Сокрытое в камнях

Глава 1 «Три маленьких камушка»

Спи, безрогий! Камнем спи!

Шевелиться не моги!

Очи коли не сомкнёшь:

Ты с эллира упадёшь!

Заберёт тебя в леса

Ни буанзу, ни лиса…

Ни крылья, ни корни,

Но абубу Горни!

(колыбельная степных

кочевников Симпегалиса)

Что касается осени, то самыми прекрасными в этой поре Гиди считал те мгновения, когда возвращалось ощущение лета. Бывает, гонит ветер рваные тучи над скучным лесом, и вдруг, как засияет парное солнце, загорятся жёлтые кроны деревьев, зашелестят иголочки лиственниц… И такая благодать нахлынет, что все тревоги исчезают. А тревог у Гиди накопилось предостаточно; одна из них жила в пещере, подле которой немолодой посыльный сидел уже битый час.

Нет, Гиди не жаловался на службу. Да и с хозяином ему, можно сказать, повезло. Однако иногда всё шло наперекосяк, и спокойствие сохранить оказывалось невозможно. К тому же, Гиди не переносил холодных замкнутых пространств, вроде тех же пещер и прочих скверных закоулков, где можно простудиться.

Из подкаменной тьмы донёсся шорок. Гиди, сидевший на сухом бревне, всмотрелся во мрак. Оттуда медленно вышел кто-то в лохмотьях. Из макушки существа росли не волосы, а веточки лиственницы. Покрыты они были жёлтыми иголочками, такими же яркими, как на деревьях вокруг. Иголкам заволокло и место для костра перед входом в пещеру, и поленницу, и даже стол из грубых досок, стоящий тут же под открытым небом.

«Сдались вы мне, твари ветковолосые!» — мысленно выругался Гиди.

Существо с веточками потянулось и крякнуло, видимо спросонья. Затем пещерный житель стал усердно тереть кулаками глаза, мычать и медленно двигаться к бочке, стоявшей у входа в тёмное пространство под отвесной скалой. Ветковолосый немного порычал, а потом, задержав дыхание, окунул голову в бочку. Через несколько секунд он выпрямился и застонал. На его рваный балахон с веточек заструился ручей студёной воды.

Гиди сплюнул, да так громко, что пещерник, стоявший шагов за двадцать пять, услышал. Он раздвинул веточки, упавшие ему на лицо, и вперил осоловелый взгляд в незваного гостя.

— Пошёл прочь! — засопел парень, и сорвался на кашель.

— Эх, — вздохнул Гиди. — Ещё один властелинчик!

Кудлатый нахмурился. Он шумно отряхнулся от воды, резким движением руки убрал свои длинные ветки за плечи, и присмотрелся к посыльному.

— Не припомню, чтобы в долине терпели таких заносчивых слуг, — медленно проговорил пещерный житель.

— А я не припомню, чтобы видел господина, который прозябает в пещере, —ответил Гиди.

— Я не прозябаю! — немного расправив плечи ответил ветковолосый.

— А я не слуга! — усмехнулся посыльный.

— Все люди — слуги! — пренебрежительно отмахнулся собеседник и поплёлся к столу. Там он краем своего замызганного балахона смахнул с сиденья воду, оставшуюся с ночного дождя, а потом уселся, водрузив локти на столешницу и крепко взявшись за голову.

— Твари! — простонал он.

— Ещё бы! — согласился Гиди, поднялся и направился к поленнице. — Спишь, считай, на голых камнях, да по осени! Где же голове с утра не болеть?! Хочешь просыпаться свежим — надо не в криницу лоб окунать, а тепла телу дать!

Гиди достал из-под промокших поленьев сухую бересту, растёр её и пошёл разжигать костёр. Краем глаза посыльный заметил, что ветковолосый пристально, однако чуть с опаской, наблюдает за его действиями.

— Да ты не молчи, — продолжал Гиди. — Можешь спрашивать, коль что выведать хочешь. Я обычаям нуониэлей обучен: знаю, что вопросы задавать у вашего народа непринято. Но ты валяй; я никому не скажу!

— Слуги должны без расспросов господам всё говорить, — пытаясь сохранять достоинство в голосе, заметил пещерник.

— Да вы, деревянные, тоже много чего должны! — усмехнулся Гиди и высек наконец из огнива такой сноп искр, что береста загорелась и затрещала.

Тут кудлатого словно ошпарили: он выскочил из-за стола и подбежал к Гиди:

— Как ты смеешь?!

— Ага! — ухмыльнулся Гиди, — Значит, вопросы задавать умеем!

— Кем ты себя возомнил, человек!? — не унимался ветковолосый; глаза его пылали гневом.

— Человек?! — возмутился Гиди. — Да ты сам, кто будешь, полено!

— Ишь чего! Да меня вся долина знает!

— А меня вся Школа знает!

— В костре я видал твою Школу!

— Ещё б не видал! Тебя ж пинками под зад из Школы выперли!

— Врёшь, лобная волосня! Я сам ушёл!

— Угу! Сам! Сначала с ученицами-первогодками по кустам сам целовался, а потом взял, да и сам ушёл!

— Первогодками!? Барыня-то на третьем году училась!

— Это первая. А вторая? Или то была третья?

— Следи за языком, челядь! — не на шутку воспалил ветковолосый и сжал кулаки.

Но Гиди и не думал прогибаться! Он продолжал кричать на пещерного жителя, приправляя свои проклятья едкими издёвками. Однако, ветковолосый не отставал от врага и хлёстко унижал незваного гостя.

— Эй! — раздался вдруг крик.

Перепалка сразу прекратилась.

На опушке перед пещерой, откуда ни возьмись, объявился старичок с ручной тележкой, груженой горшками, узелками и туесками.

— Зачем озорничаете!? — грозно спросил он у спорящих, которым стало совестно. — Я снеди привёз, господин Линггер. Всё, как просили.

Кудлатый господин Линггер снова поправил мокрые веточки, сделал глубокий вдох, кинул на Гиди гордый взгляд и чинно вернулся за стол. Посыльный же, заметив, что береста в кострище погасла, махнул рукой и пошёл к поленнице искать новый трут.

Тем временем старичок-слуга переставил привезённые им крынки и узелки на стол и принялся раскрывать перед господином яства.

Через несколько минут уютно затрещал костерок. Господин Линггер, жевал тёплый хлеб, запивая молоком прямо из глиняного горшка. Почувствовав запах дымка, ветковолосый обернулся. Он с минуту глядел на Гиди, а затем кивком пригласил гостя к столу. Посыльный не без жадности накинулся на пищу.

— Вообще-то меня по делу метнули, — начал Гиди после того, как запил козьим молоком первый проглоченный ломоть свежего хлеба.

— Метнули… — повторил господин Линггер с набитым ртом. — Выходит, ты всё-таки слуга, раз тебя шлют за учениками, которых якобы выгнали из Школы.

— За учениками? — удивился Гиди. — Какими таким учениками, которых выгнали? На моей памяти тебя одного только и швырнули за порог!

Ветковолосый нахмурился и сдавил рукой кусок хлеба так, что крошки посыпались на стол.

— И вообще я не к тебе, — добавил Гиди, снова принявшись за трапезу.

Пещерный житель выпрямился, а лицо его сделалось спокойным и даже чуть отстранённым.

— Что? Интересно? — ехидно поинтересовался посыльный. —То-то, юный властелинчик! Чаще старших слушай! А шёл я к отцу твоему.

Гиди хотел сказать что-то ещё, но тут ветковолосый господин поднялся и, прихватив туесок с варёной рыбой, молча отправился в пещеру.

— Погоди-ка! — кинул ему вслед посыльный, но тот даже не обернулся. —Это ж какой нахал! Нуониэль!

Слуга стал собирать на тележку грязную посуду.

— Вы уж не серчайте, — обратился к Гиди лохматый старичок. — Господин Тимбер Линггер очень хороший. Просто не по нраву ему об отце толковать.

— Об отце не по нраву, о Школе не по нраву… — сказал Гиди. — А что ему вообще по нраву?

— Всё! — воскликнул слуга, бросил собирать посуду и подсел к посыльному. — Господин Тимбер Линггер обожает всё так, как никто! Долину нашу, селения, лиственницы, реку и даже каждый камушек! И людей, кстати, тоже.

— Хех! — крякнул Гиди. — Когда это нуониэль людей жаловал?! Эти существа нас ни в грош не ставят! Слыхал, как этот твой Тимбер меня челядью назвал? Все нуониэли такие!

Он отвернулся, вздёрнул плечами и громко плюнул в сторону.

— Дети древ! — презрительно процедил Гиди.

— Господин не виноват, что он господин! — прошептал слуга. — Сердце-то у него большое. Только сверху твёрдым сделалось словно камень. Внутри же оно мягкое и тёплое.

— Это у него-то? — злобно спросил Гиди. — У нуониэля? У господина? Это из-за каких таких невзгод и треволнений наш властелинчик сердцем зачерствел?

Ответа не последовало. Гиди прочитал на лице слуги какое-то тупое непонимание.

— Уж ты, хожалый, не серчай, — развёл руками старый слуга, — Гуторишь ладно, да токмо слов таких я не разумею! Мы народ простой; рыбаки. В деревню и то редко ходим, а из Долины и подавно.

— Слушай, а давно этот Тимбер в пещере?

— Давно! — бодро ответил старичок. — Коль помыслить, так и очень!

— Сколько?

— Лето жил, потом весну. И бывшее лето! И той весной! А ранее уже не жил.

— Выходит, полтора года…

— Это как посмотреть, — почесал затылок слуга. — Но два лета точно жил.

— Ясно всё! — махнул рукой Гиди. — А ты сам-то — рыбаком?

— Меня Спешко звать. Хата моя и бабы моей там вон! — он махнул рукой на юг.

— Далеко?

— Час топать, — сказал старик и призадумался, будто вспоминая, точно ли «час». — Ну, тут недолече!

— И ты господину каждый день трапезничать носишь?

— И не каждый! — замотал головой рыбак. — Господин Тимбер по свойству сам за себя. Нам он велит снедь приносить на каждый третий день. Хоть господин и молод летами, а сам за себя, да! Днесь и на охоту выйти может. И после охоты сам к нам заходит.

— Знатный добытчик?

— А он как охотится, так всё по обыкновению пустой возвращается. И голодный! Отъестся у нас в лачужке, выйдет на бережок и сядет в эту свою господскую позу: ноги под себя вывернув. И так час глядит на реку. Присмотришься к нему, а он нет да нет, а камушки гладит. Поправляет их вроде как, чтоб каждый на своём месте остался!

— Полтора года, говоришь, камешки гладит? — сурово спросил Гиди, щурясь на чёрный ход пещеры.

Рыбак не успел ответить, а посыльный поднялся, залпом осушил крынку молока, крякнул, утёр рукавом рот и решительным шагом отправился под скалу.

Это оказалось мрачное и сырое место, с грубо-сколоченными настилами и разбросанным под ногами сеном, которое, судя по запаху, уже заплесневело снизу. Нуониэль сидел на корточках в углу и раздувал в круге из булыжников огонь. Господин периодически кашлял и шмыгал носом. В тусклом свете жировых горелок Гиди заметил, что кругом царит сильный беспорядок: повсюду разбросаны папирусы, свитки, струганые деревянные палки, охотничьи стрелы.

— Значит так, — громко произнёс Гиди, встав руки в боки, — если у тебя есть время торчать под камнями, то мне недосуг: жена и двое сынишек заждались своего блудного папку! Хочешь — не хочешь, а придётся тебе выслушать моё дело.

— Выслушать слугу можно, если только он достаточно вежлив, чтобы представиться, — гордо ответил Тимбер.

— Гиди, — тут же назвался посыльный.

— Гиди? — удивился нуониэль.

— Полное имя — Агидаль.

Нуониэль поднялся и подошёл к каменной плите, служившей чем-то вроде большого стола. На ней были аккуратно разложены кучки каких-то маленьких разноцветных камешков.

— Агидаль, — медленно повторил Тимбер, проведя пальцем по столу. — На ланнийском это означает: «рождённый в огне».

— В ночь, как родился, у нас дом погорел, — объяснил Гиди. — Да что об этом! Уж более сорока лет минуло.

— И чей же ты будешь, Агидаль?

— Агидаль Инранов.

Тимбер резко ударил кулаком по каменной плите и зажмурился, то ли от боли, то ли от отчаяния.

— Дела у мастера Инрана идут, видать, худо, раз он посылает человека к своему бывшему ученику, — засопел нуониэль.

— Говорю же, не до тебя я шёл, а до отца твоего Лария. Инран с ним по молодости дружен был. Вот беда пришла, послал меня к Ларию помощи просить.

— И как? — надменно спросил Тимбер, подойдя к настилу, заваленному ветхими пергаментами.

Нуониэль взял маленькие ножницы и стал нервно кромсать листы один за другим. Обрезки осыпались под ноги и исчезали где-то во влажном сене.

— Экий ты нуониэль! — вздохнул Гиди. — Не хуже меня знаешь, что отец твой уж который год хворой лежит.

— Так и передай это Инрану с почтовым голубем, — предложил Тимбер, не переставая чикать ножницами несчастные листы.

— Инран предвидел это. И наказал мне: коль Ларий болен, то просить помощи у его старшего сына. Но господин Иннер Линггер охраняет закатные границы лесов от жителей равнин. Был ещё один запасной план: второй сын! Да вот только и господин Квивер Линггер далеко: на полуденных границах — сдерживает натиск собакоголовых дикарей кин с болот. И обо всём этом я уже сообщил почтовым голубем мастеру. А он ответил. Тоже голубем: попросил отыскать третьего сына Лария. Тебя! Поверь, у мастера Инрана — твоего бывшего учителя — нет ни малейшего сомнения в том, что ты совершенно не годишься на требуемое дело.

— Отец годится, братья тоже, а я нет… — сказал отрешённо Тимбер. — Дело, видать, большое, неподъёмное.

— Папаша твой — Ларий — был хорошим послом, отслужившим не один десяток лет. Инран хотел отправить его в посольство на полночь, за море. В грядущей войне с людьми равнин нам всякая помощь впрок. Авторитет Лария — серьёзное дипломатическое преимущество. А старшие братья твои уж давно доказали, что могут постоять за себя. Они не пропали бы на чужбине. А что есть у тебя, окромя отцовского имени? А если подумать, то все знают посла Лария Дисидуария. Твоё семейное имя — Линггер! Рука твоя не крепка, Школы ты не закончил… Отца лежачего оставил одного, а сам забрался под камень и сидишь тут, простуженный! Инрану нужен надёжный нуониэль! Такой, кто не подведёт! Кто поможет Лойнорикалису!

— Тебе какое дело до нуониэльских лесов?! — рявкнул Тим и закашлял.

— Вот значит, как! — прищурился Гиди и подошёл к Тимберу совсем близко. — Что же ты думаешь, властелинчик, раз нуониэли из лесов и люди с равнин вот-вот войну начнут, то я за людей буду? Да я в лесах родился! И отец мой тоже! А дед полжизни Инрану служил! Или ты мнишь, что коль вы, нуониэли раза в три дольше людей живёте, то вам эти леса к сердцу ближе? Или, леса родные только для тех, у кого из голов древесные ветки вместо волос растут?

Тимбер не ответил. Он вышвырнул ржавые ножницы, шмыгнул носом, глубже закутался в лохмотья и пошёл в другой угол пещеры, где стал копаться в каких-то вещах.

— У меня тоже нет времени на разговоры, — заявил хриплым голосом Тим, подняв с каменного пола лук, колчан стрел и круглую кожаную сумочку для тетивы. — Я ухожу.

— Не поздновато для охоты? — насмешливо спросил Гиди.

— Да! — отрезал Тим и свалил лук и колчан обратно в угол. — Я — к озеру!

Нуониэль спешно вышел из пещеры. Гиди в сердцах выругался и направился следом.

— А рыбак-то твой, Спешко, ушёл! — заметил Гиди. — И хорошо же ты тут отшельником устроился! Каждый день тебе еды приносят!

— Приносят раз в три дня! — буркнул Тимбер, громко высморкался и, взяв свой походный посох, направился с опушки под кроны золотых осенних лиственниц.

— Погоди! — окликнул Гиди нуониэля. — С тобой пойду.

Тимбер нахмурился.

— Не страшись: более просить помочь мастеру Инрану я не стану.

— И то верно, — согласился на это Тим, шагая по еле-заметной тропинке среди мшистых валунов и крючкообразных лиственничных корней. — Мастер Инран без труда найдёт кого-нибудь более достойного, чтобы отправить послом за море.

— Может найдёт, а может и нет. Народу-то в Школе не осталось.

Тимбер остановился и посмотрел на Гиди.

— А помнишь, как там было, в Школе? — мечтательно начал посыльный. — По тропинкам бегает ребятня, в рощах сидят важные мастера да учителя. Слуги катают тележки со скрижалями, а над хижинами длинные флаги! И все разноцветные! И нет такой деревни, чей флаг не развивался бы над Ученическим Поселением!

Тимбер опустил взгляд. Гиди заметил, что отшельник в первый раз улыбнулся.

— Проблема нуониэлей в том, — заговорил Тимбер, продолжив путь, — что мы малочисленны. Живём мы дольше людей; и это хорошо. Однако нас слишком мало, а люди равнин умножаются числом каждый год.

— И у них есть волшебники, — добавил Гиди.

— Их волшебники — тоже люди, — отмахнулся Тимбер.

— Но у них есть волшебные камни!

— У многих они есть.

— И у тебя?

— И у меня!

Тут уже Гиди встал, как вкопанный и заявил, что не верит. Тогда Тимбер закатил глаза, достал из-за пазухи небольшой льняной мешочек и высыпал оттуда себе на ладонь три ничем непримечательных камушка. От обычных, валяющихся на дорогах, их отличало то, что они казались чуть светлее; будто течение некой реки вымыло из них весь цвет, всю тёмную фактуру горной породы. Поверхность трёх камушков напоминала бледный окрас крыльев мотылька.

— Ха-ха! — залился смехом Гиди, взяв один. — И ты думаешь, что это волшебный камень эниовин?

Шлёпнув губами, Гиди вернул безделушку нуониэлю и двинул дальше по тропе.

— Не знаю, сколько там тебе лет, властелинчик, но я за свои четыре десятка побывал во многих землях. А Равнины Айседолиса я исходил вдоль и поперёк! Да что уж там; до того, как сюда вот прийти, я восемь седмиц на своих двоих топал по Равнинам с поручениями мастера. И поверь мне, я-то видел волшебные камни: это огромные, острые глыбы, торчащие из земли на два аршина!

Гиди остановился и задумчиво посмотрел на Тимбера, грустно плетущегося позади:

— А то и на три!

— Волшебство камня не в размере, — надменно сказал Тимбер. — Оно сокрыто в его сущности.

— Да, да! Напусти мне туману о тайных знаниях!

— Я изъясняюсь простыми словами. Если для тебя это туман, то ты тупица!

— Я хотя бы не выдумываю, что владею эниовинами!

— А я не считаю себя самым умным! — воскликнул Тимбер и толкнул Гиди в плечо.

— Да только дурак поверит, что в такой дыре как эта долина, могут быть волшебные камни! — разозлился посыльный и тоже толкнул нуониэля.

— Я их у отца в сундуке взял! — толкнув спутника снова не унимался Тимбер.

— Так ты воришка! — захохотал Гиди.

— Да ты сам-то поди у меня из пещеры, чего прибрал! Ну-ка выворачивай карманы!

— Я тебе сейчас челюсть выверну! — запетушился Гиди.

Они схватили друг друга за грудки.

— Где тебе меня одолеть, нецветущая башка! — раззадорился Тимбер.

— Да я твои-то патлы сейчас вмиг оборву!

— Эй, вы! — окликнул их появившийся на тропинке позади них слуга Спешко.

Дерущиеся присмирели.

— Вы, господин нуониэль, — начал старичок, — лук свой, стрелы и тетиву опять на охоту забыли!

Он подошёл к Тимберу и вручил ему охотничье добро.

— Опять? — переспросил Гиди и, не дождавшись ответа, тихонько завыл. Затем он махнул рукой и пошёл дальше по тропинке, мотая головой и что-то бормоча себе под нос.

Через час нуониэль, посыльный Гиди и Спешко подошли к горному озерцу. Небольшой водоём был окружён высокими каменными стенами, а густой лес рос прямо у воды. Слуга смастерил удилище, приладил к нему лесу из льняной нити, закрепил на ней поплавок из бересты, грузило и снасть. Выбрав укромное место, старичок закинул удочку и стал терпеливо ждать клёва. Гиди нашёл ровную опушку и развёл костерок, над которым стал запекать кусок хлеба, прихваченный с утренней трапезы. Полдень едва миновал, а посыльный мастера Инрана, поймав пробившиеся сквозь золотые кроны лиственниц лучи ещё тёплого солнца, стал клевать носом.

«Ах, какая же всё-таки красота по осени бывает», — пронеслось у него в голове. Но радость созерцания природы быстро прошла: треволнения и заботы смутили разум. Много лет назад случилась война между людьми — жителями равнин и лесным народом — нуониэлями, и там сражался дед Гиди. Закончилась та война, как и все прочие, мирным договором. По тому соглашению, некоторые нуониэли должны были поселиться на равнинах, а часть людей с равнин — в лесах ветковолосых существ. Дед Гиди оказался одним из переселенцев. И если на равнинах нуониэли получили статус господ, то новые жители лесов люди все пошли в услужение к коренной расе. Дед попал к молодому тогда учителю Школы нуониэлей — господину Инрану. Школа эта была не такой, как у людей; она считалась кузницей наук и ремёсел для всех нуониэльских лесов. Учителя и начальники Школы, называемые мастерами, имели огромный авторитет, а голос их был весомее прочих на само́м Верховном Собрании Лойнорикалиса. После смерти деда, отец Гиди продолжил служить Инрану. Тогда именитый господин уже получил сан мастера, но продолжил преподавать на самом сложном направлении Школы, на классе картографии. И вот, когда Агидаль подрос, отец начал брать его с собой, чтобы обучить премудростям служения. Теперь же, когда граница между лесами нуониэлей и равнинами людей вновь заискрила, все ветковолосые кинулись на защиту родины. Школа опустела, а старый мастер Инран отправил своего верного слугу-посыльного к давнишнему другу — послу Ларию Дисидуарию, просить его отправиться на север и заключить там выгодный союз, заручиться поддержкой в грядущей войне. Инран хорошо знал, что Ларий стар. И всё же мастер надеялся, что почтенный посол или же его сыновья смогут отбыть в далёкие земли за подмогой. Но, после известий от Гиди, Инран понял: бездельничает в некогда легендарной семье лишь младший сын Тимбер. И этот юнец точно не подходит для серьёзной работы.

Чем дольше Гиди думал обо всём этом, тем сильнее болела голова. И вот, в очередной раз ему пришлось признаться себе: «Не мои то заботы! Два месяца шастал по равнинам, а дома пробыл лишь день! Жену обнять еле успел, и сразу же сюда, в эту вонючую долину! Пора и отдыхать!»

Гиди и вправду хотел просить у Инрана передышки хоть на пяток дней. Но не успел он заикнуться об отгуле, как мастер поручил ему спешить на поиски посла. Поэтому Гиди, прежде чем ступить за порог, пообещал жене: «На этот раз, не дольше двух седмиц!»

— Хватит! — засуетился Гиди, вскочил, отряхнул штаны от прилипших лиственничных иголочек и пошёл искать властелинчика.

Тот лежал на животе под раскидистым дубом и за чем-то наблюдал из своего укрытия. Когда подошёл человек, Тим приложил палец к губам, прося не шуметь. Гиди присел рядом.

— Слушай, — начал посол шёпотом, — времени у меня мало, так что скажи сразу, пойдёшь послом или нет!

Но Тимбер молча мотнул головой в сторону, предлагая посмотреть туда, где за деревьями блестела гладкая поверхность озера, озаряемая солнцем.

Гиди прильнул к земле, подался вперёд и глянул из убежища на склон, идущий к кромке воды. Там, в тени леса на старую берёзу падал одинокий луч света, пробившийся сквозь густые кроны. Вначале Гиди показалось, что это дым от костерка вяжет в воздухе чудные узоры, но потом посыльный различил в зыбкой пелене цветные очертания женщины. Прямо из берёзового ствола на склон вышла бестелесная дева, полупрозрачная и едва-различимая в лучах света.

— Свет во тьме! — шёпотом воскликнул Гиди. — Духи!

Бестелесная сущность насторожилась. В следующий миг Тимбер вскочил и выстрелили в неё из рогатки. Камешек пролетел сквозь цветную дымку, но как бы задел струи плотного воздуха и оставил прореху в образе дриады. Та, увидев нуониэля, метнулась в сторону, но прореха от попавшего камня начала разрастаться и вскоре увеличилась настолько, что единый силуэт распался на лоскутки дыма, которые постепенно исчезли в солнечных лучах. Нуониэль победоносно рассмеялся.

— Что это было? — удивился Гиди, выпрыгивая из убежища за нуониэлем и осторожно подходя к старой берёзе.

— Дриады! — не без брезгливости произнёс Тимбер. — Шастают здесь! Помоги-ка найти камень!

— Камень?

— Теперь веришь, что он волшебный? — спросил Тимбер. — Обычные дриад не берут! Нужен эниовин!

— Никогда не видел духов леса! — растерялся Гиди. — Но зачем стрелять?

— Поищи у воды, вдруг туда улетел, — попросил нуониэль, разглядывая траву.

— Ты убил её?

— Убил? — переспросил Тимбер, прервав свои поиски. — Прогнал! Это моя долина! Моё озеро! И лес! Нечего им тут!

— Но она же дух! Она даже ничего сделать тебе не может! Зачем ты навредил ей?

— Кто бы спрашивал! — заворчал Тимбер и снова взялся искать камень, пиная опавшие листья красными сапогами. — Вы люди только и ждёте, как бы нас из лесов выпереть и все деревья тут срубить! А стоит мне по дриаде зарядить разок, так тут же — все нуониэли плохие!

— Да ты просто обиженный мальчуган! — махнув рукой, спокойно ответил Гиди.

— Мне тридцать семь лет! — возмутился Тимбер.

— Брось! По людским меркам тебе не больше двадцати! Ты просто зол на весь мир непонятно за что. За то, что выперли из Школы? За болезнь отца? За то, что братья твои добились многого, а ты нет? А может быть нуониэльки, с которыми ты по кустам обнимался, бросили тебя, потому что поняли, какое ты ничтожество?

Тимбер не ответил. Он уже не искал свой глупый волшебный камушек, а просто стоял и смотрел на яркую поверхность озерца, виднеющуюся за деревьями.

— Этот Спешко сказал, что у тебя большое сердце, — продолжал Гиди. — Но мне кажется, что даже у простого старого слуги сердце больше, чем у тебя. Да что уж там! Я немало гадостей в жизни сделал, но и у меня сердце… Твари, да я бы не стал стрелять в духа! И ведь ты же знаешь ещё, что обычные камни им не вредят! То есть ты уже не первый раз палишь по ним! И это называется большое сердце?!

— Это неважно! — серьёзно ответил Тимбер.

— Нет важно!

— Нет! — резко крикнул Тимбер и обернулся; взгляд его горел ненавистью. — Если начнётся бойня с жителями равнин или с собакоголовыми обитателями болот кин, то ни моё сердце, ни твоё, ни этого рыбака — ничьё не будет иметь значения! Стрелам и мечам без разницы слуга перед ними или господин! Все мы сгинем!

— Да кто «мы»? — спросил Гиди. — Вот у меня жена и двое сыновей! А ты своих родственников и знать не знаешь! Сидишь тут и тихо их ненавидишь! Нету для тебя никаких «мы». Ты весь «я», весь в себе, в своих разочарованиях!

— Так и уходи отсюда! — закричал Тимбер. — Чего тебе ещё надобно от меня?

— А знаешь, я так и сделаю! Я напишу мастеру Инрану, что нашёл тебя и понял: ты не годишься в послы! Пусть сам думает, кого ещё озадачить можно! Я своё дело выполнил! А ты оставайся тут со своими камнями.

— Господин! — раздался вдруг голос Спешко.

Слуга поднялся от озерца и подошёл к Тимберу.

— Я нашёл, — сказал он и протянул нуониэлю ладонь, на которой лежал белёсый эниовин.

Гиди заметил, как Тимбер смутился и опустил взгляд.

— Оставь себе, — ответил рыбаку ветковолосый и побрёл в сторону пещеры.

Проходя мимо Гиди, он остановился и сказал:

— Меня не выгоняли из Школы! Я сам ушёл! Камушки эти волшебные, а я ни на кого не обижен. Насчёт эниовинов я тебе предоставил доказательства, и насчёт остального предоставлю! За море, говоришь, прогуляться? Эко дело! Мне это — пустяки! Сначала до портового городка Сарамэй, а там… Давай так: если ты возвращаешься в Школу, то нам первое время будет по пути; я успею тебя убедить — ты не прав во всём, насчёт меня.

Не дождавшись ответа Тимбер пошёл прочь.

— Одно я точно понял! — серьёзно заявил Гиди. Тимбер замешкал. — Охотник из тебя никчёмный.

Тимбер нахмурился, а потом хмыкнул и улыбнулся. Спешко внезапно загоготал, но тут же прикрыл рот обеими руками. Нуониэль это заметил, но сохранить серьёзность не сумел и сам залился добрым смехом. «Мальчишка», — подумал Гиди, и, улыбнувшись, побрёл следом за ветковолосым отшельником.

Глава 2 «Выпавшие самоцветы»

Гиди сидел у очага и разглядывал своды пещеры. Неровный каменный потолок рассекала пополам гладкая плита, совершенно иной чем гора породы. Влажные от вечернего холода камни блестели в свете костра беспорядочными точками оранжевых отблесков. Гладкая плита напротив, струилась ровными полосками стекающих капель, делящих рукотворный монолит на сотни одинаковых выемок. В части маленьких углублений, в основном в углах и по краям, сидели разноцветные камешки, тускло сияющие каждый своим оттенком. В центре всё осыпалось, и уже невозможно было понять, что же изображено на этой древней мозаике.

Посыльный Агидаль Инранов уже заметил, что отшельник с одной стороны совершенно безалаберный, а с другой, скрупулёзен до тошноты. В пещере царил полный бардак, но вот выпавшие из мозаики самоцветы нуониэль разложил по кучкам в соответствии с их цветом и размером. На большой каменной поверхности, заменяющей рабочий стол, лежала кипа пергаментов, на которых угольными карандашами были намечены схемы сбора мозаики и кое-какие эскизы.

Гиди отпил воды из кожаного бурдюка, стряхнул с пальцев крошки съеденного хлеба и поднялся. Тимбер сновал по пещере и суетливо выбирал, чем же заполнить походную суму. Посыльный подошёл к каменному столу и начал рассматривать самоцветы, листать пергаменты. На некоторых листах рисунки не имели никакого смысла. В двух или трёх изображениях посыльный различил силуэты людей и каких-то построек. Однако всё это выглядело странно и непривычно.

— Ты веришь в великанов? — спросил Гиди, попробовав собрать из нескольких самоцветов простенький рисунок.

— Читал кое-что об Эре Тумана, — ответил Тим, не отвлекаясь от сборов.

— Удивительно! Их искусство пережило века.

— Тысячелетия, — буркнул нуониэль.

— Если мы вставим все самоцветы на правильные места, сможем ли понять изображённое?

Тимбер фыркнул. Гиди оставил самоцветы с эскизами и подошёл к стеллажу. Он взял в руку увесистую кипу пергаментов, перевязанных бечёвкой и потащил к очагу. Там он поднёс к пламени один из исписанных листов, чтобы в свете огня лучше видеть текст.

— Маленький круглый камешек цвета бурого медведя лежит тут же у кочки с тремя колосками, — начал читать Гиди вслух.

Нуониэль подскочил к человеку.

— Не тронь! — нахмурился отшельник, выхватив пергамент из рук чтеца.

— Что это за писанина? — удивился Гиди и взял следующий из кипы. — Правее лежит выцветшая палочка с двумя сучками…

Не успел он дочитать предложение, как Тимбер забрал у него и этот, а затем и всю папку.

— Не твоё! — рассердился нуониэль, аккуратно всё сложил и завернул в кулёк из тонкой кожи.

— Похоже на какое-то задание для учеников, — предположил Гиди.

— Читать чужое — подло!

— Тексты пишут, чтобы их читали! — не унимался Гиди.

— Не эти!

— Хочешь сказать, что исписал гору пергаментов, за так?

— Слуга не должен докучать господину! — надменно заявил Тимбер.

— Бе-бе-бе! — пританцовывая выдал Гиди. — Ты мне зубы не заговоришь! А ну рассказывай, что это за белиберда, а не то я сам что-нибудь у себя в голове придумаю на счёт тебя и стану всем рассказывать!

Тимбер сунул аккуратно перевязанный кулёк с пергаментами в подорожную суму, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— В Школе нам задали это на первых уроках, — объяснил он. — И хоть я ушёл, но практиковать учение не бросил.

— Похвально, — еле-сдерживая смех сказал Гиди. — И ты исписал пуд пергаментов! Поди, каждый камешек в Долине отметил?

— В этой стопке берег реки у рыбацкого домика, — гордо объяснил Тимбер.

— Ого! Ты явно не из тех хронистов, кто ограничиваются поверхностными описаниями. А не проще ли нарисовать карту, как это делают нормальные картографы?

— Не доучился, — спокойно ответил нуониэль. — К тому же, слова гораздо ярче, нежели убогие картинки!

— Зачем поступать на класс картографии, если считаешь карты убогими картинками?! — пожал плечами Гиди и снова бухнулся греться к очагу.

— Зачем служить господину, если считаешь себя свободным? — пробубнил Тимбер.

Гиди хмыкнул и махнул на нуониэля рукой. Посыльный жутко устал: встретиться с нуониэлем он планировал ещё вчера вечером, но сильно заплутал по пути от деревни и заночевал где-то в долине так и не дойдя до пещеры. И лишь проснувшись на следующий день ни свет ни заря, он двинулся в путь и нашёл убежище Тимбера ещё до того, как тот проснулся. И вот, после долгого дня, голова уже плохо соображала, тело не слушалось, но воспалённое сознание всё никак не могло уняться.

Гиди растянулся на лежанке, укрылся несвежим одеялом, которых у хозяина пещеры нашлось в избытке, и постарался заснуть. Но даже когда было глубоко за полночь, посыльный Агидаль не провалился в забытьё: Тимбер так шуршал, собираясь в долгий путь, что отключиться не смог бы и пьяный дикарь, тайком пробравшийся в трактирный погреб и осушивший бочку квасной браги. Ветковолосый ворошил пергаменты, шелестел соломой, копался в тряпье и звенел какими-то склянками. Всё же, Агидаль заметил, что Тим старался двигаться как можно тише, будто не желал будить гостя. Правда, от этого усердия, все аккуратные действия разрезали тишину такими едва-слышимыми нотками, что уж лучше бы нуониэль гремел вещами во всю; глядишь, так и заснуть было бы легче.

Агидаль слушал возню и думал до тех пор, пока не осознавал, что уже спит. И каждый раз, как понимал, что забылся, посыльный вздрагивал и в ужасе открывал глаза. В одно из таких пробуждений, Гиди понял, что Тимбер спит, огни в очагах превратились в угли, покрытые лепестками серого пепла, а пещера стала совсем тёмной, холодной и безжизненной. Агидаль Инранов свернулся калачиком и подумал о той огромной горе, которая сейчас нависает над ним. Гигантский камень, холодный и мёртвый окружал его — маленького человека. Гиди показался самому себе не более чем тёплой капелькой жизни, сокрытой в бесконечной толще горной породы. Посыльному Школы не привыкать устраиваться на ночлег в неуютных местах, но Гиди всегда находил успокоение либо в мерцании голубых звёзд над головой, либо в едва-ощутимом дыхании земли под лежанкой. Тут, в пещере, не было ни звёзд, ни земли, ни даже древесных корней, в которых хоть и неудобно спать, но всё же спокойно и как-то по-родному. Каждый раз, как Гиди засыпал, каменная оболочка пещеры пробиралась в его сон и наводила страх. Гиди боялся, хотел куда-то убежать и даже пытался проснуться, но уже не мог. Он застрял где-то внутри камня и оказался совершенно обездвижен. «Я должен проснуться, — всё твердил он себе. — Надо проснуться!»

Гиди ахнул и вскочил с лежанки. Светлело. Утренний туман украдкой пробрался в пещеру и заволок всё свежей влагой.

Голова раскалывалась: от морозного утреннего воздуха появились сопли, а в горле першило. «Немудрено тут заболеть», — подумал Гиди и глянул на отшельника. Тот безмятежно спал в углу, зарывшись в старые одеяла. Лишь прядь его веточек небрежно лежала на тёмном каменном полу.

Посыльный поднялся и сел на колоду у стола. Он присмотрелся к нуониэлю. Лицо Тимбера было молодым и немного худым. Крупные скулы и заострённый подбородок придавали чертам строгость. Жидкая бородка и брови, как у всех нуониэлей по осени, пожелтели. «Если он побреется, то будет иметь успех у женщин», — заметил про себя Гиди, который к своим сорока двум годам прекрасно разбирался в предпочтениях дам.

Сколько ни смотрел он на Тимбера, всё не мог понять, как тот умудрился прожить в столь неуютном месте полтора года.

«Надо проснуться!» — вновь пронеслось у него в голове.

Выйдя прочь, Гиди глянул на бочку с водой, где Тим прошлым утром умывался. И хоть тогда Гиди показалось странным окунать голову в ледяную воду, теперь что-то так и подмывало его сделать так же. И он сделал. На удивление, головная боль отступила. Гиди вытер волосы и принялся разводить костёр. Как только от ветоши потянуло дымком, на душе стало хорошо: мир вновь превратился в бесконечное приключение. Захотелось спланировать маршрут, придумать, где срезать путь, помечтать о встрече с женой и сыновьями!

— Не меньше дюжины дней! — пригрозил Гиди костру. — Да-да, мастер Инран! Я порядочный отдых желаю! Два месяца вдали от дома, а потом поход в эту клятую долину! Мало того, что пришлось забраться в самую дальнюю деревушку, так выяснилось, что ещё день топать до какой-то там пещеры!

Тимбера посыльный будил пинками. Молодой нуониэль еле продрал глаза. Он долго мялся, ворчал, но всё же выбрался из кучи одеял и снова взялся за сборы. Гиди успел поесть, согреться и приготовиться в путь, а Тим всё медлил.

— Если не перестанешь собираться, никуда не уйдёшь! — сказал Агидаль, стоя у входа в пещеру.

Тимбер судорожно хватал разные вещи, совал их в сумку, потом снова доставал и возвращал на стеллаж, не обращая внимания на призыв товарища.

— Решайся, властелинчик! — окликнул его ещё раз Гиди и даже протянул отшельнику руку.

Тимбер замер и, потупив взгляд, уставился на ладонь посыльного. Ветковолосый нахмурился, фыркнул, пробубнил что-то себе под нос на ланнийском, живо завязал суму и, не подавая руки, вышел на свет.

— Завтраки я не подаю! — пошутил Гиди, кивнув на костерок, где на хворостинке грелся последний кусочек хлеба.

— Успеется! — отмахнулся нуониэль и пошёл прочь от пещеры.

Гиди пожал плечами и зашагал следом. Они шли чуть дольше минуты, а потом Тимбер взял резко влево.

— Нам туда! — заявил посыльный и указал на тропинку, ведущую на запад.

— Нет, — ответил Тимбер не останавливаясь.

— Я пришёл этой дорогой! — настаивал Гиди.

— Мы пойдём сюда, — не уступал нуониэль.

— Я старше! Идём как я скажу!

— Это моя долина! Я лучше знаю!

— Может, ты у нас картограф, который закончил Школу? — язвительно спросил Гиди.

— А ты, может быть, непутёвый дуралей? Припёрся к моей пещере рано утром! Значит, из деревни вышел под вечер и шёл всю ночь. Не очень-то верится! Значит, из деревни вышел утром и за день досюда не дошёл. Выходит, заблудился!

— Я первый раз в эти края попал и путь нашёл за короткое время!

— Ты ещё золото начни брать за то, что такой умный!

— Скажи пожалуйста! — уткнул руки в боки Гиди. — Гений путешествий, живущий под камнем! Да ты же идёшь в противоположную сторону от деревни!

— Господин волен сам выбирать путь! — нахмурился нуониэль.

Гиди кинулся на нуониэля и схватил его за веточки.

— Я тебе покажу господина! — кряхтел он, таская Тимбера за ветки, пока тот рычал и отбивался от взбесившегося.

— Отстань, тварь! — вопил нуониэль.

— Юнец паршивый! — не унимался посыльный. — Сказано мне, доставить тебя, значит доставлю! А если надо, то и ремня дам.

Они бухнулись на тропинку и стали мутузить друг друга, катаясь по влажным лиственничным иголочкам. Минуты через две оба выбелись из сил и расползлись чтобы отдышаться.

— Если идти на полдень, — задыхаясь сказал Тимбер, — то до реки не больше часа пути. А там можно у Спешко лодку взять. По течению в деревню попадём к обеду.

— Так бы и сказал! — злобно фыркнул Гиди, поднимаясь из грязи и вытирая нос.

— Перед слугами не отчитываюсь! — прошипел нуониэль, тоже встав на ноги.

— Пойди ещё старшим братишкам пожалуйся!

Тимбер не ответил. Он лишь ещё сильнее нахмурился, а потом резко бросился на Гиди и снова повалил того на влажную тропинку.

День выдался прохладным. Лишь изредка появлялось солнце и согревало косыми лучами остывшую долину. Ветер быстро гнал облака, то и дело принося неприятный мелкий дождь.

У рыбацкой хижины на левом берегу реки трудился Спешко; он ставил ловушки в токах мелководья, журчащего среди крупных тёмных валунов. Рыба шла плохо, и старик уже начинал подумывать о том, чтобы пойти ставить силки на зайца. Вдруг рыбак увидел, как с правого берега по камням к нему пробираются двое. Он тут же узнал юного господина Тимбера Линггера и посыльного из Школы. Рыбак ничего не знал ни о господских делах, ни о Школе. Он знал только долину, реку и рыбу. А ещё он встревожился, увидев грязную и мокрую одежду путешественников.

