

Здеслав был в конюшне — он чистил сбрую, когда она вошла.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

— О чём? — не оборачиваясь, спросил он.

— О твоём госте. Леонардо. Он не просто купец.

Здеслав остановился, поднял голову и медленно выпрямился.

— Я знаю, кто он. Он служит Республике. А точнее — Совету Десяти.

— Ты знал? — она опешила. — И не сказал мне?

— Я не хотел тебя пугать раньше времени.

— А теперь я напугана, — сказала она. — Его слуга только что спрашивал обо мне. О моих походах в солеварню. Он хочет знать, куда я хожу и что ношу.

Здеслав вытер руки о тряпку и подошёл ближе. Его лицо стало жёстким.

— Что именно он сказал?

Она пересказала разговор дословно. Здеслав слушал молча, с каменным выражением лица.

— Я знал, что он собирает информацию, — сказал он наконец. — Но не знал, что он следит за тобой так близко.

— Он охотится за моими знаниями, — сказала Мирослава. — Он знает, что я умею делать то, чего не умеют другие. Он хочет получить от меня рецепты — пороха, ядов, всего, что можно продать или использовать против врагов Венеции.

— У тебя есть эти рецепты?

— Есть, — сказала она честно. — Но я не дам их ему. Они слишком опасны. В моих руках они могут защитить. В его руках — уничтожить тысячи.

— Ты говорила с ним об этом?

— Я говорила с ним один раз. Ночью. Он подходил к моей двери и предлагал мне уехать в Венецию. Обещал библиотеки, учёных, деньги. Но я не дура. Я знаю, что он просто хочет меня использовать.

Здеслав сжал челюсти. Она видела, как напряглись мышцы на его шее.

— Ты должна была сказать мне об этом сразу, — сказал он тихо, но в его голосе звенела сталь.

— Я не знала, что он настолько опасен.

— Он всегда был опасен, — сказал Здеслав. — Я знаю его десять лет. Он никогда не был честным купцом. Но он был полезным — давал деньги, связи, иногда защиту от пиратов. Поэтому я терпел его.

— И что теперь?

— Теперь — мы не будем терпеть.

Час спустя Здеслав собрал людей в главном зале.

Леонардо пришёл не сразу — он появился через полчаса, ленивый, в своём безупречном бархатном камзоле, с перстнем на пальце. Увидев Мирославу, стоящую рядом с хозяином, он улыбнулся — но улыбка была холодной, как лезвие.

— Господин Здеслав, вы звали меня? Что-то случилось?

Здеслав стоял у очага, опершись о массивную каминную доску. Его лицо было непроницаемым.

— Твои люди следят за женщиной, которая работает в моём доме, — сказал он.

— Что? — Леонардо усмехнулся, делая вид, что искренне удивлён. — Кто тебе сказал такую чушь?

— Твой собственный слуга, — сказал Здеслав. — Он спрашивал, когда она уходит, когда возвращается и что носит в своей сумке. И это делает твой визит не просто нежелательным, а оскорбительным.

Леонардо медленно перевёл взгляд на Мирославу. На его лице не было страха — только холодная, расчётливая досада.

— Я просто хотел помочь ей, — сказал он, разводя руками. — Она здесь чужая. Она могла бы быть гораздо полезнее в Венеции, где её талант оценят по достоинству, чем здесь, среди камней и невежества.

— Не тебе решать, где ей быть, — отрезал Здеслав. — Она свободна. И она выбрала остаться здесь.

— Остаться здесь? — Леонардо тихо рассмеялся. — Ты серьёзно? Ты думаешь, она останется здесь надолго? Эта женщина не из твоих земель. И её знания не из этого времени. Она скоро уйдёт, и ты ничего не сможешь с этим сделать.

Мирослава вздрогнула.

«Он догадывается, — поняла она. — Он не знает про XXI век, но он видит, что мои знания опережают эпоху на столетия. Он думает, что я из какой-то далёкой, неизвестной цивилизации».

— Я никуда не ухожу, — сказала она твёрдо, встретившись с ним взглядом.

— Пока нет, — ответил Леонардо. — Но я видел твои вещи. Они не сделаны руками здешних мастеров. Ты умеешь больше, чем говоришь. И я намерен получить это знание. Добром или иным путём.

— Ты его не получишь, — сказала Мирослава.

Леонардо повернулся к Здеславу, и в его голосе впервые прозвучала открытая угроза:

— Ты понимаешь, что она может быть опаснее любого врага? Она знает, как делать огонь, который убивает. Как варить снадобья, которые не оставляют следа. Если она уйдёт к кому-то другому — ты потеряешь всё, что имеешь.

— Ты уйдёшь сегодня же, — сказал Здеслав. Голос его был тихим, но в зале повисла мёртвая тишина.

— Что?

— Ты слышал. Ты покинешь мой дом до заката. И если ты вернёшься или твои люди снова приблизятся к моей земле — я убью тебя, не задавая вопросов.

Леонардо усмехнулся, но в его глазах вспыхнула злость.

— Ты делаешь ошибку, Здеслав. Эта женщина не стоит того, чтобы ссориться с Венецианской республикой.

— Это моя ошибка, — ответил Здеслав. — И она находится под моей защитой. И этого тебе должно быть достаточно.

Он сделал шаг вперёд, и Леонардо, несмотря на всю свою спесь, инстинктивно отступил на полшага.

Венецианец посмотрел на них несколько секунд, затем резко развернулся на каблуках и вышел.