Пока юный господин и его спутник обсыхали в хижине, Спешко приготовил лодку для отплытия в деревню. Его жена накормила гостей тёплой ухой и собрала в дорогу узелок сушёного мяса. Тимбер отблагодарил крестьян глубоким поклоном, что удивило Гиди. Посыльный, сев на вёсла, целый час молча грёб.

— Эй! — обратился к нему Тимбер, намекая на то, что пора бы поменяться.

Гиди уступил место гребца и уселся на корму.

— Разве господам к лицу катать на лодочках челядь? — спросил посыльный.

— Я заметил, что, когда люди не работают, они начинают задавать неуместные вопросы, — ответил Тим.

— Для вас нуониэлей все вопросы неуместные!

— Отнюдь! — поднял свою желтоватую бровь нуониэль. — Просто у тебя нет воображения.

— Хочешь сказать, есть вопросы, на которые ты не станешь дуть щёки, прикидываться самым важным дубком в мире, а просто ответишь?

Тимбер улыбнулся. Гиди прищурился и стал думать.

— Тебя зовут Тимбер Линггер, — начал Агидаль — Эта река называется Лингерия, а долина — Линггерийская. И это странно! Ведь вы все тут вроде как с ума сходите по лиственницам. Они здесь повсюду растут! В том числе из господских голов. Я сносно говорю по-ланнийски, и знаю, что лиственница будет lari. Это совсем другое слово! Так откуда названия реки и долины? И почему у тебя такое имя?

— Давным-давно в здешних краях поселился герой по имени Лингг, — помолчав, ответил Тим, мерно работая вёслами. — Отсюда и названия. Мне с братьями дали семейное имя в его честь.

— Не часто отец даёт сыновьям чужие семейные имена…

— Наш род — потомки Дисидора, — ответил Тимбер. — Поэтому семейное имя наше Дисидуарии. Свет знает, что было на уме папаши, когда он решил назвать нас в честь древнего героя! Может, хотел крепче связать наш род с этим местом?

— А что с твоим первым именем? — спросил Гиди. — Почему Тимбер?

— Это не лучший вопрос, — серьёзно ответил нуониэль.

— Что же в нём дурного?! — удивился Агидаль.

— Можешь звать меня коротким именем Тим, — ответил ветковолосый и налёг на вёсла так, что Гиди понял: больше об этом говорить нет смысла.

Потребовалось несколько часов, чтобы достигнуть самого отдалённого поселения Линггерийской Долины — деревни Сихоти. Не более десятка домов жались друг к дружке у левого берега реки. Среди построек ещё оставались те традиционные нуониэльские трёхстенные домики. В древности нуониэли не ставили одну из стен жилища, чтобы оставаться ближе к своему любимому лесу. В те времена нуониэли славились крепчайшим здоровьем, которому нипочём холодный ветер и мороз. Но время шло, и практичность человеческих изб, полностью закрытых от непогоды, осознали и ветковолосые. И всё же, в каждом поселении до сих пор жили семьи, предпочитающие трёхстенки, пусть и не круглый год.

Лодка путников прошла под обветшалым каменным мостом и пристала к пологому берегу, где отдыхали несколько перевёрнутых рыбацких плоскодонок. Не успели они ступить на берег и подтащить лодку, чтобы её не унесло течением, как к ним подбежал человек. Этот старичок в одежде из серой мешковины и в драных лаптях, начал махать руками от радости: вернулся маленький хозяин.

— Господин Тимбер, — шепелявил он своим беззубым ртом, — Как славно, что господин Агидаль вас нашёл! Светлый день!

И он отвесил нуониэлю сразу три поклона. Затем он кинулся к поклаже и взвалил на свои худые плечи все пожитки Тимбера.

— Комната ваша убрана! Ждали ведь! — радовался старичок, ступая от реки к серым домикам.

— Ты не спеши, Сива, — окликнул его Тим, продолжавший стоять у воды. — Я вещи возьму и уйду.

— Ну уж нет, брат! — возразил Гиди. — Сегодня мы тут ночуем.

— Помнится, ты спешил к жене, — заметил Тим.

— Да часа через четыре стемнеет! — сказал посыльный. — А ещё здесь время пойдёт.

— Успеем! — отмахнулся Тим.

Тут старичок Сива подпрыгнул, хлопнул себя по бокам и подскочил к путникам.

— Забыл я, старый огузок! — выругался он, обращаясь к посыльному. — Вам, господин Агидаль, письмо из Шоли, от мастера.

Старичок взвалил подорожную суму господина на плечо и спешно, чуть ли не бегом, заторопился куда-то к домам.

— Ероха, господин из Шоли воротился! — кричал он кому-то. — Ероха, кажи цидульку!

Путники подошли к главному дому селения: большому двухэтажному срубу, брёвна которого от старости стали серыми и лощёными, словно крашеные серебром.

— Отец там? — поинтересовался у Сивы нуониэль.

— Хех! — усмехнулся тот. — Спят сейчас. Я разбужу!

— Нет! — приказал Тим и вошёл в избу.

Агидаль прошёл следом. Миновав сени, он оказался в просторной комнате с высоким потолком. В углах размещались массивные несущие брёвна, на которых держалась кровля. Эти почти рыжие от щедрой промазки колонны своими резными узорами рассказывали историю Линггерийской Долины от самого основания. Гиди уже много раз видел такие рисунки. Примитивные изображения выполняли кончиком меча в день установки, танцуя под барабанный бой. Главе дома приходилось и плясать, и взмахивать острым оружием так, чтобы вывести сносный рисунок, который потом десятилетиями будет украшать помещение. Этого Гиди в нуониэлях не понимал: дотошность в ритуалах и пренебрежение ежедневными делами.

Тим сел за длинный стол посреди комнаты. Нуониэль медленно оглядел печь, кухонную утварь, стулья с высокими спинками, скамьи у оконец и старые выцветшие хоругви под сводом. Материя так запылилась, что стало невозможным различить изображенное на знамёнах.

В сенях что-то упало, а потом в залу ввалился паренёк, в таком же бедном рубище, как и у Сивы: это был Ероха.

— Несите Свет, господин! — выпалил он и протянул Агидалю крошечный свёрток пергамента. — Ваша цидулька из Шоли!

Гиди подошёл к окну и стал читать.

— Какое сегодня? — обратился он невесть к кому закончив изучать послание, и сев за один из свободных стульев с высокими спинками. — Шестнадцатое грязника. Через четыре дня из Сарамэй отходит последняя ладья на полночь. Следующая будет только весной, а это слишком поздно. Ты, Тимбер, должен успеть на эту. Мастер пишет, что распорядился о приготовлениях. В портовом городке тебе передадут всё необходимое.

Тим протянул руку, и Гиди передал ему записку мастера Инрана.

— Он хочет, чтобы ты проводил меня до ладьи, — сказал Тимбер.

— Мне это крюк в два дня! — нахмурился Агидаль.

— Тебе необязательно идти со мной до Сарамэй, — вернув записку, заметил Тим.

— Если я и пойду, то это будет стоить уже не дюжину дней вольницы, а три седмицы! — потрясая указательным пальцем над столом, твёрдо заявил Гиди. — Да, да! Инрану не отделаться жалкой дюжиной! Вернусь — лягу на печь и буду спать до полудня! И пусть он пляшет вокруг меня до посинения — никуда не пойду!

— Времени мало, — встав, сказал Тим. — Ероха, пусть Сива соберёт на стол!

— Понадобятся кони, — заметил Гиди, но Тим уже вышел в сени и, отворив там другую дверь, стал тихо подниматься на второй этаж в свою спальню.

Агидаль попросил у Ерохи чернил и взялся писать ответ Инрану. Сива сновал по дому, таская к столу снедь и напитки. Пару раз он заглядывал и в комнату хозяина дома, где тот лежал на большой кровати, не вставая уже многие месяцы.

Выйдя в очередной раз из опочивальни Лария Дисидуария, Сива как-то подозрительно долго мялся возле стола, за которым Гиди заканчивал письмо.

— Господин проснулись, — начал Сива. — Спрашивают, тут ли сын их; говорить желают. Не затруднит ли вас, господин Агидаль, передать господину Тимберу, что их отец…

— Отчего бы тебе самому не пойти?

Сива почесал затылок, потом опустил глаза и стал мять жёсткими натруженными руками льняное кухонное полотенце.

— Батюшки Свет! — воскликнул он, хлопнув себя по ногам и рванув к окошку. — Ероха баню затеял! — глядя в окошко, прокряхтел Сива. — С огнивом-то малец не хитёр! Запалит поди!

И Сива метнулся вон на двор. Гиди тихонько выругался, крепко завязал записку тонкой бечёвкой и пошёл к молодому нуониэлю.

Поднявшись по лестнице, Агидаль оказался в тёмном коридорчике с четырьмя дверьми. Одна из них была приотворена. Гиди легонько толкнул старую смолёную дверь: Тим сидел на кровати в окружении разбросанных вещей.

— Отец зовёт, — сказал Гиди, но ответа не последовало. — Нам надо перекусить и отдохнуть. Сегодня точно ночуем здесь. Так что не убежать тебе от старика.

— Я и не убегаю, — ответил Тим, не оборачиваясь.

— Заметно! — ухмыльнулся Гиди.

— Что может понять посыльный?! — насупился Тимбер.

— Тут и понимать нечего! — буркнул в ответ Гиди. — Все по молодости думают, что не станут такими, как родители. Это проходит.

Тим медленно обернулся, и Агидаль увидел с каким остервенением нуониэль на него смотрит. Юный господин поднялся, окинул взором беспорядок и неспешно вышел в коридорчик. Места было мало, поэтому Тимбер стоял совсем близко к Гиди; они оказались одного роста, и их носы почти соприкоснулись.

— Если бы у меня имелись корни, — прошептал Тим, — я бы стал просто деревом.

Нуониэль посмотрел на посыльного таким хищным взглядом, что Агидалю первый раз за всё время знакомства с Тимбером, стало по-настоящему страшно. Но ничего плохого не случилось: юнец спустился в сени. Агидаль немного подождал, а потом и сам направился вниз по скрипучим ступеням. Оказавшись в зале, Гиди увидел, что Тим стоит перед дверью в отцовскую одрину и не решается войти.

— Только не говори ничего пресного! — пробубнил Тим.

— Пресного?! — поднял брови Агидаль. — «Правильное место для сына — подле отца, если тот при смерти», — так достаточно пресно?

— Я не стану указывать обычному посыльному на его место, — горделиво ответил Тимбер. — Пусть он и думает, что ему ясна общая картина происходящего.

Юный нуониэль вошёл в спальню. Тусклый свет, едва просачивающийся сквозь рыбий паюс на узеньких оконцах, косым лучом падал на высокую кровать, где на белых перинах возлежал старый Ларий Дисидуарий, выпускник Школы класса картографии, головной посол на полночь и дважды консул Школьного Совета Мастеров. Его длинные веточки ниспадали до самого пола. Вокруг одра на полу всюду россыпью стелились жёлтые лиственничные иголочки. На самих веточках старого нуониэля этих иголок почти не осталось. И не потому, что была осень, а потому что уже пришло время.

— Неси Свет сквозь Тьму, маленький Тим, — не без усилия произнёс Ларий, чуть поднимая руку, пытаясь коснуться сына.

— Светлый день, — пробубнил Тимбер.

— Правильно отвечать на древнее приветствие, учат на первых занятиях, — сказал Ларий. — Но ты до сих пор упрям, словно малыш.

Тим не отвечая сел на стул рядом с кроватью и взял отца за руку.

— Тимбер… — мечтательно прошептал старик. — Ты ведь знаешь, почему мы тебя так назвали!

— Конечно знаю, — сухо ответил сын.

— Пригласи своего друга, — попросил Ларий.

— Он не друг, а слуга.

Старый нуониэль не стал возражать. Однако безмолвие не оставляло сыну выбора, поэтому уже через минуту в комнату вошёл Гиди. Тимбер представил его, как Агидаля, посыльного мастера Инрана и снова сел к кровати.

— Мой первенец рос молчаливым и задумчивым, — заговорил старый нуониэль, закрыв глаза и крепко сжимая руку Тима, будто страшась, что сын вскочит и выйдет вон. — Второй казался нам юрким, быстрым и ловким. Самый младший лицом вышел в мать. И так схож он был с моей Лариэной, что дивилась вся Долина! Всё путали его с девочкой! «Где же там наша Тимберия?» — вопрошали домочадцы, потеряв младшего сынишку. Известен ли тебе, Агидаль, помин о принцессе Тимберии?

— Я много раз слышал эту сказку будучи ребёнком, — ответил Гиди.

— Она была прекрасной девушкой! — улыбнулся Ларий. — Даром, что замёрзла насмерть… Одна…

Старик замолчал. Молодым показалось, что он спит, но тут Ларий открыл глаза:

— Как вернёшься в Шоли, Агидаль, передай Инрану, что если помрёт раньше меня — будет должен бочку мёда! Теперь, оставь меня с моим драгоценным. Пусть он хоть немного побудет на том месте, где ему до́лжно быть.

Гиди покинул одрину и сел за заставленные яствами стол. Но кушать ему совсем не хотелось. По правде сказать, посыльный не находил себе места. «Да и где это место? — подумал он. — Я вроде бы и не слуга, как прочие люди, но и далеко не господин! А этот Тим? Он вот-вот станет послом! Но какой же он посол, если и Школу не закончил? Застрял где-то посередине, прямо как я».

Посыльный Агидаль резко встряхнул головой, наполнил кружку свежим квасом и осушил её в один присест. «Эта Линггерийская Долина навивает скверные мысли! — заключил он, осматривая стол на предмет чего-то особенно вкусного. — На самом деле всё проще, чем кажется: моё место дома с семьёй! Семь дней! Семь дней пути и заслуженный отдых. И не меньше трёх седмиц!»

Глава 3 «Раскалённый»

В дверь тихонько постучали. Тим раскрыл глаза, сел на постель и спешно ответил, что не спит. До утра оставалось несколько часов: ночное небо, затянуло тучами, подёрнутыми тонким отблеском полной луны; дождик то накрапывал, то снова затихал.

Тим вытащил из подорожной сумы огниво. Он разложил трут на столике у кровати, выбил пламя и затеплил сплетённый из травяных стеблей фитиль жировой горелки. Потом молодой нуониэль спрятал огниво в суму, проверил меч брата, ножны, запасные красные сапоги, второй пыльник с капюшоном и остальные мелочи. Тим тщательно осмотрел свёрток своих исписанных пергаментов на предмет щелей и дырочек, дабы ценные записи случайно не промокли в пути. Подумав, Тим переложил мешочек с двумя волшебными камешками из заплечной сумы в потайной карман на внутренней стороне туники. «Глупо было отдавать эниовин Спешко», — укорил себя Тимбер. «А может, ещё один тут оставить? Или отдать Агидалю, когда расстанемся в Сарамэй? Хотя, зачем королобому эниовин? Странные мысли!»

И Тимбер похватал своё добро и вышел из комнаты, тихонько затворив дверь. Агидаль и Сива ждали на крыльце. У старого слуги с собой был какой-то мешочек и горящий стеклянный фонарь, по которому звонко стучали дождевые капли.

— Ох, ненастье, негода! — причитал слуга, шлёпая босиком по размытой тропе к берегу. А там, впереди, за полуголыми осенними кустами поблёскивал фонарь Ерохи, готовившего лодку.

Когда путники подошли, молодой слуга выдал им дождевики из толстой, пропитанной жиром кожи. Тим, одетый в тунику и в свой пыльник, сразу радостно нацепил ещё одно тяжёлое одеяние.

— Экий ты ясный! — заметив улыбку на лице нуониэля, сказал Гиди. — Ну погоди денёк-другой: будет тебе сладкое житьё странников!

Тим нахмурился и не ответил. Слуги загрузили пожитки, помогли господину и посыльному ступить в лодку, отдали им мешочек со снедью и фонарь. Баграми они оттолкнули судёнышко в течение.

Неказистую рыбацкую скорлупку понесло влево. Гиди налёг на вёсла и стал выходить на середину реки. В окружавшей тьме лишь одинокий фонарь старика Сивы зыбко трепетал на берегу. Неровное отражение жёлтого пятнышка на воде колебалось от дождя и ветреной ряби. Тим не отрываясь глядел на точку света, пока не заметил, как она зашевелилась и постепенно исчезла за кустами: очевидно крестьяне ушли дальше спать.

Тим фыркнул и съёжился на кормовом сиденье. Гиди мерно работал вёслами.

— Как бы в берег не ткнуться, — произнёс посыльный.

Поставив фонарь себе под ноги, чтобы свет не мешал вглядываться во мрак, Тим стал следить за курсом. Глаза постепенно привыкали к темноте. Один раз Тим почувствовал, что справа нарастает что-то огромное: это лодку, по выходу из излучины, отнесло к берегу, над которым нависли старые ивы. Гиди поднял левое весло и резко сработал правым. Скорлупку накренило, и Тиму пришлось схватиться за борта.

— Ты дождь слушай! — посоветовал Агидаль. — Он по листьям иным звуком бьёт.

Тим внял совету. Несколько раз выпал случай поправить Гиди, и избежать столкновения с берегом. А вскоре за спиной Тимбера стало заниматься утро.

— Светлый день! — произнёс Гиди. — Заждались! Устал я.

Они поменялись, и теперь нуониэль, будучи полным сил, налёг на вёсла. Агидаль погасил фонарь и сел на дно, облокотившись на борт, чтобы снять напряжение со спины.

— Поди, привык к темноте? — спросил Агидаль, оглядываясь на светлеющее небо.

— В пещере чаще думаешь не о чудовищах во тьме, а о том, что камни упадут и всё завалят, — ответил Тим.

— Ерунда! — отмахнулся Гиди.

— Согласен, но как только начнёшь об этом размышлять, уже ничего иного бояться не станешь.

— Боишься стать лепёшкой?

— В мире полно более пугающих вещей, — спокойно ответил Тимбер.

— Так чего же боится нуониэль Тимбер Линггер, будущий посол на полночь?

Тим пожал плечами и задумался, а через некоторое время сказал:

— Война — весьма страшная штука.

— Война! — удивился Гиди. — Брось! Страшиться войны — удел стариков! Молодёжь хлебом не корми, дай только ратным делом заняться!

— Я много читал о войне, — как бы между прочим заметил Тимбер.

— Например?

— Не думаю, что ты знаешь этот труд. Он называется «Война Золотой Ольхи».

— А ещё? — не отставал Гиди, но Тим замешкал. — Постой, так ты читал только одну книгу о войне?

— Я читал её снова и снова, — со всей серьёзностью пояснил Тим.

— Кажется, я начинаю понимать, — почесав подбородок, сказал Гиди. — Ты исписал целую кипу пергаментов, повторяя задание, которое выполнял на первом году обучения. А ещё ты без устали перечитываешь книжку, с которой, скорее всего, тоже ознакомился в Школе. Ты как бы продолжаешь учиться, но выполняя лишь то, что уже делал, потому что не знаешь, что стали задавать ученикам после того, как тебя выгнали!

— Я сам ушёл! — поправил Тим.

— А что ещё ты делал тысячу раз? — загорелся вдруг Гиди, и даже поднялся со дна на кормовое сиденье.

— Больше всего, я практиковал общение, лишённое бессмысленных вопросов.

Гиди понял намёк, фыркнул и потёр замерзающие руки: дождь прекратился, ветер стих, а от воды вставал туман.

— И всё же, — снова заговорил Тим, приковав всё внимание собеседника. — Иногда меня волнует: как молодые становятся старыми занудами вроде тебя?

— Вроде меня? — воскликнул Агидаль. — Мне сорок два! Ты всего на пяток зим моложе!

— По людским меркам мне не больше двадцати, — ответил нуониэль. — К тому же первые десять зим жизни я вообще не понимал, что происходит вокруг.

— В таком случае ты не очень-то отстаёшь от меня! В тридцать я сам многое не помнил из своего первого десятка лет. В сорок, мне стало казаться, что я не помню уже и второй десяток! Теперь гадаю: что же будет в пятьдесят!

— Если доживёшь, — с безразличием заметил Тим.

Гиди не ответил; посыльному почудилось, что нуониэль снова подтрунивает над ним — над человеком, кто лишён благословения лесов на длительную жизнь. И всё же, в тоне Тимбера отсутствовала злоба. К тому же, истинность его слов нельзя оспорить: кто знает, хватит ли жизненных сил у Агидаля Инранова, чтобы полвека коптить воздух?

— И то верно! — засмеялся посыльный, — Если доживу! А представь, сколько годов жизни ты забудешь, если протянешь до двухсот!

Тим рассмеялся и заметил, что неплохо было бы в таком случае начать вести дневник.

— А я знаю, что ещё ты делал по многу раз! — вновь заговорил Гиди. — И начал ты это тоже в Школе! Не догадываешься?

Тимбер свёл брови.

— Девчонки! — загоготал Агидаль.

Тим сделал вид, что не понимает, о чём толкует его спутник, но Гиди не отставал.

— Да, да! Тебя ведь выперли за то, что ты кутил с милашками прямо в Школе! Я не верю, что такой повеса, как ты, остановился после того, как тебя перестали допускать к урокам! Бьюсь об заклад, что до ухода в эту пещеру, ты навёл шороху окрест!

— Отчего всем так любопытна эта глупая история? — недоумевал Тим, начавший терять душевное равновесие.

— Что может быть более волнительно, чем союз двух начал! — пожал плечами Гиди.

— Ничего волнительного! Особенно, когда родители подыскали тебе невесту задолго до твоего совершеннолетия. Эти школьные интрижки не больше чем юношеское желание поступить наперекор семье.

— Святые духи! Ты говоришь, как взрослый! — удивился Гиди.

— Так мне же тридцать семь! — подмигнул ему Тим.

— Значит, у тебя ничего серьёзного не было ни с одной из тех школьных девиц?

— Не слишком ли жаркое любопытство дамскими делами у того, кто давно женат? — спросил Тим. — Тебе стоило бы рассказать мне о своей семье.

— Она откуда-то из Цивелиса, — заулыбался Агидаль. — Мы повстречались в Салионе, в одной из тамошних деревушек. Она служила у ивовых господ. Её зовут Древа. После пожара, мастер Инран позволил нам жить в старом деревянном переходе над воротами Школы.

— Да-да! — припомнил Тим. — Массивный каменный вход в школьные рощи: ворота без стен! Никогда не думал, что в дощатой надстройке наверху кто-то живёт.

— О лучшем жилище молодая невеста и мечтать не могла! Да и я ей пришёлся по нраву. Младшего нашего звать Умай, а первенца Радей: два юрких парнишки. Вот так мы и живём! В домике над воротами. Такое всё наше богатство!

Гиди отчего-то смолк и приуныл.

Лодка тем временем неслась по течению среди плотного тумана, за которым не было видать ни левого, ни правого берега. Вскоре стало совсем светло и вязкая дымка пошла на убыль. К десяти часам путники подошли к мосту у селения Овраги. В этой деревне ни Тим, ни Гиди не захотели сходить на берег: не так сильно они и устали, да и перекусить можно было прямо в лодке, не сбавляя хода. Гиди развязал мешочек, что Сива собрал им в путь, и принялся жевать сушёную рыбу, заедая варёной брюквой. Во время трапезы он разглядывал с реки стены круглых хижин из плотного, плетённого тростника. Тут жили люди, занятые на всех полях долины, подёнщики и прочая беднота. Управляли деревней нуониэли из рода Нуари.

— Не самые открытые нуониэ, — заметил Тим, кивая в сторону селения. — Большинство живут глубоко в лесах. В самих Оврагах не встретишь больше двух-трёх ветковолосых.

— Не помню, чтобы я вообще видел Нуари, — сказал Гиди.

— Коль встретил — запомнил бы. У них иголочки чёрного цвета. Что летом, что осенью. Да и зарубили бы они тебя сразу: у них старые принципы.

Подул ветерок, и водная гладь пошла рябью. Солнце то выглядывало из-за перистых облаков, то снова пряталось, скупо делясь остатками тепла. В тени туч путники сразу чувствовали, как на самом деле зябко в конце грязника — второго месяца осени.

В полдень подошли к Лариодай. Местные гордо звали это селение городком. Гиди же, бывавший в настоящих городах людей на Равнинах, не находил в здешнем скоплении домиков большого отличия от тех же Оврагов или от Сихоти. И всё же тут, под кронами исполинских старых лиственниц, и впрямь кипела какая-никакая жизнь и торговля.

Путники пришвартовали свою лодочку рядом с прочими и поднялись по каменной дорожке от берега на главную улицу.

Деревьев-гигантов всего было пять. Росли они рядом, а Лариодай ютилась будто бы окружённая толстенными стволами.

— Попасть вглубь долины невозможно, не пройдя Лариодай, — сказал Тим, когда они поравнялись с первыми аккуратными, низенькими заборчиками из струганых досок.

— Несомненно, — ответил Гиди, разглядывая ярко-жёлтые иголочки карликовых лиственниц, которые росли повсюду, облагораживая дворики и сады жителей. — Я останавливался в гостевом доме. Кормят отвратительно, но зато тепло.

Снова подул ветерок и Гиди глянул вверх. С ветвей деревьев-гигантов, накрывших кронами всё селение, сорвало очередное облако жёлтых иголочек. Маленькие колючие лучики закружились в потоках воздуха, опустились на аккуратные крыши с загнутыми в верх уголками, обделанные дранкой —деревянной черепицей.

— Тогда пойдём в гостевой дом, — ответил Тим, заложив свои длинные веточки на грудь через левое плечо и натягивая на голову капюшон. Гиди так и не понял, захотел ли нуониэль спрятаться от вездесущих лиственничных иголочек или же просто не желал, чтобы его кто-то узнал в оживлённом селении.

Выглянуло солнце. Гиди тоже захотелось спрятаться под капюшон от яркого света, иголок и ветра. Краем глаза он заметил, что один из прохожих явно шёл прямо к ним. Гиди приложил ладонь ко лбу, чтобы яснее разглядеть подходящего. Это оказалась нуониэлька в наряде из дорогой ткани. Её длинные лиственничные веточки, гораздо более зелёные, нежели у Тима, были украшены ярко-красными шишечками.

— Tamini, молодой господин Линггер! — немного писклявым голоском произнесла дама, сделав едва-заметный поклон. Женщина выглядела лет на пятьдесят по людским меркам. Белила на её лице подмыло недавней моросью, а оставшаяся пудра плотно вошла в маленькие морщинки у глаз и у носа. Это оказалась одна из тех редких женщин, которые прекрасно осознают свой возраст и ведут себя естественно, относясь к внешнему виду с насмешкой, но не забывая при этом сиять гордостью за все свои достойно прожитые годы. Лиственные веточки плясали на ветру и портили укладку; она неспешно поправляла их, позволяя причёске скрывать часть лица.

— Enie hin[1], госпожа Хиёри, — ответил ей Тим и вежливо поклонился.

— Кто бы мог подумать, что молодого господина из Сихоти занесёт к нам в городок! — пролепетала она, улыбаясь и ласково играя зеленоватыми бровями.

— Я направляюсь в Сарамэй. Мой спутник Агидаль, — и Тим указал на посыльного, — сопровождает меня до пристани, а затем возвращается в Школу.

— Что ж, хоть кто-то из присутствующих вернётся в Шоли, — захихикала госпожа Хиёри.

Тим сдержанно усмехнулся. Нуониэлька прикрыла смеющийся рот. Гиди нахмурился, не поняв шутки.

— Ох, не обращайте внимания, господин Агидаль, — коснувшись плеча посыльного, затараторила дама, — Ведь я и сама не ходила в эту Шоли! И, как видите, прекрасно себя чувствую!

Агидаль Инранов был на посылках у нуониэлей всю жизнь. Если его и называли господином, то только несмышлёные крестьяне, боящиеся оскорбить любого, кто не из их числа. Никогда прежде те, кого величают «дети древ», не обращались к нему как к равному. Даже в шутку.

Госпожа Хиёри уболтала Тима остановиться не в гостевом доме, а у неё. И вот, посыльный из Школы уже семенил вслед господам, свернувшим с главной улицы в лабиринты кустов и аккуратных заборчиков. Прибыв в Лариодай первый раз, а случилось это поздно вечером, Агидаль тут же отправился ночевать. Всё, что он тогда заметил — деревья-гиганты, нависшие над домиками и будто бы поддерживающие ветвями тяжёлые туманистые тучи, так низко стелящиеся по долине осенней порой. Теперь же, в полуденном свете Гиди понял, что место это очень старое, а жители селения лелеют свои домики и, должно быть, не жалеют сил на то, чтобы везде царили порядок и чистота. Единственное, что не мешало народу — вездесущие жёлтые иголки.

Дама привела путников к дому, спрятанному за раскидистыми кустами. Деревянные стены обвивал плющ. Загнутые кверху уголки крыши рядились в цветные бумажные фонарики. На столбиках вдоль дорожки от калитки к двери, висели горшки с саженцами лиственниц. Ветерок шевелил эти висящие клумбочки превращая путь в ожившую галерею. Где-то под толстым слоем опавших иголок, Гиди ощутил твёрдые каменные плиты дорожки. Травы между этими плитами не росло: за домом и садом тщательно ухаживали.

Госпожа Хиёри проводила гостей в комнату с мягкими креслами, попросила располагаться, а сама убежала приказывать слугам собирать к столу. Сколь неприметен этот дом был снаружи, столь же богат он оказался внутри: на стенах висели миниатюрные декоративные гобелены, пол скрывали узорчатые циновки, а одна из скамей даже была отделана пурпурным бархатом!

Тим подошёл к открытому ларю, где лежали разные предметы и достал оттуда маленькую, размером с ладонь плоскую шкатулочку.

— Ты только глянь! — воскликнул Гиди, заглянув Тиму через плечо. — Шкатульная картинка!

Тим надавил на кнопочку и раскрыл деревянные створки. Внутри шкатулки лежал кусочек очень старого папируса, на котором была изображена молодая нуониэлька с посохом. У её ног, склонив головы, стояли волки с раскрытыми пастями.

— Я такие уже видел, — добавил Гиди. — Выпускница класса Союзниц приручает диких зверей.

— Детские рисунки, — буркнул Тим и захлопнул шкатулку. — Словами можно описать гораздо точнее.

— Кто будет читать длиннющий пергамент, если можно за мгновение всё понять по простой картинке?! — пожал плечами Гиди. — Тем более, не все умеют читать.

— Кто не умеет читать, пусть тяпкой в поле работает, — заворчал Тимбер и кинул шкатулку обратно в ларь.

Подоспела госпожа Хиёри и пригласила гостей за стол.

В уютном внутреннем дворике рос маленький, почти карликовый клён, под которым гостей ждал обед. Низкорослый, смугловатый слуга-человек с длинными усами, лет пятидесяти на вид, суетился при жаровне прямо у стола под открытым небом. Над очагом, где гудело пламя, лежала большая каменная плита. На этот раскалённый камень слуга выкладывал тоненькие кусочки зайчатины. Мясо шипело, съёживалось, струилось ароматом; кусочки быстро доходили до готовности.

— Вот и побывали у нас дома, молодой господин, — говорила дама, усаживаясь напротив гостей и разливая горячий чай в глиняные необожжённые плошки. — А ведь сколько времени-то прошло с тех пор, как вы ушли из Шоли! Слыхала — вы сидели в пещере на озере Ларисс. Конечно же я не верила!

— Я действительно жил в пещере, но от Ларисс она довольно далеко. Хотя, в её окрестностях есть несколько маленьких горных водоёмов, — объяснил Тим.

— Ох, поросль, — мечтательно произнесла госпожа, — вам лишь бы из дому уйти! Моя Лири такая же! Шоли закончила давно, а домой так и не вернулась! Представляете, господин Тимбер, даже не навестила родную мать! Мне досталось только письмо от её мастера! И знали бы вы, что он там написал! «Ушла со стаей»! Со стаей, господин Тимбер! Будто она какая дикая зверушка! Я видела её последний раз пять лет назад! И вот, она шастает где-то по лесам и усмиряет диких зверей!

— Без Союзниц, наши леса не были бы столь безопасными, — заметил Тим, и сделал глоток тёплого чаю.

— Я знаю! — отмахнулась госпожа Хиёри и приуныла. — Непостижимым образом, Лиридия научилась поступать правильно. Хотя, я никогда не обладала подобным даром. Скорее всего, это у Лири от бабушки, да следует дух её за ветром сквозь леса, — и она приложила большой палец правой руки к груди, чуть склонив голову и закрыв глаза. Тимбер также исполнил этот ритуальный жест, в знак почтения почившей матери госпожи Хиёри.

— Всем иногда кажется, что мы совершили нечто недостойное, и не сделали то, что требовалось, — сказал Тим.

— Поэтому всегда мудро помнить о том, что у нас есть корни! — повеселев, заключила госпожа и поспешила к жаровне, чтобы лично поднести к столу первые ароматные полоски крольчатины.

— Лично я никогда не бывала в Шоли, господин Агидаль, — обратилась хозяйка к посыльному, накладывая ему на прямоугольную деревянную дощечку сочную крольчатину.

— Я и сам редко там оказываюсь! — весело ответил Гиди. — Мастер Инран очень общительный нуониэль, и не всегда его сообщения друзьям умещаются на голубиной ножке!

— Вряд ли только один старый зануда Инран ждёт вашего возвращения! — хитро заметила Хиёри и подмигнула посыльному.

— Мы живём над самыми воротами в Школу. Я и моя жена Древа. У нас два малыша — Умай и Радей. Иногда мне кажется, что старший ждёт меня пуще жены!

— Иногда женщины скрывают свои чувства! — улыбнулась Хиёри.

— Только не Древа! Видели бы вы, как она посмотрела на меня, когда я сообщил, что снова отправляюсь в дрогу, вот как раз в вашу Долину! Ещё бы! Муж бродил по миру два месяца, заявился на одну ночь и тут же намеревается улизнуть!

— Ваша жена наверняка очень юна и просто ещё не знает, что все мужья так поступают! — захихикала Хиёри, по-девичьи прикрыв рот своими веточками.

Гиди смутился. Появились слуги и, поклонившись, поставили на стол свежих овощей. Тим серьёзно налёг на снедь, а хозяйка только радовалась аппетиту гостей. Она чудесно поддерживала беседу, и Тимбер охотно рассказывал ей о том, как жил последние годы. Нуониэль вёл себя непринуждённо, и Агидалю показалось странным, что, имея таких знакомых, Тимбер по прибытию сюда натянул капюшон на голову и пожелал тихонько, не показываясь никому на глаза, отправиться в гостевой дом, где останавливались чаще простолюдины причём не первой свежести.

Что касается самого Гиди, то он, сидя в этом внутреннем дворике, очень скоро потерял нить беседы нуониэлей. Жёлтые листья клёна, неподвижные в безветрии уюта, сладкий дымок жаровни, потрескивание угольков, солнечный лучик, пробившийся сквозь тучи и упавший на завёрнутый вверх угол крыши из выцветшей дранки — всё умиротворяло. Даже упавшую в пиалу с чаем жёлтую иголочку Гиди не захотел вытаскивать: так хорошо ему стало.

Резко что-то зашипело. Агидаль содрогнулся. Это усатый слуга кинул на раскалённый камень свежую полоску мяса. Гиди выдохнул.

Снова шипение! Ещё более сильное и пронизывающее до самых глубин сознания. Гиди аж подпрыгнул.

— Прошу простить, — дрожащим голосом пояснил он, заметив на себе вопросительные взгляды нуониэлей.

Но когда слуга кинул на камень и третью полоску, Гиди снова не сумел усидеть спокойно. Будто бы это не крольчатина касалась нагретого камня, а его самого, со стянутой кожей, швыряли на раскалённую поверхность. Будто его собственное мясо шипело и пригорало. Посыльному показалось, что он сам внутри раскалённый, а мясо на его костях вот-вот сгорит. От этих ощущений Гиди резко вспотел; по вискам потекли капельки пота.

— Боюсь, раннее пробуждение и долгий сплав по Лингге, дались моему спутнику нелегко, — сказал Тим.

— Вы можете отдыхать в этом доме, сколько сочтёте нужным! — заявила хозяйка.

Гиди принял предложение и, извинившись, отправился прилечь в гостевую комнату: двое домашних слуг помогли гостю, захватив для него малый набор чашечек и чайник с кипятком.

— Он личный посыльный мастера Инрана, — сказал Тим, когда Агидаль ушёл.

— То, что он из Шоли, это заметно, — добавила госпожа Хиёри. — Они все там очень неспокойные.

С минуту оба молчали.

— Школа просит меня отправится на полночь в качестве посла, — начал Тимбер, понимая, что госпожу Хиёри это интересует, но спрашивать она не решается.

— В такое время мы живём, — с грустью отметила она. — Некому идти послом на полночь.

— Говорят, у границ неспокойно: людям Равнин, видимо, снова дров не хватает, — ответил Тим. — Да и кин, слышал я, поднимают свои собачьи головы.

— Однажды люди уже шли на нас войной, — задумчиво произнесла она. — Теперь прислуживают нам. А вот собачьи головы меня тревожат. Ведь мой муж погиб, сражаясь с ними.

— Да следует дух его за ветром сквозь леса.

— Верно-верно, — задумалась Хиёри, прикрыв глаза.

— Я слышал, теперь людей на равнинах стало очень много, а их волшебники набрали силу. Если собаки и люди нападут одновременно…

— Тим, — взяв гостя за руку, зашептала Хиёри, — А может быть наши чёрные веточки Нуари правы? Может быть вообще не надо покидать Долину? Возможно, всем нуониэ стоит не выходить из своих рощ? Защищать не весь Лойнорикалис, а только свои Заветные Древа?

— Иногда я и сам так думаю, тётя Хиёри, — шёпотом ответил Тим. — И когда пришёл посыльный мастера Инрана, я не пожелал уходить. Но каждый раз, как я размышляю о наших рощах, мне не дают покоя эти Заветные Древа. Маймар Ини — Заветная берёза, растёт в Берёзовой роще, Такситаини в Тисовой, Салитаини в Ивовой и так далее. И лишь наша Заветная Лиственница не растёт в Линггерийской Долине.

Госпожа Хиёри крепче сжала руку Тима и опустила взор. Она прекрасно знала где именно растёт Заветное дерево народа с лиственничными веточками на голове. Это было место, куда она никогда не ходила, но куда когда-то ушла её дочь. Место, откуда выгнали Тимбера. Место, откуда пришёл Агидаль.

— Конечно, мне хочется остаться, — продолжал Тим. — Но какая-то сила внутри постоянно жаждет, чтобы я отправлялся в путь! И никак не разобраться — как поступить.

Она продолжала держать его за руку.

— Возвращайся скорее, — прошептала Хиёри, едва шевеля губами, не поднимая взора. И Тимберу было сложно отделаться от мысли, что она говорит это не ему, а своей дочери, которая бродила теперь дикими звериными тропами в сопровождении приворожённых хищников.

Через час Тим разбудил Агидаля. Госпожа Хиёри собрала им снеди в дорогу и вышла провожать к калитке. Домашние слуги выстроились за своей хозяйкой и стояли, замерев в поклоне, как того требовали правила поведения низшего сословия.

— Господин Агидаль, — начала госпожа, обратившись к посыльному, — всенепременно передайте мастеру Инрану, что он желанный гость в доме Хиёри.

— Я доставлю ваше сообщение с превеликой радостью, — ответил Гиди, поклонившись доброй хозяйке.

— Как бы я хотела, чтобы вы, молодой господин, не отлучались в столь дальние края, — сказала она Тимберу. — И всё же, я пожелаю вам нести Свет сквозь тьму.

— Я буду полезен нашим лесам, — ответил Тим поклоном, — Ибо Свет несёт меня.

— Что ж, — взмахнула руками госпожа, — По крайней мере, вы увидите йосан.

Гиди заметил, что Тим растерялся, но, тут же ещё раз поклонился хозяйке.

— Да избавит вас Триединство от ярости варваров, — шепнула она, глядя во след уходящим гостям.

— Что такое йосан? — спросил Агидаль, шагая по узенькому переулку к главной улице. Тим ответил на это хмурым многозначительным взглядом, который, как только путники свернули за угол, сменился неловкой улыбкой.

— Хех! — усмехнулся Гиди. — Хорош посол! Наверняка это что-то важное. Впрочем, пустое! Расспрошу об этом Инрана, коль не забуду.

Отплыв от причала Лариодай, путники попали под проливной дождь. Пришлось достать промазанные жиром дождевики, чтобы хоть как-то уберечь себя от влаги. Но через час путники сняли тяжёлые одеяния. Толку от них было мало: дождевики не защищали коленей, выпирающих из-под них, потому что в лодке приходилось всё время сидеть.

Из Долины вышли в сумерках. Чудом не пропустив нужное место, путники причалили к правому берегу у подставы, где получили двух лошадей. Затеплив фонарь, Гиди и Тим, не теряя времени выехали по лесной дороге на запад. К полуночи добрались до постоялого двора, где и заночевали.

Тимбер, промокший на реке, снова начал кашлять и часто будил Агидаля среди ночи. Проснувшись ни свет ни заря, осоловелый Гиди никак не мог понять, удалось ли ему заснуть по-настоящему. Но самым неприятным оказалось то, что случившийся у Тимбера жар к утру не прошёл.

До отплытия ладьи оставалось два дня; и ровно столько занимал путь верхом от выхода из Долины до портового городка.

Тим плохо держался в седле. Он клонился к гриве и не пускал животину быстрее шага. Через два часа пути Гиди остановил коня. Привязав животное к деревцу, посыльный принялся собирать хворост. Утро выдалось туманным и сырым, но отчаянный спутник нуониэля верил в то, что сумеет разжечь костёр.

— Так мы никуда не доедем! — объяснил Гиди, складывая хворост на краю лесной тропы. — Ты болен. Придётся отдохнуть, но потом поднажать.

Тимбер слез с коня и присел у горстки хвороста. Гиди вытащил из поклажи пропитанный жиром тяжёлый дождевик и расстелил его на земле. Уложив молодого господина, посыльный накрыл его сверху вторым дождевиком и принялся бить кресалом об огниво, силясь затеплить кусочек бересты под влажными ветками.