Вечером Леонардо покинул усадьбу.

Он уехал с тремя слугами и тюками с вещами, не попрощавшись. Здеслав стоял у ворот и смотрел, как всадники исчезают за поворотом дороги.

— Он вернётся, — сказала Мирослава, подходя к нему.

— Я знаю, — сказал Здеслав, не отрывая взгляда от горизонта.

— Почему ты не убил его? Сейчас был идеальный момент.

— Потому что мёртвый шпион не приносит пользы, — спокойно ответил он. — А живой совершит ошибку. Он будет действовать открыто, выдаст своих сообщников. И тогда я буду знать, откуда ждать удара.

— Я боюсь, — призналась она тихо.

Здеслав повернулся к ней. В сумерках его лицо казалось ещё более суровым, но в глазах читалась непоколебимая решимость.

— Я защищу тебя, — сказал он.

— Ты не сможешь защитить меня от всей Венеции.

— Я попытаюсь. Этого должно быть достаточно.

Она хотела сказать ему что-то ещё, но не нашла слов. Вместо этого она просто встала рядом, глядя, как солнце садится за море, и думала о том, что её жизнь только что стала не просто сложнее, а по-настоящему опасной.

Но впервые она чувствовала, что за её спиной есть стена. И эта стена — он.

Глава 14. Беременность

Она заметила это через месяц после той ночи на берегу.

Сначала — утренняя тошнота. Она списала на воду, на еду, на перемену климата. Но когда тошнота не прошла через неделю, а грудь стала болезненно наливаться, Мирослава поняла.

— Нет, — прошептала она, стоя в своей комнате, глядя на своё отражение в маленьком зеркальце из XXI века. — Только не сейчас.

Она была химиком. Она знала своё тело. Она считала дни, циклы, вероятности — и всё сошлось.

«Беременна», — сказала она себе. — «Я беременна. В XV веке. От мужчины, который живёт за пятьсот лет до моего рождения».

Она села на кровать, обхватив голову руками, и сидела так долго, пока солнце не начало клониться к закату.

«Что мне делать? — думала она. — Рожать здесь? В этом мире без анестезии, без антибиотиков, без врачей? Или вернуться в XXI век — и никогда не увидеть его снова?»

Она не знала ответа.

Она рассказала ему через три дня — когда поняла, что больше не может молчать.

Здеслав сидел у очага, чинил седло, когда она вошла. Он поднял голову, заметил её лицо и сразу всё понял. Не слова — по глазам.

— Что-то случилось, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — сказала она. — Я должна тебе кое-что сказать.

Она села напротив, взяла его руки в свои и посмотрела прямо в глаза.

— Я беременна. От тебя.

Он замер.

Она видела, как слова доходят до него — медленно, как будто он переваривал их, одно за другим.

— Ты... ты уверена?

— Да. Я считаю дни. Симптомы — тошнота, изменения в теле. Я химик, я знаю, как это работает.

Он смотрел на неё минуту, может, две. Она не знала, что он скажет — может быть, испугается, может быть, рассердится, может быть, задумается о том, как это сложно.

Но он ничего этого не сделал.

Он улыбнулся.

Улыбнулся — не сдержанно, не сухо, как обычно, а открыто, тепло, по-настоящему. Впервые за всё время, что она его знала, его лицо озарилось той детской, беспомощной радостью, которую она не видела ни у одного взрослого мужчины.

— Ребёнок, — сказал он. — У нас будет ребёнок.

Она кивнула, и слёзы потекли у неё по щекам.

— Ты плачешь? — он нахмурился, наклонился к ней. — Почему? Это же хорошо!

— Потому что я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что не смогу его сохранить. Что я умру в родах. Что я не смогу быть матерью. Что я не смогу остаться с вами.

— Ты останешься, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не отпущу тебя.

— Ты не сможешь меня удержать, если портал откроется.

— Тогда я пойду с тобой.

Она подняла на него глаза.

— Ты не сможешь пройти через портал. Я не пробовала брать кого-то с собой, но я чувствую — он открывается только для меня. Это как... как дверь, которая видит только меня.

Он замолчал, переваривая это. Потом сказал:

— Тогда мы найдём другой способ. Я не позволю тебе уйти одной.

В ту ночь они не спали.

Они сидели у очага, говорили о том, что будет, если она останется. Она покажет ему всё, что умеет. Она научит его и его людей. Она вырастит ребёнка здесь, в этом мире, среди камней и соли. Она станет матерью.

— Но если я останусь, — сказала она, — я никогда больше не увижу свой дом. Свою мать. Свой мир.

— Ты будешь скучать по нему?

— Всю жизнь.

— Это большая плата.

— Да. Но ты стоишь того.

Он взял её лицо в ладони.

— Тогда мы поженимся, — сказал он. — Я не хочу, чтобы наш ребёнок родился вне брака. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Перед Богом и людьми.

Мирослава посмотрела на него. Он не предлагал — он говорил факт. Как о чём-то решённом.

— Ты уже решил за меня? — спросила она, улыбаясь сквозь слёзы.

— Да, — сказал он. — Потому что если ты передумаешь — я уговорю тебя снова.

— Ты думаешь, это так просто?

— С тобой — никогда просто, — сказал он. — Но я готов пробовать.

Подготовка к свадьбе заняла две недели.

Мария взяла всё в свои руки. Она суетилась, как птица, суетилась без устали, отдавала приказания слугам, шила, чистила, украшала. Мирослава почти не вмешивалась — она чувствовала себя так, будто всё это происходит не с ней.