Нуониэль ёрзал, тяжело вздыхал и даже мычал от жара. Снопы искр, выбиваемые из камня никак не схватывали бересту. Нуониэль продолжал вертеться.

— Твари! — выругался Гиди и швырнул кресало на влажную землю.

— Нож, — попросил Тим и протянул из-под плаща руку.

Спутник нуониэля отчаянно швырнул наземь и огниво, а потом молча подал Тиму походный ножик. Тимбер сделал усилие и поднялся на колени. Затем он коснулся своего затылка, нащупал там две веточки и потянул за них. Уже почти без иголочек эти длинные коричневые ростки выглядели совсем некрасиво. И всё же, будучи спрятанными под одеждами, они остались сухими.

Тимбер отсёк веточки, склонился над хворостом и стал нарезать их кусками. Гиди подобрал огниво с кресалом и снова попробовал добыть огонь. Веточки моментально вспыхнули. Гиди подложил к ним бересту. От кучки вверх заструился сладкий беленький дымок.

— Слава Триединству! — прохрипел Тимбер, воткнул нож лезвием в землю и бухнулся на дождевик. Гиди накрыл больного, вытер об штанину ножик и отправил обратно на пояс. Потом он встал и пошёл по дрова.

Через полчаса Тим лежал подле уютного костра, над которым Гиди кипятил в железной чашке воду. Ещё посыльный уложил одного из коней возле нуониэля, чтобы животное своим теплом согревало больного.

Напоив Тимбера чаем, Гиди стал прохаживаться возле стоянки, разминая ноги. Тим немо наблюдал. Гиди глянул на лежащего и сразу отвернулся. Затем он снова, с каким-то подозрительным прищуром посмотрел на нуониэля.

— Давай, спроси! — сказал посыльный, но ответа не получил. — Не молчи! Чего тебе стоит?! Задай мне вопрос! Спроси меня! Тут ведь никого нет! Нет твоих родичей нуониэлей, и даже людей нет! Я никому не расскажу, что ты без надобности задавал вопросы, как самый невоспитанный ветковолосый!

Агидаль подскочил к Тиму, склонился над ним и глянул прямо в глаза.

— Спроси, почему я так на тебя посмотрел! — потребовал шёпотом Гиди.

Тимбер тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Я же чувствую, что тебя всего распирает от любопытства! — неистовствовал посыльный. Он снова поднялся на ноги и ещё энергичнее стал бродить по лесной тропе взад-вперёд.

— Валяй, — лениво произнёс Тим, не глядя на спутника.

— Валяй? — удивился Гиди. — Это не вопрос! Ведь у вас вся штука в вопросах!

— Кажется, из нас двоих, жар вовсе не у меня, — сказал больной.

Агидаль вытянул руку и увидел, как от неё исходит пар.

— Я как раскалённый камень! — произнёс он то ли с гордостью, то ли с отчаянием. — Но я спокоен! Уж что я от вас, от ветковолосых перенял, так это способность контролировать порывы! Иногда. Я сам выбираю, что говорить и как себя чувствовать! И сейчас я спокоен, словно озёрная гладь! Озёрная! Гладь!

— Эх, да провались ты во мрак! — выругался Тим. — Почему ты на меня так смотришь?

Гиди аж зарычал от радости и бодро подпрыгнул, взмахнув по-детски руками.

— Да, смотрю! — прищурившись, заскрипел он. — Я взвешиваю шансы, понимаешь ли! Что мы имеем: горделивый властелинчик, постреливающий дриад — бестелесных, безобидных духов леса кстати сказать! С другой стороны, я: подневольный человек, которого отправили найти посла для важного задания. Своё дело я выполнил, а провожать тебя до самого Сарамэй… Да кто это станет потом проверять! Я это к тому, что не прирезать ли мне тебя прямо тут?

Гиди погладил нож, висевший у него на поясе.

— А если не прирезать, то отчего бы и не оставить посреди дороги? — продолжил Гиди. — Нет, лучше всё же зарезать и кинуть в кусты! И тебя никто не станет искать! Ибо зачем! Война вот-вот начнётся и никому уже не будет до тебя дела: твоя смерть затеряется в лабиринте могил!

— Думаешь, помру? — ухмыльнулся Тимбер. — Нет уж! Мы не такие слабые, как вы.

— Людей больше! — отмахнулся Гиди. — И я говорю не только о людях Равнин Айседолиса. В самом Лойнорикалисе нас давным-давно больше, чем нуониэлей.

— Вы тут поколениями живёте. Будете сражаться с иноземцами в наших рядах.

— Ты в это веришь? — рассмеялся Гиди. — Постой-ка, неужели ты действительно веришь в то, что сказал? Или вы все в это верите? О нет! Ведь вы даже не знаете, что думают о вас люди! Вы без понятия, чем живут крестьяне; о чём они шепчутся, когда господа ложатся спать!

— Я знаю людей лучше тебя, — бубнил Тим, явно уставший от разговора.

— Из книжек, видимо! — закатив глаза, вставил Гиди.

— Вы самые жалкие создания, которых когда-либо порождал мир! Именно вы порабощаете себе подобных! Убиваете себе подобных! О да, я читал в книгах о том, каково это — служить людским господам! Мы даём вам кров, не забираем последнее имущество, разрешаем заводить семью и не продаём вас друг-другу, как скот. Нет, посыльный Инранов, мы намного лучше лордов с Равнин! И если бы твой взор, был столь же острым, сколь остёр язык, ты узрел бы разницу между подневольной жизнью на Равнинах Айседолиса и служению нуониэлям в Лойнорикалисе.

— Как ты жалок! — отчаянно расхохотался Гиди. — Живёшь в неведении о том, что книжное знание от знания жизненного дюже отлично!

— Я знаю, как быть чужим, — разъярился Тим и даже приподнялся на локоть.

— Удиви меня! — развёл руки Гиди. — Поведай посыльному, который только и делает, что общается с ветковолосыми, каково это, быть не таким, как все вокруг! Как чувствует себя тот, у кого у единственного не растёт на башке всякая дрянь!

— Дело не во внешности! — настаивал на своём Тимбер и даже приподнялся на колени.

— Да ты просто жалкий слизняк! — заорал на него Агидаль. — Ты сидишь в своём родном краю и рассказываешь мне, кто также вырос тут, почему ты господин, а я нет! Мало того, ты залез в свою Долину, считая, что Лойнорикалис слишком велик для такого чуткого нуониэля, как ты! Но самое отвратное — ты и в Долине ни с кем не ужился! Ты уполз под гору! Сокрылся в камнях! И не от людей, нет! Ты скрылся от своих! От родичей, от народа, от семьи! О нет, дружище, ты понятия не имеешь, каково это быть чужим! Ты всю жизнь был свой, но начал выпендриваться! Тогда тебя выперли из Школы, и ты тут же возомнил, что мир против тебя!

— Я сам ушёл! — взорвался Тимбер, вскочил с плаща, метнулся к Гиди и схватил его за грудки.

Агидаль улыбаясь поднял руки, показывая, что не желает ссоры.

— Я не дерусь с больными, — сказал он. — Но хочу, чтобы ты, когда окажешься там, за морем, вспомнил этот разговор. И про чужих, и про внешность. Вы считаете эти леса своей родиной, но не нашей! Мы для вас всегда будем пришлыми. Но знаешь, ты можешь быть господином тут, однако за пределами лесов, среди людей, ты просто чудовище. Ты никто! Нелюдь!

Тимбер ослабил хватку, вздохнул, и потом вовсе отпустил спутника. Сгорбившись, он побрёл обратно к лежанке, сел на пропитанную жиром ткань и сделал глоток кипячёной воды.

— Поглядим ещё, кто из нас никто! — рыкнул Тим, но Гиди, отошедший чуть подальше, не расслышал его.

Вскоре они продолжили путь. На привалах обходились без слов, а на дороге держались порознь, будто шли не вместе. Поздним вечером, уже в кромешной тьме, они добрались до развилки у озера Слеза. На ланнийском это место называлось Shami Maino, а здешний постоялый двор славился гостеприимством на много вёрст окрест. Путников ждали тёплые постели, хорошая еда и отдохнувшие подставные лошади.

Почти все комнаты были заняты. За стенкой кто-то кашлял, из коридора слышались шаги и приглушённые разговоры. Потом, уже в полной тишине, раздался тихий и грустный женский голос. Мать пела колыбельную ребёнку:

Спи мой беленький малыш

Под защитой крепких крыш.

Глазки надо закрывать,

Дабы их не потерять.

Чтобы не нашёл колдун,

И не обратил в чугун.

Агидаль по словам определил, что пела женщина-человек.

Утром, когда два задиры вышли из комнат и спустились трапезничать, Гиди заметил, что Тимберу стало лучше. Утренний морозец ещё не сошёл, а нуониэль и человек уже оседлали коней и двинулись по дороге на север к портовому городку. К полудню облака рассеялись и солнышко щедро разлило по миру тёплые лучи; возможно последний раз в этом году. И так уютно стало ехать верхом по светлому миру, среди безветрия и одиноких тёмных елей, утопающих в оранжевых кронах берёз, что путники сначала перекинулись парой фраз, как бы невзначай, а затем и вовсе увлеклись какой-то незамысловатой беседой. Разговаривали они так, будто и не ругались накануне.

Перекусив на привале примерно в полдень, путники прошли немного пешком, дав коням отдохнуть. После они резво поскакали между лесом и долгими полями, тянущимися до сизых холмов в кристальном воздухе осени. К четырём часам дня нуониэль и человек остановились у подставы, неподалёку от Сарамэй.

Сдав лошадей, Тимбер попросил у хозяина вьючную кобылу чтобы налегке дойти до городка. Гиди решил остаться и с утра тронуться в Школу. Сменив одежду Агидаль вышел помочь нуониэлю закрепить вещи на кобыле и попрощаться.

— Главное, не забудь меч! — шутливо напомнил он Тимберу, подавая оружие.

Нуониэль улыбнулся и обнажил клинок. Он был длинный и тонкий, с железной ручкой и гардой. И хоть меч имел две заточенные грани, он больше походил на шип или наконечник очень странного копья. Да, этим оружием можно ловко и быстро сражаться, но рубить им казалось сложно из-за толстой середины клинка. Колющие удары им выходили бы отменно.

— Был бы у меня старший брат, я бы тоже у него меч отобрал! — сказал Гиди.

Тим спрятал оружие в ножны и просунул под пояс седла. Потом он вытащил из-за пазухи мешочек с двумя волшебными камнями и протянул один Агидалю.

— Не думаю, что на полудне много дриад, — пожал плечами Тим. — Мне там и одного эниовина хватит.

— Благодарю, — взяв камушек, ответил Гиди. — Но тебе надо найти своему камню другое применение.

— Я ценю ваш совет, господин Агидаль, — ухмыльнулся Тим и отвесил корявый поклон.

— Ты уж не серчай за вчерашнее, — сказал посыльный. — Сам понимаешь: не спали ночь, погода, да и двигались еле-еле. Накопилось… Теперь всё позади. Ещё немного и — портовый городок! А я погреюсь на солнышке и — в седло!

— Не бывал я в Сарамэй, — почему-то сказал Тим, оглянувшись на дымок, поднимающийся из-за вздыбившейся дороги от городских домов.

— Я тоже. И не особо горю желанием соваться туда! Чего я там не видел! Бродят по мощёным улочкам надутые горожане да торговцы! Склочное местечко, скорее всего.

— Там будет ладья, — задумчиво произнёс Тим.

— Да… — протянул Гиди, а потом вдруг добавил: — А может и впрямь с тобой прогуляться?

— Не думаю, что это понравится мастеру Инрану!

— Провались во мрак этот Инран! — сплюнул на дорогу Агидаль. — Я всё сделал, что он просил, так что у меня теперь вольная! И не меньше трёх седмиц!

Поднявшись на изволок, путники увидели Серебряный Залив и красные черепичные крыши Сарамэй. Этот городок будто кот, нашёл себе самое уютное место: с трёх сторон его грели пологие холмы, а с четвёртой ласкали тёплые морские воды.

Всё оказалось, как и предсказывал Гиди: и народ, по большей части люди, суетно сновали меж грязных двухэтажных каменных домиков. Мощёные улицы нет да нет, а окутывали прохожих запахом тухлой рыбы, выставленной из очередной лавки, дабы после заката её забрал носильщик. На торговище роились коробейники, зазывающие прохожих. У корчмы два трубочиста рьяно спорили с водовозом, в переулке стоял человек в красивой серой робе и счищал с сапога конский навоз, в который только что наступил, а у вечевого дома сам посадник тихонько беседовал с нуониэлем, чья голова кудрявилась остроконечными дубовыми листьями — городок жил своей жизнью и мало интересовался тем, что происходило по ту сторону пологих холмов и на противоположном берегу залива. Всё же, дубовый нуониэль, приметив Тимбера через улицу, вежливо поклонился.

Пройдя по торговищу, путники вышли к деревянным избам, меж которых в коричневой осенней жиже лежали деревянные настилы. Стараясь не поскользнуться и не упасть с этих дорожек в хлюпающую грязь, Тим и Гиди долго скитались меж одинаковых домов, и всё никак не могли отыскать путь к пристани. Не без помощи подсказок местных жителей они наконец вышли на причал.

— И это вот твоя ладья? — спросил Гиди, глядя на судёнышко длинною не более трёх дюжин аршинов, а шириною в шесть.

Одномачтовая посудина издавала какой-то безнадёжный скрип, трясь бортом о доски причала.

— Другой скорлупки я не вижу, — ответил Тим.

— Скорлупки? — протрещал голос прямо за их спинами. — Скорлупки, это то, что падает из тебя в выгребную яму, после плотного обеда!

Тим и Гиди обернулись. На причале стоял низкорослый толстый человек с большими руками, пышной бородой и большой золотой серьгой в ухе.

— И нечего тут глазеть, полено! — продолжил он, пялясь на Тимбера. — С дороги поди! Выросли тут посерёд пути, ходить мешают!

И он, растолкав путников, двинулся по причалу к зданию склада.

— Да ты, отец, дерзкий! — кинул ему в след Гиди.

— Ты зад ветковолосым меньше подтирай, глядишь, тоже дерзулька отрастёт! — не оборачиваясь прокричал бородач.

Тимбер решительно кинулся было за наглецом, но Агидаль ухватил спутника за рукав.

— Провались он во мрак, — шепнул Гиди, — Мы нездешние; лучше покамест оглядимся. Опосля с ним погуторим.

— Эй, Боща! — кричал издали бородач кому-то на крытом складе. — Поди к Важному, скажи, что ещё один деревянный появился! Тоже, видать, по его нестроганую задницу!

Из склада выбежал мужичок и исчез в лабиринте деревянных домиков. Бородач же, упёр свои толстые руки в боки, поглядел по сторонам, а потом снова вперил взор в Тима. Плюнув себе под ноги, толстяк исчез за тюками шёлка-сырца, виднеющегося в широких складских воротах.

Путники не прождали и десяти минут, как на пристань поднялась целая делегация. Господа эти были не из простых, а кое-кого и Тим и Гиди тут же узнали. Впереди шёл высокий и стройный нуониэль в дорогих одеждах. Его локоны из берёзовых веточек ниспадали до пояса; они аккуратно ложились ему на грудь двумя толстыми косами. Тим видел этого нуониэля в Школе, но вот имя запамятовал. Агидаль же напротив, отлично помнил консула Школьного Совета Мастеров по имени Бетт Улаи Бера. За берёзовым семенила черноволосая женщина в господском платье — она держала над хозяином широкий тростниковый зонтик. Сопровождали консула ещё два берёзовых нуониэля с короткими веточками и в длинных зелёных матерчатых плащах. В руках они держали копья и овальные щиты. Под плащами виднелись рукояти мечей, один в один схожих с тем, что взял с собой Тим. Эти двое несомненно являлись выпускниками Класса Воинов — защитниками Лойнорикалиса, единственное ремесло коих — ратное дело. У замыкающего делегацию нуониэля голову покрывали дубовые листья. В руках он держал сложенный веер, а обут был в сапоги из мягкой кожи. По этим особенностям Тим смекнул, что он местный, и скорее всего из той же семьи, что и дубовый нуониэль, замеченный у вечевого дома.

— Issahmairae, aiari Lingger![2] — приветствовал консул Тима, не сделав и намёка на поклон. — Бетт Улаи Бера к вашим услугам.

— Тимбер Линггер, — поклонился в ответ Тим. — Нуониэль из Сихоти, что в Линггерийской Долине…

— Самое главное, что вы сын Лария, — оборвал собеседника консул, вытащил из-за пазухи свиток и развернул его. — От меня требуется передать вам всё необходимое для посольства в Симпегалис. От вас — добиться расположения короля Аханиэйя и его существенной помощи нашим лесам в грядущей битве с бессучковыми… Ну и с этими собакоголовыми кин. У нас нет вестей о том, как идут дела в Симпегалисе нынче, и поэтому то, какая именно помощь прибудет с полуночи, зависит во многом от вас и конечно же от йосан.

— О да! Йосан! Естественно! — закивал Тим, глядя на консула такими невинными глазами, что господин Улаи сначала прищурился, а затем нахмурил брови.

— Нам повезло, что вы сын Лария Дисидуария, который служил послом в Симпегалисе при Роуфэе Тиавари Во́роне — отце нынешнего короля, — произнёс консул в надежде прояснить странный взгляд Тимбера.

— Отец, — помявшись, ответил Тим, — не часто говорил о работе.

— В таком случае, — произнёс господин Улаи и протянул руку назад: дубовый нуониэль подал ему пергаменты в кожаном переплёте на несколько десятков страниц, — ознакомьтесь с заметками вашего отца.

Он передал записи Тимберу.

— Также вам необходимо инспектировать имущество посольства, — добавил консул. — Предлагаю отправиться на склад незамедлительно.

Тимбер взглянул на Гиди, которой тихонько стоял подле, не зная, куда себя деть.

— Вижу, что во мне теперь нет необходимости, — шепнул Агидаль Тимберу.

— Не обгоняйте ветер! — вскинув руку, воскликнул господин Улаи, и вытащил из кармашка на поясе распечатанную записку голубиной почты. — Посыльному есть весточка от мастера. На правах консула, я конечно же, ознакомился с содержанием.

Господин Улаи протянул бумажку Агидалю. Гиди подошёл к консулу и, сурово глядя тому в глаза, неспешно взял ничтожный клочок.

Гиди сделал несколько шагов в сторону, нарочито медленно развернул записку и принялся читать.

— Это шутка?! — спросил он, посмотрев на берёзового.

— Мне думается, что мастер Инран изложил свою мысль достаточно чётко, — сухо ответил Улаи.

— Чётко изложил! — повторил Гиди и прочитал вслух с записки: — Прошу тебя отправится вместе с молодым господином…

Не дочитав, Гиди со всей силы швырнул клочок пергамента в напыщенного Улаи, но записочка оказалась слишком лёгкой чтобы долететь до консула.

— Отправиться?! — заорал, что было мочи Агидаль и, прыгнув на берёзового господина, схватил того за косы. — Я тебе покажу «отправиться»!

Воины ринулись на помощь консулу. Дама испугалась, взвизгнула и уронила зонтик на всю честную компанию. Тимбер не остался в стороне: он подскочил и стал разнимать всех — и воинов, которые навалились на Гиди, и самого посыльного, который таскал за косы высокопоставленного консула.

— Я тебя сейчас самого отправлю куда подальше! — орал Гиди, срывая голос.

Один из воинов схватил Агидаля за горло и стал душить. Тимбера, который также пытался разнять дерущихся, это сильно возмутило и он, отпихнув воина, что было сил, зарядил тому правой рукой в челюсть. Всё это вышло так ловко, что Тим вошёл в кураж и левой рукой стукнул в глаз Агидаля. И воин и посыльный пошатнулись. Второй копейщик уличил момент и ударил Тимбера, причём так, что нуониэль чуть не упал на доски причала. Гиди тем временем пришёл в себя после удара и напал на этот раз уже на Тима.

— Всё из-за тебя! — воскликнул он и стал бить нуониэля по голове и драть его ветки. Пришлось воинам разнять дерущихся.

— Я не собираюсь таскаться по свету до конца жизни! — свирепствовал Агидаль, тщетно силясь высвободиться из рук воина, кто удерживал его от прыжка на Тима. — Вы не имеете права! У меня семья, чтоб вы все сдохли! А ты! Ты — мелкий, гадкий властелинчик, сам садись в этот ночной горшок и греби в нём до самого края света! Чтоб у вас всех, в ваших деревянных задницах завелись короеды и дали вам продристаться на весь ваш заблёванный лес! Хрен вам люди станут защищать эти вонючие рощи! Хрен! Как только войска с равнин нападут, мы сами вас всех спалим! Так хватите, что смола из задниц потечёт!

Агидаль сник от усталости. Тим почувствовал, что хватка копейщика ослабла, и рванул на Гиди, зарядив тому в живот. Воин, стоящий за посыльным оступился и начал падать в воду, но товарищ успел его схватить. Тим и Гиди тем временем кубарем катились по причалу, мутузя друг друга изо всех сил.

К дерущимся кинулись, чтобы вновь разнять, но те умудрились плюхнуться в холодное осеннее море. Так и кончилась перепалка.

Воины помогли вымокшим до нитки задирам вновь оказаться на причале.

— С меня довольно! — еле-дыша гаркнул Гиди, смахивая воду с лица.

Он встал на четвереньки и подполз к валявшейся на мокрых досках записке. Подняв её, он произнёс:

— Он просит меня отправиться в посольство! Он не приказывает! Это просьба! И жрать вам всем лысых собак, чтоб я согласился! У меня с нынче вольница! И не менее трёх седмиц! Поэтому…

И Агидаль сунул записку в рот, переживал её и плюнул ей в господина Улаи. На этот раз снаряд долетел до цели, угодив консулу в шею. Того передёрнуло от неожиданности, и он быстро смахнул гадкий, слюнявый кусочек с кожи. Дама подала ему платок.

— Вольница! — повторил стоящий на коленях мокрый Гиди, раскинув руки в стороны.

Господин Улаи спокойной подошёл к Гиди и присел. Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза.

— После нападения на консула Совета Мастеров Школы, — заговорил Улаи, — вольницы тебе не видать очень долго. Поэтому, либо ты отправляешься в посольство, либо в острог, а затем на суд.

— Тогда я отправляюсь в острог! — настаивал на своём Агидаль. — Мастер Инран вытащит меня оттуда, как только обо всём узнает!

— Сложно ему будет вытащить тебя из острога в Альхоне, от которого до Школы полмесяца пути, — с улыбкой ответил консул. — И вряд ли мастер Инран, в столь почтенном возрасте осилит долгое путешествие в столицу лишь ради того, чтобы заступиться за посыльного.

— Не извольте беспокоиться! Осилит!

— Зимой? — приподняв зеленоватую бровь, спросил консул.

Гиди не ответил. Он прикусил губу и нахмурился. Потом посыльный скорчил гримасу, которая больше походила на оскал волка, готового броситься на добычу. Однако господин Улаи уже выпрямился и распорядился, чтобы воины проводили Агидаля в гостевой дом. Всё было решено, а несчастный, промокший до нитки человек, всё стоял на коленях и старался понять, как же так случилось, что дорога вновь лежит куда-то вдаль, а не домой.

К Тимберу подошёл нуониэль с дубовыми листьями и любезно предложил отправиться отдыхать в дом местного господина. Тимбер ответил что-то учтивое, но тут же забыл свои слова, потому что жалкая фигурка Агидаля, стоящего на коленях, приковала всё его внимание. «А вдруг он плачет? — подумал Тимбер, глядя на своего спутника со спины. — Как же это узнать, если его лицо всё в морской воде?»

Тимберу помогли подняться и повели куда-то в город. Вот они уже шли меж каменных двухэтажных домов, вот господин в дорогих одеждах пригласил их в свою обитель. Потом принесли сухие одеяния и усадили за стол с разными яствами и тёплыми напиткам. Дубовые нуониэли что-то рассказывали про себя и про свои успехи, шурша пожелтевшими листочками. Тимбер лишь вежливо кланялся, продолжая думать об Агидале и о том, как бедняга сидит сейчас в гостевом доме под стражей.

Пришёл консул Бетт Улаи Бера и подал бумаги. Тимбер подписал их и превратился в законного посла нуониэлей. Окружавшие его встали и поклонились новоиспечённому чиновнику отчего-то глубже, чем обычному жителю Лойнорикалиса. Зажгли свечи, раздался звон узорчатых кубков, менестрель коснулся пальцами лютни и затянул хвалебную песню в честь героев древности. Затем в отдельной комнате Тимбер лежал на дорогой кровати и слушал треск угольков в чашах по углам просторного жилища с высоким потолком. И тут, в сумраке, он ощутил неописуемый страх. Тимбер понял, что пещера, в которой он спал только четыре ночи назад, осталась позади, обнажив его — столь молодого и неопытного — всем ветрам и треволнениям мирового хаоса. Великая каменная масса, скрывавшая его от пылающего пространства бесконечности, превратилась в незначительное воспоминание; в чернильную закорючку на чьей-то бессмысленной карте.

Тимбер вскочил и кинулся к вещам, лежавшим на скамейке между чашами с углём. Нуониэль схватил свёрток с письменами, развязал его, разыскал на столе щепу, затеплил её и, судорожно перебирая пергаменты, стал читать:

— Две треснутых плиты находятся в трёх шагах вправо от входа в пещеру! Одна плита крупнее, а из её трещины растёт подорожник! За второй плитой лежат три лиственничных шишки, одна прошлогодняя, а две совсем старые…

Нечаянно Тим коснулся огонька лучины и выронил записи. От неожиданной боли его обдало жаром. Тимбер растёр ожёг, зажмурился и вцепился обеими руками в веточки на голове. Безумный протест Агидаля начал обретать смысл: ведь посыльный не просто хотел домой — он не хотел в дальние страны! Он до ужаса боялся чужбины. Боялся, потому что знал, какой опасной может быть иная земля. Тимбер ощутил, что все эти дни не переживал вовсе не потому, что смелый, а потому что просто не имеет даже примерного представления о том, что его ждёт.

«Война Золотой Ольхи»! — подумал Тим. — Книга о битвах и путешествиях! Надо перечитать! Но я читал её добрую сотню раз! Записи отца! В бездну записи! Небось, пустые наставления о том, что надо делать! Список подарков! Как звали того правителя? Что такое йосан?»

В себя Тимбер пришёл только утром на пристани, когда чайки согнали ватное забытьё своим истошным плачем. Несмотря на ранний час и ледяной ветер, на причале собралась внушительная толпа. Вот на ладью взошёл Агидаль, сопровождаемый воинами. Вот воины вернулись на берег.

Тимбер приблизился к трапу. Окружающие его важные господа чинно поклонились.

— Возвращайся в Лойнорикалис с величайшим из сокровищ! — напутствовал нуониэля консул.

Тим задумался над ответом, но тут Бетт Улаи Бера приобнял его и шепнул на ухо:

— Да избавит вас Триединство от ярости варваров! Мы слышали: их нынешний конунг не берёт пленных.

Тим коснулся шаткого деревянного мостика подошвой своего красного сапога. Судёнышко нехорошо скрипнуло. Толстый капитан — тот, что вчера бранился и толкался — глянул на Тима совсем не так, как слуга на господина. С ног до головы единственного на борту нуониэля осмотрели и моряки.

— Отдать концы, в задницу! — крякнул толстый капитан. — Подымай трап! Левый борт, вручную!

В причал ударили несколько тяжёлых вёсел, и ладья стала отдаляться от берега.

— Поднять! — гаркнул толстяк, и мужики потянули за шкоты.

Тимбер потерял равновесие, но не упал, ухватившись за борт. Заметив свои вещи среди поклажи, он добрался до них и уселся на смотанный канат.

Люди на пристани махали платками, смотрели на отплывающих. Кто-то шёл по причалу рядом с ладьёй. Из-за холмов выглянуло солнце и озарило всё столь ярким светом, что сложно стало различать людей на берегу. И в этот момент Тим услышал чей-то вопль, вроде женский. Тимбер ошибся: перед толпой бежал мальчик.

— Папа! — кричал ребёнок, стараясь догнать ладью, которая ещё не дошла до конца причала.

— Радей! — заорал Гиди, бросившись к борту и мешая гребцам. — Радейка! Сынок! Ты как здесь?!

— Папа! — отвечал ему бегущий мальчик, протягивая руку над водой.

Гиди хотел коснуться сына, но между их ладонями оставался добрый аршин, как бы они не тянулись.

Тимбер привстал и заметил, как по причалу за мальчиком бежит женщина с малышом на руках и тоже что-то кричит.

— Радейка, — тянулся к сыну Агидаль. — Я скоро домой буду!

— Когда, папа?

— Недолго! Мать береги!

— Папа! — чуть не плача, кричал мальчуган, чувствуя, что ещё немного и причал закончиться; бежать дальше за ладьёй не получится.

— Радейка!

Агидаль засуетился, стал рыться в своей подорожной сумке.

— Лови, сынок! — и он что-то кинул мальчику. — Он волшебный! С равнин!

— Папа! — кричал сынишка, не зная, что делать с пойманным камушком.

— Храни его! — наказал Гиди. — Отдашь, когда вернусь! Умайке такой же привезу!

— Умайка мой захочет! Можно дать? — сквозь плач кричал мальчик.

— Дай! Я тебе привезу!

— Папа! — зарыдал паренёк, остановившись на краю причала.

Гребцы на обоих бортах налегли на вёсла. Ладью качнуло на волне и понесло в залив.

— Агидаль! — закричала жена Гиди, добежав до конца причала.

Если Гиди что и ответил, тогда, то Тимбер этого не услышал. Он смотрел на залитую солнцем пристань и растроганных домочадцев своего спутника. Очень быстро косые осенние лучи заставили нуониэля отвернуться. Тогда-то он и заметил на вещах старый фонарь. Этот светильник отдал ему слуга Сива в то тёмное предрассветное утро, когда они покидали родную деревню Тимбера. Вспомнил Тим и тот маленький огонёк, что еле теплился во мраке, когда рыбацкая лодка отчалила от берега Сихоти в кромешной тьме.

Тим глянул в строну причала, но яркий свет теперь отражался от воды и ничего стало не видать.

[1] Enie hin – (лан.) Светлый день!

[2] Issahmairae, aiari Lingger! – (лан.) Добро пожаловать, господин Линггер!

Глава 4 «Волчий Камень»

Тим закричал и тут же проснулся. Страшный сон закончился. Молодой нуониэль огляделся: бочки, коробки и прочая корабельная оснастка. Всё насквозь промокло и приобрело тёмно-бурый оттенок. Ладья едва покачивалась на волне, а экипаж, капитан и Гиди куда-то делись.

Юноша приподнялся на руках и глянул за борт. Стояли у незнакомого причала. Поодаль виднелись хижины. Горизонт закрывала стена высокого тёмного ельника, довольно мрачного в утреннем тумане. На причале за столом толстый капитан и Агидаль играли в кости и о чём-то тихонько беседовали. Они скинули тяжёлые кожаные дождевики и грелись: рядом прямо на досках горел очаг, выложенный из гладких булыжников.

Берег по обе стороны причала состоял из камней. Могло показаться, что вся земля, к которой прибыла ладья — огромная куча валунов, где вырос хмурый лес. Нуониэль попытался встать, но сразу же разболелась голова. Мучила жажда. Тим облизнул растрескавшиеся от сухости губы. Потрогав шею, он заметил, что руки, грудь, да и длинные веточки тоже, измазаны чем-то неприятным и дурно-пахнущим. И стоило Тиму вспомнить, что же произошло накануне, как на душе стало ещё тоскливее.

Вчера утром отплыли из Сарамэй. Стоило ладье отдалиться от берега, её стало здорово качать. Нудный ветер заставлял плотнее натягивать на себя тяжёлый дождевик. Качка не стихала, и нуониэля тошнило чуть ли не ежечасно. С наступлением ночи, погода не поменялась. Парус клокотал под воздушными порывами, заставляя судёнышко крениться то влево, то вправо. Тим проваливался в сон, просыпался и снова свешивался за борт, в надежде справиться с тошнотой. Нуониэля мучил жар, холод, морская болезнь; он весь день не ел, а лишь пил воду, зачерпываемую из-за борта круглодонным деревянным ведёрком на тонком, потемневшем от времени канате. Такова особенность Найноэльского моря — пресная вода, пригодная для питья.

Тимбер на четвереньках дополз до трапа, перевалился через борт ладьи и кубарем выкатился на причал. Несколько минут ему пришлось лежать на спине: перед глазами всё шло ходуном. Когда голова перестала кружиться, Тим повернулся на живот, поднялся на четвереньки и подполз к горящему очагу. Капитан и Агидаль молча смотрели на законного посла нуониэльских лесов.

— Мы в Симпегалисе? — засопел Тимбер и сильно закашлял.

— Ага, — гаркнул капитан, — в Симпе-заднице!

— Он недоволен вашими словами, капитан Ланко, — заметил Гиди, глядя на еле-дышащего нуониэля, которому не хватало сил ответить на грубость.

— Да все недовольны! — загорланил толстяк. — Двадцать первое число грязника! Направляемся на полночь! Гранёная Луна вот-вот появится! Не дай Свет, ветер угонит прочь эти тучи! Окажемся под ней — схлопочем проклятье! Будем тогда довольны по самые задницы!

Гиди поднялся, зачерпнул воды из бочки и, подойдя к очагу, протянул ковш Тимберу. Нуониэль с жадностью принялся хлебать.

— Пёс с ней, с Луной! — продолжил капитан Ланко, почёсывая пузо. — Куда хуже ваши попутчики!

Тимбер вопросительно глянул на Агидаля, но тот лишь пожал плечами.

— Провались ты во мрак, парень! — засмеялся толстяк. — Тебе хоть что-нибудь сообщили? У вас это вроде как посольство или нечто подобное! Наверняка в документах есть на этот счёт!

— Ещё, — простонал Тим, закончив пить.

Агидаль хмыкнул, а потом просто выпустил черпак из рук, предлагая тем самым нуониэлю самому заняться утолением жажды.

— Наш великий посол не успел ознакомиться со свитками, — надменно сказал Гиди. — Ему до тошноты не нравится читать!

— Заметно! — гаркнул капитан. — Замарал мне всю ладью! Слушай сюда, коряга! Если и впредь намерен выворачиваться наизнанку, то не расплёскивай свои переваренные щи по палубе, а делай это за борт! Море стерпит!

Он подошёл к Тиму и, нависнув над ним, показал толстые, мозолистые ладони.

— Я вот этими руками построил «Пёрышко»! — объяснил толстяк. — Фамильный дом продал! Другой ладьи нет, и не будет! Поэтому напрягись и прояви уважение!

Тимбер сжал в руке черпак, подполз к бочонку с водой и вдоволь напился. Затем он поднялся на ноги и в первый раз за долгое время вдохнул полной грудью.

— Посол… — сказал сам себе Тим и направился на ладью. Но только он подошёл к трапу, который мерно скрёб крайней доской промокший причал, как ощутил лёгкое недомогание. — Агидаль, подай документы!

— Эй, коряга! — окликнул его капитан Ланко. — Твоя задница больше не в Лойнорикалисе, и подчиняться тебе никто не обязан! Более того, все вы на моей ладье! Приказы отдаю я!

— Я посол! — жёстко ответил Тим. — А он назначен помощником!

— Посол?! — рассмеялся капитан. — Да я скорее дриаду в постель затащу, чем поверю, в это! Ты и обучения не кончил!

Тимбер глянул на Гиди, но тот, ухмыльнувшись, отвернулся. Преодолев тошноту, нуониэль взошёл на борт и отыскал сундучок с документами. Он извлёк оттуда список имущества посольства и принялся осматривать вещи.

Первым числился расписной ларец. Тимбер легко нашёл этот маленький, но длинный — почти в сажень — ларь, с двумя ручками для переноски. Далее шли украшения и другие мелочи. Последняя строка списка юношу заинтересовала.

— Десять волков? — нахмурившись, прочитал Тим.

Он зачем-то оглядел ладью. Отложив список, Тимбер принялся рыться в сундучке; он искал указания мастера Инрана, дабы пролить свет на эти волчьи дела.

Позади послышались бойкие разговоры: это возвращались моряки Ланко. Они завтракали в одном из тех домиков между пристанью и густым лесом, окутанным то ли туманом, то ли низкими тучами. Все десять моряков, не обращая внимания на нуониэля, запрыгивали в ладью, отчего судёнышко резко закачалось. У Тимбера закружилась голова, а пергаменты выпали из рук. Юноша спешно сошёл на берег.

— Что это за место? — спросил он, придя в себя.

— Волчий Камень, — ответил ему первый помощник капитана, щуплый усач по имени Боща.

— Ненавижу волков! — воскликнул Ланко, видимо, услышав разговор. — Ненавижу волков сильнее, чем варварийцев! А сильнее волков ненавижу баб!

Капитан сплюнул, а потом уставился в сторону леса.

— Легки на помин! — зарычал он, глядя, как из-под тёмных елей появились три женских фигуры. Облачены они были в длинные ярко-зелёные одежды, от плеч до самых ног. Низ этих одеяний промок и потемнел. Женщины носили круглые тростниковые шляпы размером с зонт. Лица скрывались в тени головных уборов. Каждая женщина держала в руке деревянный посох. Чем ближе они подходили, тем громче моряки гоготали и ухмылялись. Кто-то даже начал свистеть, предвкушая встречу с противоположным полом. Впрочем, весь этот гомон поутих, стоило из-за деревьев показаться нескольким волкам, послушно следующим за троицей.

— Боща! — окликнул помощника капитан. — Тащи тюрьму!

Несколько мужиков сошли с ладьи и стали грузить на борт крепкие деревянные клети. Остальные моряки принялись перекладывать вещи, потому что уместить десять объёмных квадратных штуковин казалось невозможным.

Дамы взошли на причал. Десяток волков послушно сели в ряд за хозяйками. Женщины сняли тростниковые шляпы. Теперь моряки поняли, что перед ними нуониэльки. У той, что стояла в центре — вожатой — на голове росли зелёные тройчатые листики кислицы; люди Равнин называли такую траву заячьей капустой. По левую руку от вожатой стояла очень молодая особа с пышной гривой, горевшей ярко-оранжевыми листьями сирени. Длинные веточки доходили ей до пояса. Третья оказалась крепкая девица с короткими веточками лиственницы. Увидев её, Тим оправился, закинул шевелюру за плечи и сделал грудь колесом. Однако, его одежды, со следами последствий морской болезни не добавляли образу представительности.

— Неси Свет сквозь тьму, кормчий, — произнесла вожатая.

— Свет несёт меня, — нехотя ответил капитан Ланко, поглядывая на волков.

— Рика Оксали, первая вожатая союзница стаи Волка, — представилась нуониэлька и поклонилась.

— Ланко Сивый. Уния Вольных Торговцев. Капитан «Пёрышка».

— Со мной союзницы Мари Сиригнис и Лиридия Хиёри, — сказала Рика. — Вы доставите нас и десятерых наших питомцев в Симпегалис. А теперь я бы с удовольствием встретилась с послом.

Тимбер сделал шаг вперёд. Он коснулся ладонью своей груди, чтобы поклониться, но тут же смешался, поняв, что одежды его замараны нечистотами. Несмотря на это, все три нуониэльки незамедлительно поклонились. Причём поклон вожатой оказался глубоким и медленным.

— Тимбер Линггер, — произнёс нуониэль. — Несите Свет сквозь тьму!

— Свет несёт нас! — ответили союзницы хором.

— Я имела радость встречать вашего отца в Школе, когда он вернулся из Симпегалиса много зим назад, — сказала Рика. — Отправиться в посольство с сыном Лария Дисидуария большая честь для моей стаи и для моего дома.

— Стоит поторопиться, — спешно произнёс Тимбер и взошёл на ладью.

Нуониэльки стали по одному проводить волков на борт и сажать в клетки. Моряки старались держаться подальше от зверей. Серые животные рычали и скалили зубы, проходя мимо взволнованных людей.

Когда ладья отчалила, Тим забился в груду скарба, закутался в тугой дождевик, и, вцепившись в бурдюк с питьевой водой, постарался совладать с морской болезнью.

Клетки с волками заняли бо́льшую часть палубы. Ланко вёз на север партию хлопка, и все эти объёмные тканевые свёртки пришлось по-новому раскладывать на ладье, чтобы равномерно распределить груз. И вот, клетки, ткани, вещи посольства, люди и нуониэли превратились в беспомощное существо, замершее, затаившееся на деревянной скорлупке среди бескрайних волн. А когда пошёл дождь, разные и непохожие части этого существа приобрели одинаковый тёмно-коричневый цвет. Снизу вода била о борт волной, с небес брызги хлестали по лицу твёрдыми, оледенелыми капельками; время превратилось в тугую смолу.

Тимбер постоянно пил, и это помогало. Теперь молодого нуониэля сразила смертельная скука. Читать важные письмена в такой сырости оказалось невозможным, и Тим, чтобы развлечь себя, стал пинать клетку с волком, в которую упиралась его правая нога. Поначалу зверь не понимал, что за стук тревожит его, но потом учуял наглеца и принялся рычать, огрызаться. Глаза животного пылали яростью, а из пасти била пена. Тимбера раззадорил гнев волка, и он чуть сам не зарычал в ответ. Тут появилась лиственничная союзница.

— Белка! — окликнула она зверя и зашипела на него. Так шипели учителя на Тима в библиотеке Школы, требуя тишины. Потом союзница сказала волку слова, которых Тимбер не смог разобрать. Хищник присмирел.

— В деревянной клетке волка долго не удержишь, — сказала Лиридия, поправляя рукой свои промокшие веточки. — Рано или поздно он прогрызёт себе путь на волю. Я бы не стала помогать ему в этом!

— Я просто подумал, что он умер, — выдал Тим, и глупо улыбнулся.

— Им приказано отдыхать, — серьёзно ответила нуониэлька. — Кто знает, что ждёт нас ночью!

Тимбер откупорил бурдюк, поднёс его к губам, но замешкал. Он посмотрел на нуониэльку и протянул ей воду. Она с мгновение колебалась, но всё же согласилась сделать глоток.

— Благодарю, — сказала она, возвращая сосуд.

Некоторое время девушка стояла и молчала, глядя на матроса у руля.

— Дождь — это хорошо, — заговорила она. — Пусть льёт. Главное, чтобы не сошли тучи.

— Не много я встречал молодых, кто верит в проклятье Гранёной Луны, — заметил Тим как можно более вежливо.

— Дело не в проклятии, — ответила Лиридия, и посмотрела на волка. — Они лишаются рассудка, попадая под её свет. Эти несколько ночей в году союзницы не властвуют над стаей.

Нуониэлька откланялась и ушла к своим. Союзницы вообще держались особняком, люди и капитан не заговаривали с Тимом, а Гиди даже не смотрел в сторону новоиспечённого посла. Юноша старался не думать об Агидале и о том, как сынишка посыльного бежал по пристани.

Просидев неподвижно два часа, Тимбер пришёл к заключению, что ему тоже по душе этот холодный дождь. Ведь читать наставления мастера Инрана и очерки отца не было никакого желания! Так можно оправдать бездействие тем, что вода смоет с листов чернила и испортит пергаменты.

Вспомнил Тим и о собственных записях. Родная Долина, отец, селение Лариодай с величественными жёлтыми лиственницами и матерью Лиридии теперь превратились в что-то волшебное и недосягаемое.

Волчий Камень исчез за горизонтом. Дождь закончился, а свет стал меркнуть. Поначалу всё обволокла мгла, но ближе к полуночи серые тучи посветлели. Свечение исходило не от всего небосвода; лишь малая часть туч серебрилась чем-то холодным, горящим там, над серым одеялом ночи. Ветер стих, и в этом безмолвии оживились волки. Они стали метаться из угла в угол, поскуливать и рычать. Союзницы говорили им тайные слова, нежно прикасались к жердям клеток, тихонько выли по-волчьи, но звери не унимались.

Волк по кличке Белка, тот самый, подле клетки которого расположился Тим, поднялся на задние лапы и стал грызть свою невольницу. Он рычал, трясся, брызгал слюной и глубоко впивал клыки в жердь, выплёвывая белые кусочки древесины на палубу.

Подскочил капитан Ланко.

— Госпожа Рика! — окликнул он вожатую. Та приблизилась к клетке и стала говорить с волком. Тот не внемлил.

— Ух, зверюга! — закричал Ланко и пригрозил твари кулаком.

— Нет! — резко остановила его Рика. — Будет только хуже!

Зверь и вправду стал совсем бесноватым после выкрика капитана. Пришлось взять дождевики и накинуть их на клеть; только это помогло. Сокрытый хищник принялся вертеться и скулить. После вновь зарядил дождь. Толстая кожа дождевиков, неровно лежащих на клетке, стала похожа на мокрые камни.

***

Проснулся Тимбер от воды, просочившейся за шиворот. По правому борту над горизонтом багровел рассвет.

Нуониэль поднялся и потянул ноющую спину. Он скинул с себя одежды. Стоя в одних подштанниках, Тим стал черпать из-за борта прохладную воду и обтираться.

Моряки пробуждались ото сна, умывались, ели, бесцеремонно справляли нужду прямо за борт. Союзницы Лиридия и Мари, волоча за собой объёмную корзину, кормили волков. Они доставали из-под плетёной крышки куски сырого мяса внушительных размеров и швыряли в клетки. Сонные волки быстро вскакивали на ноги, хватали лакомство, тащили в дальние углы своих невольниц и там терзали, придавливая лапой и громко чавкая.

Когда дошла очередь до накрытой дождевиками клетки, Лиридия взяла последний влажный розовый шмат и попросила Мари унести корзину, намекая на то, что сама справиться с кормлением любимого питомца. Она зашла за клеть, чтобы сдёрнуть с неё покровы и увидела почти голого Тимбера.

— Прошу простить! — смутилась она и, отведя взгляд, чуть не убежала.

— Утро светлое, Лири! — тут же ответил Тим, развернувшись к ней и улыбнувшись. — Позволь помочь!

Он подошёл ближе и резко дёрнул дождевик, что лежал с краю. Нуониэля окатило скопившейся в нём дождевой водой. Немного досталось и Лиридии.

— Прости! — нежно извинился Тим, коснувшись ладонью её мокрого плеча. Она же стояла с огромным куском мяса в руке, не решаясь пошевелиться. Волк, увидевший лакомство, стал нетерпеливо перебирать лапами и громко возмущаться задержке.

— Я помогу, — шепнул Тимбер, медленно касаясь её пальцев, забрал мясо и швырнул зверю. Тот жадно накинулся на пищу.

— Я плохо помню, — наконец заговорила Лиридия, — скольких девушек ты соблазнил во время учёбы в Школе… Вроде бы трёх…

— Гораздо больше, — по-молодецки поправив свои локоны, гордо заявил Тимбер, облокотившись на клетку плечом.

— Несложно разгадать, почему ты так себя вёл!

— Было бы интересно послушать!

— Мало тут интересного, — скучно заявила Лиридия. — Узнал, видимо, что родители давно нас сосватали, вот и бросился доказывать свою самостоятельность, словно неокрепший росточек.

Лиридия глянула на волка и произнесла непонятную фразу. Зверь бросил мясо и яростно кинулся в сторону Тимбера. Нуониэль в страхе отпрыгнул от клети, запнулся о связку каната и рухнул в кучу скарба. И пока Лиридия не успокоила питомца заветным словом, тот бешено скрёб когтями свою невольницу, просовывал между жердями морду и страшно клацал зубами.

Нуониэлька развернулась и пошла прочь.

— Ах так! — разгневался Тим. — Я тоже мог бы сказать кое-что про тебя!

Девушка помедлила, но не обернулась.

— Ты ушла со своей стаей! — сказал Тим, поднявшись. — А домой в Лариодай не вернулась! Я не вижу причин такому поведению, кроме как также поступить наперекор родителям!

— Я не в восторге от вас, господин посол. И не потому что мы помолвлены против воли, — спокойно ответила девушка.

Она собиралась сказать что-то ещё, но смолчала. Нуониэлька ушла, а новоиспечённый посол тихонько выругался на волка и стал одеваться. Во внутреннем кармане своей туники он нащупал камушек. «А может, Агидаль прав и это вовсе не эниовин?» — подумал Тим. Мысли переключились на помощника посла, который, судя по всему, не намеревался возобновлять испорченные отношения.

Тимбер прошёлся по ладье. Гиди что-то оживлённо объяснял помощнику капитана Боще. Слушали посыльного и двое моряков. Все улыбались и внимали рассказчику с явным уважением. Чувствовалось, что Агидаль оказался среди своих.

Плюнув на всех, Тимбер вернулся к вещам, откопал сундучок с документами и вытащил оттуда список вещей посольства.

Раздался звонкий женский смех: это молодая златокудрая Мари не сдержала чувств, слушая то ли Лиридию, то ли Рику. «Обо мне, небось, судачат», — пронеслось в голове Тима.

Он глянул на союзниц и поймал на себе их взгляды. Нахмурившись, он принялся осматривать имущество.

Самым ценным, что имелось у Тимбера, можно было считать Заверенный Посольский Свиток в трубчатом латунном футляре. Этот документ придавал всему предприятию некую важность, в чём Тим находил удовлетворение. Потом Тим долго думал над тем, переложить ли кипу собственных записей из личных вещей в сундучок с документами; они как раз поместились бы. Поразмыслив с минуту, нуониэль решил не торопиться в столь непростом деле. На глаза попались и заметки отца. Читать их новоиспечённый посол не горел желанием и поэтому положил обратно в сундук.

Раскрыв указания мастера Инрана, Тимбер пробежался глазами по тексту, не вникая в суть: написанное казалось чем-то сложным и важным. Взгляд зацепился лишь за подчёркнутый красными чернилами текст на втором листе. Здесь Инран упоминал тот самый длинный ларец, называя его самоцветником. Особые указания гласили, что открывать ларь воспрещается, а дарить содержимое следует только в случае крайней необходимости.

Тимбер скинул кожаный покров с вещей и коснулся гладкой крышки драгоценного короба. Между разноцветными камешками, подогнанными друг к другу почти вплотную, изготовитель ларца вплёл витую золотую нить. Пальцы нуониэля скользнули на стеночку, где располагалась защёлка. И только он решился надавить на неё, как за его спиной вновь раздался женский смех. Фыркнув, Тим продолжил заниматься важными посольскими делами. И не зря, потому что в вещах он нашёл серебряную шкатульную картинку. Эта оказалась не под стать той кожаной, что они с Гиди видели в доме Аурии Хиёри, а серебряной как снаружи, так и внутри. Блестящая, покрытая прозрачным воском гравированная пластинка серебра внутри показывала долговязое существо, стоящее у подножия башни. Существо держало в руках нечто светящееся, а люди поодаль воздели руки, будто прося или принимая неясный дар. Шкатульные картинки ценились во всех краях. Чем древнее была такая вещица, и чем благороднее материалы, из которых её создали, тем дороже она считалась. «Что же в этом самоцветнике, если такая драгоценная вещь как серебряная шкатульная картинка оказалась менее значимой и не удостоилась особых пометок в указаниях мастера?» — подумал Тим. Но время удивляться только начиналось, ведь далее нуониэль обнаружил ещё несколько драгоценностей.

Самым незатейливым ему показалась бисерница с полупрозрачными камнями. Были тут пурпурные гиацинты и зеленоватые хризолиты, голубые аквамарины и жёлтые илаэры. Меньше всего Тимбер насчитал перламутровых опалов. Что-то неясное и тревожное угадывалось в их ускользающем, изменчивом цвете…

Не удивила юного посла и длинная нагрудная цепь, усыпанная листьями из золота. Такое украшение Тим посчитал скучным и бездушным. А вот два белых, ничем на вид не примечательных увесистых бруска, аккуратно завёрнутых в тонкую кожу, наоборот заставляли задуматься о многом. В списке вещей они значились не чем иным, как лунными камнями — осколками Гранёной Луны. Как они были получены? Откуда они у Школы? Каков в них прок? И главное — распространяют ли они какие-нибудь проклятья? Все эти вопросы не имели ответов и потому Тимбер решил, что лучше всего отложить эти «дары» подальше и не доставать, пока не потребуется. Гораздо приятнее оказалось прикоснуться к коробочке с семенами редкого цветка идэминеля — столь зыбкого, что у людей он считается невидимым. Нуониэли, чей взор привык к лесным видам, умели находить это растение, и часто продавали его людям, прося высокую цену. Идэминель обладал разными свойствами, в том числе и лечебными. Рос он, правда, лишь в диких условиях. Опытнейшие садоводы как из людей, так и среди нуониэлей, десятилетиями старались культивировать его на своих грядках, но тщетно. И всё же, в деревянной коробочке лежало десять настоящих семян идэминеля — красивый, но бесполезный подарок. Тимбер обнаружил и пять крошечных сосудов с соком этого цветка.

Дополнительно в вещах лежала копия Книги Охотника — древнего нравственного свода нуониэлей, и свёрток с церемониальной одеждой посла. Отдельно значился бочонок с перцем, который требовалось отдать капитану Ланко Сивому по прибытии в Симпегалис — небольшое дополнительное вознаграждение за службу.

Часы тянулись. Парус то наполнялся попутным ветром, то опадал, хлопая переливами шерсти, лоснящейся от толстого слоя жира. Углы его тянули шкоты то с одной стороны, то с другой, отчего деревянные блоки на железных сердцевинах грустно поскрипывали. За полдня можно привыкнуть к этому однообразному стону, заметить последовательность и даже научиться различать смену дыхания ветра по нарушению привычных чередований ржавых звуков.

Зарядил косой дождь. Капли шли мелкие, нахлёстывали порывами и с разных сторон. На палубе установили деревянный поддон с бортиками, засыпанный песком. Сверху выложили очаг, заполнили его дровами и разожгли огонь. Кое-как защитив костёр от дождя, помощник капитана принялся подсушивать хлеб и раздавать его морякам. Установили над пламенем и котелок, где ловко организовали уху из свежей рыбы. Как-то так само собой вышло, что все оказались подле огня. Путешественники общались, смеялись, радовались запаху тёплой снеди. И только Тим сидел поодаль. Нуониэль достал из кармана потемневшие от влаги ножницы и принялся ковырять ими тяжёлый дождевик: отщипывать от промазанного жиром одеяния малюсенькие кусочки. Между красных сапог образовалась кучка кожаной стружки.

— Попадём в бурую, потонем все вместе, — раздался голос Ланко.

Тим поднял взор: пузатый капитан стоял прямо над ним, держа в руках две плошки с горячей ухой. Одну он подал нуониэлю.

— А пока, — продолжал капитан, — мы будем есть все вместе!

Тимбер поднялся и взял деревянную тарелку, от которой исходил ароматный пар. Нуониэль учтиво поклонился.

— Я знаю, что вы, нуониэли, не очень-то любите задавать вопросы, — сказал капитан, шумно хлебнув ухи. — Да и на чужбине иной раз лучше промолчать, чем сболтнуть лишнего. Я сам такой: по родной деревне ходил, яки петух! Всем видом давал понять, что я не такой, как земляки. И стоило мне раз выйти в море, попасть в компанию моряков со всего света, так я тут же стал вести себя, как мои односельчане! Я это к тому, что не жду от твоей задницы особой болтовни. Но, коль тебя припрёт чего узнать — не робей, спрашивай. «Пёрышко» — не та ладья, на которой надо выделываться. Я сам её построил, сам людей нанял — с каждым из них пуд соли пополам отведал. Да и с вашим братом дела имею по-свойски! А мне что! Я человек вольный! Я договорюсь, доторгуюсь! Послом ведь тебя заделали недавно. А у меня уже сколько путей было! И с каждым надо цену назначить себе не в убыток! Коль тебе что надо по посольскому делу, то не робей — ко мне дуй! И не гляди, что я грубый. Я и с высокородными господами сладить умею и с босяками.

Они немного постояли молча, допили уху.

— Я считал, что все люди избегают Гранёную Луну, — сказал Тим.

— Так и есть, — ответил капитан. — Поэтому никто не выходит в море в конце листобоя.

Тим непонимающе посмотрел на Ланко.

— Грязник, по-вашему! — пояснил тот.

— И всё же мы в море.

— Я зело страшусь проклятья, но пуще всего я боюсь остаться голодным, — подняв палец вверх заявил толстяк. — В Торговой Унии люд богатый; у каждого по несколько больших кораблей. И как они только Ланко Сивого с его неказистым «Пёрышком» к себе приняли?!

Ланко протянул руку, и Тимбер отдал ему пустую плошку.

— Ну а ты веришь в проклятье? — спросил капитан.

— Не бывало у меня случая оказаться под её светом, — пожал плечами молодой посол. — Всегда поблизости имелось убежище.

Ланко мотнул головой, хмыкнул, как-то с сожалением, улыбнулся и пошёл к очагу.

Небо вновь прояснилось. Что Тимбер понял о море так это то, что погода тут меняется быстро и часто, как это бывало в горах над Линггерийской Долиной. Выбираясь на охоту, Тим иногда заходил очень высоко, попадал под дождь, снегопад и во вьюгу. Но над родными лиственными лесам любая непогода казалась игрой: ведь стоило чуть спуститься вниз, под линию леса, как всё затихало и умиротворялось. Тут, в куцей скорлупке, покачивающейся на пелене волн, натянутой на кольцо окоёма, приходилось мириться с прихотями небес. Тимбер даже позавидовал волку, который мирно спал в клетке, не замечая ни дождя, ни ветра. Молодой посол сидел напротив зверя и наблюдал за тем, как, свернувшееся в серый клубок живое существо то вздрагивало, то шевелило ухом.

— Обычно они не такие сонные, — сказала Лиридия, незаметно подойдя к Тимберу. — Бесновались всю ночь из-за этой луны, вот и спят теперь.

— Волки — ночные животные, — заметил Тим.

— Это так. Но эти уже давно с нами и привыкли бодрствовать днём.

— А вот этот ваш собственный? — спросил Тимбер.

— Да, Белка — мой, — ответила Лиридия и села на палубу рядом с Тимом. — Видите, у него белая шерсть на шее и белый пушистый хвост! Поэтому он Белка!

Тим ещё раз внимательно оглядел волка. То, что у зверя было имя, придавало ему нечто невыразимое в словах; нечто зыбкое, утекающее сквозь пальцы.

— Здесь, среди волн, ваш шерстяной друг кажется более живым, нежели в лесной чаще, — сказал Тим.

— Он дышит так же как мы, — коснулась Лиридия клетки. — И пусть его шерсть сера, как камень, под ней стучит горячее сердце. Я познакомлю вас.

Девушка отперла дверь, разбудила волка и произнесла странные слова, которых никто не знал. Зверь, следуя велению хозяйки, поднялся, ступил на палубу и сел напротив Тимбера.

Никогда ещё не доводилось молодому нуониэлю видеть глаза хищного зверя так близко. Эти очи были глубже самых горьких тайн души Тимбера. Не ощущалось в них ни безумия, ни бешенства, ни оголтелой природной дикости. Казалось, ещё миг, и зверь заговорит. Но ткань чар быстро рассыпалась и вот Тимбер уже представлял, что волк мог бы сейчас вцепиться клыками ему в горло! Разорвать на части!

— Нет, — спокойно произнесла Лиридия, касаясь плеча Тима, — страшиться нельзя. Не взращивай страх! Иначе Белка учует! Наблюдай за безмятежной красотой. Не выдумывай того, что может случиться! Не опасайся! Главное — не опасайся!

Тимбер осторожно коснулся серой шерсти. Влажная и холодная на ощупь, она пахла псиной, а из-под неё зыбко сочилось тепло.

Лиридия приказала волку вернуться на место, и тот, будто заколдованный, немедленно выполнил требование хозяйки.

— Жаль, не остался в Школе до уроков, где рассказывают о ремесле союзниц, — сказал Тим, улыбнувшись.

— Невелика потеря! — заперев клетку, ответила Лири. — Подумаешь, союзницы! Немногим лучше свинопасов.

— Свинопасов?! — засмеялся Тим. — Невероятно! Интересно, что бы мы все делали без таких вот «свинопасов»?! Леса наши безопасны лишь благодаря союзницам. У вас чёткое, понятное дело! Уважаемое! Это не под стать бесполезным шастаньям невесть где, и рисованию картинок на пергаментах!

— Ваше чувство юмора столь необычно, — учтиво ответила на это Лиридия и поклонилась, сложив перед собой руки, как будто она вела беседу в богатом доме среди важных господ. — Учёба на классе картографов — честь для любого нуониэля. Нет более сложного класса.

— Я хотел сказать, что союзница или воин — они всегда знают, что именно им делать. А картографы… Тут столь много неясного. Хотя, мне может казаться это непостижимым потому что я недоучился.

— Я уверена, что вернуться в Школу не составит для вас труда, — снова с поклоном сказала Лири.

— Ненавижу я рисование! — буркнул Тим.

Лиридия хихикнула и прикрыла рот ладошкой. Всё же, она быстро взяла себя в руки.

— Я хочу принести извинения, — сказала она. — Утром мне не стоило грубить.

— Я нисколько не обиделся, — заулыбался Тимбер. — Ведь я думал, что вы просто заигрываете со мной.

Лири ахнула, вскочила, топнула ногой и покраснела от злости. Она нахмурилась, сжала кулаки и приготовилась что-то сказать, но затем, гордо задрала голову и ушла.

Тимбер в голос засмеялся, хлопнул в ладоши и на радостях ударил ногой по клетке с Белкой. Волк вздрогнул, огляделся, порычал и снова свернулся в клубок милым ручным зверьком.

День завершился, и пришла безоблачная тьма. По небу рассыпались голубые звёзды, а из-за окоёма поднялась белая глыба — сама Гранёная Луна. Её края будто отесали топором; грубо, наскоро. Она отражала свет Солнца так же, как обычная луна, но некоторые её грани как бы усиливали сияние, отчего вещи отбрасывали необычные густо-синие тени. Луна отражалась в волчьих глазах, и от этого казалось, что звери превратились в чудовищ. Хищники выли, рычали, кидались на стены своих невольниц, грызли жерди, брызгали кровавой слюной и никак не слушались союзниц. Среди моряков пошли разговоры о том, что звери вырвутся из клеток и всех сожрут. Капитан старался урезонить команду, но выходило скверно.

— Если освободятся, — заорал он вожатой Рике, стараясь перекричать волчий вой и порывы ветра, — нам придётся их убить!

— Отойдите, капитан! — в бешенстве оттолкнула его Рики. — Коль выскочат, держитесь в стороне; мы всё сделаем сами.

Она откинула борт своего плаща, показывая висевший на поясе кинжал.

— U strave![1] — скомандовала вожатая.

В руках Лиридии и Мари блеснули обнажённые короткие клинки.

Ланко попятился к корме, где столпилась команда.

— Я слышал, что во время Луны с морского дна поднимаются чудовища! — дрожа от страха произнёс помощник Боща.

Капитан треснул его своим мясистым кулаком.

— Чудовища?! — заорал он так, что даже волки дрогнули. — Я покажу тебе чудовище!

Он порвал на себе кафтан и забрался на борт. Его бледный волосатый живот засиял в лунном свете, как пузырь гигантской рыбины.

— Плевал я на проклятье! — срывая голос, орал Ланко Сивый. — Плевал на волков! И на варварийцев с их сраным конунгом я плевал! В задницу всё! В задницу всех чудищ!

Тут он намотал на руку конец какого-то каната и сиганул с кормы в воду. Моряки посмекалистей кинулись к канату, чтобы затащить капитана обратно. Но тот, похоже, не торопился возвращаться: он барахтался в волнах, смеялся и орал что-то про медовуху и паруса. Когда его всё же вытащили, он радовался словно победил в зарнице на деревенском празднике солнцеворота. Его стали вытирать, кутать в шкуры, поить чем-то горячительным.

Тимбер наблюдал и за моряками, и за союзницами, не выпуская из рук братского меча, накрытого тяжёлым плащом. Разок он глянул на Агидаля, но тот сидел поодаль от остальных и был явно не в духе. В ту ночь, без покрова туч, под прямым светом Гранёной Луны, никто на «Пёрышке» не спал.

***

Если бы Тим захотел, он смог бы посчитать, сколько дней прошло с его последнего разговора с Лиридией. Но бесконечный покачивающийся горизонт, череда рассветов и закатов, а главное — невозможность выбраться из деревянной посудины, лишили юного посла всякого желания думать.

Он валялся на палубе, свесив голову и руки за борт, совершенно не обращая внимания на то, что рукава одежды промокли. Когда ладья кренилась на правый борт, кисти Тима опускались в холодную воду. Нуониэль уже давно не обращал внимания на холод. Его не волновал ни душок моряков, ни запах скрипящего и трещащего судёнышка, ни вонь псины. Тимбера смущало лишь морское дно. Глубоко ли оно или находится прямо тут под волнами? Возможно, оно так близко, что стоит «Пёрышку» накрениться чуть сильнее, как все сразу почувствуют трение песка о просмолённое пузо ладьи. А может, выскочить сейчас туда, за борт и пойти по дну? Что, если не надо сидеть в этом корыте, а просто идти себе пешком? И пусть волны бьются о колени! А если дно далеко? Если до дна косая сажень? Или две! Или дюжина? Кто знает, сколько трёхсотлетних сосен надо поставить друг на друга, чтобы измерить расстояние от дна до поверхности?

К Тимберу кто-то подошёл.

— Задали нам однажды вопрос в Школе, — начал нуониэль не оборачиваясь, — про одного горе-путешественника. Застрял он как-то на пустынном острове. А потом взял и чудом оказался на материке. И вот нам, ученикам, предложили разузнать, как же это ему удалось. Мне сейчас кажется, что мы тоже застряли… Не двигаемся, а просто качаемся на волнах, и нет на самом деле никаких полночных земель и никакого Симпегалиса.

— Тогда как ты объяснишь вот это? — спросил капитан Ланко Сивый, указывая куда-то вперёд.

Тимбер посмотрел сначала на капитана, потом на его палец, а затем вдаль. Пришлось прищурится, чтобы разглядеть на линии горизонта короткую серую полоску, вклинившуюся в невидимую нить, делящую небо и воду.

— Сосновый мыс! — обнадёживающе произнёс пузатый Ланко.

— Это Симпегалис? — спросил Тим.

— Нет, мой дорогой посол, — засмеялся капитан. — Это ещё далеко не Симпегалис. Но это самый настоящий север, как мы его называем. Хотя, для местных, север — ещё дальше на полночь.

Тимбер вглядывался в горизонт и старался подавить нарастающую тревогу. Теперь ему казалось, что они вот-вот утонут. Что «Пёрышко» не дотянет до берега; разобьётся о подводные скалы или же вовсе попадёт во власть злого ветра, который унесёт их обратно в бесконечное море.

— А далеко ещё? — спросил Тим.

— О да, дружище! Теперь ты постоянно станешь смотреть на горизонт и думать о суше! А далёкая земля будет маячить там; такая крохотная! Тебе будет казаться, что мы к ней совсем не приближаемся. Так что советую, господин посол, найти своей заднице занятие, а то все глаза проглядишь! Нечем будет потом на девок пялиться!

Тимбер попытался встать. Ноги его затекли, а кожа сыпалась песком от прикосновений холодных, влажных одежд. Тим сделал несколько шагов по палубе, держась рукой за клетку со спящим волком. В нос ему ударил запах дыма: это в центре ладьи на песочной подставке снова развели костерок. Не думая ни о чём, кроме живительного тепла, Тим подошёл к очагу, сел на корточки и протянул руки к пламени. Его всего начало знобить и даже трясти от холода. Голод скрутил живот, в глазах потемнело. Тимбер почувствовал, что теряет сознание и куда-то падает. Кто-то взял его за плечо и прижал к себе. Юный посол прильнул к чему-то тёплому, а потом лёг на чьи-то колени. Ласковая рука поправила его веточки и накрыла ухо. Послышался успокаивающий женский голос. Слова детской колыбельной убаюкивали:

Тени рощи сохранят

И деревья, и ребят.

Ни один тхеоклемен

Не возьмёт тебя в свой плен…

Тим уснул.

Разбудил юного посла лютый волчий вой: ясная ночь и ломаный свет Гранёной Луны вновь овладели разумом зверей. Тим открыл глаза и понял, что лежит на коленях у вожатой Рики. Не успел он поблагодарить её и извиниться, как она вскочила и побежала с остальными союзницами унимать зверей.

Более трёх часов хищники метались, не зная покоя. Рты их пенились, а глаза будто превращались в драгоценные камни, сияющие отражённым от луны голубым светом. Тим заметил, что «Пёрышко» подошло совсем близко к Сосновому мысу и продвинулось даже немного дальше, следуя теперь вдоль берега, возвышающегося с правого борта кривой сизой мглой.

Гранёная Луна медленно прошла по небосводу совсем невысоко над горизонтом; верный знак завершения ежегодного цикла. Оставалось каких-то два часа — и рассвет. Но тут волки внезапно смолкли. В безветрии все услышали резкий плач далёкого рожка. Ланко Сивый распихал всех, кто стоял у него на пути, добрался до кормы и вгляделся во тьму.

Снова рожок! Тимбер заметил по левому борту далеко в море оранжевый огонёк. Рядом с ним тут же возник и второй.

— Подземные твари! — выругался Ланко и крепко стукнул кулаком по борту. — Увидели! Они увидели наши задницы!

Капитан рвал и метал, бормоча что-то себе под нос. Он даже не обратил внимание на волков, которые снова принялись выть и даже кидаться на стены клеток, просовывая лапы между прутьев в надежде схватить кого-то и растерзать.

— Нам требуется знать, что происходит! — резко обратилась к капитану вожатая Рика.

— Задница происходит! — выругался тот, отмахиваясь, но нуониэлька крепко схватила его за руку.

— Варварийцы! — злобно процедил он сквозь зубы. — Варвары, по-вашему.

— Они вроде пиратов на Южном Море, — добавил Тим, заметив неуверенность Рики.

— Вроде пиратов?! — усмехнулся капитан. — Нет, мой дорогой посол, они вроде вас: чудовища! Только люди.

— Ты из Торговой Унии, Ланко! — вставил помощник Боща, подойдя к капитану. — Они не посмеют!

— Да, из Унии, — как-то нерешительно подтвердил Ланко. — Но договор с варварийцами действует только во время сезона. А он — кончился! К тому же это плавание не зарегистрировано в Унии. Теперь всё зависит от их настроения. А настроение у них будет скверное! Эти дикари не мочатся в Найноэльское море! Не плюют в него и куриные кости не бросают! Всё в бочку — и на сушу! Море для них — священно! Так что ходить по их морю, людям Равнин разрешается только в сезон.

Вновь зазвучал рожок. Теперь гораздо громче. Огоньки приближались.

— Они с подветренной, Ланко! — вдруг предложил Тим. — Оторвёмся!

— Куда ты оторвёшься?

— Надо идти к берегу! — настаивал Тим.

Ланко задумался. Потом он оглядел собравшихся вокруг. В сырой мгле ночи на него взирали бледные, холодные лица испуганных людей. Нуониэльки хмурились, а волки бешено подвывали в своих невольницах, сверкая ледяными искрами зрачков.

— Зело скорые у них корабли! — раздосадовался Ланко.

— Добром наша встреча не кончится! — сурово заметил Тимбер.

— Не кипятись, сучок! — отмахнулся капитан. — Откупишься! Драгоценностей и безделушек у тебя хоть отбавляй!

— Мы не станем рисковать своими жизнями! И союзницами! — решительно заявил Тим и вплотную приблизился к Ланко.

— В одном ты прав, сучок: сложно торговать с тем, кто приставил нож к твоей заднице! — почесав пузо, ответил капитан. — Но у вас есть волки!

— Выпустим зверей, и они растерзают варваров! — сказала Рика. — Но с варварами растерзают и нас; союзницы не имеют власти над животными во время Гранёной Луны.

— Луна не скоро уйдёт! — добавил Тим.

— До рассвета два часа! — сказал Ланко. — А варварийцы подойдут к нам за полчаса! Думаю, сможем договориться!

— Ланко Сивый не может этого гарантировать! — стукнув по борту кулаком, выпалил Тимбер.

— Предлагаешь драпать?! — одёрнув нуониэля, начал капитан. — Заметив, что ладья уходит, они поймут: мы боимся. И плевать им тогда, что у нас ладья Унии! А если это сам конунг Худрагг Огневолосый? Все знают — он пленных не берёт!

— Тем более! Или вы уверяете, что варварийцы будут более подходящей компанией для дам, нежели ваши моряки?

Рика, Мари и Лиридия переглянулись. Молодые девушки дрогнули и ухватились за свою вожатую.

— Союзниц надо защитить! — твёрдо заключил Тим.

Огоньки становились всё крупнее. На подходящем судне забили в барабан.

— Я слышал, варварийцы — исключительные храбрецы, — сказал Тимберу Гиди. Это был первый раз за всё путешествие, когда Агидаль заговорил с нуониэлем.

— Постараемся скрыться в лесах! — настаивал Тимбер.

Моряки стали перешёптываться. Лири и Мари уткнулись в грудь Рики и захныкали.

— Похоже, я начинаю понимать выражение: «сучок в заднице»! — рявкнул Ланко; твёрдый голос подействовал на всех успокаивающе. — Будь по-твоему! Высадим весь ваш лес! Из драгоценностей возьмите только самое необходимое. Остальное оставьте на «Пёрышке». Мы скинем вас на берегу, а сами попробуем уйти в сторону. Надеюсь, горцы прилипнут, а как найдут все ваши посольские цацки, обрадуются добыче и не станут высаживаться, чтобы отыскать вас.

— А как же мы? — спросил помощник Боща.

— Ланко Сивый и не такие дела решал! Уж ты-то моему слову веришь?

— Ланко! — заорал на него вдруг Боща. — Если мы помрём, ты будешь должен мне два бочонка медовухи!

Капитан, не позволявший подчинённым подобного тона, медленно повернул своё объёмное тело к помощнику. Потом нахмурился и зашипел.

Боща стоял перед ним, выкатив грудь вперёд.

Капитан резко выкинул ладонь вперёд, предлагая помощнику крепкое рукопожатие. Боща ударил своей мозолистой клешнёй по длани Ланко.

— Ну что стоите, твари! — заорал Боща. — К веслу! Покажем, как гребут те, кто не страшиться отлить в Найноэльское море!

Ладья круто взяла вправо. Ланко прекрасно знал здешние воды и уверенно повёл «Пёрышко» прямиком к большому тёмному массиву, разделяющему звёздное небо и серебристый блеск воды. Варвары приближались, но теперь не так скоро.

Подойдя к берегу, Ланко отрядил несколько моряков помогать стаскивать с ладьи клетки с волками. Тимбер и Агидаль занялись остальной посольской поклажей. Первым делом Тим схватил куль с личными вещами и длинный ларец. Следуя за теми моряками, что уже вытащили с палубы одну клетку, Тимбер перепрыгнул через борт. У берега оказалось не так глубоко: всего лишь по пояс. Однако на подводных камнях ноги нуониэля подкосились, и он чуть не упал под воду. Сделав с дюжину шагов, Тимбер ступил на сушу. Берег, покрытый галькой, резко обрывался жёстким кустарником и забирал вверх, превращаясь в сосновый лес. Всего этого нуониэль не видел в темноте, а лишь ощущал; стук камешков под подошвой сапога, отзвук накатывающих волн, запах старой хвои. А вот что он хорошо видел, так это огоньки на корабле варваров. Морские разбойники приближались.

Тимбер кинулся к подлеску и пробил себе дорогу сквозь жёсткий кустарник. Там, по выступившим из-под земли корням, он взобрался на склон. Очутившись на лесной опушке, Тим скинул самоцветник, пожитки и поспешил обратно.

— Сюда! — закричал он морякам. — Здесь тропа!

Не теряя времени, он подскочил к несущим клетку и взялся за шест, отпуская одного моряка заниматься следующими волчьими невольницами.

— За мной! — нервно выпалил он, и двинул к подлеску.

Зверь в клетке рычал и кидался на стены, просовывая свою клыкастую, пенную пасть сквозь жерди, в надежде укусить. Гранёная Луна висела теперь над самым горизонтом, рисуя на море бесконечную светящуюся полосу, идущую с далёкого запада до мглистого берега, где впопыхах разгружали ладью.

Тимбер резко вдыхал и ещё резче выдыхал, спешно переставляя ноги по округлой гальке. Мокрый шест скользил в руке и жёстко давил каким-то сучком на плечо. Правой рукой нуониэль раздвинул кустарник и оцарапался. Дальше пошли сосновые корни и крутой подъём. Резко клетка стала легче, но внизу моряки забуксовали. Тимбер сообразил, что вес сместился, и тем, кто снизу, стало тяжелее. Нуониэль запрыгнул на последний бугорок, развернулся и, взявшись двумя руками за жерди, потянул клеть на себя. Волк, напуганный тем, что его невольница так накренилась, не кусал Тима за пальцы, а старался удержать равновесие. Но как только клетку втащили на опушку, зверюга вновь впал в бешенство, стал бросаться на жерди и грызть канатные узлы по углам.

— Ещё девять! — рявкнул Тимбер, и мигом поспешил на берег.

Морские разбойники приближались так быстро, а груза оставалось так много, что никто уже не верил в успех побега. Но Тима охватило неистовое воодушевление и страх, отчего он не позволял себе передохнуть ни мгновения. Юный посол спешил и своим примером заставлял торопиться остальных, напуганных, выбивающихся из сил живых существ, суетящихся на маленьких круглых прибрежных камешках.

Гранёная Луна коснулась окоёма. «Пёрышко» медленно двинулось вдоль берега. А длинная лодка варваров, вся в факелах, с высоким носом, украшенным головой чудовища, врезалась в каменистый берег. К этому моменту Союзницы и Тимбер с Агидалем попрятались в лесу. С ладьи удалось снять восемь волчих клеток. Пять из них успели унести в лес, а три остались на берегу.

Раздалось оглушительное пение рожка. С лодки в воду спустились тёмные фигуры. То ли на их широких плечах лежали толстые шкуры, то ли шеи их были коротки, но издали, во мраке, они казались не людьми, а живыми снопами сена, двигающимися враскачку. Ни рук, ни ног различить оказалось невозможно. Речь варваров стучала и хрустела грубыми словами. Глубокие голоса походили на рычание.

Три волка в клетках на берегу разбушевались не на шутку. Сутулые фигуры молча приближались к невольным зверям. Снопы остановились у невольниц, зарычали. Две сутулые тени навалились на клеть и перевернули её. Это лишь раззадорило невольного зверя.

Один из варваров отличался исполинским размером. Этот сошёл с лодки последним. Двигался он медленно, а при нём неотступно следовали двое с копьями и щитами. Когда он оглядывал берег, Тим заметил, как в лунном свете серебром блеснула его короткая квадратно-остриженная борода.

Тимбер и Агидаль залегли в яме под корнями у самого края опушки. Юный посол отчётливо слышал, как союзницы прямо над его головой спорят по поводу зверей. Рика вцепилась в одну из клеток и силилась открыть её, а Мари и Лири тщетно пытались оттащить вожатую в укрытие.

Заслышав громкие голоса Тимбер понял, что тёмные фигуры вот-вот взойдут с берега на опушку. Девы смолкли. Щёлкнул затвор невольницы. Тим почувствовал, как дрожит земля от спешного волчьего бега.

Мгновением позже появились варвары. Они стали рыскать по кустам и пинать волчьи клетки. Звери безумствовали.

Внезапно всё стихло. Тим чуть приподнял голову и увидел, как на опушку вышел великан. Волки почуяли мощь и силу главаря и теперь опасливо рычали.

Тимбер видел, как этот бугай медленно прошёлся перед клетками и остановился у крайней, под которой и прятались нуониэль и Гиди. Когда варвар схватил угловую жердь и потряс невольницу, Тим заметил, что нижний угол клетки висит над ним, в вершке от носа. Клетка шаталась и вполне могла бы сползти с опушки прямо на затаившихся путешественников.

Варвары спорили. Тимбер не знал их языка, но отчётливо услышал усмешки: «Ist inte Firdir![2]» Из книг он знал, что Фирдир — мифический волк варварийцев, который пожирает их богов.

Главарь взял копьё из рук своего человека и подошёл к клетке. Тим не видел, что происходит. Зверь зарычал сильнее.

— Inte Firdir! — загоготал бугай и сделал выпад.

Волк заскулил и тут же стих.

Тим схватил Агидаля за руку и зажмурился. Посыльный мастера Инрана закрыл нуониэлю рот совей ладонью; видимо, испугался, что тот закричит.

И вот ещё один волк взвизгнул. Этот звериный крик будто пронзил самого нуониэля; он вздрогнул, чуть не выдав шорохом укрытие.

Главарь варваров подошёл к третьей клетке и снова пронзил копьём волка. Тимбер и Агидаль слышали шаги великана. Слышали, как сминалась трава под его обувью. Спрятавшиеся в яме путники почуяли запах чужеземца; как воняет его потная одежда. Отчётливо выделялся в палитре запахов и фимиам крови на железном копье.

Великан остановился над ямой у клетки с Белкой. Зверь отступил в угол. Клеть ещё больше накренилась. Тим услышал дыхание волка.

Удар!

Конструкция содрогнулась и стукнула Тима углом в висок. Потом нуониэль почувствовал, как его щеки касается волчий хвост. Всё замерло и стихло. На лоб юному послу медленно потекла тёплая волчья кровь. Тим был уверен, что она вытекает из самого сердца зверя. Из сердца, что стало неотличимо от камня.

[1] U strave! – (лан.) К оружию!

[2] Ist inte Firdir! – (вар.) Это не Фирдир!

Глава 5 «Тепло кладки»

Опустившаяся на лесной берег утренняя дымка, превратила пейзаж в унылое зрелище. Все краски: гальки, леса, воды, осиновых листьев — будто решили не пробуждаться ото сна и не загораться своим обыкновенным тоном. От блеклости окружения пробивал озноб. Хотелось тереть ладонями руки выше локтей.

Агидаль бродил по береговой гальке, иногда подбирая что-то, валявшееся под ногами, рассматривая и выкидывая в тихо накатывающие волны. Вдали, если прислушаться, звучал рожок варваров. Но он был где-то там, за туманом, за толстой, непроходимой стеной пустоты и холода.

Тим не хотел двигаться. Он лежал на спине в яме и держался за выступивший над головой сосновый корень. Нуониэль вперил взгляд в одну неопределённую точку, и лишь ноздри его мерно раздувались, когда юный посол вдыхал хладный воздух сурового утра. Волчья кровь запеклась на лице толстой полосой, идущей от макушки вниз по лбу. Спотыкаясь о желтоватую бровь, чёрный след сходил на переносицу, а затем, задев глаз, спускался на щёку и дальше сквозь щетину на подбородок и шею. Всё заканчивалось пятном, размером с полгруди, растёкшимся по зелёной тунике.

Тимберу пришла мысль, что он похож на героя древних сказаний. Он пережил ужасные вещи и теперь сидит в крови, чувствуя, что слава победителя омрачена великой потерей. Тим давно хотел оказаться в положении героя-страдальца. Но, имея развитый ум, прекрасно понимал, или же просто убеждал себя, что в нужный момент всё получится не так как в воображении. Теперь, в яме под клеткой с убитым волком, Тимбер чувствовал себя ужасно, но не потому, что так должен чувствовать себя выживший герой из легенд, потерявший что-то важное. Тим ощущал себя глупцом и кривлякой. Причём самого дурного толку — тайным кривлякой. Воображалой. Но хуже всего для юного посла оказалось то, что он сидит и думает ни о ситуации, ни о друзьях, даже ни о мёртвых зверях, а о себе. Впрочем, не столько о себе, сколько о том, как он сам себе представляется. Это напоминало игру в переодевания. Только не сам Тим прыгал в разных одеждах перед зеркалом, а его разум примерял ситуации и разглядывал себя в них.

Нуониэль пошевелился. Засохшая кровь потрескалась, и кусочки посыпались на песчаную почву. Горе-герой поднялся, отряхнул одежды, поправил как мог веточки, и пошёл в кусты по нужде.

Оправившись, он вышел на берег. Агидаль, блуждающий вдалеке у кромки воды, поднял очередной камушек. Заметив нуониэля, посол мастера Инрана с минуту постоял, подбрасывая камень на ладони, а потом швырнув в воду.