Платье было зелёным — цвет жизни, цвет весны. Мария выбрала ткань сама, сшила сама, украсила вышивкой, которую делала ночами при свечах.

— Это не свадебное платье, — сказала она, примеряя его на Мирославу. — Но оно чистое. И красивое. Ты будешь в нём как невеста.

Мирослава посмотрела в зеркало — и не узнала себя.

Женщина в зеркале была другой. Не той Мирославой, которая приехала в Хорватию брать пробы пигментов. Не той, которая варила мыло в котле и чистила воду фильтром. Это была женщина, которая знала, чего хочет. Которая выбрала. Которая осталась.

— Ты красивая, — сказала Мария, и в её голосе впервые за всё время прозвучала нежность. — Он будет счастлив.

Свадьба была в воскресенье, в маленькой церкви Святого Николая в Нине.

Звонимир ждал их у алтаря. Он был серьёзен, но в глазах его читалось что-то похожее на удовлетворение — как будто он наконец-то дождался того, чего ждал, сам того не зная.

— Ты готова? — спросил он Мирославу, когда она подошла.

— Да, — сказала она. И это была правда.

Музыки не было — только пение прихожан, тихое, дрожащее. Здеслав стоял у алтаря, и когда она подошла, он посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание.

Он не улыбался. Но глаза его горели.

Звонимир читал молитвы на латыни — древние, торжественные слова, которые звучали как заклинание. Потом он взял их руки, соединил, и обвязал белой лентой.

— Ты, Здеслав Каринский, берёшь эту женщину в жёны? Перед Богом и людьми?

— Беру, — сказал Здеслав. Голос его был твёрдым, как камень.

— И ты, Мирослава, берёшь этого мужчину в мужья? Перед Богом и людьми?

Она посмотрела на него. На его лицо, на его руки, на его глаза.

— Беру, — сказала она.

Звонимир благословил их, и люди вокруг зашептали молитвы. Мария плакала, прикрыв лицо платком. Дети смотрели большими глазами.

Потом был пир в доме Здеслава.

Стол ломясь от еды — жареное мясо, рыба, хлеб, сыр, вино. Люди ели, пили, пели песни. Кто-то играл на лютне — неумело, но от души. Дети бегали между столами, визжали, смеялись.

Мирослава сидела рядом с Здеславом, и он не отпускал её руку.

— Ты счастлива? — спросил он тихо.

— Да, — сказала она. — Я счастлива.

— Этого достаточно, — сказал он. — Остальное — не важно.

Поздно вечером, когда гости разошлись, а Мария убрала со стола, они поднялись в его комнату — их комнату.

Комната была маленькой, но чистой. Каменный пол, деревянная кровать с соломенным тюфяком, грубое одеяло. На стене — распятие. Окно выходило на море.

Здеслав закрыл дверь, повернулся к ней.

— Ты устала, — сказал он. — Я могу подождать.

— Я не устала, — сказала она. — Я хочу тебя.

Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони.

— Ты уверена?

— Да.

Он наклонился и поцеловал её — медленно, нежно, как будто боялся сломать. Она ответила, обняла его за шею, прижалась всем телом.

Он начал раздевать её — медленно, осторожно, как будто снимал с неё что-то священное. Платье, пояс, рубашку. Она стояла перед ним, и он смотрел на неё так, как будто видел впервые.

— Ты красивая, — сказал он. — Такая красивая.

Она улыбнулась, сняла с него тунику, рубашку. Его тело было покрыто шрамами — старыми, белыми, и свежими, розовыми. Она провела пальцем по шраму на его плече.

— Это было больно? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Но не так больно, как без тебя.

Он уложил её на кровать, накрыл одеялом, лёг рядом. Долго смотрел на неё, потом начал целовать — шею, плечи, грудь. Она закрыла глаза, позволила себе почувствовать — его руки, его дыхание, его тепло.

Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — не от боли, а от полноты чувства. Он замер, прижался лбом к её лбу.

— Прости, — прошептал он. — Я не хотел...

— Нет, — сказала она. — Не останавливайся. Пожалуйста.

Он двинулся — медленно, осторожно, как будто боялся сломать. Она обняла его, прижалась крепче, и он ускорился.

Это было не страстно, не дико — это было глубоко, как море, и тихо, как ночь. Они двигались вместе, как будто знали друг друга всю жизнь.

Когда всё кончилось, они лежали в темноте, и он держал её руку.

— Ты моя жена, — сказал он. — Моя.

— Да, — сказала она. — Я твоя.

Он поцеловал её в лоб, и она уснула в его руках, впервые за много месяцев чувствуя себя в безопасности.

Но где-то в глубине души, в самом тёмном уголке, который она старалась не замечать, всё ещё жил страх.

Страх, что однажды она уйдёт — и не сможет вернуться. Но выбор уже был сделан.

Глава 15. Признание

Она решила рассказать ему всё через неделю после свадьбы.

Не потому что хотела скрывать — просто не находила слов. Как объяснить человеку XV века, что ты живёшь в двух временах? Что у тебя есть другая жизнь, другая страна, другая эпоха? Что ты можешь исчезнуть в любой момент — и вернуться через час, а здесь пройдут месяцы?

Она пыталась подобрать слова. Сидела у окна, глядя на море, и разговаривала сама с собой. Пробовала начать с простого — «я из будущего». Но это звучало как сказка. Пробовала объяснить про портал — но как объяснить то, что не имеет объяснения?

Она знала одно: молчать дальше было нельзя. Он имел право знать. Он был её мужем. Он был отцом её ребёнка. Он заслуживал правды.

Но страх не отпускал. Что если он не поймёт? Что если он решит, что она ведьма? Что если он отвернётся от неё?

Она смотрела на свой живот — ещё плоский, но уже с твёрдым бугорком внутри. Ребёнок рос. И время шло.

Вечером она попросила его подняться с ней в башню.

— Мне нужно тебе кое-что показать, — сказала она. — И кое-что рассказать.

Он кивнул — без вопросов. Поднялся за ней по каменной лестнице, узкой, тёмной, с холодными стенами, которые пахли солью и временем. Вошёл в её комнату — маленькую, с одним окном, с кроватью, столом, стулом. Она закрыла дверь, зажгла свечу, села на кровать. Он сел напротив — на единственный стул, который был в комнате.

Свеча горела между ними, бросая тени на стены. За окном шумело море — тихо, ровно, как дыхание спящего.

— Я слушаю, — сказал он.

Она молчала минуту, собираясь с духом. Смотрела на его лицо — спокойное, терпеливое, ждущее. На его руки — грубые, с мозолями, с шрамами. На его глаза — серые, как море в тихий день.

Потом начала.

— Помнишь, в первый день, когда ты нашёл меня в солеварне? Я сказала, что заблудилась. Это была неправда.

Он не перебивал. Просто смотрел на неё — внимательно, не отводя глаз.

— Я не заблудилась. Я пришла из другого мира. Из другого времени.

Она остановилась, дыша тяжело. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я живу в 2019 году — через пятьсот пятьдесят четыре года после этого года. Я — из будущего.

Он смотрел на неё. В его глазах не было страха — только внимание. Только то самое спокойное, терпеливое внимание, которое она видела с первого дня.

— В моём мире есть машины, которые ездят без лошадей, — продолжила она. — Есть свет, который горит без огня. Есть устройства, которые позволяют говорить с человеком на другом конце земли. И есть наука — химия, — которая объясняет всё, что происходит в мире. Я — учёный. Я изучаю вещества и реакции.

Она показала ему свои руки — с въевшимися пятнами от реактивов, с ожогами, с шрамом на запястье.

— Этот шрам — не от молнии. Это ожог от щёлочи. Я работала с ней в лаборатории. А свет, который ты видел, — это не магия. Это портал. Он открывается в солеварне, когда гроза. И он переносит меня сюда — в твоё время.

Она замолчала. Смотрела на него — ждала.

Здеслав молчал. Она видела, как он переваривает услышанное — медленно, как всегда. Он не был глупым. Он был практичным. И сейчас он думал — не о магии, не о ведьмах, а о том, что это значит для него, для них, для ребёнка.

— Значит, ты не из тех земель, что на востоке, — сказал он наконец.

— Нет. Это тоже моя земля, но в моём времени она называется иначе. Я родилась далеко отсюда. В землях, которые вы называете Русью. Но я не из вашего времени — я из будущего.

— И ты можешь вернуться туда? В свой мир?

— Да. Когда будет гроза. Портал открывается.

— И ты уходила?

— Да. Два раза. Я возвращалась туда — и возвращалась сюда. Я живу между двумя мирами. Я не могу это контролировать. Портал открывается сам.

Он замолчал. Долго молчал. Мирослава смотрела на его лицо — каменное, непроницаемое, как всегда. Она не знала, что он чувствует. Не знала, что он скажет.

Свеча трещала, бросая тени на стены. За окном шумело море. Где-то далеко кричала чайка.

Наконец он поднял на неё глаза.

— Ты всегда можешь вернуться, — сказал он. — Я не держу.

Она вздрогнула.

— Что?

— Я не держу тебя, — повторил он. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не буду тебя останавливать. Ты не пленница. Ты свободна.

— Здеслав...

— Но ребёнок — мой, — сказал он. — Он останется здесь, если ты уйдёшь.

Она замерла.

— Что?

— Ребёнок. Он родится здесь. Он будет расти здесь. Он — мой сын. Или дочь. Но он — мой. Если ты уйдёшь в свой мир — он останется со мной.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Ты хочешь забрать у меня ребёнка?

— Нет, — сказал он спокойно. — Я не забираю. Я просто говорю, что будет. Если ты уйдёшь — он останется здесь. Потому что он не может пройти через портал. Ты сама сказала — портал открывается только для тебя.

Она хотела возразить — но не могла. Он был прав. Она чувствовала это. Портал переносил только её. Она знала это — интуитивно, как знает, что солнце взойдёт утром.

— Это не ультиматум, — сказал он, видя её лицо. — Я не говорю: «останься или потеряешь ребёнка». Я говорю: «если ты уйдёшь, он останется здесь». Это факт. Ты сама должна решить, что для тебя важнее.

Она закрыла глаза.

«Он прав, — подумала она. — Если я уйду — ребёнок останется. Я не смогу взять его с собой. И я не смогу вернуться к нему, если портал закроется. Я потеряю его навсегда».

Она открыла глаза.

— Ты знал, что я уйду?

— Я знал, что ты не такая, как все, — сказал он. — Я знал, что ты не останешься здесь навсегда. Но я надеялся.

— И теперь?

— Теперь я знаю точно, — сказал он. — И теперь ты должна решить.

Она встала, подошла к окну. За окном было море — тёмное, спокойное, бесконечное. Где-то там, за горизонтом, был её мир. Её мать. Её лаборатория. Её жизнь.