Тим подошёл к одной из разломанных клеток. Галька вокруг почернела от крови. Прутья невольницы торчали в разные стороны белыми, лоснящимися изломами. На одном из таких расщеплённых шестов Тимбер заметил крупный клок серой шерсти.

«Не Фирдир», — пронеслось у него в голове.

Взобравшись на опушку, юный посол увидел союзниц. Вожатая сидела на земле поджав под себя ноги. Перед ней лежало бездыханное тело Белки. Прильнув к пустой клетке, беззвучно плакала Лиридия, а Мари стояла в сторонке. Молодая союзница поглаживала единственного оставшегося в живых серого хищника, смирно сидевшего подле неё.

Подойдя к мертвому зверю Тим опустился на колени напротив Рики. Белка выглядел худым и как бы меньше; будто смерть ужала его, скукожила. Нуониэль медленно коснулся белой шерсти на груди: всё такая же мягкая, она более не грела руку.

Вожатая казалась старше своих лет: неглубокие морщины на лице нуониэльки сделались темнее и суше.

— Дикари не те, кто бегут сквозь чащу наравне со зверем, — тихо произнесла она, — но те, кто видит в звере лишь шкуру.

— Этот волк был вашим? — спросил Тим.

— Если бы на ладье был мой волк, всех этих варваров… — слова застряли у неё в горле. Вожатая вздрогнула.

— Мы похороним их, — сказал Тим, после продолжительной паузы.

Рика не ответила. Она поднялась, подошла к Мари, и стала ласково укладывать её пышные, золотые веточки. Один сиреневый лист оторвался от толстых и гибких локонов. Вожатая подняла его и долго рассматривала.

— Сезон твоей юности окончен, — произнесла Рика, и вложила лист в руку Мари. Девушка покрутила его, а потом перевела взор на Тима. Она ни нахмурилась, ни сверкнула глазами, а просто выпустила из руки этот бесполезный лист, встала и пошла прочь. Серый зверь спокойно последовал за ней.

Лиридия, стоявшая у клетки, на Тимбера даже не взглянула. Она приблизилась к своей наставнице, а та нежно погладила девушку по плечу. Затем обе скрылись где-то за деревьями.

Снова спустившись на берег, Тимбер застал Агидаля, сидевшего на выступившем сосновом корне. Человек накинул себе на плечи тяжёлый кожаный дождевик, и даже натянул на голову капюшон.

— Холодно, — произнёс Тимбер, дабы хоть что-то было сказано. Посыльный не ответил.

Фыркнув, молодой нуониэль твёрдой походкой зашагал вперёд по гальке, пока не дошёл до воды. Мелкие волны, лениво хлюпали о круглые камушки. Тимбер долго стоял, глядя на горизонт. Потом он так же неожиданно пошёл обратно, взобрался на опушку, отломал от клетки крепкую жердь и стал копать землю, возле Белки. После нескольких резких взмахов сделалось очень тепло и пришлось скинуть дождевик. Через несколько минут Тимбер снял и льняную рубаху. Земля оказалась влажной, и, дабы не вымазать штаны, Тим разделся до трусов.

Разделив свои веточки на две части, он скрутил каждую из них в объёмный узел, чтобы не мешали работе. Нуониэль кряхтел, старался. Деятельность занимала его. Пусть никто не хочет с ним разговаривать! Они сколько угодно могут думать, что волков убили из-за него! Это нелепо! Да, требовалось принять решение. И быстро! Мог ли Ланко Сивый гарантировать, что варвары не тронут союзниц? Сразившись с этими морскими налётчиками, выжил бы он — юный посол? Яростны и искусны в бою люди полуночи, а покинувший Школу нуониэль посетил всего несколько уроков ратного дела. По правде сказать, он только и умел, что вынимать из ножен меч. Тренировал он этот приём каждый день. Даже если рядом не оказывалось меча, Тим использовал палку. Кривую, короткую — совсем не похожую на тонкие, остроконечные мечи братьев. С палкой Тимберу нравилось больше, ведь с ней движения выходили ладно.

Когда работа была завершена, Тим оделся, вытащил из кустов мешки с вещами, отыскал там топорик и нарубил из сломанных клеток дров для костерка. Он решил сидеть у огня до тех пор, пока союзницы не вернуться: самолично хоронить Белку и других волков Тим не хотел.

Первым на опушку поднялся посыльный. По-свойски взяв топорик и нарубив несколько полешек, Гиди подсел к костерку. Порывшись в вещах, которые они успели стащить с «Пёрышка», человек расстроился: из съестного имелось лишь несколько варёных рыбёшек. Они лежали в корзине-плетёнке, завёрнутые в тонкую промаслённую кожаную тряпку. Кто тащил корзину — уже и не вспомнить, но впопыхах её, видимо обронили, и от этого, снедь обильно присыпало песком. Агидаль сходил к берегу и помыл варёных рыбёшек, отчего они ещё больше развалились. Когда он вернулся, на опушку пришли и союзницы. К общему столу девушки добавили вдоволь брусники, горсть лесных орехов и трёх зайцев, пойманных волком.

Готовили зайчатину молча, ограничиваясь лишь вопросами о том, имеются ли кастрюли, шампура, соль и прочая бытовая чепуха. Союзницы ловко разделали длинноухих, и вообще, ни в чём не уступали опытному Агидалю по части походной жизни.

Поели также в тишине, разделив всё поровну. Первой поднялась от костерка Рика. Она положила Белку в яму. Союзницы помогли ей с остальными волками. После они закопали звериную могилу.

— Да следуют духи ваши за ветром сквозь леса, — произнесла Рика и пошла на берег. Там она вымыла руки и немного поглядела вдаль. Вернувшись, вожатая сказала:

— Быть тут далее и опасно, и бессмысленно.

— А что теперь не бессмысленно? — спросил Агидаль.

— Уходить.

— И есть только одна дорога, — добавила молодая Мари, поправляя свою златолиственную гриву, — домой!

— Нас приставили к посольству для сопровождения зверей, — объяснила вожатая. — Теперь их нет.

Агидаль обернулся на волка, смирно лежавшего на краю опушки и увлечённо грызущего ароматные заячьи кости.

— Да и посольства нет, — буркнула Лиридия и отошла к сломанной клетке, где ещё вчера сидел Белка.

— Я не ведаю, как вы, господин посол относитесь к произошедшему, — начала Рика.

— А я знаю! — злобно воскликнула Лиридия, и решительно подбежала к костру. — Мы — стая Волка! Muri oke! Нет нужды защищать нас! И не было!

— Это запоздалая ярость, Лири, — спокойно произнесла Рика.

— Но справедливая! — не унималась девушка. — Кто мог бы сражаться, тому стоит сражаться! Так учили нас! Но всё случилось по-иному! Мы бежали! Мы потеряли зверей! Тропа, на коей мы стоим — мертва!

Она резко отвернулась и ушла, скрывшись за деревьями.

— Это горькая правда, господин посол, — сказала Рика. — И всё же не стоит серчать на юную союзницу.

Тут из леса обратно выскочила Лиридия; она будто нарочно не отошла далеко, желая подслушать, что же будет дальше, но не сдержалась уже при первых словах вожатой.

— Вы не можете так говорить с ним! — накинулась девушка на старшую. — Мари, скажи ей, что так нельзя! Или вы ждёте, что он проявит уважение к вашему дому? Господин то, да господин сё! Если нам теперь идти назад, то я не желаю всю дорогу слушать, как вы унижаетесь перед не пойми кем!

— Ты говоришь о…

— Я говорю о том, кому собственный отец не пожелал дать своё семейное имя!

— Довольно! — строго приказала Рика.

— Мы можем все переругаться, — вступил в перепалку Агидаль. — Ещё успеется понять, кто в чём виноват, и как лучше было всё устроить. Сейчас самое важно — решить, что делать.

— Тогда нечего обсуждать! — нахмурилась Лири, сложив руки на груди. — Мы уходим!

— Вожатая стаи всё ещё я, — напомнила союзнице Рика. Зелёные тройчатые стебельки её травинок начали раскрываться нарастающему дню, делая причёску объёмной, а лицо моложе. — Выбираю тропу я. И как идти по ней тоже.

— И это самый сложный вопрос, — сказал Агидаль. — Ясно, что вы решили уходить. Но как? Ладьи у нас нет!

— Пойдём к проливу Монндоэ, — пожав плечами, ответила вожатая.

— Интересные дела! — удивлённо отметил Гиди, после неловкой паузы. — Путь неблизкий. А что там?

— Рыбаки. Они перевезут нас.

— Если договоритесь, — усмехнулся Агидаль.

— А нет, так дождёмся глубокой зимы: перейдём пролив по льду, — решительно вставила юная Мари.

— Даже если по льду! Оттуда до наших лесов всё ещё далеко! Однако то хотя бы полуденный берег! Но, не станем заглядывать так далеко. До пролива Монндоэ ещё добраться надо. Я в здешних лесах не бывал; только карты видел — и то плохие. Всё же, чую, путь неблизкий.

— Мы умеем ходить по лесам, человек! — гордо заявила Рика.

— Ах вот как! — усмехнулся Агидаль. — Ну что же, посмотрим! Монндоэ у нас на восходе. Я не слышал о городах и поселениях в этих краях. Значит, дорог здесь также нет. Как именно вы собираетесь идти? Да ещё и без карты!

— Пойдём строго на восход, — надменно отвечала Рика. — Если не отходить сильно влево, то упрёмся в конец залива Абати. Оттуда возьмём вправо и неизбежно достигнем другого залива, имя которого я не помню. Он небольшой. Обогнём его и оттуда строго на полдень. Если я правильно считаю, то весь путь не длиннее тропы от Школы до Альхона. Только наискосок.

— Только наискосок… — вздохнув, повторил Гиди. — Сколько же то дней будет?

— Дюжина. Возможно, две седмицы.

— А теперь послушайте, что я скажу, — поправив тростинкой поленья в костерке, начал Агидаль. — Это ваше «только наискосок» превратит дюжину дней в двадцать. И у вас не будет ровной тропы, где за каждым кустом раскинулась гостеприимная деревушка с людьми-слугами: ещё пяток дней накидывайте. Не стоит также переоценивать свои силы: не станете же вы идти каждый день! Три — четыре дня. От силы пять! После потребуется с денёк полежать, отдохнуть. А часто ли вы ходили из Школы в Альхон зимой? Сегодня двадцать девятое грязника. Вот-вот начнётся грудень, и здесь, ближе к полуночи, он трошки студёней, нежели в наших краях. Если никто из вас не заболеет от холода, если ваш волк ежеденно будет снабжать вас зайчатиной, если вы не собьётесь с пути и проявите невероятное усердие, то в самом лучшем случае, к проливу вы подойдёте через месяц. Но если вы доберётесь туда за два месяца, я всё равно сочту ваш переход достойным восхищения.

— Зря ты рассказываешь мне о тяготах пути, человек, — строго ответила Рика. — Если знаешь иную тропу, то молви о ней. А нет, так собирайся в путь!

— Иной тропы я не знаю, — отмахнулся Гиди. — Но и ваша меня совсем не радует.

— В таком случае нет надобности медлить, — заявила Рика. — Господин посол, вы должны решить, что из вещей мы оставим тут: лишний груз нам ни к чему.

Тимбер не ответил. Он поднялся, подошёл к наспех сваленной куче хлама и хотел было приступить к отбору, но, о чём-то задумавшись, побрёл с опушки в лес. Тим слышал, как молодые союзницы что-то пробормотали на счёт его несуразного поведения. Воздух среди деревьев казался влажным. Пожухлая трава вязала ноги. Даже сквозь добрые красные сапоги Тим чувствовал холод, исходящий от глубокого лесного ковра. Сердце застучало сильнее, а в животе прихватило. Такие ощущения накатывали и раньше. Например, когда он первый раз отправился в Школу. Или вечером накануне урока в Классе Воинов, где Тиму предстояло встать против другого ученика с деревянным мечом. В горле образовался ком. Он сильно давил, жёг; от него бросало в дрожь, а самым мерзким оказалось то, что на глазах выступили слёзы. Тяжёлые слёзы. Моргнёшь, и потекут по щеке.

Тим спешно взошёл на опушку, остановился подле Рики, и, не глядя ей в глаза, что-то очень тихо сказал.

Вожатая ответила не сразу:

— Ничего дельного в этом нет!

— И всё же! — понуро глядя в сторону, отвечал Тим.

— Это не ваше решение, господин посол! — голосом встревоженной матери, объявила Рика. — Это решение вашей гордости и неопытности!

Мари тихонько подошла к Лири:

— Я не понимаю о чём они толкуют.

— Такой тропы нет! — продолжала Рика.

— А давайте без недомолвок! — нахмурился Агидаль. Девушки взялись за руки и одобрительно глянули на человека.

— Вы отправитесь домой без меня, — объявил дрожащим голосом Тим. — А я пойду вперёд. Мне поручили дело.

— Уж извините меня, юный росточек, — вперив руки в боки, возмутилась Рика, — но вам следовало бы послушать, что говорят взрослые! Тропа гордыни ведёт к гибели! И тут, уверена, господин Агидаль полностью меня поддержит!

— Пойти вперёд? — ахнул Гиди, захлебнувшись от смеха. — Куда?

Тим направился к вещам и стал что-то искать.

— Не думаю, что мы успели вытащить тюк с приказами, — заметил человек.

Тим резко обернулся и потряс в воздухе папкой. Затем он развязал бечёвку и стал перебирать пергаменты. Не выдержав ожидания, Агидаль выхватил один из листов.

— Список имущества посольства, — прочитал он. — А где наставления мастера Инрана? Что он просил сделать нашему великому посольству? А консул? Жрать ему лысых собак! Ах да: наш важный господин посол прочитал всё по пути сюда! Возможно, он запомнил, что именно нам требуется сделать? Или мы помним имя того короля, к которому надо обратиться? Ой-ой, постойте! Наш посол помнит, как назывался город, в который направлялось «Пёрышко»!

— Ваши вопросы остры, господин Агидаль! — поддержала Рика. — Но они меркнут, если задуматься над тем, как именно господина Линггера отослали в этот путь. Они сказали, что леса наши в опасности! Пусть! Они молвили, что нет никого кроме Тима, способного отправиться в путь. Как же так? Неужели не нашлось никого во всём Лойнорикалисе, готового встать на эту тропу? Али вы столь особенны? Обладаете редкими талантами? Возможно, им вас просто не жалко? Вот вопросы, которые следует извлечь из безмолвья!

— Но стая Волка последовала за мной! — робко заметил Тим.

— Стаю Волка отправили приказом те, кого сейчас нет с нами! — резко ответила Рика. — Кто может сражаться, тому стоит сражаться! Кто говорит о битве, тому на неё и идти! Наши леса в опасности? Так они говорят! Что это за опасность, которой некому противостоять, окромя мальчишки? Но стая Волка видела достаточно! Леса останутся, а те, кто силятся вершить нашу судьбу рано или поздно исчезнут. Сгинуть молодым — дурная тропа!

— Всё так, — всплеснув руками, ответил Тим, и, украдкой, чтобы никто не заметил, смахнул с глаз слёзы. — Я плохо понимаю, что требуется от нашего посольства. Я не помню названий мест, куда надо пойти. Я не знаю, как звать короля, у которого мне просить помощи. И я поддерживаю возвращение домой. Однако, обратно я не отправлюсь. Пока не отправлюсь. Мне нужно подумать. Подумать и решить, как именно требуется поступать. Вы говорите верно, вожатая Рика Оксали: я не вижу правильной тропы. Но я не найду её, если сейчас развернусь.

— Громкие слова! — сложив руки на груди фыркнула Мари. Она отвернулась, шурша золотыми листьями.

Агидаль как-то странно глянул на девушку, а потом отошёл к костерку, сел подле него, скрестив ноги, и подбросил в пламя полешко.

— Ты, Агидаль, волен отправиться со стаей, — буркнул Тим, не глядя на человека.

— Сам знаю, что делать! — пробубнил в ответ посыльный мастера Инрана, а потом продолжил так, чтобы все слышали:

— Сейчас никто никого не переубедит. Каждый останется при своём решении. Следовательно, не будем терять времени! Если разделяемся, то и спасённое с ладьи надобно поделить.

— Нам ничего не надо! — заносчиво воскликнула Мари, но Лиридия, стоявшая подле, тут же шлёпнула свою подругу. Та смолкла.

Сначала никого не воодушевляло разгребание вещей, но скоро деятельность успокоила путников, позволила им отвлечься от споров и претензий. Каждый получил возможность осмыслить случившееся и сказанное. Настало всеобщее примирение.

Многое из вещей посольства осталось на «Пёрышке». Ни важных указаний мастера Инрана о цели путешествия, ни заметок Лария Дисидуария — отца Тима, путникам обнаружить не удалось. Не нашли и бисерницы с самоцветами. Осталось на ладье и кое-что ещё, но досаднее прочего показалось отсутствие церемониальной одежды посла. Пусть куль с этими дорогими платьями и весил немало, всё же он мог на что и сгодиться.

Первым, что Тим отложил для себя стала кипа его пергаментов с описаниями Линггерийской долины. Гиди при этом ничего не сказал, хоть ухмылисто скривил рот.

К кипе Тимбер приложил и бесполезный теперь список имущества. Последний сохранившийся документ — Заверенный Посольский Свиток в латунном футляре нуониэль заткнул за бечёвку, которыми обвязал свои записи.

Серебряная Шкатульная картинка почти ничего не весила, но имела ценность кажется во всех уголках Эритании. Эту вещицу Тим передал лично Рике на случай непредвиденных трат или откупа от недружелюбных охотников за чужим добром. Бруски из лунного камня тоже поделили: Рика и Тим взяли по одному.

— Семена идэминеля! — объявил Гиди, показывая склонившимся над вещами маленькую коробочку. — Десять штук.

— Разделим пополам, — предложила Рика. — Авось кому из нас доведётся встретить того, кто сможет их высадить!

Тим высыпал себе на ладонь пять маленьких тёмных крупинок, а потом аккуратно поднял одну из них:

— Это посадим на могиле.

Затушив костерок и скинув остатки разобранных клеток в кусты, путники окружили одинокую могилку. Лиридия связала из палочек могильный знак, напоминающий букву «н» и воткнула его в холмик сырой земли. С «Пёрышка» удалось спасти и маленькие бутылочки с соком таинственного цветка идэминеля. Один из пяти хрупких сосудов разбился. Такой сок имел большую ценность, поэтому, когда Тим положил свою бутылочку на могилу, Рика заметила, что это безрассудно: лечебные свойства сока могут здорово помочь в пути по неизвестным землям. Нуониэль заметил, что Мари и Лиридия также не одобрили такую браваду, поэтому он спрятал сок в карман зелёного дождевика.

— Я надеюсь получить от вас вести с первыми ладьями по весне, — сказала Рика, когда настал час прощаться.

— К весне, может, и сам вернусь, — ответил Тим, обнимая вожатую.

— Да будет так, сынок! — вздохнула Рика. — Неси свет сквозь тьму, Тимбер из Линггерийской Долины!

— Eni freu loi, — ответил он на ланнийском, и с почётом поклонился.

Девушки отделались робким кивком и молча направились в глубь леса. Рика глянула на волка, смирно сидевшего подле.

— Guroke, madu! — скомандовала она, и зверь метнулся в чащу.

Подойдя к краю опушки, Рика обернулась.

— Господин Агидаль? — окликнула она посыльного. Но тот продолжал стоять рядом с Тимом.

— Госпожа Рика, я понимаю, что моё решение может показаться странными, — начал Гиди, переминаясь с ноги на ногу. — Я не сомневаюсь, что настойчивость доведёт вас до пролива Монндоэ. Вас трое. Даже четверо.

— Я предполагала, что дома вы ожидаемы семьёй, — удивилась вожатая. Девушки подошли к ней и непонимающе стал смотреть, то на Гиди, то на свою Рику.

— Это так, — отвечал посыльный. — И мне приятно, что вы, нуониэлька, проявили озабоченность о моих домочадцах. Если вам доведётся попасть в Лойнорикалис раньше нашего, то будьте добры — сообщите моим о сегодняшнем дне. Скажите, что последний раз видели меня в добром здравии. Передавайте поклон и… И слава Триединству!

Агидаль замялся, махнул рукой и взвалил на плечи один из мешков с поклажей.

Рика задумалась, но после длительного молчания, чинно поклонилась Агидалю. Девушки на этот раз сделали то же самое, хоть по их лицам Тим смекнул, что они не понимают, зачем вожатая склонилась пред человеком. После этого, союзницы ушли в лес, а Тим с Гиди ещё долго стояли и слушали, как стихает шелест травы под женскими ногами.

— Это будет нелегко понять, — сказал Тим, когда в мире кроме них двоих не осталось никого.

— Легче некуда! — буркнул Гиди. — Идти с мужиком в неизвестность или тащиться с бабами домой! Тоже мне выбор!

— Согласен! — ответил Тим и, достав из кармана бутылочку, кинул её на могилку.

— Ах даже так?! — ухмыльнулся посыльный.

Тим повернулся к лесу, закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Головокружительно и пьяно́ делалось в душе. Мир, уже проснувшийся в городах и сёлах, тут на берегу ещё спал. Морозный воздух проходил внутрь пульсирующего тела от мокрого кончика носа до пылающей груди, раздираемой дикостью древнего леса. Тим захотел побежать по клацкающей гальке, по лесной траве и даже по морю. Веточки его налились свинцовой тяжестью, будто сами себя пожелали вырвать; они толкали в виски, в затылок, в макушку, желая сталь длиннее, дотянуться до земли, пробить влажную почву, уйти к основам мира и раздробить их в пыль! Тим знал: если сейчас откроет глаза — взор его расправит крылья из воздуха, заплетённого в солнечные лучи, и вознесётся сквозь облачные пары́ до синего неба и сияния всех светил. И тогда его — маленького юношу с девичьим именем — разорвёт пополам. И не станет веры ни в какие чудеса людей. Не останется места во вселенной никакому Триединству света, жизни и силы, имя которой лишний раз не стоит произносить, а прибудет лишь неминуемая, неотвратимая, чудопламенная весна. Та самая, выбивающая из-под ног почву и уносящая вперёд к таким мирам, что неподвластны чёрным знакам, сплетённым в колдовство безропотного томления и сизой памяти.

— Ну как, — хлопнул Тима по плечу Гиди. — Топаем?

Нуониэль опустил голову, открыл глаза и сделал самый долгий выдох в своей жизни.

— Тянуть-то нечего, — снова заговорил посыльный. — Али чего нового намыслил?

— Нет, — счастливым шёпотом ответил Тим. — Так… О весне подумалось!

Тим будто стряхнул с себя невидимую пыльцу всей прошлой дороги и глянул на скромный багаж.

— Этот мешок тебе за плечи, а этот мне, — показал нуониэлю Гиди. — Ещё мешочки на пояс: тут три маленьких и два побольше. Выбирай.

Тим взвалил на себя мешок; тугая верёвка шершаво впилась в плечо сквозь накидку и рубаху. Навесив груз на пояс, Тим глянул на меч брата.

— Ах, да! — почесав затылок, отозвался Агидаль. — Эту бандуру сам неси!

Тимберу пришлось несколько раз снимать с себя все вещи и даже плащ, чтобы приладить второй пояс с мечом должным образом. Намучившись с оружием, нуониэль плотно обернул его кожей, перевязал бечёвкой в нескольких места и закинул за плечо под мешок.

— Гроза лесных воров! — сплюнул Гиди, осматривая бравого спутника.

Нуониэль стоял, коряво расставив ноги, чтобы не упасть под тяжестью поклажи. Руки он тоже развёл в стороны, и от этого походил на какую-то пузатую ёлку; благо веточки на голове прекрасно завершали комичный образ.

Агидаль ловчее управился со своей частью вещей. В завершение, посыльный взял в правую руку заранее приготовленный походный посошок, что он смастерил из жерди от волчьей клетки. Двигался нагруженный человек так естественно, будто был для этого рождён.

— Ну, бери! — сказал Агидаль Тиму, подойдя к длинному ларцу, украшенному камнями. — Ты за один конец, а я за другой. Только, чур не дёргать при ходьбе!

Тим, грузно ступая, покачиваясь из стороны в сторону, приблизился к самоцветнику, кряхтя наклонился и, неуклюже взяв его за середину, снова выпрямился.

— Сам понесу, — серьёзно ответил нуониэль, на что Агидаль улыбнулся одним уголком рта и на мгновение закатил глаза.

— Ну, потопали! — пожал он плечам.

Тимбер медленно пошёл к деревьям. Ларец выскальзывал у него из рук, ветки цеплялись за наплечный мешок, а гарда меча успела запутаться в веточках и теперь упиралась в затылок. Гиди проводил взглядом нерадивого спутника, а потом поднял с волчьей могилы бутылочку с целебным соком, спрятав её в один из мешочков на поясе.

За́ полдень остановились на отдых. С непривычки Тим измотался и не хотел заниматься костром. И хоть день стоял влажный, прохладный, путникам не требовался огонь, чтобы согреться: под тяжестью груза они взмокли.

— Знаешь, властелинчик, — начала Гиди, сидя напротив Тима, и ощипывая подобранную ветку, — подлый ты оказывается нуониэлишка!

Посыльный достал нож и стал нарезать им стружку, складывая всё аккуратно в кучку.

— Часа три шли, а ты и словом не обмолвился, — пожурил спутника посыльный.

— Ты тоже, — ответил ему Тим, развалившийся в корнях кривой сосны. Юноша лежал с открытым ртом, положив руку на грудь.

— Я? — удивился Гиди. — Так ведь я обиделся! А ты — подлый! Зная, что я с тобой не разговариваю, нарочно мне ничего не скажешь, а прёшь с этим своим сундуком и пыхтишь.

— На опушке ты разговаривал.

— То не в счёт — то по делу! А тут? И я бы скинул всё на то, что переход тяжкий выходит: то чаща, то буерак! Да только гляжу на твою ветвистую рожу и чую, что сильно ты рад всему происходящему. И даже суровая дорога тебе мила.

Тим приподнял голову и посмотрел на собеседника с прищуром.

— Вряд ли найдётся глупец, радующийся тяжёлой тропе, — произнёс Тимбер.

— То-то и оно! — заулыбался Гиди, доставая из мешочка на поясе огниво и кресало. — Весёлого вокруг мало, а ты аж расцвёл.

— Расцвёл? — нахмурив брови, спросил Тим.

— Ох, как я угадал! — захлопав от радости Агидаль, забыв, что у него в руках огниво и кресало. Камешек звонко застучал о металлическую скобочку. — До того угадал, что ты аж на вопрос расщедрился! И сам ведь на опушке проронил что-то о весне! Неужели эта союзница столь немила тебе, что в её отсутствии легче дышится? Ну это правильно: коль баба в пыл одним видом своим не вгоняет, то и пёс с ней!

Тимбер не ответил. Он сел, размял шею, подложил в занимавшийся костерок сосновую шишку.

— Если тебя это так интересует, — начал Тим, — то я делаю заключение, что посыльный Агидаль более на меня не обижается.

— Вот об этом я и толкую, — поднялся Гиди, потрясая ножиком в воздухе. — Душонка у тебя из хлеба. Чёрствого! Закрылся ты в себе, словно и не выходил из той пещеры! Мы устали, изголодались! Грустно! Хочется хоть каплю света, надежды! Так о чём же ещё потолковать, как не о бабах! А ты всё на себя переводишь! Чтоб ты знал, я в твои годы…

Гиди осёкся, почесал затылок остриём и направился в сторону, поискать дров для костерка.

— Да ты и сам в свои годы… — буркнул он еле-слышно.

Отдыхали путники несколько часов. Чем дольше они сидели у костра, тем ощутимее становилась усталость. Они даже обсудили возможность остаться в этом месте на ночёвку, но в итоге превозмогли неохоту и двинулись в путь.

Доро́гой Гиди приметил, что сумраки тут сгущаются раньше, чем дома. В пору было бы им всё же встать на ночлег на привале, но прилив сил воодушевлял двигаться дальше.

— Лиридия, — заговорил вдруг Тим, шагая вслед выбирающему дорогу Гиди, — она, как кость в горле. Но не рыбья, а своя. И тошнит, и наизнанку выворачивает, а надо с этим жить.

— А среди людей молвят: «стерпится — слюбится»! — ответил Гиди. — Бабская, видимо, поговорка!

— У нас так не говорят.

— Не удивлён! — засмеялся Агидаль. — У вас, видимо, как в легендах.

— Каких ещё легендах?

Гиди остановился и, подняв левую бровь, хитро взглянул на Тима:

— Да тех самых! Про героев, месть, чувства. Возвышенные…

Он зашагал дальше.

— Какие возвышенные? — не унимался Тим.

Агидаль снова громко рассмеялся.

— Да оно только одно такое, возвышенное! — объяснил Гиди, снова встав, словно вкопанный. — Когда глядишь на неё, и понимаешь, что всё — в пыл вогнала! И нет пути назад! У тебя, чай такого не бывало ещё, да? Но вы нуониэли как-то да понимаете, что: «это то самое»!

— Да, — мечтательно произнёс Тим, глядя куда-то вверх. — Это иногда происходит… Тогда… Тогда наступает весна.

Гиди вздохнул, а лицо его расплылось пряной улыбкой. Он шагнул к Тиму и похлопал спутника по плечу. Посыльный сказал что-то на счёт дороги и привала, но нуониэль не уловил значения слов; в этот момент он подумал, что Агидаль больше не сердится.

Заночевали у склона холма. Место выбрали укромное, издали незаметное. Костерок разожгли в ямке, и только тонкая струйка дыма, тающая у макушек сосен, могла бы их выдать. Перед сном, кутаясь во все свои одежды, Тим размышлял о том, что Рика и девушки передумают идти к проливу и нагонят их. Придумать причину, по которой союзницы так поступили бы, Тимбер не смог, но зато во всех деталях представил себе эту встречу. Гиди уже давно спал, когда Тим бросил воображать. Подкинув напоследок в костерок, он накрылся с головой от ночной тьмы, оставив лишь нос снаружи. Нуониэль долго ворочался, отгонял ненужные мысли, старался вообще не думать, однако сон не шёл. Нуониэль озяб, нос у него заложило, а потом и дождь застучал по толстому кожаному дождевику, раздражая назойливостью. И только Тим стал забываться, как за спину ему затекла струйка воды.

Светлело. Нуониэль будто и не спал вовсе. Теперь он свернулся калачиком и ждал, когда же проснётся Агидаль.

Зарядил ливень. Путникам пришлось в скорости собраться и двинуться дальше. Лишь природа слегка утихла, парочка присела на мокрые камни глухого оврага и позавтракала сушёной рыбой с остатками жареного мяса, ранее предназначавшегося волкам.

Дальнейший переход оказался отвратительно-тяжёлым. Нескончаемый дождь, холод, плутания по кустам и чащам. Тим и Гиди настолько отупели, что, остановившись на обед, просто сели на землю, прислонившись спинами друг к другу и молчали более часа. Они изголодались, но жевать не осталось сил. Вместо еды путники много пили. Из-за влаги в сапогах, ступни покрылись мозолями. Спина, плечи, ноги — ныли от изнеможения. Впрочем, всё это не шло ни в какое сравнение с ощущением неизвестности грядущего. Участники нуониэльского посольства не понимали, где они находятся, и как долго им ещё топать.

— По морю оставалось день и одна ночь, — сказал Тим, когда они снова побрели сквозь густой лес.

— Дойдём, — отрешённо отвечал Гиди, — День уже прошли. Полтора.

— Куда шло «Пёрышко»? — спросил Тим. Агидалю показалось, что от усталости его спутник начинает пренебрегать запретом на задавание вопросов, принятым у нуониэлей. Но посыльному было не до шуток.

— Город Лироди, — ответил он. — Ланко заливал, мол, там чуть ли ни каждый дом построен на золото Торговой Унии.

— Здорово живут, — вздохнул Тим. — А я думал, Симпегалис — это пустая степь.

— Так Лироди не Симпегалис.

Тим остановился и вопросительно взглянул на спутника.

— Там от Лироди ещё чуть на полночь пройти надо, — пояснил Гиди и пожал плечами, как бы оправдываясь. — Ланко сказал.

После этого Тимбер умолк надолго. Молодой нуониэль расстроился из-за того, что путь постоянно становится длиннее, чем думалось изначально. Гиди и сам смутно представлял, где этот Симпегалис. Зато он давно знал простую истину: чем дальше отходишь от дома, тем больше становятся расстояния. До соседней деревни в Лойнорикалисе можно добраться за полдня. На Равнинах людей — за день, полтора. В землях за рекою Риф между поселениями столько пустоши, что и в неделю не одолеть. Гиди не раз успокаивал себя тем, что всё это пустая игра ощущений, вызванная тоской по дому. Но порой на него накатывала такая тревога, что в дрожь бросало: «А если зайти настолько далеко, что до следующей деревни и добраться невозможно будет?»

К трём часам поднялся ветерок. Путники и так еле волочились, а теперь идти стало совсем невмоготу. И вдруг впереди что-то засияло знакомым тёплым светом. Сквозь прореху в тяжёлых тучах пробился луч солнца и озарил плетень, делянку с рожью и ветхую хижину. В лесной глуши кто-то устроил целое хозяйство.

Агидаль и Тим переглянулись; на лицах путников мелькнул проблеск улыбки. Твёрдым шагом двинулись они к неожиданному домишке. Они быстро нашли в покосившемся плетне приотворённую дощатую калитку, прошли на двор, скинули у крыльца тяжёлую поклажу и ступили на скрипучую веранду под навесом. Там путники бухнулись на скамью, грубо-вытесанную из продольно-распиленного ствола сосны и, облегчённо вздохнув, постучали в дверь.

На стук не ответили.

— Хозяева! — громко позвал Гиди, подмигивая улыбающемуся Тиму.

Не дождавшись ответа, Гиди встал.

— Не заперто! — обрадовался он, невесть чему, дёрнув за кривую ручку шаткой двери.

— Ку-ку! — хитро заголосил посыльный, а потом, согнувшись, дабы влезть в маленький проход, исчез во тьме хижины.

Тим слышал, как шаги Агидаля оживляют пустой и холодный дом. Посыльный что-то говорил, кого-то звал, двигал какие-то вещи, а потом торопливо вернулся ко входу. Посмотрев на спутника, Тим увидел его безумный взгляд и широкую улыбку: в руках человек держал почти целый колоб. От большого, круглого, румяного хлеба, был аккуратно отрезан лишь маленький кусочек. Из-под румяной, золотой корки, похожей на само солнце, виднелась пористая мякоть. Колоб слегка зачерствел, но Тиму показалось, что от хлеба всё ещё исходит запах свежей выпечки.

Нуониэль хлопнул в ладоши и аж подскочил от радости. Гиди поспешил в хижину, оставил там находку и вернулся к крыльцу за огнивом.

— Печь! Дрова! — радостно отчеканивал он слова, копошась в своих вещах. — Греться! Кушать!

Тимбер потянулся и вприпрыжку сбежал с крыльца на делянку с рожью. Он ступил на мягкую почву поля. Тугие от зрелости, влажные колоски приятно шипели на шальном ветерке. Сама делянка была совсем маленькой, но Тимберу показалось, что он мог бы утонуть в этих волнах острых колосков, если дойдёт до середины. И всё же, он сделал ещё несколько шагов. Рожь доставала ему до пояса, и нуониэлю приходилось двигаться с поднятыми руками. Вновь показалось солнце, на мгновение превратив делянку в золоте море. Тимбер закрыл глаза и выгнулся назад так, что его длинные веточки коснулись ржи. Он поворачивал голову, слушая, как шуршат колосья, тревожимые его игрой. Открыв глаза, Тимбер увидел тёмные макушки сосен. Игольчатые кроны лесных великанов отрешённо двигались на фоне серого неба. Солнце спряталось в дожденосных тучах. Нуониэль нахмурился. Тяжёлая рожь перестала гореть золотом.

Присев, Тимбер присмотрелся к колоскам. Он взял один из них и стал изучать, медленно поворачивая то одной стороной, то другой. И, наконец, он увидел…

— Это дурно, — сказал он неясно кому, спешно поднявшись. — Это очень дурно, Агидаль!

Гиди тем временем весело копошился в избе у печки, занимая себя разговорами о том, как же хорошо они сейчас согреются и покушают. Тим сорвал пучок колосков и зашагал к домику.

Внутри пахло сырым дымом; Агидаль развёл огонь и теперь подтаскивал к печи всё промокшее добро нерадивого посольства. Тревожный взор спутника застал посыльного врасплох. Тимбер шлёпнул колоски на криво-отёсанный стол.

— Спорынья! — хмуро произнёс нуониэль. Гиди поднял один из колосков, поднёс к мелкому окошку, чтобы лучше разглядеть, а затем спешно выкинул рожь в огонь, будто она обжигала пальцы.

— Довелось мне видать полоумных людей, медленно умирающих от этой заразы! — брезгливо затараторил Гиди, нервно вытирая пальцы о рубаху.

— Такое случается в обильные дождями лета́, — ответил Тим. — Судя по всему, это не первый мокрый сезон в здешних краях.

— Грязник на исходе, а хлеб стоит неубранный, мокнет, — догадался Гиди. — А мы, дурынды, прём и не замечаем!

Он покосился на румяный колоб хлеба, царственно лежавший посередине крестьянского стола.

— Здесь давно все умерли, — тревожно заключил Гиди.

— Все и всё! — согласился Тим и повёл взглядом по хижине. Пространство и вещи теряли естественный цвет, серели, покрывались чем-то вроде пыли незаметной до того. Даже белые предметы тускнели, а чёрные осыпались седой золой.

Тимбер шагнул к печке и коснулся неровной кладки. Огонь уже разгорелся до гудения, но печь оставалась мертва, словно сердце более не согревало белое тело каменного существа.

Снаружи донёсся шорох. И вот уже по скрипучим доскам у входа загрохотали тяжёлые шаги. Что-то рычало за единственным выходом из ветхой хижины. Рычало грубо, с насмешкой, побрякивая чем-то острым, неистовым и голодным.

Глава 6 «Глина»

Дверь резко распахнулась, ударилась о стену и снова захлопнулась. Снаружи зарычали и ещё раз пнули по скрипучей. В хижину забежал коренастый бородач с огромными ручищами и чудовищно-косматыми кудрями, спутанными в кособокий вонючий куст. В правой руке он держал проржавевший клевец, а в левой — квадратный щит, сделанный из трёх перевязанных пенькой досок. Не успели Тим и Гиди хорошенько разглядеть незнакомца, как тот кинулся на них.

Тимбер рванул в сторону, а клевец коренастого саданул по печке, как раз в том месте, где нуониэль её потрогал. Тим споткнулся о скамью и упал грудью на стол. Через плечо он увидел, как коренастый снова заносит над ним оружие.

Гиди, стоявший в углу у окна с размаху ударил ногой нападающего, но тот прикрылся щитком. Это дало Тиму мгновение, чтобы сползти со стола на другую сторону. Нуониэль сильно ударился плечом о скамью и не сразу поднялся на ноги.

Коренастый наотмашь зарядил по Агидалю, но снова попал в печь. Кладка треснула, а один из осколков впился Гиди в глаз. Посыльный вскрикнул и нырнул под стол. Следующим ударом чудак вогнал ржавый клевец в столешницу, да так, что оружие застряло. Тим поднялся на ноги и хотел уже кинуться на мужичка, как в хижину влетел ещё один разбойник. Этот был высок и худ. Он пучеглазо вытаращил своё долговязое лицо и разверз гнилой рот дабы издать боевой клич. На месте языка у него чернел рваный шрам. Долговязый издал бурлящее сипение, поднял потемневшее, сточенное копьё на коротком древке и рванул на Тима. Левой рукой нуониэль дотянулся до полки на стене и смахнул оттуда горшок. Нападающий испугался, поднял руки, но сообразил, что опасности нет и продолжил натиск. Тим схватил плетёную корзину и навалился ею на копьё долговязого.

Оттолкнув врага Тим обернулся: Гиди выполз из-под стола, а коренастый высвободил из столешницы клевец. Посыльный не замешкал, поднял за торец скамью и обрушил её на застрявшего в углу между печкой и столом разбойника.

— Меч! — выкрикнул Гиди, прикрывая ладонью правый глаз, куда угодил осколок печи.

Тим бросил взгляд в угол, где под мешком лежал свёрток с мечом брата. Долговязый всё понял: они одновременно рванули в угол. Нуониэль не успел сделать и шагу, как резко отворившаяся дверь врезалась ему в плечо, заставив пошатнуться. В избу с криком ворвался третий: крепкий, рослый, широколобый. Он оказался совсем близко к Тиму и не раздумывая зарядил нуониэлю в челюсть рукоятью боевого топорика. От сильного удара Тимбер растерялся, а враг уже занёс над ним топор. «Всё!» — пронеслось в голове Тима, но тут Агидаль схватил его сзади за плащ и потянул на себя: топор пронёсся прямо перед Тимбером.

Нуониэль присел, поднял валявшуюся в углу бадью и прикрылся ею от следующего удара. Топор широколобого глубоко вошёл в старое дерево. Мощный негодяй вдавил двоих — Тимбера и Агидаля в угол; он рычал им в лица. Лишь бадья защищала их от верзилы с топором. Гиди из-за спины Тимбера дотянулся до широколобого и вцепился тому в рот. Хватка врага ослабла, все трое покачнулись и стали вертеться, словно связанные пьяные мишки. Теперь за спиной Гиди оказался коренастый. Заметив это, Тим оттолкнул от себя товарища, и удар ржавого клевца пришёлся по бадье. Старое ведёрко разлетелось в щепки, сильно оцарапав руку Тима.

Агидаль, крепко вцепившись в рот широколобому, потянул того на себя и неуклюже толкнул на стол. Разбойник устоял, но Гиди со всей силы ударил его по голове горшком.

Тимбер попытался выхватить клевец из рук коренастого. Хватка у бандита была не детская, а сил — хоть отбавляй: он присел, зацепил Тима левой рукой за ноги и свалил на спину. Гиди рванул на коренастого сбоку и вмял его в стену.