Она представила маму — на кухне, с чашкой чая, с телефоном в руке. Представила свою квартиру — с книгами на полках, с компьютером на столе, с кошкой, которая ждала её. Представила свою работу — с пробирками, с реактивами, с микроскопом.

Но здесь был он. И здесь был ребёнок, который ещё не родился.

Она посмотрела на своё отражение в окне — тёмное, размытое. Женщина в окне была другой. Не той Мирославой, которая приехала в Хорватию брать пробы пигментов. Не той, которая варила мыло в котле и чистила воду фильтром. Это была женщина, которая знала, чего хочет. Которая выбрала. Которая осталась.

— Я не уйду, — сказала она тихо. — Пока не рожу. Я останусь здесь. Я хочу, чтобы ребёнок родился здесь. С тобой.

Он подошёл к ней сзади, обнял за плечи.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду ждать.

— А потом?

— Потом — решим. Вместе.

Она повернулась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и он держал её — крепко, надёжно, как человек, который умеет держать.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она.

— Ты не потеряешь, — сказал он. — Пока я жив.

Они стояли так долго — обнявшись, молча. Свеча догорала, бросая последние тени на стены. За окном шумело море.

Ночью она лежала без сна, глядя в потолок.

Здеслав спал рядом — тяжело, спокойно, с открытым ртом. Его рука лежала на её животе — даже во сне он держал её, защищал.

«Он сказал: ребёнок останется здесь, если я уйду. Это не ультиматум. Это факт. Он не держит меня. Он просто говорит правду».

Она положила руку на живот — поверх его руки.

«Я останусь. Пока не рожу. А потом — решу. Вместе с ним».

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — о портале, о будущем, о том, что будет, если она не сможет вернуться.

И о том, что будет, если сможет.

Она думала о маме. О том, что та никогда не узнает, что случилось с её дочерью. О том, что где-то в XXI веке, в Курске, в её квартире, всё ещё стоит ноутбук с недописанной статьёй. О том, что её никто не найдёт. Никогда.

Она думала о Здеславе. О том, что он старше её. Что он умрёт раньше. Что она останется одна — в этом мире, среди людей, которые не знают, кто она на самом деле.

Она думала о ребёнке. О том, что он вырастет здесь. В XV веке. Без электричества, без интернета, без всех тех вещей, которые она считала само собой разумеющимися. Он будет знать только этот мир. И он будет счастлив — потому что не будет знать другого.

Но потом она посмотрела на Здеслава — спящего, с открытым ртом, с рукой, свесившейся с кровати. И поняла, что не жалеет.

Она сделала выбор. И это был правильный выбор.

Она закрыла глаза и уснула.

Глава 16. Поиск лекарства

Беременность шла четвёртый месяц, и Мирослава начала готовиться.

Утро начиналось с тошноты. Она вставала, шла к окну, дышала морским воздухом — и ждала, пока волна отступит. Потом умывалась холодной водой, одевалась, спускалась вниз. Завтрак — хлеб, сыр, немного вина. Иногда желудок принимал еду, иногда нет.

Она не могла вернуться в XXI век — не сейчас. Портал переносил только её, но что будет с ребёнком, если она пройдёт через грозу на седьмом месяце? Никто не знал. И проверять не хотелось.

— Значит, рожать здесь, — сказала она себе однажды утром, глядя на своё отражение в маленьком зеркальце. Живот ещё не был заметен, но она чувствовала — внутри что-то изменилось. Что-то росло. — Значит, надо готовиться. Как химик. Как учёный. Как женщина, которая не хочет умереть от заражения крови.

Она начала собирать травы.

Мария, которая к тому времени уже не смотрела на неё как на ведьму, привела её к старой Ясне — травнице из соседнего села.

Ясна жила на краю деревни, в маленьком доме с соломенной крышей. Вокруг дома рос сад — не такой, как у других, где росли капуста и лук. Здесь росли травы — высокие, низкие, с цветами, с листьями, с шипами. Пахло резко, сладко, горько — смесью запахов, от которых кружилась голова.

Ясна была древней — может, шестьдесят, может, семьдесят лет. Её лицо было покрыто морщинами, как кора старого дуба, а руки помнили сотни родов и смертей. Она сидела на скамье у дома, перебирая травы, и подняла глаза, когда они подошли.

— Ты хочешь знать, как рожать? — спросила Ясна, глядя на её живот.

— Я хочу знать, как не умереть, — ответила Мирослава.

Ясна усмехнулась — беззубо, но тепло.

— Тогда слушай.

Она научила её многому.

Каждый день Мирослава приходила к Ясне — утром, когда роса ещё не высохла, и вечером, когда солнце садилось за холмы. Ясна показывала ей травы — одни за другими, называя имена, которые Мирослава записывала углём на клочках бумаги, которые принесла из XXI века.

Какие травы останавливают кровотечение — тысячелистник, пастушья сумка, крапива. Ясна показывала, как их собирать — не все листья, а только верхние, молодые. Как сушить — в тени, не на солнце. Как готовить отвар — кипятить медленно, не давая бурлить.

Какие облегчают боль — отвар из коры ивы, настойка из мака. Ясна объясняла, сколько давать — немного, чтобы не уснула навсегда. Как смешивать — с вином, с водой, с мёдом.

Какие помогают при родах — шалфей, рута, пижма. Ясна показывала, когда давать — не раньше, чем начнутся схватки. Как часто — каждые полчаса, не чаще.

Что делать, если ребёнок идёт неправильно. Ясна рассказывала — тихо, спокойно, без страха. Как повернуть ребёнка руками. Как вытащить, если он застрял. Как спасти мать, если ребёнок не выходит.

Как принимать роды. Как дышать. Когда тужиться. Когда отдыхать. Как понять, что ребёнок родился. Как перерезать пуповину. Как остановить кровь.

Мирослава слушала, запоминала, записывала. Она не доверяла памяти. Она доверяла записям.

— Ты странная, — сказала Ясна однажды, глядя, как Мирослава пишет. — Ты знаешь больше, чем я. Но ты слушаешь.

— Я знаю химию, — ответила Мирослава. — Но я не знаю трав. А ты — знаешь.

— Значит, мы обе будем учиться, — сказала Ясна.

Она усмехнулась — и продолжила показывать травы.

Дома Мирослава начала готовить лекарства.

Она превратила свою комнату в мастерскую. На столе стояли глиняные сосуды, склянки, пучки трав, ступка с пестиком. В углу — маленький очаг, который она сложила сама, из камней. Над очагом — котёл, в котором кипела вода.

Она перегоняла спирт из вина — медленно, с помощью глиняных сосудов и трубок, которые сама же и сделала. Это было сложно — нужно было следить за температурой, не дать закипеть, собрать пары, охладить их. Но она справлялась. Получилась прозрачная жидкость, которая горела и убивала заразу. Она использовала её для обработки рук, инструментов, воды.

Она делала настойки из ивы — для боли. Кору ивы она собирала сама, сушила, толкла в порошок, заливала вином. Настаивала две недели, потом процеживала. Получалась горькая жидкость, которая снимала боль.

Из мака — для сна. Маковые головки она сушила, толкла, заливала водой. Настаивала ночь, потом процеживала. Получалась мутная жидкость, которая усыпляла.

Из тысячелистника — для ран. Листья она сушила, толкла в порошок, смешивала с жиром и воском. Получалась мазь, которая останавливала кровь и не давала ране гноиться.

Она сушила травы, растирала их в порошок, смешивала с жиром и воском. Она готовила мази и отвары, которые могли остановить кровь или унять жар.

— Ты готовишься, как к войне, — сказал Здеслав однажды вечером, глядя на её стол, заставленный склянками и пучками трав.

— Роды — это война, — ответила она. — Только на одной стороне — я и ребёнок, а на другой — вся грязь этого мира.

Он ничего не сказал. Но с этого дня он стал помогать ей.

Он собирал для неё цветы.

Не потому что она просила — просто однажды принёс букет ромашек и положил на стол. Потом ещё. Потом — ветки шиповника. Потом — пучок лаванды, которая росла на холме за усадьбой.

— Зачем? — спросила она в первый раз.

— Ты их сушишь, — сказал он. — Я видел.

— Ты не должен...

— Я знаю, что не должен. Я хочу.

Он не говорил красивых слов. Не объяснял свои чувства. Просто приходил вечером с охапкой трав или цветов и клал их на стол рядом с её склянками. А она улыбалась — тихо, про себя — и принималась сортировать.

Это были их самые нежные дни.

Они не говорили о портале. Не говорили о будущем. Не говорили о том, что будет, когда ребёнок родится. Они просто жили — вдвоём, в этом маленьком мире из камня и соли, и ждали.

Однажды вечером она сидела на ступенях башни, перебирая пучки трав.

Солнце уже начинало клониться к западу, окрашивая море в золото и медь. Воздух был тёплым, пахло солью и нагретым камнем. Где-то далеко кричали чайки, возвращаясь к гнёздам.

Мирослава сидела, поджав ноги, с корзиной трав beside ней. Она перебирала ромашки — отделяла цветы от стеблей, складывала их в отдельную кучу. Руки работали механически, а мысли были далеко — о ребёнке, о будущем, о том, как они будут жить, когда он родится.

Она не слышала шагов. Только почувствовала — что-то изменилось в воздухе. Подняла голову.

Здеслав стоял позади неё.

Он был в простой тунике, без пояса, без оружия. Волосы растрёпаны ветром, на лице — следы дня на солнце. В руках он держал что-то — большое, белое, живое.

— Вот, — сказал он.

Она обернулась. В его руках был большой пучок белых цветов — ромашки, тысячелистник, что-то ещё, чего она не могла назвать сразу. Цветы были свежими, ещё с каплями росы на лепестках, хотя день уже клонился к вечеру. Стебли были перевязаны грубой верёвкой — он, наверное, связал их наспех, не умея делать это красиво.

Он держал их неловко, как мужчина, который не привык дарить цветы. Как будто боялся, что они сломаются, что он сделает что-то не так.

— Это... тебе, — сказал он. — Не для лекарств. Просто так.

Она посмотрела на него. На его лицо — серьёзное, немного смущённое. На его руки — грубые, с мозолями, которые держали цветы так осторожно, как будто это было что-то драгоценное.

Она взяла букет. Понюхала — пахло летом, сухой травой, тёплым ветром. Пахло жизнью.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Голос её дрогнул — не от слабости, а от чего-то другого. От того, что он не сказал ничего лишнего. Не объяснял, зачем принёс. Не ждал благодарности. Просто принёс — потому что хотел.

Он кивнул и сел рядом. Не обнял, не поцеловал — просто сел. Плечо к плечу. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, запах кожи, смешанный с запахом моря и пота после работы.

Они смотрели на море.