Валяясь на полу, Тим растерялся. Долговязый занёс на ним копьё. Нуониэль лишь чудом увернулся от мощного удара. Копьё застряло меж половиц. «Почему он не взял меч?» — подумал Тим, и бросил взор на крепко перевязанный бечёвкой кулёк. «Не развязал!»

Долговязый, шипя и брызгая слюной, потянул за копьё. Древко отвалилось, оставив железный наконечник в полу.

Нуониэль ударил гардой братского меча под колено долговязому. Тот взвыл. Тогда Тим вытащил наконечник копья, отпрянул в угол и спешно стал резать кулёк. Но не успел ветковолосый справиться, как увидел: Гиди метнулся от коренастого к выходу. Широколобый пнул дверь, захлопнув её прямо перед носом посыльного, который с разбегу вмазался в неё. Коренастый приготовился зарубить Гиди.

Тим хватанул завёрнутым в кожу мечом по руке бугая. Гиди успел отпрыгнуть.

В атаку пошёл коротышка: он сделал неясный финт топориком и рубанул сверху по Гиди. Чудом посыльный успел поднять обронённый Тимбером наконечник копья и закрыться им. От удара топорика по копью в лицо Гиди брызнул сноп искр. Посыльный стоял на коленях и двумя руками держал над собой ржавую острую полоску. Широколобый всем телом наседал на топор, упирающийся в наконечник. Металл впивался Гиди в левую руку. По запястью потекла кровь.

Коренастый взялся за Тимбера, но нуониэль парировал и первый удар и второй. Тим понял: с мечом, пусть и перевязанным кожей, он не совсем беззащитен перед дикарём.

В неразберихе Тиму удалось расслышать за спиной бурлящее сипение, но поздно — долговязый поднял мешок с вещами и тяжело обрушил его на голову нуониэля. Тот сник. Низкорослый и долговязый одновременно кинулись на нуониэля. Они смешались и споткнулись. Их потянуло в сторону. Тим откатился.

Невесть как отвязавшись от верзилы, к Тиму подскочил Гиди. Он пнул коренастого. Тот угодил в дверь, которая слетела с петель, обломалась пополам. Разбойник застрял меж досок.

Гиди со всей силы ударил наконечником копья по долговязому, но тот в последний момент прикрылся какой-то мелкой деревянной дощечкой. Потная ладонь посыльного соскользнула с оружия. Тогда Гиди схватил меч Тима и сильно ударил им по руке верзилы. Топорик выпал.

Тимбер перекатом подобрался к топору, завладел им и молниеносно встал на ноги. Гиди замахнулся на разбойника, но тот прыгнул на него, повалив на землю. Тим — на помощь! Он огрел врага топорищем по затылку, но не сильно, боясь убить. Широколобый взвыл и отполз к печи. В другом углу дрожал долговязый, прикрываясь маленькой дощечкой. Агидаль поднял одну из отвалившихся дверных досок, и вмазал коренастому по заднице. Тот выбрался из дверного проёма и тоже отполз в сторону.

Тим утёр кровоточащий нос и поднял топорик. Гиди встал рядом, крепко сжимая перевязанный меч.

Коренастый поднялся, но нападать не стал: его клевец погнулся. Бугай схватил доску от разбитой бадьи и приготовился обороняться. Он сутуло стоял у печи, тяжело дыша. Белый слом дерева в его руке подрагивал. Долговязый вдавился в угол и зажмурился, издавая болезненные хрипы. Никто не решался…

— Хе-хе-хе! — уродливо скривив рот, отозвался широколобый бугай, аккуратно делая шаг вперёд и тыча острой деревяшкой.

Тим припугнул его взмахом топора.

— Брось! — гаркнул разбойник, не смутившись.

— А ну поди! — подзадорил Гиди разбойника.

— Брыо-ось! — как-то глупо, через «ы», повторил бандит.

— Меч и топор против палки! — быстро выговорил Гиди.

Бандит на мгновение смутился и даже покосился на коренастого, который напряжённо ожидал развязки. Долговязый сипел и свистел всё громче.

— Нас трое! — борзо заявил широкоплечий; по-видимому, он считался главным в шайке.

— Двое с половиной, — отшутился Гиди, успев глянуть на долговязого в углу.

Тим, не сводя взора с врага, стал перерезать топориком перевязь меча в руках Гиди. Когда вымокшие от пота и крови верёвки лопнули, Тим отдал топорик товарищу, а сам, схватив братский меч, высвободил его из плена тряпок и навёл на врага.

— Высокородненький! — надменно процедил сквозь зубы главарь, рассматривая нуониэля. — Удача!

— Сначала попробуй нас взять! — не без дрожи в голосе, ответил Агидаль, готовый в любой момент отразить внезапную атаку.

— Возьму, — спокойно ответил разбойник, и как-то расслабленно отпустил свой деревянный шип. Он сделал шаг к двери, а Тим и Гиди, держась вместе, попятились в угол. Бандит кивнул коренастому и тот подошёл к нему. Теперь они стояли у дверного проёма, перекрывая путь на свободу. Главарь расправил плечи, размял шею, перестал сутулится и смахнул кровь, стекавшую на бровь со лба.

— Мышки в норке, — насмешливо произнёс бандит, оглядывая своих жертв.

— Мышки кусаются! — неуверенно ответил Агидаль.

Главарь ухмыльнулся и покачал головой. Оставив коренастого охранять дверь, он сплюнул на пол, подошёл к столу, поставил упавшую скамейку и запросто развалился на ней.

— Эй, — гаркнул он зажмурившемуся долговязому в углу. Тот открыл один глаз.

— Я таких знаю, — потерев себе ладонью под затылком, продолжал широколобый. — Вы нас не убьёте. — Внезапно он нахмурился и как-то опасливо присмотрелся к Тиму.

— А этот что, — обратился он к Гиди, кивая на нуониэля, — заразный какой-то?

— Это колдун! — тут же ответил Агидаль.

Но бандит загоготал и даже хрюкнул от этого. Затем он нагнулся и поднял с пола веточку, оторвавшуюся от головы Тима во время боя.

— Локон, яки у бабы! — презренно сказал главарь. — Токмо туг и вонюч.

Он швырнул ветку в угол долговязому. Тот мельком глянул на неё, а затем посмотрел на главаря и покачал головой.

— Не колдунский локон! — успокоился широколобый. — Не людской! Высокородненький!

— Мы с полудня, — сказал Гиди. — Из лесов.

— Знаю я, кто вы! — оборвал его главарь.

— Знаешь?

— Мертвецы! Живыми вам не уйти.

— Это мы поглядим! — совсем неуверенно ответил Агидаль.

— И глядеть нечего. Сразу ясно — не душегубы. Коль хватало бы духу нас порешить, ужо справились бы. Слухай, други! Трошки подышим и сызнова навалимся на них! Теперь робеть не станем; дело не опасное.

— Считаешь, коль нам али умирать, али убивать, то у нас рука дрогнет? — спросил Гиди, стуча зубами от страха.

— Дрогнет, не дрогнет! — отмахнулся главарь. — Всё едино! Нам не привыкать. Такое ремесло.

— Зачем же рисковать, коль можно договориться! — додумался вдруг Гиди. — Решим всё, чтоб и нашим, и вашим! Чай, золотца немного у нас припасено. Поделимся!

— Об чём договариваться, коль можем всё у вас забрать? — пожал плечами главарь.

— Всё, это если повезёт! — спешно говорил Агидаль. — А мы готовы и без боя поделиться! Верно, Тим? И вам никакой возни! Да и судя по вашим одёжкам, выручка от этой сделки вам будет такая, какой ещё не видали!

— Не, — покачал головой главарь и цыкнул, — Мы рискнём! Вас двое. Убивать не умеете. Так что…

Он хлопнул себя по коленям, будто хотел встать, но тут заговорил Тим:

— Золотые листья! Три!

— Листья? — переспросил разбойник.

— Хорошие! — затараторил Гиди. — Как монеты! Золотые монеты! Господин Тимбер готов поделиться с вами тремя монетами! Каждому по одной!

— Господин… — снова повторил слова собеседника бандит. — Ты, знать, за ним в прислуге ходишь?

— Да уж, угораздило! — спокойнее ответил Гиди.

— Брось это! — кивнул на Тима главарь. — Пошли с нами. Ты вроде, юркий.

— Не настолько юркий, чтобы жить в канаве, — пожал плечами Гиди.

— А пёс с тобой, — махнул рукой широколобый и поднялся со скамьи. — Повезёт — не убьём в драке!

Он взял со стола деревянный шип и размял плечи.

— Но этого, — потрясая острой деревяшкой в сторону Тимбера, сказал главарь, — мы на кол посадим.

Тут Гиди издал громогласное «Эх!», вогнал топор в пол и развёл руки:

— Тогда и меня убивай!

Главарь смутился.

— Я же к этому властелинчику привязан яки пёс к дереву!

Коренастый внезапно громко, но коротко рассмеялся.

— Его порешат, — продолжил Гиди, — считай и меня в живых нет!

— Ты мне зубы не заговаривай! — рассердился главарь, а потом вдруг ступил в сторону и указал на дверь. — Иди, коль хочешь! Иди! Не тронем!

Коренастый отошёл от двери. Гиди вздохнул, прошёл совсем близко от главаря и уселся за стол.

— Не пойду! — грустно ответил он.

Бугай глянул на Тима, а затем на Агидаля. Решительным шагом он подошёл к столу и сел напротив посыльного.

— А ну говори, как этот… куст тебя захомутал! — сурово потребовал разбойник, но Гиди нехотя отмахнулся. Бандит снова прикрикнул на Агидаля и даже стукнул кулаком по столу, показывая свою решительность получить ответ.

— Да не было мне заботы! — начал в сердцах Гиди. — Я на посылках своё отшлёпал до конца зимы! Я у своего отгул просить хотел, как меня послали к этому вот! Дел было: отвести его на ладью! Я за две седмицы обернуться домой рассчитал! А потом меня заставили с ним сюда тащиться! Заставили, понимаешь! Как собаку! А я не собака! Я отказал. Так меня силком. Я тому гаду напыщенному в рожу плюнул, так меня за то в темницу хотели. И я согласный был. Думал, мой господин поможет после. Главное — не отплывать с этим пнём в эти ваши полночные земли! Но они мне всё быстро разъяснили: что господа челядь из острогов не вытаскивают. Да и вообще… Повязали по рукам и ногам… Хожу теперь…

Гиди посмотрел в глаза разбойнику и резко указал на Тима:

— Он сгинет: меня, считай, на пики посадили.

— Таки что ты ломаешься? — каким-то маленьким, как и он сам голоском, спросил коренастый у двери. — Давай с нами! Пусть в канаве спать! Зато поживёшь!

— Погоди! — остановил жестом широколобый своего товарища и склонился над столом, всматриваясь в лицо Гиди. — Кому ты в рожу плюнул?

— Важная шишка! — озлобленно ответил Агидаль. — Тварюга та ещё! Веточки берёзовые, длинные. Ежеденно их в косы ему заплетают. Вот уж, кто баба!

— Брешешь ты, что высокородному в лицо плюнул! — засомневался разбойник.

Тут Тимбер кашлянул, чем обратил на себя внимание присутствующих. Он медленно опустил руку в карман плаща, вытащил оттуда что-то маленькое и кинул на стол. Главарь шайки тут же прихлопнул оказавшийся на столешнице белый комочек. Он поднял ладонь и увидел смятую записку голубиной почты. Развернув листочек, он глянул на долговязого. Тот уселся рядом с главарём и взял в руки записку. Посмотрев на неё, долговязый шлёпнул на стол то, что Тимбер и Гиди приняли за дощечку. Это оказалось собрание скреплённых вместе берестяных табличек с крепкой дубовой обложкой. Пучеглазый раскрыл эту особенную книжку и долго водил пальцем то по одной табличке, то по другой. Слова на старой записке из Лойнорикалиса совсем стёрлись, но кое-что худой разбойник всё же различал. Он сверял знаки и слова на записке с теми, что были начертаны на его бересте, а потом резко закрыл книжку, всучив записку обратно главарю. Тот вопросительно глянул на дружка. Пучеглазый решительно кивнул. Широколобый улыбнулся Тиму:

— Неужто впрямь плюнул?

Нуониэль лишь развёл руками.

— Хорош! — хлопнув по столу гаркнул главарь. — Эк, хорош! Завидую! Я тоже раз хотел одному плюнуть… Не срослось.

Он нахмурился, посмотрел куда-то в потолок, сделал долгий выдох через нос и почесал кулаком кривой щетинистый подбородок.

— Не спорится у нас дело с вами, путники, — сказал главарь. — Не шибко по нраву мне нашего брата обирать. Хотя, и такое бывало. Страсть как хочу послушать об том, как ты господина обслюнявил! Но то забава. Сейчас надо бы нам из этой избушки как-то выйти.

— Вы слышали наше предло… — надменно начал Тим, но главарь резко оборвал его:

— Заткнул пасть, хворост!

— А чего мудрить? — нарушил свинцовое молчание Агидаль. — Есть у нас при себе золотишко. Всё вам передать не сможем, но и не обидим. Более чем!

— Золото — это приятно, — но в чём моя выгода, коль проще вас в избушке оставить?

— Для начала предложу свою историю про записку, господина и слюни, — хитро заявил Агидаль.

— То слова! — отмахнулся главарь. — Сыт не будешь!

— И то верно, — как-то совсем уж уверенно сказал Гиди, и уселся удобнее, будто перестал бояться разбойников. — Погляжу я, у вас тут на счёт сытости не густо. Дожди, осень, спорынья.

— Это к чему ты о еде загуторил? — с подозрением спросил широколобый.

— А к тому, что на вид вы и впрямь не сыты. Одёжка поизносилась. Давненько хорошая добыча вам в руки не шла: с ржавыми клевцами шастаете… Либо вы никудышные грабители, либо вам сложно сбыть «нажитое честным трудом». Оно и понятно — делов натворили, видать, что на всю округу сказ идёт. Так оно и выходит, что вам едино — получите ли вы с нас часть золота, али всё: деть его никуда не сможете. Плохо знаю эти места, но точно могу сказать: охотников до торговли с разбойниками здесь немного. На полдень — море, на восход — вёрст двести беспросветного леса, тут берег с варварийцами, а с ними вы дела вести не станете. Остаётся городок Лироди… Там вам не рады, вот вы и таскаетесь по предместьям. Спрашиваешь, как нам из избушки выбраться? Видится мне, что у меня с поленом тропинка более мягкая, нежели у вас, ребята. А значит, решать надо не то, как вам поступить с нами, а то, что нам делать с вами. Убьёте нас — получите кое-какие одежды и те жалкие крохи сушёного мяса, что мы не доели. Цацки золотые зароете в лесу и уже не откапаете. Может, и перережете друг друга из-за сего сокровища.

— Мягко стелешь, — прищурился главарь.

— Али вам сейчас не жёстко? Что бы я ни предложил, всё будет лучше.

— Так предлагай!

— А я и предложу! — ответил Гиди и указал на Тимбера. — Мне этот пень тоже не по нраву, но есть у него такое, что никаким грабежом не отнять: благородность. Он господинчик! Это значит, что его будут слушать другие господинчики. К тому же, он посол. И это значит то, что его станет слушать даже король здешних земель. Мы могли бы добраться до Лироди и сообщить, что вы помогли нам пройти по опасным землям; что именно благодаря вам посол-нуониэль всё ещё жив.

Главарь свёл брови, упёрся ладонями в стол и выпрямил руки так, что плечи его поднялись. Он дико захохотал, и Агидаль с Тимбером вздрогнули от страха.

— Ты уморительный балбес! — заявил главарь. — У Лироди нет короля! Это свободный город, а на самом верху сидит посадник Гириен. И твой хворостоголовый хозяин не станет просить за нас. Мы для них — грязь под ногтями. Дойдя до Лироди, пень сообщит страже про случившееся в этой избушке. И ждёт меня весёлая, но короткая жизнь в кандалах.

— Господин нуониэль может так поступить, но не станет, — возразил Гиди. — Это как договор. Услуга за услугу. Вы не пытаетесь нас убить и провожаете до Лироди, а господин Тимбер просит за вас посадника. В конце, мы остаёмся живы, идём по своим делам, а вам прощают бандитское прошлое. И часть нашего золота вы также получаете.

Главарь сидел темнее тучи. Долго думал. Наконец, он поднялся и подошёл к двери.

— Как тебя звать? — спросил главарь.

— Гиди.

— Добродушный ты, Гиди. И ненавидишь господское племя люто, — он покачал головой. — Но ты не знаешь их, как я.

Главарь вышел на двор. Агидаль развёл руками и последовал за разбойником. Коренастый не остановил посыльного.

Широколобый сидел у поля с рожью и рассматривал сорванный колосок. Гиди приблизился.

— Самого-то как звать? — поинтересовался посыльный.

— Полян, — буркнул тот, показывая собеседнику колос. — Погляди на неё: разбухла. Спорынья — она с влажных корней подымается. Надобно было вкруг делянки канаву отрыть, да мелкой прибрежной галькой наполнить. А тут посмотри! — от выкинул колос, ковырнул влажную почву под ногами и растёр в пальцах. — Глина!

Агидаль молча глядел на рожь и не мог вспомнить, чего именно он хотел от этого Поляна, когда пошёл за ним на двор. Главарь шайки поднялся и вытер пальцы о кожаную штанину.

— Не умели… — вздохнул он, сочувственно окидывая взором пропавший урожай.

На крыльцо вышли коренастый и долговязый. Неказистые разбойники явно изголодались, и теперь глядели на своего предводителя, ожидая, что тот накормит.

— Я ведь не всю жизнь в канаве спал, Гиди, — посмотрев на мужиков, тихо сказал Полян и направился к избушке.

Эта плохо-пахнущая троица о чём-то тихо столковалась у крыльца. Коротышка затем куда-то резво убежал. Полян знаками попросил долговязого что-то сделать в избе, а когда немой ушёл, обратился к Агидалю:

— Благородненьким доверять нельзя. Ты сам сказал: из острога не вытащат!

На крыльце появился Тим. Полян отошёл подальше, и кивком головы, подозвал Гиди.

— Пока в толк не возьму, что делать с вами, — продолжил главарь шайки тихо, чтобы Тим не услышал. — Одно скажу: ты с этим хворостом пропадёшь.

— Ты, Полян, человек с опытом, — начал Гиди, — но мало знаешь о том, как всё устроено у нас на полудни. Нуониэли трошки отличны от людей-господ. Я за жизнь много по земле ходил; повидал народу. В наших ветковолосых есть что-то такое… Дельное…

— Ветки на башке али кудри: все они сволота! — плюнул в сторону Полян. — Обдумать мне надобно наше дело. Хочу до Лироди с вами дойти. По дороге решу, как быть.

— Право твоё.

— Но условие ставлю! — громогласно заявил Полян. — Меч хвороста до Лироди при мне будет.

Агидаль посмотрел на Тима, ожидая ответа. Нуониэль крепче закутался в плащ и, ничего не сказав, ушёл в избу.

Скоро все собрались у крыльца. Коротышка привёл ослика-доходягу, на котором шайка перевозила пожитки. Старое животное выглядело так, будто вот-вот ляжет на бок и уснёт.

Оставаться у мёртвой избушки никто не хотел. Коренастый отыскал старую корзину, собрал в неё угли из печи, накрыл их сеном и первым засеменил прочь от заброшенного жилища.

Дорогой Полян говорил мало и часто впадал в какое-то тоскливое раздумье. Спутники его тоже не отличались словоохотливостью. Долговязый был нем, а коротышка если и открывал рот, то выплёвывал фразы так спешно, что смысл речей приходилось как бы вспоминать уже после того, как он замолкал.

Шли медленно. Слева виднелся просвет, и доносился шум прибоя. Временами зыбкая тропка забирала вправо, и тогда всё вокруг затихало, наполнялось низинным туманом и запахом прелой хвои. После рваных разговоров, Тим и Гиди выяснили, что семейных имён простолюдины в этих землях не имеют, но у каждого есть прозвище. Коренастого кликали Сбыва Дело, а долговязого — Улень Болтун.

— А я — Полян Красный, — без особой гордости заявил главарь шайки, жуя сухое мясо, которым Гиди и Тим поделились с голодными.

Как стало смеркаться, компания остановилась подле узкого ручья, пробившего себе путь на морской берег меж корней кривых сосен. Старые деревья нависли над каменным пляжем, а студёная водица из-под корней разливалась по гальке весёлым шелестом.

Подыскали укромное место, защищённое от ветра и быстро — на углях, прихваченных в заброшенной избе — развели добрый костёр. Когда спустилась ночь, шёпот ручья стих, а хлюпанье пенной волны, бьющей о валуны, усилилось. Изредка постукивал копытом ослик, привязанный где-то поблизости в кромешной тьме.

Тим жутко измотался. Он полулежал на покрытых дождевиками сосновых корнях и старался не заснуть под долгий рассказ Гиди о Лойнорикалисе. Сначала Тимбер всё следил за членами шайки и старался угадать, как именно эти разбойники собираются прикончить двух нерадивых странников. Тиму казалось, что долговязый Улень Болтун вонзит ему нож в сердце, как только все уснут. Потом воображение нуониэля нарисовало отчаянную фантазию о том, как коренастый Сбыва Дело проснётся в полночь, тихонько сходит к морю, найдёт там валун покрупнее и разобьёт этим холодным камнем головы Агидалю и ему. Сильнее всего Тимбер устал от мыслей о Поляне: как ни старался нуониэль, а придумать достоверный способ коварного убийства от этого типа так и не смог. Очень уж широколобый отличался от подельников. Сбыва Дело явно не одарён большим умом, а потому прост и понятен. Немой Болтун слаб и этим близок Тимберу своими мыслями, чаяниями, планами. Красный же много думал, смотрел пристально, почёсывал щетину, поднимал бровь, когда слушал собеседника. Он не был самым сильным человеком, которого встречал Тим, но не являлся и слабаком. Полян Красный на поверку оказывался обычным человеком. И этим пугал…

— Один единственный город на все леса? — спросил Полян, когда Гиди завершил рассказ о родине. — Прямо как у нас! Один Лироди и куча деревень вокруг.

— Скоро и деревень не станет, — протараторил Сбыва, а потом пояснил:

— Высасывает город людей из деревни. Всем торговать надо!

— Кто о чём, а вшивый… — отмахнулся Полян, а потом заметил, что Агидаль не понимает, о чём речь. — Мой друг раньше звался Сбыва Убёга. Ушёл из дома пытать счастье в Лироди. Подался в подмастерья к одному купечишке и служил у него на посылках. Вот как ты у того своего господина. А потом решил на стороне поторговать и целый воз со склада увёл!

— По недоумию, — потрясая пальцем в воздухе, пояснил Сбыва, — по недоумию увёл!

— То пустое! — отмахнулся Полян. — Увёл да был объегорен. Ни воза, ни денег. После оказался пойманным. Стража посчитала его глупым и не сильно охраняла.

— И я убёг! — расхохотался Сбыва.

— Был Убёга, а стал Дело, — хлопнув по плечу подельника, улыбнулся Полян. — До́бро мы сработались!

— А что Улень? — кивнув на немого, спросил Гиди.

— Тут целая история! — развёл руками Полян под одобрительное хмыканье Сбывы. Улень зашипел, лёг на свою циновку, отвернулся и зарылся поглубже в засаленные шкуры.

— Это он сейчас Болтун, — тише сказал главарь. — Раньше звался Улень Свитовай. У его семьи не самый маленький дом в Лироди.

— Не самый маленький. И не один! — вставил коренастый.

— В общем, не под красным фонарём портового района рождён, — заключил Полян. — Как годами вышел, подался в писари к его высокородию Брано Киниру. И дослужился там до того, что стал его дочь Ласкию…

Полян не смог закончить, потому что Сбыва ехидно загоготал и стал некрасиво подмигивать Агидалю, странно и неприятно при этом кособочась.

— Его высокородие прознало об том, — продолжил Полян, — и наняло кое-кого чтоб парнишке язык укоротить.

— Язык? — удивился Гиди.

— Брано Кинир — человек серьёзный, — пояснил главарь.

— Из-за бабы лишить человека языка? — переспросил Агидаль.

— Из-за дочери! — поправил Полян. — Единственной! Но Улень хоть и суховат, а в долгу не остался. Пробрался к ним в дом и отрезал его высокородию ухо. С тех пор вот…

Полян замолчал. Улыбка сошла с лица Сбывы. Гиди показалось, что последние слова главаря сказаны с некоторым почтением.

— Почему Красный? — решился спросить Агидаль.

— То горьце немилый сказ, — отмахнулся Полян.

— Сказ сказом! — пожал плечами Сбыва. — Ровен иному. С каждым случиться может.

Полян кашлянул, накрылся шкурами и закрыл глаза. Агидаль не настаивал на ответе, но главарь вдруг продолжил:

— Зашёл в одну конюшню, и косой всем лошадям по горлу! Опосля и конюху кишки на пол вынул.

Тимбер не участвовал в беседе, но всё слышал. Юный посол припомнил опушку с волчьими клетками, звериную кровь, стекающую по лицу, скрежет варварской речи.

— Человек, он как сухая глина, — не открывая глаз, произнёс вдруг Полян Красный. — И вроде крепок, а тронь — рассыпается.

***

Проснулся Тимбер от холода. Костёр погас ещё ночью, а земля так промёрзла, что не спасли и подостланные дождевики. Согрелся нуониэль лишь когда они зашагали дальше к городку. Сбыва Дело и немой Улень здорово выспались и теперь радостно шли за своим вожаком. Они подтрунивали друг над другом, Сбыва хихикал, Улень убого смеялся. Что-то светлое и даже кристальное закралось в душу Тимберу: то ли колкость морозного воздуха, то ли новая твёрдость остывающей земли заставили подумать о доме: «Сегодня наступил грудень! Месяц, когда земля превращается в стылые груды».

— Эй! — окликнул Тимбера главарь шайки и протянул полоску сушёного мяса.

Тим мясо взял, но есть не стал. Незаметно от остальных нуониэль чуть сошёл с тропы и выпустил полоску из рук. Еда исчезла в высокой траве.

— А женщины у вас там тоже с этими? — спросил Полян, указывая на веточки Тимбера.

— И с ветками, и с цветами, — ответил Гиди.

— Красота, небось! — улыбнулся главарь. — Али не хороши госпожи?

— Да уж хороши! — усмехнулся Гиди. — Так хороши, что нашего приятеля, — он кивнул на Тимбера, — из Школы за это дело попёрли.

Тут нуониэль резко подошёл к Агидалю и злобно посмотрел тому в глаза.

— Я сам ушёл! — рявкнул Тимбер, и быстро зашагал далее по тропинке. Гиди от неожиданности встал как вкопанный. Когда Сбыва и Убёга прошли дальше за нуониэлем, к Гиди обратился Полян.

— Не умеешь ты с ними, — сочувственно сказал главарь, глядя вслед удаляющимся подельникам и нуониэлю.

— Да что тут уметь?! Нуониэли, они совсем как люди!

— Я не про ветколобых, — ответил Полян, и зашагал дальше, но медленно, чтобы не сразу догнать остальных. — С господами ты не умеешь. А господа, это, брат, не совсем и люди. Оно конечно, слеплены все из одной глины. Токмо нас жизнь обожгла, и теперь мы какие есть, такие и помрём. А вот их не обжигали. Оттого и естество у них крепкое, только пока воды не коснётся. А как вода пойдёт, так форму свою они и потеряют. Изовьются!

— Выходит, нет у тебя веры господам? — спросил Гиди.

— Нет!

— А зачем тогда идёшь с нами в Лироди?

— Не знаю, — взгрустнул Полян. — То, как ты сказал об нём: понять хочу…

Вскорости отстающие нагнали остальных: Тимбер присел отдохнуть на ствол сосны, упавшей поперёк тропы, чем задержал идущих с ним Сбыву, Уленя и ослика. Нуониэль сидел с длинным самоцветником на коленях и наблюдал, как нерадивые разбойники уговаривают осла переступить через поваленное дерево.

— И что ты в этот ларец вцепился?! — громко спросил Полян у Тима, указывая на диковинный сундучок. — Грузи на животное! Не робей! Не убежит наш старый осёл. Гляди, он и сосну одолеть не в силах.

Главарь присел на корточки перед нуониэлем и стал рассматривать ларец.

— Любо! — искренне восхитился Полян. — Чудно́ свет переливается в самоцветах? И что же сокрыто в этих камнях?

— Подарки важным людям, — ответил за Тимбера Гиди.

— Уж не для посадника Лироди подарки? — поинтересовался главарь.

— Нет. Для одного правителя в Симпегалисе.

Сбыва и Улень резко перестали уговаривать ослика переступить сосну, а Полян молча встал и стал чесать пальцами щетинистый подбородок.

— Эк вы далече собрались! — сказал главарь после продолжительного молчания.

— Не бывал там? — спросил у него Гиди.

— Не пришлось. Да и Свет с ним! Места там странные.

— Чего ж там странного?

Главарь пожал плечами и произнёс лишь одно слово:

— Йосан…

Ослик неожиданно перемахнул через упавшее дерево и спокойно зашагал далее. Остальные молча пошли следом.

К полудню серая непогода сменилась голубым небом и холодными лучами низкого солнца. Тропа под ногами расширилась и превратилась в некогда мощёную дорогу. Полян Красный объяснил, что море давно закончилось и они идут вдоль берега реки Нирмиэн. Тимберу это название показалось похожим на слово из ланнийского языка, и он некоторое время шёл, размышляя о его возможном значении. Вскоре о древнем языке пришлось забыть: они вышли к воде. На другом берегу раскинулся заветный городок. Деревянные домики, подобно овечкам беспорядочно сбились в плотную отару у реки и чего-то ждали. Ждали столь долго, что посаженные жителями деревья выросли и бросили на крыши домов кружевные тени. Понять, где заканчивается берег с домами и начинаются доки с ладьями оказалось сложно: столь зыбок был этот переход. Так же загадочно выныривала из-за деревьев стена, ограждавшая часть городка от остального берега. В этой стене Тимбер заметил ворота, выходящие на отдельную пристань. Там у берега покачивались на волнах лодочки и паром, подле коего тёмными чёрточками суетились люди.

Через несколько минут компания вышла к причалу на левом берегу. Он больше смахивал на большую купальню, хотя здесь имелось несколько шалашей и огороженное булыжниками место для костра, с подвешенным над ним котелком.

Сбыва и Улень растянулись в шалашах, а Гиди и Полян сели на пеньки у котелка. Люди смотрели на городок, отдыхали. Тимбер чувствовал, что вот-вот что-то случиться. Что-то неразрешённое, тянущееся из заброшенной избушки готовилось прорваться. Кто-то должен был заговорить.

Внезапно, Улень, лежавший в шалаше на сене, вскочил и замер, будто прислушиваясь. Сбыва Дело что-то ему сказал, но тот замычал и поднял палец, приказывая молчать. Спустя минуту Тимбер ощутил дрожь земли, а до его ушей донеслась тяжёлая поступь спешащих коней.

Полян кинулся в кусты, но не успел спрятаться: к пристани выкатила дюжина всадников. Спины гнедых коней покрывали попоны из голубой шерсти. Тела ездоков были закованы в начищенные зерцала с гербом Лироди: ощетинившимся ежом, сидящим на пирамидке из девяти кружков. Из-под кожаных шлемов с железными оковками и заклёпками сурово взирали хмурые бородачи. К ногам у ратников были прикреплены маленькие деревянные щиты чем-то похожие на треугольные паруса. У каждого наездника за спиной висел большой колчан с метательными копьями. Один держал в руке голубой пра́пор с серебряным изображением герба.

Ведущий всадник скакал не в зерцале, а в многослойной кожаной кирасе, красиво выделанной под узор, схожий с рыбьей чешуёй. На груди у него лежала переплетением тысячи серебряных нитей увесистая пектораль — символ немалого достатка. Как только его конь остановился, всадник снял лёгкий кожаный шлем, напоминающий голову щуки.

Двое всадников спешились и немедленно подскочили к ведущему. Один из них поставил подле коня деревянную табуретку, а другой приподнял руки, застыв в странной позе. Начальник всадников привстал в стременах. Тот, что стоял неподвижно, быстро схватил ногу своего господина, перенёс её через круп коня и поставил на табуретку. Остальную часть спешивания, важный всадник удосужился завершить сам. Он не глядя подал снятый шлем помощнику, сделал несколько шагов вперёд, уткнул кулаками руки в боки и осмотрелся. Этот человек недовольно помял губами, отчего длинные кручёные усы его поочерёдно поднимались и опускались под большими пунцовыми щеками. Заметив у шалашей украшенный самоцветами длинный ларец, главный всадник вытянул шею, округлил свои маленькие глаза, а тело его как-то само стало приближаться к дорогой вещице. Кулаки отнялись от боков, раскрылись и поплыли вперёд, желая взять занятную находку.

Наперерез главному всаднику вышел Тим.

— Несите свет сквозь тьму, — произнёс нуониэль.

Усач оторопел. Он ещё раз осмотрел присутствующих, будто желал удостовериться в том, что ему не послышалось столь странное приветствие.

— Свет несёт меня, — не без подозрения ответил он и совершил какое-то едва-заметное движение телом, которое вероятно, должно было означать поклон. — Капитан гарнизона Лироди господин Изгимин Бастиан к вашим услугам.

— Посол Лойнорикалиса Тимбер Линггер, — поклонился в ответ нуониэль и протянул латунный футляр с назначением.

Капитан всмотрелся в веточки нуониэля. Нахмурившись и странно вывернув голову, он взглянул на футляр. Потом он снова перевёл взгляд на веточки Тима, а затем ещё раз глянул на окружающих.

— Простите, ваше высокородие, — мягче сказал капитан и поклонился Тимберу на этот раз довольно низко, — но давайте оставим все свитки писарям! Я рад нашей встрече. Полагаю, вы держите путь в город. С удовольствием разделю с вами оставшуюся дорогу, хоть она и ничтожна.

Тим отблагодарил капитана Изгимина поклоном, и тот сразу же приказал своим людям помочь затащить багаж посла на лодку. Тим позволил тащить им всё, кроме самоцветника и личной кипы пергаментов.

Пока грузились, Изгимин потихоньку присмотрелся к новым людям. Тим краем глаза заметил, что капитан пристальнее всех следил за Поляном.

— Готово! — объявил Изгимин, подойдя к Тимберу, стоявшему на причале у лодки. Зоркий взгляд капитана скользнул по ссадине, полученной Тимом в заброшенной избушке.

Усач приказал одному из помощников сесть на вёсла, а прочих оставил дожидаться парома и «приглядывать» за спутниками посла. Тимбер чувствовал, что Агидаль смотрит на него, но не поднял взора.

Нуониэль сел в лодку и вцепился в самоцветник и свою кипу с письменами. Капитан устроился на корме, спиной к левому берегу. После того, как судёнышко оттолкнули багром, а гребец заработал вёслами, Тимберу отчего-то стало легко и приятно внутри. Он расслабился, опустил руку за борт и коснулся пальцами прохладной речной воды.

— Господин посол, — серьёзным тоном обратился к нему Изгимин, — насколько я могу судить, ваш путь с далёкого полудня оказался полным неожиданностей. Но теперь вы под защитой посадника Лироди и его гарнизона. Можете спокойно рассказать мне всё.

Агидаль, наблюдавший за удаляющейся лодкой, видел, как Тимбер что-то отвечал капитану. Тот, подавшись вперёд, внимательно слушал собеседника, а потом обернулся и долго смотрел на людей, оставшихся на левом берегу. Агидаль ясно видел, как начальник гарнизона Лироди смотрит на Поляна Красного.

Глава 7 «Плинфа»

Подобных стен Тимберу ещё не доводилось видеть: тёмные плоские кирпичи, чем-то похожие на лежащие книги, один за другим тянулись от угла до угла комнаты. Толстый слой светлого раствора разделял эти дрожащие линии, отчего помещение казалось полосатым от пола до потолка. Нуониэль мысленно сравнил стены с разлинованным для письма пергаментом. Только разлинованным криво, жирными линиями, идущими столь близко, что между ними ничего и не напишешь.

Тим сидел на тёмном дубовом стуле с высокой спинкой, обитой чей-то рыжей шкурой. На столе перед ним — высокий латунный кувшин и перевёрнутый кубок. Затепленный каганец в углу одиноко похлопывал робким пламенем.

Тимбер срезал бечёвку с куля своих записей:

«…Далее на тропинке жухлая листва от молодого дубка, что растёт в десяти шагах одесную…» — прочитал про себя Тим первый попавшийся лист и задумался. Руки сами потянулись за ножницами, и вот молодой посол уже ритмично щёлкал резцами, отхватывая от пергамента маленькие кусочки.

В дверь постучали. Вошёл Агидаль. Посыльный отблагодарил человека, который провожал его и рухнул на кровать в углу.

— Зуб даю — ты сгораешь от любопытства, — сказал Гиди не самым дружелюбным тоном. — А ещё прикидываешь: отблагодарю али нет, за то, что ты не забыл сообщить этим громилам обо мне. Ведь могли и меня вслед за Поляном в темницу кинуть. И весёлый же ты парень! Красный это заметил.

— А ты, видимо, не заметил мёртвых волков, когда варварийцы ушли, — пробубнил Тим, продолжая чикать ножницами.

Агидаль встал с кровати и медленно подошёл к столу. Тим продолжил:

— Красный не сокрушался, когда рассказывал о своём «подвиге» в какой-то конюшне. Убил беззащитных животных, так же как варварийцы убили волков в клетках. А я всё ещё чувствую, как остывает кровь Белки на лице.

— Мы обещали ему! — вскрикнул Гиди.

— Я ничего не обещал этому убийце! — не оборачиваясь на посыльного, буркнул Тим.

— Не обещал? — ухмыльнулся Агидаль. — Чего же тогда листочки кромсаешь?

Тимбер перестал щёлкать ножницами, но в глаза собеседнику всё равно не посмотрел.

Снова постучали. Агидаль выждал с полминуты, и лишь потом медленно подошёл к двери.

— Сообщите господину послу, что его ждёт тёплая ванна и трапеза, — сказал Агидалю слуга. — Его превосходительство посадник Гириен желает, чтобы вы отдохнули перед встречей с ним сегодня вечером.

Гиди затворил дубовую дверь на скрипучих петлях и встал посреди комнаты, вперев руки в боки.

— Интересно, в здешней темнице есть баня? — спросил он, но ответа дожидаться не стал. — Иди, отдыхай, посол!

Последнее слово Агидаль произнёс с особливо-тошнотворным пренебрежением. Потом он громко потёр ладони, высморкался в рукав и вышел прочь.

Тимбера проводили в ванные помещения, где он привёл себя в порядок. Старые одежды забрали в стирку, облачив далёкого гостя в чистую льняную рубаху, штаны из мягкой кожи с подкладкой и в плотный кафтан бардового цвета с золотой нитью. Красные сапоги нуониэля починили и до блеска натёрли жиром. Слуги стали переживать, когда ни одна из предложенных ими шляп, не подошла гостю со столь пышной шевелюрой. Тогда появился ключник по имени Елажка — худой мужичок с прилизанной чёлкой и жиденькими усами. Он распорядился принести широкий папирусный зонтик. Прибежал измазанный сажей отрок и предложил три зонта на выбор. Елажка открыл каждый из них, понюхал, выбрал лучший, вручил его мальчишке и наказал неотступно следовать за высоким гостем. Требовалось держать зонтик наготове, если господин захочет выйти на улицу. Парень слушал указания раскрыв рот, не отрывая взора от веток на голове нелюдя.

Когда с мытьём и одеждой покончили, ключник вежливо поклонился Тимберу:

— Если вашему высокородию что потребуется разузнать, али дело какое выполнить — беспременно ко мне обращайтесь.

Тим еле-заметно кивнул и вернулся в комнату. Там его ждал накрытый стол. Связку личных записей гостя бережно переложили на кровать. Всё же Тим схватил кипу исписанных листов и спешно вернул на стол, бухнув их так, что серебряные тарелки и плошки сильно зазвенели. Ванна разморила нуониэля: молодой посол повалился на кровать и забылся сном.

Очнулся он оттого, что кто-то напряжённо шептался поблизости. Открыв глаза Тимбер увидел в дальнем углу Елажку и Агидаля. Последний примерял одежды, которые ключник доставал из большой корзины. Гиди жаловался на цвет, фасон и, что жмёт в плечах. Елажка уговаривал выбрать хоть что-нибудь, ибо негоже идти к посаднику на ужин оборванцем.

Тимбер сел на кровать и глянул в оконце: по вечерней улице городка шли прохожие с фонарями.

— Как хорошо, что вы проснулись, — вежливо заметил Елажка, подойдя к Тиму. — Посадник готов принять вас.

Нуониэль не ответил. Тогда Елажка откашлялся и шепнул ему на ухо:

— Учитывая затруднения, что случились с вами накануне, беспокоиться о дарах посаднику не следует.

Тим не сразу понял, что именно произнёс ключник, и ещё некоторое время сидел на кровати, придумывая, что же теперь делать.

— Как тебе? — окликнул Елажку Агидаль, расставив руки и демонстрируя выбранный наряд: жёлтый кафтан, подпоясанный чёрным кушаком.

Гостей провели по краю площади верхнего квартала Лироди к широким дверям большого дома с крупными окнами. Миновав тёмный коридор, гости поднялись по витой лестнице и вышли в маленькое квадратное помещение, тускло-освещённое подвешенными к балкам под потолком фонариками. Сопровождал иноземцев ключник Елажка и мальчик с зонтиком. Паренька по случаю визита к посаднику причесали и одели в чистое.