Солнце садилось медленно, лениво, как будто не хотело уходить. Небо меняло цвета — золото, медь, розовый, лиловый. Море отражало всё это, переливалось, как живое. Где-то далеко, за горизонтом, начиналась ночь.

Мирослава перебирала цветы в руках — медленно, осторожно, как будто боялась их сломать. Здеслав смотрел на море — молча, спокойно, как смотрит человек, который нашёл своё место в мире.

Они не говорили.

Не нужно было говорить. Всё было сказано — в цветах, в тишине, в том, как они сидели рядом, плечо к плечу. В том, как он принёс ей цветы — не для лекарств, не для работы, а просто так. Потому что хотел.

Солнце село окончательно. Небо потемнело, первые звёзды зажглись над морем. Стало прохладнее.

Здеслав встал.

— Пойдём, — сказал он. — Холодно.

Она кивнула. Встала, держа букет в руках.

Они пошли в дом — медленно, не спеша. Он шёл рядом, не обнимая, не беря за руку. Просто шёл. Как всегда.

В тот вечер она поняла, что останется.

Не потому что должна. Не потому что ребёнок. Не потому что портал закроется.

Потому что хочет.

Потому что этот человек — который не умеет говорить красивых слов, но приносит цветы просто так — стал её домом. Не крепость, не усадьба, не камни и соль. А он.

И она поняла, что готова остаться здесь — навсегда. Если нужно.

Глава 17. Месть Леонардо

Он вернулся через два месяца.

Мирослава была на седьмом месяце, когда услышала крики у ворот. Она сидела в своей комнате, перебирая сушёные травы — тысячелистник, крапиву, мяту, — и вдруг почувствовала: что-то не так. Не портал. Не гроза. Что-то другое. Что-то чужое, враждебное, как запах дыма перед пожаром.

Она подошла к окну.

Внизу, у ворот дома, стояли всадники. Десять, может, двенадцать. В тёмных плащах, с мечами наголо. Лошади фыркали, били копытами о землю. Мужчины кричали что-то на венецианском диалекте — быстро, зло, как собаки перед атакой.

А впереди — на вороном коне — Леонардо.

Он был не таким, как раньше. Не улыбался. Не кланялся. Его лицо было жёстким, а глаза горели холодной злобой. Бархатный камзол заменила кожаная куртка, на поясе — меч, не украшенный, а боевой, с потёртой рукоятью.

— Здеслав! — крикнул он. — Выходи! У меня к тебе разговор!

Мирослава сбежала по лестнице — быстро, насколько позволял живот. Во дворе уже собирались люди — кто с вилами, кто с топорами, кто с дубинами. Мария держала за руки детей, уводя их в дом. Старший слуга стоял у ворот с копьём — руки дрожали, но он не отступал.

Здеслав стоял у ворот — без доспехов, в простой тунике, с мечом в руке. Он был спокоен. Слишком спокоен. Мирослава знала это спокойствие — оно было перед бурей.

— Что тебе нужно, Леонардо? — спросил он спокойно.

— Ты знаешь, что мне нужно, — ответил тот. — Женщина. Она пойдёт со мной. Или я сожгу твой дом дотла.

— Она не пойдёт.

— Тогда ты умрёшь.

Здеслав усмехнулся — впервые за всё время, что Мирослава его знала. Усмехнулся так, как усмехаются перед смертью — без страха, без надежды, просто потому что больше нечего чувствовать.

— Все умирают, — сказал он. — Вопрос только — когда.

Леонардо махнул рукой, и наёмники двинулись вперёд.

Бой был коротким и страшным.

Мирослава видела его из окна кухни — как Здеслав рубился с двумя сразу, как отбросил одного, как увернулся от другого. Он был сильным — сильнее, чем выглядел. Меч двигался быстро, точно, как продолжение его руки. Но наёмников было больше. Они окружали его, заходили с флангов, пытались сбить с ног.

Она видела, как один из слуг упал — с разбитой головой. Как другой кричал, держась за бок. Как старый стражник, который служил ещё отцу Здеслава, лежал на земле без движения.

Крик. Женский. Детский. Запах крови — металлический, острый, знакомый.

Она видела, как один из наёмников зашёл сзади. Как блеснул нож. Как Здеслав попытался обернуться — но не успел.

Клинок вошёл ему в плечо — глубоко, до кости.

Он упал на колено. Кровь хлынула по руке, заливая тунику — тёмная, густая, живая.

— Здеслав! — крикнула Мирослава.

Она бросилась к двери — но Мария схватила её за руку.

— Не смей! Ты беременна!

— Пусти!

— Нет! Ты убьёшь ребёнка!

— Пусти, или я убью тебя сама!

Она вырвалась — грубо, сильно, с силой, которой не знала в себе. Выбежала во двор.

Леонардо стоял над Здеславом с мечом. Он не убил его — он хотел, чтобы тот видел, как он забирает её. Хотел, чтобы тот страдал.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь ты пойдёшь со мной. Или он умрёт.

Мирослава посмотрела на Здеслава — на его лицо, бледное от боли, но не искажённое страхом. Он смотрел на неё. Не на Леонардо. На неё.

— Иди, — сказал он тихо. — Не бойся.

— Нет, — сказала она.

Она подняла голову. Посмотрела на Леонардо — прямо в глаза.

— Я пойду с тобой, Леонардо, — сказала она. — Но только если ты отпустишь его. И всех остальных. И не вернёшься.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Я в том положении, чтобы знать, что тебе нужно, — ответила она. — Я нужна тебе живой. Потому что мёртвая я бесполезна. Так что — либо ты отпускаешь их, и я иду с тобой добровольно. Либо я делаю вот это.