Когда отворили дверь в залу, Тимбер и Агидаль медленно двинулись вперёд. Много народу сидело за столами. Тихий гул беседы не утихал ни на миг. Однако гостей с юга удивили не люди, а само помещение. Пол был выложен из тех же плоских кирпичиков, что и стены. Эти плиточки подогнали друг к другу скверно, да и поверхность у них не отличалась гладкостью, поэтому старые цветные ковры повторяли рисунок кладки. Там, где иной угол кирпичиков изрядно выпирал, ковры, положенные сверху, лоснились проплешинами. В отличие от пола, стены — и это Тим сразу приметил — радовали глаз бережно-обработанной до блеска поверхностью, отсутствием широких щелей на стыках досок и плавным переходом цвета одной породы к другой. Между окнами висело несколько картин в блестящих рамах, а также стяги с гербами. Центральным украшением противоположной от входа стены являлся большой гобелен, показывающий тёмный лес, где на криво-стоящего ощетинившегося ежа нападают летучие мыши. Но самое сильное впечатление производили оленьи рога, количество которых сложно было определить. Светло-коричневые с белыми прожилками трофеи, закреплённые в ряд на всех четырёх стенах, шли один за другим, превращая помещение в отголосок какого-то мёртвого леса. В зале горело много крупных каганцов и костровых чаш; тысячи рассеянных теней от рогов, плясали на потолочных балках роем бессловесных сущностей.

Гости подошли к боковому столу, где их приветствовали уважаемые жители города, дамы в ярких платья и шляпках странной формы. Всего гостей было не более дюжины. Во главе стола — длинного, стоящего прямо под гобеленом с ежом — сидел посадник. По краям расположились важные особы, но свободных мест вышло гораздо больше занятых. Сидели все со стороны стены, под гобеленом — по левую руку от посадника. Дальше всех расположился начальник стражи Изгимин Бастиан, которого Тимбер не сразу узнал без походного облачения. Рядом — главный писарь Брано Кинир с дочерью Ласкией. Старый Брано был единственным мужчиной в шляпе. Она походила на маленькую жёлтую подушечку и изящно, как будто бы не нарочно, косилась на правую сторону, закрывая отрезанное ухо, или то, что он него осталось. Представили гостям и прочих важных персон: начальника порта с унылым взглядом, влиятельного гостя из-за моря, отличающегося крепкой костью и, казалось бы, просто купца, сидящего, впрочем, ближе всех к посаднику. Сам владыка, бородач с сединой на висках и с густыми бровями, вальяжно восседал на троне, изредка поднимая кубок, дабы стоявший подле человек, плеснул туда вина.

Когда Тимбер и Агидаль подошли, посадник поднялся, улыбаясь и тяжело вздыхая, приблизился к гостям и пожал руку нуониэлю.

— Гириен Рифиро, — дружелюбно произнёс он. — Приветствую вас в единственной тихой гавани полночных земель! Лироди, это Торговая Уния, а Торговая Уния, это порядок!

— Тимбер Линггер, посол из Лойнорикалиса, — холодно откланялся Тим.

— Присаживайтесь, будьте любезны!

Посадник чуть ли не кланяясь подвёл гостей к их местам и, отогнав слугу, сам отодвинул стул сначала нуониэлю, а потом его сопровождающему. Елажка и мальчик с зонтом спешно отошли к двери и сели на скамью рядом с другими слугами.

— Изгимин успел рассказать, что встретил вас на левом берегу в невероятнейшем состоянии! — нервно жестикулируя произнёс посадник и бухнулся на трон. — Сказал, вы шли аж от самого Айен Капао!

Пирующие переглянулись. Тим слегка улыбнулся и кивнул.

— Мы сошли на берег недалеко от Соснового мыса при не самых радостных обстоятельствах, — ответил нуониэль. — Приятно услышать, что в ваших землях сохранилась память о старых названиях.

— Добро пожаловать на полночь! — развёл руками посадник. — Каких названий тут только не намешано! Река Таена впадает в реку Нирмиэн, а Враска вытекает из озера Рунвандир! Мастеру, что решится нарисовать карту здешних краёв, придётся выучить дюжину языков!

— Надеюсь, мастер будет не ветковолосым, — надменно отозвался тот самый купец, что сидел ближе всех к посаднику. — Хватит нам и одной нуониэльской карты! Именно с неё в обиход пошли эти: Нирмиэн, Айэн, Ирэн…

— У Вестигира весьма своеобразный способ выражать восхищение иноземными диковинками, — пояснил посадник слова купца и чокнулся с ним серебряными кубками.

— Я надеюсь, карта представителя моего народа хорошо служит вам, — поклонившись, произнёс Тим.

— Ах, без сомнений! — подняв обе брови, ответил худощавый купец Вестигир. — Всё же, не все нуониэльские карты хороши, иначе вы бы добрались до Лироди без особых затруднений.

— Простите за бестактность, — заговорил вдруг Агидаль с этим купцом, прищурившись как-то особенно враждебно, — но мы с послом не расслышали ваше полное имя.

— Вестигир Арон Ивуэль. Дюжина кораблей. Семь гончарных деревень. Весь Лироди построен из моей плинфы. Храм Ишура в Мидверграде, кстати, тоже; мой подарок Коллегии.

Вестигир медленно осушил кубок и присмотрелся к Агидалю.

— А вы, судя по всему… — он намеренно сделал паузу, чтобы дать собеседнику ответить.

— А я живу в переходе над воротами! — без тени смущения ответил Гиди и принялся поедать курицу, которую поставили перед пирующими. — А Храм Ишура я разок видел. Недурно.

Важный купец улыбнулся и сдержанно салютовал кубком Агидаля. Дальше все стали говорить о разном. Широкоплечий гость из-за моря тихонько поинтересовался у Агидаля, давно ли тот был в Мидверграде, а потом завязал с ним беседу о других местах Равнин. Посадник Гириен перекинулся несколькими фразами с главным писарем Брано, а начальник порта с унылым взглядом, представившийся как Сиварий Гессе, стал расспрашивать Тима о морском пути до Лироди. От обилия новых имён Тимбер смутился и плохо слушал беседы, стараясь не забыть, что посадника зовут именно Гириен, а его самого любимого купца… Но имя купца вдруг позабылось.

Тим рассказал начальнику порта Сиварию о том, что до Соснового мыса они добрались на ладье «Пёрышко». Неприятный купец с дюжиной кораблей жестом подозвал с дальней скамейки своего слугу. Тот метнулся к хозяину. Богач что-то шепнул ему на ухо, и послушный человек юркнул прочь из залы.

— Пересечь Найноэльское море, — начал богатый купец, — дело не из лёгких. Я уверен, что прибыть к нам вас побудило нечто очень важное.

— Мы благодарим вас за приём, — ответил Тим едва-заметным кивком головы, — но наш путь не заканчивается в Лироди. При первой возможности мы отправимся в Симпегалис.

Присутствующие замолчали. Над прочими столами также повисла тишина. Кто-то коснулся ножом серебряной тарелки, и острый звук холодно пронзил ватную тишину.

— Хмм, йосан, — произнёс задумчиво посадник Гириен.

— Но ведь это прекрасно! — раздался воодушевлённый девичий голос: заговорила Ласкиа, дочь главного писаря Брано Кинира. — Вы побываете в удивительном краю! Если повезёт, увидите духов: дриад, ветрид!

Солидные бородатые мужчины снисходительно заулыбались. Раздались всезнающие охи, а волосатые руки с перстами на толстых пальцах потянулись к кубкам, наполненным редкими винами.

— Я видел дриаду однажды, — сказал Гиди, вызвав у Ласкии радостное удивление. — Да! В Лойнорикалисе. Перед отплытием. Она стояла в солнечном свете у златолистой берёзы. А потом… Она умерла.

— Она не умерла! — резко заявил Тимбер, не глядя ни на девушку, ни на Агидаля.

— Гроза была сильной? — спросила дочь писаря с грустью в голосе.

— Гроза? — удивился Гиди.

— Когда дриада умирает, всегда начинается гроза, — задумчиво произнесла Ласкиа, выводя острым ножом волнистые линии на поверхности стола.

— Откуда ты это взяла? — спросил дочь главный писарь, но та лишь пожала плечами. — Ты снова без спросу читала книги?

— Что понадобилось нуониэльскому послу в Симпегалисе? — дерзко поинтересовался богатый купец и подлил вина в кубок посадника. — По словам нашего друга Вария из Мидверграда, — и он указал на широкоплечего гостя из-за моря, — люди равнин и жители лесов вот-вот начнут резать друг другу глотки. Снова.

— Я давно не получал вестей из дома, — вежливо отозвался Варий. — Всё могло измениться.

— Что же, у нас есть человек, который точно знает о последних событиях! — надменно продолжал купец. — Как же звали того пузатого?

— Вы говорите о капитане Ланко Сивом? — уточнил начальник порта Сиварий. — Я могу послать за ним.

— Нет необходимости, — отмахнулся купец. — Я уже послал.

Тим и Гиди переглянулись. Из дальнейшего разговора они узнали, что позавчера в порт Лироди вошли два судна — ладья и варварийский скипп. Суровые варвары высадили с ладьи капитана и команду, а затем отбыли восвояси.

Дверь в залу отворилась и вошёл капитан. Слуга, что привёл его, громогласно сообщил:

— Ланко Сивый, член Торговой Унии, капитан ладьи «Пёрышко»!

Ланко, как не в своей тарелке, помялся, отвесил несколько спешных поклонов и нерешительно шагнул вперёд. Широкоплечий Варий поднялся, шумно отодвинув стул, спешно приблизился к капитану и по-дружески обнял. Подводя гостя к столу, Варий что-то тихо говорил капитану. Из обрывков, доносящихся до сидящих, можно было понять: Варий недоволен тем, что ему никто не сообщил о появлении в городе человека из-за моря. «Я слышал, что в порт заходил варварский скипп, но…» — различил Тим, когда Варий усаживал земляка рядом с собой. Однако, как только Ланко увидел Тимбера и Агидаля, он охнул, спешно оббежал стол и принялся обнимать своих бывших попутчиков.

— Добрались, милки! — проскулил он и шлёпнул и Тимберу и Гиди по два поцелуя в щёки. — Рика? Девочки?

— Живы, — успокоил его посыльный. — А что ты? Варварийцы у тебя и золотую серьгу отобрали? — спросил посыльный.

— Слава Триединству, нет! — отмахнулся Ланко и пошёл садиться за стол рядом с господином Варием. — Серьгу я продал, чтобы снять жильё для команды. Варвары, конечно, те ещё подонки — чтоб у них задницы потрескались — но законы моря уважают.

— Вам повезло, что они уважают и наш договор! — отозвался начальник порта Сиварий. — Хотя, на самом деле он действует только в тёплое время года.

— У них было полное право вас убить, — сурово заметил заморский гость Варий.

— Они бы так и поступили, — объяснил Ланко, — если б добыча с «Пёрышка» не оказалась столь жирной. Им досталась ладья, хлопок и драгоценности нуониэльского посольства. Возможно, теперь я и моя команда обязаны жизнями горстке камней господина Линггера!

— Капитан Сивый — большой выдумщик! — засмеялся богатый купец Вестигир. — Как член Торговой Унии, он мог бы поселиться в Доме Унии, где есть комнаты как раз для таких случаев. Всё же, он решил остаться в каком-то сарае, вместе с командой! Только представьте себе!

Он снова рассмеялся, вызывав тем самым улыбки у тех пирующих, чьи одежды выглядели наиболее изысканными.

— В задницу сарай! — взмахнув рукой, звучно произнёс Ланко. — Всё, что мне надо — вернуть «Пёрышко». Но это невозможно. Их вожак… Этот громила… Что уж теперь! Я знал, на что иду, отправляясь в путь столь поздней осенью.

Он до краёв наполнил кубок и залпом осушил его.

— В таком случае, — начал богатый Вестигир, — остаётся надеется, что посол нуониэль знает, куда направляется и зачем. Дела в родных краях идут не лучшим образом, верно, капитан Сивый?

— Если вы про слухи о войне, — ответил Ланко, — то здесь мне в пору у вас о таком спрашивать. Чем больше у человека денег, тем больше ему нужна война. Вот вы, господин Вестигир Арон Ивуэль и скажите мне, когда люди равнин двинут на нуониэльские леса и устроят заварушку на свою задницу.

— Не секрет, что и нуониэльские задницы любят хорошую порку! — вальяжно брякнул Вестигир.

Повисла тишина. Многие смотрели на Тимбера. Но слово взял широкоплечий Варий:

— Мне кажется, что война никому не нужна! Прошлая ссора Мидверграда с Лойнорикалисом не принесла пользы никому. Мы потеряли много людей. Ещё больше вынуждены были отдать в услужение. Да и ветковолосые лишились множества благородных воинов. Коль снова разгорится пожар, мы все проиграем.

— Тем не менее, господин Варий, коль потребуется, вы будете сражаться, — заметил посадник Гириен.

— Я — борянин! — с честью ответил Варий. — Мой долг — защищать столицу Мидверград и весь Айседолис! Я и мои воины всегда готовы принять бой во славу Равнин.

— Тогда вы должны верить в победу! — почти закричал богатый Вестигир, но широкоплечий Варий не ответил.

Вестигир плеснул в кубок вина и поднялся.

— Так выпьем же за победу Мидвер…

— Заткнись! — рявкнул на него посадник. От этого крика дочь главного писаря Ласкиа тихонько взвизгнула.

— Сядь! — приказал посадник ошарашенному купцу. Тот повиновался.

— Очень скоро господину нуониэлю предстоит долгий путь, — продолжил спокойно посадник. — Ему необходимо отдохнуть, и Лироди, самое подходящее для этого место. Господин посол, мы рады столь необычному гостю! Жаль, что вы покинете нас в скором времени. Но, пока вы здесь, будьте уверены в моей полной решимости оказать вам всяческую помощь!

— За посадника Гириена Рифиро! — громогласно выпалил широкоплечий Варий, вскочив со стула. За ним поднялись и остальные, воздев кубки над столом в честь хозяина.

«Посол? — думал Агидаль, когда ужин закончился и они направились обратно к себе в комнату. — Какой же это посол?! Его осмеяли! Унизили весь Лойнорикалис, а мальчишка, как воды в рот набрал!»

Когда Тим и Гиди остались одни в гостевой комнате, помощник посла долго не решался начать разговор, а нуониэль, казалось, впал в какое-то забытье и не замечает спутника.

— Хорошо, что посадник предложил помощь, — сказал Агидаль. — Завтра можешь попросить выпустить на свободу Поляна и парней.

— Надо уходить, — ответил Тим, глядя на огонь в камине.

— Да, надо, — согласился Гиди. — Освободим Поляна и пойдём.

— Я сам решу, что делать.

Агидаль поднялся с кровати, подошёл к столу, постучал пальцами по кипе пергаментов.

— Знаешь, почему меня с тобой послали? — спросил Гиди. — Мастер Инран знал, что ты ни на что негоден. А я по миру полжизни отходил, и дела вести умею. Тем вечером в Сарамэй консул Школьного Совета Бетт Улаи Бера всё мне рассказал. Да, да! Тот надменный берёзовый нуониэль сам просил меня следить за тобой, а при необходимости вести дела по моему собственному разумению. Не тебя отправили послом в Симпегалис. Это я — посол! А ты — пугало огородное. И никуда ты без меня уйти не сможешь.

— Ты мне не нужен, — ответил Тим, не взглянув на собеседника.

Агидаль лишь пожал плечами, а затем вышел из комнаты.

Тимбер ещё долго сидел у камина и смотрел, как пылающие поленья превращаются в угли. Наступила ночь. Нуониэль стянул сапоги и бухнулся на постель. Около часа он ворочался, стараясь отогнать рваные мысли, но сон не шёл. Разозлившись на себя, Тим встал, вновь раздул в камине огонь, достал из поклажи братский меч, встал посреди комнаты и закрыл глаза. Простояв спокойной с полминуты, Тимбер резко вынул меч из ножен, совершил молниеносный выпад и рубанул клинком воздух снизу-вверх. Всё это он проделал одновременно, единым безукоризненным движением. Нуониэль замер в глупой позе, указывая мечом вверх и сильно выставив вперёд правую ногу. Потом он встряхнулся, расслабился, занял изначальную позицию и грациозно повторил приём, громко выдохнув. Затем ещё раз и ещё, пока не сгорели в камине все поленья.

Проснулся он на полу в обнимку с мечом. Шея затекла, а спина ныла. От плоских квадратных плиток пола исходил пронизывающий холод, и Тиму показалось, что он снова простыл. Выпив стакан воды, он накинул поверх одежды лёгкий походный пыльник и вышел в коридор. Там на скамье спал мальчишка с зонтиком. От дверного скрипа он пробудился, сразу вскочил и приготовился следовать за господином.

— Доброго безлуния! — сказал ключник Елажка, когда встретил нуониэля во дворе гостевого дома.

Тимбер сообразил, что прошедшая ночь в здешних краях, вероятно, последняя, когда на небосводе можно видеть Гранёную Луну. Юный посол поклонился ключнику и прошёл к выходу на улицу.

Стояло морозное утро одного из первых дней грудня, заиндевелые травинки хрустели под ногами, а марево инеевой дымки в лучах низкого солнца ослепляло.

Нуониэлю не понравилось, что Елажка увязался за ним. Поначалу Тим хотел спровадить и мальчика, но теперь просто шёл по виляющей улочке, среди полосатых домов из плинфы. Лироди казался наискучнейшим из городков, особенно при такой ненастной погоде. Всё же, Тимбера заинтересовала одна здешняя особенность: на городской стене и на некоторых домах нуониэль заметил длинные заострённые шесты. Скорее всего их изготовили из стволов мачтовых сосен. Шесты эти были направлены острыми концами вниз и крепились у оснований крыш на какие-то изощрённые конструкции с верёвками и блоками.

— Я нигде не видел такого, — сказал Тимбер Елажке, указав вверх.

— Ах, вы про пики! — с радостью начал ключник. — Вы видели городской герб? Это ощетинившийся ёж! Вообще-то Лироди — это и есть ёж. Правда, я точно не знаю, на каком языке. Если поднять все эти пики, то Лироди и впрямь станет огромным ежом!

— Но зачем? — нахмурился Тим.

— Йосан! — пожав плечами, ответил ключник. И только Тимбер хотел поинтересоваться, что это значит, как они вышли на торговую улицу, и у первой же палатки их окликнул богатый купец Вестигир.

— Господин посол! — громогласно возвестил он своим неприятным голосом. — Столь ранний час! Мои наилучшие пожелания вам. И доброго безлуния, всенепременно!

Слова купца показались Тиму искренними, поэтому он ответил вежливым поклоном.

Они стояли на пороге лавки, торгующей теми самыми плоскими кирпичами, из которых были сложены все здешние дома. Вестигир взял в руку один из них и стал показывать Тимберу.

— Многие здесь сравнивают плинфу с людьми, — сказал купец. — Я нахожу это скучным. Вы человек обра… Простите! Вы нуониэль образованный, это сразу видно. Так посудите сами: кирпич сам по себе вещь совершенно хрупкая.

Он легонько стукнул тёмно-серым квадратом об угол деревянного стола, и кирпич раскололся.

— Но если сложить множество кирпичей вместе, — продолжил Вестигир, — то мы получим крепчайшую стену! Мы здесь на севере совершенно беззащитны! Но будучи вместе, будучи в Лироди, мы крепче всех! Не правда ли, плоское сравнение?

— Учитывая наличие множества огромных острых пик, мне кажется это сравнение действительно смешным, — спокойно ответил Тимбер.

— Ох, господин посол! — смущённо улыбнулся Вестигир. — А вы могли бы стать желанным гостем на ужинах в здешних благородных домах! Я уже представляю, какой успех вы возымеете у юных девиц!

— Что ж, прежде мне придётся, увы, посетить менее благородные места, господин Вестигир, — ответил Тим. — Я хотел бы встретиться с капитаном Ланко.

Купцу ничего не оставалось, кроме как указать нуониэлю дорогу в порт, и через пять минут Тимбер шагал по грязным деревянным настилам, заваленным старыми канатами и прочей корабельной рухлядью. Елажке пришлось ещё несколько раз обратиться к местным, чтобы выяснить в какой именно лачуге живёт Ланко.

Они вошли в тёмное и душное помещение, пропахшее старой соломой. Несмотря на холод, тут сразу пробивало на пот. Из темноты на него смотрели смуглые лица матросов. Их белые глаза будто напуганные бабочки шевелились во тьме. Поначалу эти голодные маячки напугали нуониэля, но потом кто-то дружелюбным голосом произнёс: «Пень!». Ему вторили остальные. «Это Пень!», «Глянь!», «Пень пришёл!», «Нашёлся Пень!» Радостные возгласы нарастали. Матросы обступили гостя, взяли под руки и повели к столу. Их лица загорелись улыбками. Кто-то дружелюбно похлопал Тима по плечу. Нуониэля усадили на скамью, поставили перед ним тарелку, всучили кружку, а один весельчак тут же предложил белый ароматный лук. Тимбер недолго упирался, взял скрипучий пучок и по-свойски откусил. Все смолкли, в ожидании. Тим прожевал. Горло обдало острым ароматом свежести так сильно, что на глазах выступили слёзы и пришлось сильно и громко выдохнуть.

Матросы одобрительно загалдели, стали хлопать Тима по спине, жать ему руку и гладить по веточкам. Нуониэль протёр глаза и оглядел присутствующих. Им было весело. Тим заметил, что стены этого барака не из плинфы, а из грубо-отёсанных досок. Доски шли линиями, но не горизонтально, как плоские кирпичи, а вертикально. Негладкую поверхность подгнившей древесины испещряли сучки, напоминавшие что-то живое и родное. Тим даже заметил муравья, ползущего по стене, что для столь поздней осени весьма необычно.

— Где он? — послышалось позади. К столу пробился щуплый усач Боща — помощник капитана. — Вот как! Пришёл из дворца и уже трапезничает! Тогда завтра приглашай нас обедать во дворец!

Матросы поддержали шутку ещё громче, чем поедание лука. Успокоились они только когда за стол сел капитан.

— Вчера вечером, — начал объяснять Тим причину своего визита, — мы с Агидалем поспорили, как быть дальше. Я слегка перегнул палку. Правда, посыльный сам виноват, потому что нёс сущую околесицу. Потом он ушёл. Я подумал, что этот прохиндей таится у вас.

— Гиди здесь нет, — ответил Ланко. — Он в «Зелёной вуали».

Тимбер нахмурился.

— Это дом утех, — объяснил капитан, но Тим всё равно не понял.

— Там работают срамные девки, — сказал Боща, потрясая рукой в воздухе.

Тимбер побледнел, потом насупился, зарычал, ударил кулаком по столу и выбежал вон.

— Два раза направо и потом прямо! — крикнул ему Ланко недоумевая и пожал плечами.

— Мне показалось, что он здорово рассердился! — шёпотом заметил Боща.

— Твари! — выругался Ланко и рванул за нуониэлем.

Матросы и Боща высыпали из лачуги вслед за капитаном, но Тимбер уже скрылся за поворотом. Шумная толпа кинулась в погоню, но сразу налетела на Изгимина, начальника стражи, который осматривал район с двумя дружинниками. Капитан говорил так быстро и неясно, что Изгимин ничего не понял, однако, тревога Ланко так сильно подействовала на служивого, что он присоединился к погоне.

Резким движением руки Тим высадил дверь под вывеской «Зелёная вуаль». Пройдя пустое тёмное помещение, он взвился по скрипучей лестнице в длинный коридор со множеством дверей. На пути ему попалось несколько девиц в исподнем. Нижние половины их лиц — нос и рот — скрывала зеленоватая полупрозрачная ткань. Завидев разъярённого гостя, они взвизгивали и отскакивали в сторону. «У него такие длинные ветки!» — доносились до Тима томные возгласы, — «Главное, чтобы были твёрдые!»

Ворвавшись в одну из комнат, Тим увидел сидящую на кровати даму. Она взвизгнула и прикрылась одеялом. Тим метнулся дальше и распахнул следующую дверь. Там, в объятьях двух пигалиц возлежал измаянный Агидаль. На полу валялась одежда и пустые бутылки.

— Эй! — заскрипел Гиди, взглянув на вошедшего. — Я просил рыженькую!

Тим прыгнул на кровать и принялся мутузить Гиди кулаками. Орущие девки бросились наутёк. Агидаль вырвался и нагишом побежал прочь от разъярённого нуониэля. Совершился кошмарный переполох: хлопали двери, из рваных подушек по коридору разлетались перья, девки визжали и потрясали руками с растопыренными пальцами. Несколько раз Тиму удавалось настигнуть голого Агидаля и отвесить тому тумаков, но всё неизбежно возвращалось к безумной погоне и кавардаку.

Всё закончилось тем, что голый Агидаль, как ошпаренный выскочил из «Зелёной вуали» и забился в толпу матросов, ожидавших развязки. Как только неистовый Тимбер показался в дверях, стража схватила его. Нуониэль сильно брыкался, и Изгимину пришлось помогать своим людям удерживать бедокура.

— Не отпускайте его! — визжал Агидаль, прикрывая причинные места. — Этот пень ополоумел!

— Где твои корни, волосозадый! — срывая голос, рычал Тим, тщетно вырываясь из рук стражи.

— Тебя на дрова поколят, корнеплод! — забыв все приличия, заорал Гиди, картинно выставив вперёд руку и указав на Тима пальцем.

— Подстриги свою пипирку, жижа! — отвечал Тимбер.

Тут Агидаль сам рванул на врага, выбил его из рук стражников и повалил на шатающийся помост. Драка возобновилась под запальчивые возгласы толпы.

Через час помятые Тимбер и Агидаль тихо сидели в гостевой комнате. Нуониэль молча смотрел на огонь в камине, а Гиди, закутанный в простыню, скрючился на кровати и попивал остывающий кипяток, черпая его из резного деревянного сосуда, стоящего на полу.

— Как это вообще может иметь хоть малейшее отношение к тебе? — спокойно спросил Гиди.

— Дело не во мне! — резко ответил Тим. — Дело в твоей жене и сыновьях! Дело в Свете, в Жизни, в… Ах, в бездну!

Тим остервенело швырнул в пламя щепу и подошёл к окну.

— Не надо рассказывать мне о жизни и о Триединстве, — буркнул Гиди.

— В тебе нет ни капли уважения к женщине, которую ты… — закричал Тимбер, но Гиди остановил его:

— А ты, что знаешь об этом? Или твои похождения с юными девами в Школе не считаются?

— Не твоё дело, чем я занимался в Школе, — замялся Тим, снижая накал.

— Пусть не моё, но ты, ласковый герой, здорово прославился своими победами на весь Лойнорикалис! Теперь же возомнил себя тем, кто вправе указывать мне, как жить?

— Я не женат! — твёрдо заявил Тимбер, опасаясь поднимать глаза на Агидаля.

Помощник посла поднялся с постели, поставил чашу на стол и сделал шаг к Тиму.

— Женат… — повторил он, вздохнув. — Я женат. Знаешь, Тимбер из Линггерийской долины, есть вещи в мире, которые невозможно понять таким как ты. Ты меряешь всё по себе. Но ты не мерило. Ты не единый аршин, которым можно доказать ущербность поля или его широту. У тебя лишь пара глаз, и они могут быть лишь в одном месте, тогда как жизнь течёт сразу во всех уголках Эритании. Я женат? Да, женат! Но хорошо, если я вижу Древу хоть раз в месяц! Удача, если мне удаётся побыть дома три дня кряду! А я хочу побыть дома! Я хочу ощутить тепло безмятежности! Ты и твои веткозадые сородичи отняли у меня свободу выбирать, где быть и с кем. У твоего мастера Инрана, чей мозг давно пожрали короеды, в одном месте свербит так сильно, что ему до зарезу надо меня отправить в самую далёкую задницу с самым бесполезным поручением! Женат! Конечно! Но если я женат, то почему я не могу обнять свою жену? Думаешь, мне нравится спать с этими курицами? Но это всё, что я могу получить от такой жизни! Древа — как вино. Прекрасное вино, без которого я умру от жажды. Но я обречён пить чужой песок! Каждый раз, когда я с ними, я сдерживаю слёзы оттого, какой я поганец. Я ненавижу себя за то, что просто хочу каплю счастья! Каплю простого тепла! Пусть и ненастоящего. Мгновение счастья взамен счастливой жизни! Пусть всё окажется лишь мимолётной тенью моей Древы. Отражением! Воспоминанием! Ты понятия не имеешь, что я чувствую к Древе! Ты не знаешь, что это такое. И ни ты, никакой другой господин не смеет указывать мне — подневольному — на жену, которая находится в сотнях вёрст отсюда за грёбаным Найноэльским морем!

Тимбер молчал. Наконец, он решился посмотреть на Гиди. Взгляд человека выжигал дотла своей правдой и однозначностью.

— Каждый сам отвечает за свои поступки и за свой выбор! — заявил нуониэль.

Гиди вплотную приблизился к нему.

— Ты уверен в этом, властелинчик? — шёпотом спросил посыльный, нависая над Тимом. — Не помню, чтобы я выбирал родиться человеком в услужении у нелюдей. Или, может быть, ты всегда отвечаешь за свои деяния?

— Всегда! — категорично заявил Тим.

— И сам делаешь выбор?

— Сам. Никто и никогда не завладеет моими руками и моим разумом! — проговорил Тим, отстранил Агидаля и отошёл к камину.

— Такого никогда не случиться, — чересчур озлобленно повторил Тим.

Гиди не стал продолжать спор. Он глянул в узкое окошко, где по грязной улице семенили горожане, спеша укрыться от начинающегося дождя. Несколько минут Агидаль размышлял о чём-то, слоняясь по комнате, а потом, сев на кровать, упавшим голосом сказал:

— Ты мне должен.

Тим не ответил.

— Полян и ребята убили бы тебя, — продолжал Агидаль. — Теперь ты мне должен. Если тебе не хватило ни мозгов, ни чести, чтобы самому это понять, то не обижайся, на мою прямоту. Должен! И если ты хоть немного мужик — придётся это признать. Мы вытащим Поляна, Сбыву и Болтуна из темницы. Согласен, Полян — человек-дрянь и убийца. Возможно, его место в сыром остроге. Но мы ему обещали. Ты и я. Теперь, мы его вытащим. Что он станет делать со своей жизнью — не наше дело.

— Я тебе должен? — хмуро переспросил Тим. — А что после? Я буду тебе ничего не должен?

— После, ты будешь мне ничего не должен.

Миновал полдень. Тимбер с Агидалем сидели в зале, увешанном оленьими рогами. Посадник Гириен Рифиро развалился на троне с противоположной стороны длинного стола. Кроме них в зале не было никого. Лишь Елажка скучал в отдалении на скамье у входа.

Посадник молча выслушал всю историю Тимбера о Сосновом Мысе и злополучной встрече в заброшенной избушке. На просьбу освободить разбойников, Гириен отреагировал спокойно. По закону, земли до Соснового Мыса принадлежали Лироди. Посадник призван отвечать за безопасность на своей территории, а нападение на нуониэльского посла могло вылиться в нудную и скверную историю с непредсказуемым концом. Лучше уж, чтобы этот ветковолосый юнец поскорее ушёл. С другой стороны, выпускать из застенков убийцу — это подрывать веру горожан в законность и в свою власть.

— Этот Сбыва Дело, — начал посадник Гириен, — совсем не похож на воришку. Так мне Изгимин сказал. Я доверяю Изгимину. Насколько это возможно в моём положении. Не думаю, что былые дела Сбывы — следствие злого умысла; мужичок слишком глуп для этого. Если говорить об Улене Свитовае, а именно так его звали раньше, то здесь всё больше походит на одну из тех кабацких сказочек: мальчик воздыхал по девочке, а папа девочки был против. Слёзы, сопли и кровь. Брано Кинир действительно погорячился, отрезав парню язык. А мальцу хватило мозгов, чтобы не отправить старика в могилу. К тому же, он из хорошей семьи. Уленя и Сбыву можно отпустить — хотя бы на время. А вот Полян Красный… Такие дела у нас нечасто бывают. Много лет минуло, а народ до сих пор помнит ту историю. Обычный крестьянин приходит к соседу и убивает всех лошадей. Каково?! Жили рядом, а потом человек тебе вспарывает пузо! Уж не знаю, где беременная жена коневода спряталась в тот день. До сих пор люди догадки строят о том, что же именно произошло. Но я, как посадник, уверен в одном — дурная порода! Братец-то Поляна тоже был бестолковый. Имя у него Судак. И служить у нас пытался, да не вышло. Дурная порода! Не могут такие жить нормально. Все как-то подстраиваются друг под друга. А эта семейка… Неотёсанные… Судака уж давно на свете нет, вот и Поляну пора пришла. Нет, отпустить его я не вправе.

Тимбер вздохнул и пожал плечами. Агидаль подался вперёд и тихонько спросил посадника:

— Учитывая особый статус нашего посольства, не могли бы вы сделать исключение?

— Не такой я правитель, чтобы рубить головы послам и гонцам, — долив себе вина в кубок, сказал Гириен, — но и убийцу на волю отпускать не стану.

— Я вас понимаю, — задумчиво ответил Агидаль. — Это дело очень серьёзное. Я бывал в Мидверграде и знаю, как люди Равнин относятся к закону. Поэтому мы готовы полностью окупить ваши возможные издержки.

Тут Гиди положил на стол посольскую цепь с золотыми листьями. Гириен коснулся одного из листочков.

— Это очень щедрое предложение, — заявил посадник. — И я бы согласился на него, ведь мы же город Торговой Унии, и договариваться — наша древняя традиция. Однако, учитывая непростую ситуацию на границах с Лойнорикалисом, я не думаю, что золото нуониэлей будет выгодным и своевременным вложением. Не поймите меня неправильно: эти красивые листья мне нравятся. Но если начнётся война, такие сокровища принесут много проблем.

— Мы заберём всех троих преступников с собой в Симпегалис, — объяснил Тимбер. — В дороге с ними может произойти всё, что угодно.

— Хех! — усмехнулся Гириен. — И в этом зале может произойти всё, что угодно! Поймите, господин посол, дело не в том, что случиться с убийцей, а в само́м освобождении его из-под стражи.

— Вы говорите так, будто не до конца уверены в своём положении, господин посадник, — заметил Гиди. — Будто ваши решения может кто-то оспорить.

— Для этого у меня есть стража! — ухмыльнулся посадник.

— Но стража давала клятву верности городу, а не вам, — парировал Агидаль.

— И друзья! — добавил Гириен.

— Вы говорите о борянине из Мидверграда?

— Да, я говорю о Варие Гайлине и о его тридцати верных ратниках!

— То, что призван старый друг, говорит о том, что вы серьёзно опасаетесь чего-то, — не отставал Гиди.

— Как я уже говорил: даже во дворце может произойти всё, что угодно.

— В таком случае, вам надо быть начеку.

— Надо-то оно надо, но каждого можно попросту отравить сладким вином! — с улыбкой произнёс Гириен и осушил свой кубок.

— Отравиться ядом, подсыпанным в вино, не так и страшно, — загадочно отметил Гиди, достав из-под стола маленькую бутылочку.

Гириен вгляделся в кристально-голубоватую жидкость.

— Сок идэминеля, — пояснил Агидаль. — Очень редкое растение.

— Я знаю, что это, — протянул посадник. — Говорят, обладает целебными свойствами.

— А ещё говорят, может остановить серьёзное отравление, — добавил Гиди. — Подумайте о перспективах, господин Гириен. Отпустите Поляна! А если кому придётся не по душе ваше решение, и он вздумает использовать это как предлог для заговора; такая маленькая бутылочка придётся весьма кстати.

Посадник Гириен молчал, покручивая сосуд в косых лучах осеннего солнца, бьющего сквозь цветной витраж. Темны стали мысли его и хмур взгляд. Холод овладел залом правителя Лироди: это осень набирала силы, готовя послать на город из плоских кирпичей первый снег.

Глава 8 «Подорожные порфирки»

От Лироди на север вела дорожка из причудливых разноцветных камешков. Первое время Тим задумчиво рассматривал их, покачиваясь в седле послушного гнедого коня. Дорога изобиловала поворотами и часто меняла окрас. Местами, она наполнялась мелким порфиром — гладкими камнями, размером с орешек. Выглядели эти россыпи так, будто местные крестьяне нарочно собирали всюду красные камешки, а потом свозили в тачках на дорогу и выкидывали.

Путники отбыли из портового городка ещё до рассвета. Посадник Гириен распорядился выдать посольству коней и всё необходимое для путешествия в Симпегалис. И всё же, властитель попросил покинуть Лироди по-тихому. Но компании не удалось скрыться ото всех: капитан Ланко Сивый поднялся ни свет ни заря, бегом примчался к северным воротам и обнял Тима с Агидалем как родных.

— Вот где на самом деле начинается твоё путешествие, — смахнув слезу, сказал Тимберу Ланко. — Теперь я не смогу присмотреть за вашими задницами!

— Главное, чтобы кто-то присмотрел за тобой и твоими матросами, — заметил Агидаль, хлопая капитана по спине. — Держись поближе к этому борянину из Мидвергарда.

— К Варию Гайлину? — шёпотом переспросил Ланко, и почему-то огляделся. — Я уж лучше как-нибудь без него.

— Перестань! Он не промах! — успокоил Гиди.

— Он борянин! Я не доверяю этому сословию. При Варие находятся тридцать ратников. Я видел их несколько раз у конюшен; их кирасы одинаковы, щиты свежевыкрашены, а копья смазаны дорогим жиром. Бьюсь об заклад, что Варий со своей дружиной, коль захочет, разнесёт весь гарнизон Лироди!

— Это ещё одна причина, не становиться ему врагом! — улыбнулся Гиди.

Попрощавшись с капитаном, посол, его помощник и трое местных разбойников направили коней по северной дороге: единственному сухопутному пути из Лироди. Едва отъехав от городских ворот, они заметили во тьме тревожный факельный огонёк.

Из кустов придорожной ракиты появились две фигуры верхом. Во мраке их лица казались неразличимы, и только приблизившись к ними стало ясно — это женщины. Та, что была в белом представилась как Ласкиа Кирин. Когда её пожилая служанка подъехала к ней с факелом совсем близком, Тим вспомнил дочь главного писаря, которую видел за ужином.

— Да сохранит вас Триединство от гнева варварийцев! — произнесла она, глядя на немого Уленя. — Их конунг Худрагг Огневолосый не берёт пленников! Однако не только кровожадные горцы могут встать на вашем пути. Духи — ветриды и дриады — обитают в степях. Их не страшитесь: они бестелесны! Но не дай вам Свет наткнуться на колдунов!

— Я не раз встречал их на Равнинах! — отмахнулся Агидаль.

— Колдующие на камнях люди с юга и вправду не враждебны, — ответила Ласкиа. — Книголюбы из западных королевств также безвредны. Я говорю об иных созданиях. В книгах моего отца их именуют тхео. Там, где они появляются, рождается страх! Они — неубиваемы и владеют невиданной силой.

Попрощавшись, Ласкиа со своей служанкой направили коней к воротам. Агидаль заметил, как юная госпожа, незаметно коснулась руки Уленя, когда поравнялась с ним.

— Женщина, умеющая читать — горе в семье, — сказал Агидаль, когда они снова остались одни на тёмной дороге. — Верят всему, что написано!

Сбыва Дело хихикнул на это, а затем вся компания уныло побрела прочь от города. Сыпучая дорога мерно хрустела под копытами коней. И пока Тимбер, погружённый в свои мысли, разглядывал в предрассветной мгле дорожные камни, Сбыва принялся рассказывать Агидалю о здешних краях.

— Развилка скоро, — тараторил коренастый мужичок, явно довольный тем, что покончил со своим разбойничьим прошлым и получил «работу». — По шуйцу будет путь на Топь. Захудалая деревенька, но оттуда дорога на озеро. Я не про Зябь. Там большая вода.

— Рунвандир, — скучно подсказал название озера Полян, ехавший позади остальных. Его будто до сих пор знобило от тюремных подвалов. Он кутался в шкуры с ног до головы и даже накинул на себя шерстяное одеяло.

— Пёс с ним! — отмахнулся Сбыва. — Варварийские названия не выговорить. Да и всё равно нам на развилке прямо. Пойдём до Старого Мыту — здесь совсем близко. Поедим!

— Не рановато ли пировать? — удивился Гиди.

— А мы нынче люди честные! Нам всегда поесть можно!

Сбыва подстегнул коня и продолжил объяснять, как из Старого Мыта добраться до переправы через Симпу к деревне Переливке. Он рассказал много интересного о противоположном береге, закончив тем, что туда идти нет надобности. Он успел поведать об ещё нескольких деревнях, что не попадутся на пути, прежде чем компания добралась до поворота к селению. Агидаль молча слушал болтуна, а сам поглядывал за Тимбером. Нуониэль хмурился, рассматривал камни и временами презрительно озирался на Поляна.

Когда из-за деревьев показались срубы, Сбыва загоготал:

— Вот он, Старый Мыт!

Сбыва подъехал ближе к Поляну с Уленем и принялся говорить что-то о былых делах.

Улучив момент, Гиди повернул коня к Тиму.

— Путь у нас неблизкий, — шепнул Агидаль. — Общаться с ними всё равно придётся.

— Я до сих пор ощущаю запах волчьей крови, — буркнул Тим.

— А что, если у Поляна были причины убить своего соседа и тех коней? — предположил Агидаль.

— Убийство с хладнокровным расчётом ничем не лучше убийства в пылком беспамятстве.

Миновав несколько домишек, компания остановилась. Со дворов вывалило дюжины две мужиков, баб и ребятни. Провожатые Тима и Агидаля как в рот воды набрали. Тогда Гиди сам решил начать общение, но тут один из местных, прищурившись подошёл к гостям и стал чесать затылок.

— Эй, хожалый, — обратился он к Гиди, поглаживая круп его лошади, — а не Сбыва Убёга ли это с тобой в пути?

— Он самый, — послышались из толпы недобрые роптания. — Работничек! За́тохоль! Гуторили, с Красным ходил! Вы на того поглядите: это Красный и будет.

Народ забухтел. Тимбер почувствовал, как конь под ним взволновался. Многих слов из местного наречия Тим не понял, но интонации людей казались недружественными. Тимбер снял с головы капюшон и расправил веточки нарочито размашисто, чтобы удивить крестьян и тем немного их успокоить. Однако в гуле толпы, нуониэль раз за разом слышал: «убивец».