Она подняла руку. В ней был маленький нож — тот самый, который Здеслав дал ей в первый день. Лезвие блестело на солнце — короткое, острое, смертельное.

— Ты знаешь, что я сделаю, — сказала она. — Я перережу себе горло до того, как ты меня коснёшься. Мёртвая я тебе бесполезна.

Леонардо замер.

Он смотрел на нож, на её лицо, на её живот. Потом — на Здеслава, который истекал кровью, но не издавал ни звука. На людей, которые поднимались с земли — раненые, но живые. На старуху Марию, которая стояла у двери с детьми за спиной и смотрела на него так, будто проклинала.

— Ты блефуешь, — сказал он.

— Проверь, — ответила она.

Она прижала нож к горлу. Лезвие врезалось в кожу — чуть-чуть, на миллиметр. Появилась капля крови — красная, яркая, живая.

Леонардо молчал. Потом рассмеялся — коротко, зло.

— Хорошо, — сказал он. — Уходите. Все. Но запомни, женщина: я вернусь. И тогда — не будет никаких условий.

Он развернул коня и уехал. Наёмники — за ним. Копыта стучали по камням, плащи развевались, и скоро они исчезли за поворотом дороги.

Здеслав лежал на камнях.

Кровь не останавливалась. Рана была глубокой, рваной, с неровными краями — нож вошёл под углом, задел мышцу, почти дошёл до кости. Мирослава опустилась рядом, разорвала его тунику, осмотрела плечо.

— Надо зашить, — сказала она.

— Я знаю, — прошептал он.

Она побежала в свою комнату — за рюкзаком. Вернулась с иглами, нитками, спиртом, марлей. Всё это она принесла из XXI века — и теперь это спасало жизнь.

— Будет больно, — сказала она.

— Я знаю.

Она полила рану спиртом. Он сжал челюсть — так сильно, что на скулах вздулись желваки. Не кричал. Только дышал — тяжело, через нос, как зверь, загнанный в угол.

Она взяла иглу. Вдела нитку. И начала зашивать.

Стежок за стежком. Медленно, аккуратно. Она видела, как его лицо бледнеет, как пот выступает на лбу, как пальцы сжимаются в кулаки. Кровь сочилась из раны, но она вытирала её марлей, продолжала шить.

— Ты можешь кричать, — сказала она. — Здесь никто не услышит.

— Я не кричу, — ответил он сквозь зубы.

— Здеслав, это не слабость. Это боль.

— Я знаю. Но я не кричу.

Она закончила. Перевязала чистой марлей — туго, но не слишком, чтобы не пережать сосуды. Дала ему аспирин — две таблетки, которые он проглотил, не запивая.

— Теперь — отдых, — сказала она. — Не двигай рукой. Не мочи. Я буду менять повязку каждый день. Если начнётся жар — зови меня сразу.

Он кивнул. Потом посмотрел на неё.

— Ты сказала, что пойдёшь с ним.

— Я сказала это, чтобы спасти тебя.

— Ты бы сделала это? Ножом?

Она молчала. Смотрела на него — на его усталое лицо, на его раненое плечо, на его глаза, которые смотрели на неё так, будто видели впервые.

— Ты бы сделала? — повторил он.

— Да, — сказала она. — Чтобы не достаться ему. И чтобы не предать тебя.

Он закрыл глаза. Долго лежал молча. Потом сказал:

— Я не заслуживаю тебя.

— Заслуживаешь, — ответила она. — Просто ты этого не видишь.

Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы — слабо, но крепко.

Мария помогла отнести его в дом. Они положили его на кровать — ту самую, где они лежали вместе, где она рожала Влатко. Мария принесла воду, чистые ткани, вино — не для питья, а для обработки раны.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказала Мария, глядя, как Мирослава промывает рану.

— Да, — ответила Мирослава. — Я химик. Я знаю, как остановить заражение.

— Ты спасла его, — сказала Мария. — Ты спасла всех нас.

Мирослава не ответила. Она думала о Леонардо. О том, что он вернётся. О том, что в следующий раз будет больше людей, больше мечей, больше крови.

Она думала о ребёнке. О том, что он родится через два месяца. О том, что он родится в мире, где есть Леонардо.

Она думала о Здеславе. О том, что он стареет. О том, что он не сможет защищать её вечно.

«Я должна быть сильной, — подумала она. — Я должна научиться. Я должна защитить их всех».

Ночью она сидела рядом с ним, меняла повязку, проверяла, нет ли жара. Он спал — впервые за всё время, что она его знала. Спокойно, без снов. Дышал ровно, глубоко, как человек, который наконец-то может отдохнуть.

А она смотрела на его лицо — на морщины, на седину, на шрам, который теперь добавился к другим. И думала о том, что чуть не потеряла его. И что потеряет, если Леонардо вернётся.

«Я не дам тебя в обиду, — сказала она про себя. — Никого из вас».

Она положила руку на живот. Ребёнок толкнулся — как будто услышал.

— Мы справимся, — прошептала она. — Все вместе.

За окном шумело море. Где-то далеко, в темноте, горел огонь — может, костёр, может, факел. Может, это были люди Леонардо. Может, это был просто рыбак.

Она не знала. Но знала одно: она не сдастся. Не сейчас. Не никогда.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились мысли — о Леонардо, о будущем, о том, что будет, если он вернётся.

И о том, что она сделает, когда он вернётся.