На дорогу перед конём Тимбера вышел мальчуган и упёр руки в боки. Малец прищурил один глаз и наклонил голову, будто измеряя нуониэля. Тим не успел сообразить, что же происходит, а наглец уже целился в него из рогатки. Услышав знакомый треск каучука, Тим зажмурился и прижался к коню. Что-то сильно ударило в висок. В голове зазвенело, а в левом ухе стало тепло. Тим коснулся виска и понял, что снаряд мальчишки пробил кожу. Юный посол попытался сообразить, чем же стрелял этот негодяй, но мысль возвращалась к виску и окровавленным пальцам. «Откуда так много вытекает?» — всё спрашивал он себя, пока не понял, что ссадина на виске не так страшна, как пульсирующая из уха кровь. Оглядевшись, Тим заметил какого-то мужика, поднимающего с земли увесистый булыжник. В чьей-то волосатой руке блеснули вилы.

Толпа взорвалась рёвом. Щетинистой массой небритых лиц и засаленных опушённых воротников она навалилась на пятерых всадников. Тимбер увидел ещё нескольких мальчишек с рогатками. Один из них почти не целясь оттянул метательный жгут и, прикусив язык, выстрелил. Камень угодил нуониэлю в грудь. Тим резко поднял руку, чтобы прикрыться, но не успел: снаряд достиг цели и спутался в одеяниях. Тимбер коснулся этого маленького камня окровавленными пальцами. «Шастают здесь!» — услышал нуониэль гневный возглас мальчугана, снова натягивающего жгут рогатки.

— Дёру! — закричал Сбыва Дело и хлестнул прутиком коня Тимбера. Нуониэль не успел опомниться, как уже мчался по лесной дороге, куда-то прочь от деревни. Приходилось прижиматься к гриве; почти ложиться на коня, чтобы листва и ветви не хлестали по лицу. Тимбер не понимал, почему они так долго неслись галопом по мрачной лесной тропе. Вскоре он заметил, что несколько всадников из деревни преследуют их. И лишь когда позади раздался протяжный свист распалённых крестьян, Сбыва нагнал Тимбера, схватил поводья и осадил нуониэльского коня. Далее пошли спокойно.

Сбыва не замедлил доказать, что второе имя ему дали по заслугам: он не мешкая сообразил, где именно они оказались и вмиг выбрал нужную тропу. Через двадцать минут вышли к развилке, где дали коням отдохнуть. Агидаль и Улень взялись осмотреть ухо Тимбера, но тот стал отбрыкиваться. Лишь суровый вид хмурого Поляна странным образом изменил настроение Тимбера: нуониэль присмирел и бросил ребячиться.

От гнева деревенских пострадал не только он: кому камнем поставили шишку, кого огрели оглоблей по спине, а Гиди изодрали штанину.

— И цепкий у вас тут народ! — негодовал Агидаль, оценивая грядущую работу по починке.

— Ушли и ладно! — брякнул Сбыва, встал посреди дороги и вперил руки в боки. — Теперь можем к переправе на Переливку или к Камышам.

— А толку выбирать? — спросил Гиди. — С таким народишкой не сладишь. Чего доброго — прибьют.

— Симпу нам всё равно переходить придётся! — пояснил Сбыва.

— Бес толку нам на левый берег! — пробурчал Полян. Это был первый раз, как он заговорил за всю дорогу, поэтому слова его казались весомыми.

— То можно и у мельницы Вилуда переправиться! — как-то смято выговорил Сбыва и пошёл к своей лошади, будто решение о выборе пути уже сделано.

Передохнув, компания двинулась далее. К тому времени стало так светло, как только возможно в северных краях по поздней осени. Сбыва свернул с тропы в редколесье и повёл группу по мшистому ковру. К полудню, пять всадников вышли на деревню Камыши. С озера дул студёный ветер, накрапывал робкий дождь и от тёмно-серых срубов веяло угрюмой тоской. Всадники остановились у колодца, спешились и стали ловить взгляды любопытных крестьян. Поначалу местные лишь посматривали издалека, но вскоре осмелели и начали подходить ближе. Первым приблизился седобородый старичок в поношенной соломенной шляпе. Он сильно хромал, но, опираясь на кривую клюку, довольно бодро передвигался по подмороженной деревенской грязи.

— Городские, поди? — спросил он, оглядывая почему-то не всадников, а коней. — Рано вышли, видать. До Кремней, что ли идёте?

— И туда заглянем, — ответил ему Сбыва, привязав коня к палке и подойдя ближе к старичку.

— Здорово будете! — окликнул их какой-то долговязый мужик с длинным лицом и жидкими волосами до плеч.

— Да вот с Лироди идут! — объявил ему старичок. Мужик-жердь почему-то обрадовался и взялся помогать привязывать коней.

Подошло ещё народу. Спросили о дороге, погоде. А потом, какая-то толстая баба, лузгающая семечки прямиком с высушенной головы подсолнуха, писклявым голосом выдала:

— Чёй-то ты Просо не здороваешься? Али не признал вуйку[1]?

Полян медленно поднял взор на широкотелую бабу. Каменное выражение лица разбойника не выказало и капли смущения.

— Это его раньше Просо звали, — послышалось из толпы. — Нынче он Красный.

— И не за красивые глазки! — гаркнула какая-то озлобленная старуха.

— А этих он откуда понабрал? — вопрошал мужик-жердь и стал расхаживать меж приезжих, озаряя их с ног до головы.

— Ты, Полян, самая жалкая мразь, что я знаю, — гневно тряся клюкой в воздухе, заявил седой старикашка.

— Да он просто падаль! — летело со всех сторон. — Убивец! Душегуб! Тварюга! Как тебя земля носит?! Шёл бы лучше, утопился!

Долговязый добрался до Тимбера и стал нагло пялится на незваного гостя с повязкой на ухе.

— Какие-то они все побитые, — нахмурился жердь.

— В такой-то компании! — ухмыльнулся старикашка. — Небось в каждой деревне тумаков получают, колоброды.

— Так что же это, нам отставать от прочих! — засмеялся жердь.

— Вот ещё! — прикрикнул на него старикашка. — Только силёнки тратить! Пущай запросто проваливают!

— А этот-то, погляди! — и жердь сдёрнул с Тимбера капюшон. — Ты, когда свою башку последний раз выпалывал?

Тимбер не отвечая снова натянул на голову капюшон и попытался спрятаться за лошадь.

— Да ты не тронь его, авось заразный! — посоветовали из толпы. Жердь тут же одёрнул руку.

— Малого братца-то схоронил? — спросила Поляна лузгающая баба, но тот не успел ответить.

— Он ещё и брата своего убил? — спросил кто-то. — Убил, убил! Да нет, того стража городская посекла. Голову ему Изгимин снёс! И поделом! Тоже, видать, был лихой! Дурная кровь!

Дальше заговорили все хором. Тимбер стал опасаться, что их вот-вот начнут бить, но местные только сыпали оскорблениями в адрес Поляна. Досталось и остальным. И если прочие как-то не особо огорчились или же не подали виду, то Тим воспринял издёвки и унижения чересчур близко. Каждое «кустокудрый» и «дрянной нелюдь» ранили чуть ли не сильнее, чем камни крестьян в Старом Мыте.

Толпа стала наседать. Кричали прямо в лицо, сильно брызгая горячими слюнями. Животные забеспокоились. Агидаль первым вскочил в седло и развернул коня. Это разрядило толпу и дало время остальным оседлать скакунов. Стараясь вырваться из окружения, Тим, не будучи искусным всадником, вцепился в стремена и прильнул к гриве животного. От гневных слов ему всё же было не спастись.

— Кто твоя мать, веник?! — ревели снизу крестьяне, тыкая в Тимбера пальцем. — Чтоб вы сдохли в лесах своих, лешие! Я тобой баньку натоплю, сучкастый! Жри мох, короед! В дупле твоей мамаши крысы водятся! Шастают здесь!

Когда выехали из деревни, крестьяне высыпали на дорогу и завопили хором стыдящее «Ууу!».

Через час путники сделали привал в чистом поле. Сухая трава тяжело клонилась к земле, обдуваемая безумным ветром. Кони жались друг к другу, а люди сидели поодиночке, жуя сухари. Тимбер заметил, как Агидаль подсел к Сбыве. Парочка находилась далеко, но ветер доносил до нуониэля их слова.

— Так выходит, что начальник стражи Лироди казнил брата Поляна? — спросил Гиди.

— Так и есть. Судаком брата звали. Хороший был земледелец, говорят. Однако, решил пойти по ратному делу. А там всё хитро устроено. Одним словом — город. Вот Судак и убёг оттуда. А как со службы убежать? То нельзя! Его Изгимин Бастиан и казнил. Вроде как Судак пост свой покинул. Но то дело неясное. Слухи.

Смеркалось. Путники безумно устали от долгого перехода, и теперь плелись по дороге словно тени, исчезающие в нарастающей тьме. Короткий день заканчивался, будто его и не случалось.

К деревне со странным названием Кремни добрались совсем поздно. Лишь в некоторых окнах ещё горел свет. Зарядил проливной дождь.

Сбыва рассказал, что тут есть харчевня. Агидаль не поверил в то, что местные пустят их, но холод, дождь и усталость вконец доконали помощника посла, и он не стал противиться.

Деревня Кремни стояла поодаль от остальных селений окрест Лироди. Этой деревушкой начиналась долина Симпа, где бежала одноимённая река. Часто долину называли Хельвис или просто Хель, потому что на противоположном конце её раскинулось озеро с уже чисто-варварийским названием Хельвисдир. Долина эта имела мрачную репутацию. Считалось, что через неё могут прийти варвары и прочие враги из Симпегалиса. Конечно, если бы горцы захотели напасть на торговый город, они бы пришли по морю, но такие мелочи не волновали любителей сочинять небылицы. Всё же у долины Симпы были и положительные стороны. Из-за дурной славы земля тут стоила дёшево, а сборщики податей захаживали сюда в два раза реже, чем, к примеру, в хозяйства на озере Рувандир. Высокие горы с западной стороны отреза́ли солнце большую часть дня, и поэтому поля с редкими домишками сбились лишь у подножий восточного хребта, изобилующего и богатыми охотничьими угодьями. Но и на тенистом правом берегу Симпы кипела жизнь: здесь находились рудники и шахты, где добывали чёрный уголь, серебро и золото. Обширные каменистые пустоши изобиловали железной рудой, достаточно было просто содрать с залежавшихся камней мох. Руду грузили лопатами в тачки и везли в Кремни, где детишки-сироты отделяли маленькие шершавые самородки от гладкого порфира. Работала на шахтах и в пустоши беднота со всего побережья. Хмурые молодые люди с лицами стариков жили в бараках, а ввечеру собирались в харчевне, напивались, молчали и смотрели, как каменная пыль въедалась в морщины на руках, щеках и лбах таких же работяг, как они. Чёрные полосы, увлажнённые потом проникали под кожу и становились несмываемыми. И чем дольше эти люди работали в шахтах, тем больше каменной пыли проникало в их тела. Люди медленно каменели.

Пятеро путников ввалили в харчевню с проливного дождя и плотно затворили за собою дверь. На полу под ними образовалась лужа. Набитое битком заведение не обратило на вошедших внимания. Волосатые, почерневшие лицами мужики сидели за длинными столами и глухо пили кислейшую хлебную брагу. В воздухе стоял смрадный угар такой силы, что жгло в глазах.

Расположившись у одного из двух каминов, путники сняли с себя мокрые одежды и стали развешивать их на стулья поближе к пламени.

Нуониэль с опаской оглядывал длинные столы, за которыми вплотную сидели почти одинаковые чёрные люди. Их волосы были грязны и свисали на лица долговязыми сосульками. Горбатые спины из мешковины пошевеливались будто являлись частями одного гигантского существа; некоей многоножки, из боков которой росли руки, держащие деревянные кружки.

Агидаль подошёл к стойке. Там сидели двое рабочих — видимо, болтали с половым. Сам половой — худой, высохший усач в грязном сером фартуке — беспричинно шевелил короткими усами, надувал красные щёки и отвешивал подзатыльник помогающему мальчугану, когда видел, что кому-то в зале надо долить браги.

— Чай, у вас сегодня праздник! — бойко заявил Гиди, садясь на высокий стул у стойки.

— День болтуна! — ухмыльнулся один из рабочих, не глядя на подошедшего.

— В таком случае нам бы поесть, обсохнуть да выспаться. От Лироди, знаете ли, путь не близкий!

— Таки от самого Лироди? — хриплым басом поинтересовался половой.

— Коням ноги по колено стёрли! — рассмеялся Гиди.

Тимбер, услышав звонкую шутку спутника, почувствовал странное жжение в груди. Он зачем-то представил себе коней, стоящих со стёртыми по колено ногами и щиплющих травку у дороги. «Маленькие красные порфирки — как окаменелая кровь сотен коней, стёрших ноги о здешние земли», — захотелось начиркать ему в своих пергаментах. В памяти вспыли безмятежные дни, проведённые в пещере, когда он тратил бессчётные часы на описание окрестных кочек и ямок. Тогда не было понимания, что делать и как, но всё вокруг имело смысл. Теперь же, существовала ясная цель и виден был путь к ней, но окружающие вещи казались бессмысленными.

Тимбер на мгновение забылся, но тут раздался громкий голос Агидаля:

— Невероятно! — хлопая руками по бокам, вздыхал тот. — И здесь все в лицо знают Поляна Красного! Что теперь? Сразу нас с ним зарежете или сначала расскажете о бурной молодости моей мамаши?

Ни половой, ни рабочие у стойки не ответили ему. Все присутствующие вперили взоры в компанию у камина и замерли. Тимбер ощутил, как тишина скисла в запахе прогорклой хлебной браги. Потрескивания дров в очагах звучали так, будто не осталось в мире иных шумов.

— Так станете комнаты давать? — настаивал Агидаль. — Еды у вас будет?

Но половой не ответил. Он отвесил помощнику звонкий подзатыльник и указал на один из дальних столов. Мальчуган схватил кувшин и ссутулившись засеменил через всю залу, обнимая сосуд, словно это малое дитя.

Мужики, сидевшие за ближайшим к камину столом, стали потихоньку отсаживаться в другие места — подальше от незваных гостей. Когда мест за соседними столами не осталось, садились на пол в углах. Всё это делалось молча. Агидаль, заметив эти передвижения, бросил бесноваться перед половым и вернулся к очагу.

— Лучше некуда! — заворчал он. — Сначала камнями закидали, потом обложили на чём Свет стоит, а теперь делают вид, будто нас не существует! Уж не знаю, что и хуже!

Тима сморило. Он прислонился к каминной кладке и закрыл глаза. Укутав ладони в складки рукавов дождевика, он нащупал во внутреннем кармашке тот самый камешек, выпущенный мальчуганом из рогатки утром. Поглаживая пальцами снаряд, Тимбер старался не провалиться в сон. «Шастают здесь!» — вспомнил он, но то были не слова мальчугана, а его собственные, произнесённые у озера, когда он стрелял в дриаду.

Народ в харчевне не вызывал доверия. При каждом шорохе нуониэль вздрагивал, открывал глаза и осматривал помещение.

Вскоре рабочие стали расходиться. Сначала опустели столы в центре, а под полночь исчезли люди, сидевшие по углам. Агидаль и Сбыва ещё раз попробовали заговорить с половым и даже с его мальчуганом, но те лишь хмуро смотрели им в глаза, не отвечая ни слова. Кончилось всё тем, что половой снял грязный фартук, швырнул его на стойку, обнял мальчугана по-отечески за плечи и покинул зал. Они исчезли за маленькой дверцей в подсобку, которую ещё и заперли с другой стороны на ключ.

— Что ж, тут хотя бы тепло и сухо! — оглядев пустую залу, сказал Агидаль.

Улень подбежал к окну из рыбьего паюса и попытался разглядеть, что там на улице. Фыркнув что-то нечленораздельное немой метнулся к другому окну, а потом к третьему. Затем он на цыпочках подкрался к входной двери и прислушался — что там за ней.

— Эй, Болтун! — почему-то шёпотом кликнул его Сбыва. — Спать! Устали все.

Но Улень грозно посмотрел на дружка, топнул ногой и погрозил кулаком. Сильно шипя слюнями сквозь кривые зубы, он приблизился к Сбыве, схватил свою берестяную книжечку и стал тыкать в неё костевидным ногтем.

— Говорит, уходить надо! — тревожно сообщил Сбыва остальным, когда пучеглазый Улень закончил показывать буквы.

— Куда? — воскликнул Агидаль как-то беспомощно, будто уговаривая самого себя. — Тьма на дворе! Глаз выколи! Не обсохли!

— Улень чует нехорошее, — встревожился Сбыва и стал метаться по зале, глядя в пол и судорожно потирая кулаки.

— Не уйдём мы далеко! Устали! — настаивал Агидаль.

Улень снова рванул к окну, стал указывать куда-то пальцами и мычать. Сбыва подскочил к нему, и вместе они принялись общаться по бересте.

— Мост у них тут, — объяснял Сбыва не отрывая взора от нацарапанных на табличках букв. — Обрушился прошлым сезоном. Говорит, на лодках уйдём на левый берег.

— С конями? — спросил Гиди.

— Говорит, перед зимой Симпа маловодна — коням по голень выйдет.

Услышав это, Тимбер, которому совершенно не хотелось подниматься и куда-то бежать, особенно к реке, вновь ощутил пожар в груди. Безногие кони предстали перед глазами. Нуониэль вскочил и принялся спешно натягивать влажные сапоги. Это заставило шевелиться остальных. Никто уже не спрашивал, стоит ли уходить, все просто спешили вырваться из безлюдной харчевни, утопающей в ночном мраке неизвестности. Тени сгущались, тишина оседала на открытой коже, заставляя сердце биться чаще.

Тим не видел ничего, кроме двери, которую невозможно стало отворить человеческими силами. Компания сбилась в кучу подле входа и превратилась в загнанного пятисердечного зверя о десяти ногах. Это животное рычало и рокотало, изрыгая из желез своих нектар самого страха. В беспамятстве, оно вывалило под чёрный ночной дождь. Чудищу казалось, что вон там, в сгустках мглы стоят чёрные безмолвные многоножки с топорами. Протяни руку и ощутишь их хладные, мешковинные телеса.

Зверь схватил лошадей, наощупь добрался до каменистого берега горной реки, отыскал лодку и отчалил прочь. Морозное дыхание воды заставило его дрожать до тех пор, пока он не рассыпался на пятерых усталых путников. Они высадились на мшистые валуны под разрушенным мостом, на противоположной стороне.

— Что теперь? — спросил Агидаль, тяжело дыша: он был на вёслах.

— Я тут знаю, — кивнув в сторону, недовольно буркнул Полян. Всем своим видом помилованный разбойник давал понять, что этот берег ему не мил, однако ситуация требовала решительных действий.

Через бесчисленное количество мгновений, часов, а может быть и лет, главарь привёл их к заброшенной лачуге. В той груде камней, что когда-то была печью, чудом удалось развести огонь. Наспех развесив на жердях кожаные накидки, дабы уберечься от дождя, заливающего через обвалившуюся крышу, путники попадали кто куда.

Тимбер всю ночь вздрагивал: от холода, влаги и пугающей неизвестности. В какой-то момент стало совсем невмоготу, и он проснулся.

Дождь кончился. Всё заволокло стелящимся туманом. Голова трещала от усталости. Нуониэль поднялся и вышел из лачуги. На заросшем бурьяном дворе у связки коней стоял Полян. Он приложил лоб к голове скакуна и поглаживал щёку животного.

— Я помню, что хотел убить тебя, — сказал Полян, глянув на нуониэля. — Хотел, но не убил. Не убил господинчика.

Тимбер не ответил. Он смотрел сначала на Поляна, потом на коней, потом на эти странные ласки. Вспомнился ночной берег и скулёж Белки. Запах волчьей шерсти с железным привкусом крови вызвали едва-ощутимую дрожь. Лицо нуониэля побледнело. Тим вернулся в лачугу и, отвернувшись к стене, съёжился калачиком на подстилке. Он громко вдыхал и выдыхал холодный воздух, при этом крепко сжимая кулаки.

Кто-то коснулся его плеча. От испуга Тим задёргался и хотел было забиться в угол, но, увидев, что это немой Улень дотронулся до него, пришёл в себя. Пучеглазый парнишка выглядел словно мать, вошедшая ночью в комнату плачущего ребёнка, узнать, что напугало малыша.

Левый берег оказался диким местом. Дорога то появлялась, то исчезала под бурьяном и кочками. Но кони шли на удивление бодро и уже к полудню довезли путников до безымянного притока Симпы. Появилась тропинка, свежие пеньки и собранный в аккуратные кучки валежник. Немного поспорив, Сбыва согласился с Поляном оставить тропинку и спуститься вниз по склону. Через час путники вброд перешли приток и взошли на взгорок, откуда виднелась Симпа, вся её левая пойма, склоны гор и далёкие белоснежные пики. Справа Тим заметил дымок — видимо Полян свернул с тропинки, ведущей именно туда. А впереди показалась одиноко-стоящая старая мельница с обломанными крыльями.

— Что это за место? — спросил Гиди, когда стало ясно, что двигаются они именно к мельнице.

— Ферма Поляна, — нехотя ответил Сбыва и огляделся.

Никто из путников не заметил, что бывший вожак разбойников отстал, остановив коня на взгорке.

— Не всем по душе возвращаться домой, — вздохнул Сбыва.

Агидаль глянул на Тимбера, но тот сразу же опустил взгляд и сделал вид, что поправляет поводья.

***

Полян коснулся двери и она, тяжело заскрипев в понурой тишине, отворила вход в тёмное пространство фермерского жилища. Сам дом — угловатая громадина под косой черепичной крышей — совсем не походил на скромную обитель землепашца. Двухэтажное строение проросло на горном склоне тяжёлыми булыжными стенами. Над крыльцом косо нависал хлипкий деревянный мезонин, а по углам торчали робкие башенки с узкими окошками и крышами, похожими на остроконечные войлочные шляпы беспечных городских ремесленников.

Войдя в мрачное помещение, мужчины принялись опасливо осматриваться. Под ногами — тёмные, начищенные до блеска половицы, из углов торчала рухлядь в паутинных саванах, а впереди начиналась широкая лестница, тающая во мраке второго этажа.

Раздались частые и гулкие постукивания. Наверху что-то загремело, и по стёртым ступеньками ураганом слетела девчушка лет шести в грубом платье из мешковины.

— Что это вы делаете в моём доме? — командным тоном спросила малышка, нисколько не испугавшись грозной на вид компании.

— Это не твой дом! — возразил ей Полян.

— Ну и что?! — вперив кулачки себе в бока не отступала девчонка. — Как вы сюда…

Оглядывая вошедших, она ахнула при виде Тимбера, расправившего свои веточки. Ребёнок выпучил глаза, ткнул в нуониэля пальцем и закричал:

— Ёлочник!

Остальные посмотрели на Тима, будто в первый раз.

— Ты вернулся! — весело завопила девчушка, схватила Тимбера за руку и потащила куда-то вглубь дома. Лопоча детские несуразности, платьице из мешковины занырнуло в груду хлама и стала копаться в звенящей, падающей утвари.

— Вот! — громогласно объявила девочка, вскочив на ноги и подняв над головой маленький деревянный прямоугольник. — Это ты! Это ты, Ёлочник!

Девочка подбегала то к одному гостю, то к другому и показывал свою находку. Воодушевление переполняло ребёнка и поэтому с первого раза никому не удалось разглядеть маленькое невероятное сокровище. А в руках девочка держала шкатульную картинку. Эта недорогая безделушка размером и формой напоминала ту самую серебряную, что Тим отдал Рике Оксали перед расставанием. Иссохшая резьба этой вещицы показывала дорожку, идущую среди домишек с соломенными крышами. По дороге, в окружении ликующей толпы шагал нуониэль, чьи ветки пышно развивались на ветру, вскидываясь и волнуясь в унисон кронам изогнутых деревьев. Подпись под тропинкой гласила: «Larius Disiduarius nidiu Hel[2]».

— Так это же твой… — заговорил Агидаль, заглядывая Тиму через плечо, пока тот рассматривал картинку.

— Ёлочник! — перебила девочка. — Где же ты был?

— И вправду похож! — улыбнулся Агидаль и опустился на корточки возле девчушки. — Ёлочник всё это время сидел в пещере! — сюсюкающим тоном ответил он ребёнку.

Услышав это, Тим фыркнул и всучил картинку Уленю, который принялся переводить надпись с помощью своих берестяных табличек.

— А тебя-то как звать? — поинтересовался Агидаль.

— Мизора! — гордо заявило платьице.

— И что это ты тут, Мизора делаешь?

— Это мой дом. То есть, не совсем, но я здесь за главную. Можете тут пожить. Только не мусорить и ничего не трогать! И придётся работать! Но денег у нас нет!

— А ты толковая! — усмехнулся Агидаль. — Не то что мой Радейка!

— Это вы ещё мою мамку не видели! — сказала Мизора и принялась болтаться туда-сюда, держась за балясину перил. — Всё хозяйство на ней.

Она ещё немного покачалась, затем вспорхнула, выхватила из рук Болтуна свою шкатульную картинку и понеслась прочь.

— Пойду скажу маме, что нашла подённых! — прокричала она, нырнув в светлый прямоугольник чистого горного воздуха.

После ухода девочки, никто не решался заговорить первым. Улень Болтун продолжил сидеть за пыльным столом со своими табличками, Сбыва завалился на лавку у входа, Тим равнодушно разглядывал свои веточки, а Гиди, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по помещению, косясь на затянутые паутиной углы.

Полян скинул с плеча подорожную сумку. Тяжёлый куль глухо ударился о лоснящийся пол. Бывший главарь шайки молча вышел из помещения.

— Насколько я понимаю, — тихонько начал Агидаль, — девочка эта соседская.

Ему не ответили, и он продолжил:

— А соседнее хозяйство поблизости лишь одно — то самое у притока, которое мы обошли по холмам. И раз там имеется одинокая хозяйка, то… Папаню Мизоры…

— Это не наше дело! — хмуро заявил Тимбер, чем вызвал на себя удивлённые взгляды присутствующих.

Покинув дом, Тимбер сорвал дождевик и развязал ворот рубахи. Он запрокинул голову, стараясь поймать потоки горного ветра, и принялся глубоко дышать. Со стороны могло показаться — нуониэлю не хватает воздуха. Но сам Тимбер ощутил, что ему требуется отдых. Не от длительного перехода и короткой ночи под холодным дождём: молодой посол хотел передышки от собственных размышлений о жизни и правде жизни; от осуждений и предубеждений; от постоянной необходимости держаться разумных, чётких и неопровержимых догматов о множестве вещей и о людях. Сколь свободно и воодушевлённо он чувствовал себя в то утро, когда они расстались с союзницами на берегу моря, столь же подавленным он ощущал себя теперь, в неизвестных местах, где уродливой кручиной сочиться из прошлого что-то плохое. И чем дольше Тимбер думал об этом пугающем прошлом, тем чаще мысли спотыкались о красные камешки и о безногих коней. Откуда-то из глубин размышлений приходила и дриада, в которую он стрелял из рогатки ради забавы и — чего уж там скрывать — ради бахвальства перед Гиди. Дриада рождалась в воображении Тима так же, как в тот день она сплеталась из солнечного света и дымки озёрных отблесков. Волшебный камешек, всё ещё лежащий в кармане, теперь ничем не отличался от гладкого красного порфира, бесхозно валяющегося на дороге никому не нужной долины в никому не нужной земле, потерявшейся на бескрайних просторах бесполезной Эритании.

Тимбер побрёл вперёд, стараясь не замечать завываний холодного ветра. Без дождевика нуониэль замерзал: студёный воздух змейками прокрадывался под худую рубаху и высасывал последнее тепло из усталого тела. Юный посол не понимал, куда он идёт, и очнулся лишь в тот момент, когда увидел Поляна Красного. Тот стоял спиной к Тимберу шагах в двадцати. Бывший вожак шайки смотрел на склоны гор, покрытые густым лесом.

— А ты кем хотел стать? — спросил он нуониэля, не оборачиваясь. — Хорошим парнем? Спасителем своего народа? Забавно! И выбора-то больше нет, коль ты не последняя свинья!

«Он меня убьёт», — пронеслось в голове Тима. Нуониэль опустил взгляд, надеясь приметить увесистый камень и, в случае опасности, использовать его для защиты.

— Всё случилось тут, — сказал Полян, повернулся и подошёл вплотную к Тимберу. — Мой братик Судак стоял на вот этом самом месте.

Тим почувствовал тепло, исходящее от зверского тела главаря. Под кожей на шее он различил вены, по которым текла горячая кровь. Она лилась в руки, способные в любой момент схватить нуониэля за шею и придушить.

— Ты стоишь на месте, где его не стало! — улыбаясь, продолжал Полян. — А ведь он был полон больших желаний. Знал толк в жизни! Мог вырастить что угодно. И всё ему мало выходило. Мало да мало! Говорил, зуд у него на большое дело. Так он в ратники и подался… А через две недели возвращается в слезах и… Оно дело ясное: коль сызмальства на вольных, то привыкаешь сам за себя решать. А в ратном деле требуется послушание. Изгимин всегда требовал послушания. Оно и понятно — господин… А я что мог сделать для родного брата! Лишь утешить и сказать, что всё станется хорошо. Обещал ему, что заживём по-старому. Оставил его и пошёл на охоту; хотел добыть ему королевскую трапезу, дабы утешить. И позже как с гор спускался, увидел его стоящим на коленях вот прямо тут. А вкруг него ратники и сам Изгимин. Побросал я всё и сломя голову к брату. А Изгимин как меня намеренно дожидался! «За измену, — оглашает, — и самовольное оставление службы»! На век слова эти у меня в памяти. Он сказал их, да мечом по шее…

Полян сбился. Его голос дрожал. Дыхание участилось, а кожа стала почти прозрачной, сделав могучего человека похожим на дряхлого старика. Слеза стекла по его щеке.

— Да, мы крестьяне любим волю, — продолжил он после глубокого вздоха, — Дюже любим. Но как-то странно выходит оно… Свобода та эдакая земная, что ли. А вот людской свободы мужик не понимёт. Нет у него на это способностей. Не обучен. И не привык. Отсёк господин Изгимин Бастиан голову моему брату родному, а я стою и гляжу на него, словно пугало огородное, и поделать ничего не могу. И в голове моей мысль единственная: «Да хоть бы тебе в рожу плюнуть!» А сам шевельнуться не смею. Стою, гляжу, как он лыбу давит и чую: воля у меня из пальцев утекает. Медленно, словно тугая. Стою пентюхом, а он уже коня седлает да с людьми своими восвояси шлёпает. Остался я один с братом на дворе, воля из меня вся вышла, и только злоба осталась. Взяла она меня за жабры и в рог бараний скрутила. Всё оттого, что не смею, как мужик, на господина руку поднять. Что не по стати мне так. И под конец, меня словно оглоблей по темечку: «Да какая у меня стать, коль я за брата родного и мало-мальски в рожу не плюну чужеядцу!» Дальше не помню ничего. Очнулся, а передо мною женщина за вспученный живот держится. Смотрит на меня, плачет, а я окровавленный и коса в руке. Судак той косой урожай по осени снимал…

Полян задумался, стёр волосатой рукою слезу, а потом пошёл куда-то по склону, наклонился к земле, сорвал былинку, помял её.

Когда Тимбер вернулся в дом, он увидел, что путники разожгли очаг и прилегли отдохнуть на сене, натасканным невесть откуда. Не понимая, зачем ему отдыхать, Тим также швырнул своё тело на колючее лоно. «Он убьёт меня ночью», — думал раз за разом молодой нуониэль, лёжа с закрытыми глазами слушая завывания ветра и потрескивание угольков в очаге. И вот, когда в окне появилась девочка Мизора, почему-то светящаяся, Тимбер испугался и вскочил.

Стояла глубокая ночь и никакого ребёнка в окне не было. Тимбер пожался от холода, тихонько подошёл к очагу и подкинул на угли несколько поленьев. Сев на стул, он подождал, пока дерево не вспыхнуло свежим пламенем. Глаза без труда узнали в призрачном свете каждого из спящих спутников. Поляна среди них не было. «Если он не в доме, то он где-то там», — решил Тим, слушая завывания ночного ветра. И в следующий момент Тимбер осознал, что ему придётся покинуть дом, выйти за дверь в гудящую тьму и отыскать окровавленного человека с косой. Стало пугающе-очевидно, что иного пути нет. Что именно теперь, в самый тёмный час, требуется спуститься в глубинное сердце мрака и получить все ответы на все вопросы, которые юный нуониэль задавал себе с рождения.

Неведомая сила подняла Тимбера с лавки, заставила схватить зелёный дождевик и вытолкнула прочь.

«Куда теперь? — мечась в потёмках спрашивал себя Тим. — Куда он мог пойти? Соседская ферма! Конюшня!» Тимбер удивился тому, что разбросанные мысли его столь легко складываются в чёткий путь, ясно рассекающий ночной мрак прямой белой линией. И чем скорее Тимбер бежал к призрачным огонькам соседского подворья, тем большей силой наливалось его тело. Казалось, всё лишнее вымывается из него холодом ночного ветра и всё нужное и правильное сжимается в твёрдые сгустки мышц. Вот впереди невысокий плетень. Вот канава и тропа. Запах животных. Стена конюшни. Проход.

Тимбер перемахнул через балку, преграждающую путь животным, пробежал по утоптанному сену к воротам и рванул их на себя.

Посреди пустого помещения конюшни на полу он увидел жировую горелку. Подле неё лежала опрокинутая табуретка. На ножки капало что-то чёрное. Тим поднял взор и увидел Поляна. Он болтался в толстой петле, обвитой вокруг шеи. Левая рука его была поднята: в ней он держал нож и, видимо, пытаясь перерезать верёвку поранился, задев те самые вены, которых Тим так опасался несколько часов назад. Теперь даже страшное лицо бывшего главаря шайки не внушало ужаса. Умерший то ли от удушья, то ли от потери крови, он свисал с потолка и уже ничего не говорил. Ветер стих.

Тимбер вышел на залитый лунным светом двор и направился вперёд, потому что было совершенно неважно, в какую сторону идти. Но с каждым шагом тело Поляна становилось ближе к Тимберу. Оно будто следовало бестелесным духом за ним в лунном свете и въедалось нуониэлю в разум. Оно снова начало пугать. Тогда Тимбер остановился. Позади послышалась возня. Что-то большое издало короткий неслышимый басистый храп. Тим обернулся.

Из-за конюшни, что теперь находилась шагах в ста от него, медленно появилось нечто крупное. Бесформенная полупрозрачная масса, размером с саму конюшню, а может, и больше, обрела форму огромной лошадиной головы, шеи, гривы. Гигантская кобыла медленно появлялась из-за залитого лунным светом здания. Она издавала обрывистые «ммы, ммэ, энн» и шелестела кустами, опуская в них свои безобразные копыта, размером с бочки. И когда она полностью выползла из-за постройки, Тимбер увидел, что у гигантской лошади нет задних ног. Она волокла по земле свой оборванный круп, тяжело дыша, напрягаясь, но совершенно не страдая. Ноги не были отрублены или оторваны; их просто не существовало.

Лошадь замерла. Из ноздрей вырвался невидимый пар дыхания. Здоровенная кобыла посмотрела прямо на Тимбера. Она увидела его сквозь тьму.

Отвернувшись, исполинская призрачная лошадь потопала прочь в сторону горных пиков, волоча за собой безногую заднюю часть. Чудовище скрылось во мраке, но Тимбер ещё долго слушал его спазматические выдохи, не решаясь двинуться с места.

[1] Вуйка (устар.) – жена брата матери.

[2]Larius Disiduarius nidiu Hel – (лан.) Ларий Дисидуарий покидает Хель.

Глава 9 «Чёрный агат»

Поговаривали, что в молодые годы Вилуд слыл человеком деятельным, даже буйным, а с прошлым посадником был накоротке. Имея характер несентиментальный, Вилуд редко говорил о минувших днях, а ведь рассказать мог о многом: как-никак за свершения он получил право выбрать себе семейное имя. Так он стал зваться Вилуд Гун. Это имя знали по всему подолу Лироди.

Как-то раз Вилуд отправился в Симпегалис и принёс оттуда камень размером с кулак — чёрный агат. Гладкие вогнутые грани этой полированной до блеска вещицы отражали огонь камина причудливыми свечениями.

Когда в Лироди сменился посадник, Вилуд Гун построил мельницу на самой границе подола и мирно зажил там с молодою женой. Женщина часто страдала болотной лихорадкой, а потом умерла, оставив вдовцу двух сыновей.

Старший сын Ивиц любил посидеть долгими зимними вечерами у камина и понаблюдать за отражениями в камне. Он вырос, мечтая побывать в дальних краях, как отец, добыть славу и сокровища не хуже чёрного агата. Младший Псан также подолгу любовался камнем, но этого молодого человека обуревали иные страсти. Однажды Псан выкрал агат и спрятал у себя под подушкой, чем возбудил нешуточный переполох. Драгоценность нашли, но наказывать ребёнка не стали. С тех пор Псан пристрастился «одалживать» чужие вещи. Вскоре Вилуд заметил, что мальчишка хоть и подворовывает, но позже неизменно возвращает взятое. Дошло до того, что, когда исчезала ценная вещь, люди надеялись, что это Псан, сын старшего Гуна, взял её и скоро отдаст.

К мельнице Вилуда Тим и Гиди подошли во второй половине дня. Усталый до изнеможения нуониэль с трудом понимал, где находится. Поэтому гостеприимство мельника и его дружного семейства оказалось весьма кстати. Предыдущую ночь Тим не спал. После обнаружения повешенного, юный посол долго плутал в потёмках, напуганный и опустошённый. Добравшись до заброшенной фермы, он разбудил спутников, и те, затеплив факелы, кинулись к соседской конюшне. Напугав хозяйку и подённых рабочих, проснувшихся от шума, компания долго пыталась объяснить, что же произошло. К тому моменту, как снятого с петли вожака вынесли под белым покрывалом на двор, небо забрезжило холодным осенним рассветом.

Похоронили Поляна Красного на берегу Симпы. Улень Болтун и Сбыва Дело соорудили холмик из речной гальки и воткнули в него палочки, перевязанные промеж собой буквой «н». Речь никто не сказал. После похорон товарищи погибшего объяснились с Гиди, попросившись остаться на ферме подёнными рабочими. Агидаль согласился отпустить их, а Тимберу было всё равно. Нуониэль даже не захотел прощаться с хозяйкой-вдовой и девчушкой Мизорой.

На мельнице путники сразу уснули, а пробудившись под вечер, поужинали с Вилудом и его семьёй. Было заметно, что местных сильно интересуют веточки Тимбера. Особенно по душе они пришлись внукам старого Вилуда — двум дочкам старшого Ивица. Всё же хозяева держались в рамках приличий и старались не любопытствовать. Гости отвечали на это взаимностью и словоохотливо рассказывали о странствиях. Гиди рассказал про Лойнорикалис, про дриад, живущих там, про нуониэлей с разными веточками и про волшебные камни эниовины с людских равнин, среди которых стоит великий Мидверград. После этого рассказ пошёл о том, как посольство покинуло Лойнорикалис на ладье Торговой Унии, как на судно напали варварийцы и как погибли волки. Не утаил Агидаль и о встрече с Поляном. Вилуд и сыновья слушали внимательно, и часто просили поведать в деталях о том или ином событии. Вилуда волновал стольный град Мидверград, и каких важных людей Агидаль там встречал. Псан хотел услышать всё про эниовины. Он успокоился только тогда, когда Тимбер показал ему свой волшебный камешек. Невзрачный вид таинственной безделушки разочаровал Псана и тот оставшуюся часть вечера сидел опечаленный. Ивиц хмуро слушал рассказы, а под конец поинтересовался тем, куда теперь собираются путники.

— Будем дальше добираться до Симпегалиса, — тяжело вздохнув, ответил Гиди.

— Да, — протянул старый Вилуд. — Йосан…

— Кстати, а что такое… — начал Гиди, но его перебили дети, привыкшие к чужакам и устроившие громкие игры. Жена Ивица извинилась и увела малышей готовиться ко сну.

Мужчины остались одни. Ивиц долго думал о чём-то, а потом обратился к Вилуду:

— До Симпегалиса путь неблизкий, отец. К тому же этот мидверградец…

— Человек из-за моря? — переспросил Гиди. — Варий Гайлин? Борянин?

— Он ночевал тут сегодня, — со всей серьёзностью ответил старый Вилуд. — Отбыл утром. Искал кого-то. Прибыл с правого берега. С ним три десятка ражих хлопцев. Уехали по тому же пути. Думаю, доберутся до заставы, перейдут реку и прочешут фермы. Зуб даю, завтра утром снова появятся.

— Кого же он искал? — спросил Агидаль, опасаясь, что Вилуд не станет отвечать.

— Может, беглого преступника, — пожал плечами старик. — А может, этому борянину из Мидверграда не по нраву, что лесной посол отправился к королю Аханиэю накануне очередной войны.

— Но мы не говорили вам, что идём к королю Аханиэю, — заметил Гиди.

— А куда, как не к нему? — весело крякнул Вилуд. — С варварийским конунгом Худраггом Огневолосым вы точно не сладите, а со степными кочевниками вам и говорить не о чем! Да и короля у них нет, только матры — это такие дикие бабёнки, которые всем у них заправляют. Глупые люди, эти кочевники, но порядочные!

— Этот иноземец из Мидверграда здорово обидится, как узнает, что один мельник так много рассказал нуониэлю и его помощнику, — добавил Агидаль.

Братья переглянулись, а потом вперили взоры в отца.

— Жрать мне лысых собак, если бы ему такое понравилось! — хмуро усмехнулся Вилуд. — Но если Варию Гайлину объяснили там в Лироди, как здесь всё устроено, то он не станет затевать дурного в моём доме.

— Вы могли бы ничего не говорить нам о преследовании, — заметил Тимбер. — Мы бы остались у вас до утра и Варий настиг бы нас.

— Во-первых, я не уверен, что он ищет именно вас, — пожал плечами Вилуд. — Во-вторых, он прибыл сюда из-за моря, чтобы укрепить позиции нынешнего посадника, а я плевать хотел на Гириена Рифиро. Пусть катиться в свой великий полуденный город, откуда и явился тридцать лет назад! И своего борянина Вария пусть забирает!

— Я никогда не видел такого самоуверенного простолюдина! — восхитился Агидаль.

— А я видел, — равнодушно добавил Тимбер, глянув на Гиди.

Вилуд и его сыновья дюже рассмеялись.

— Глянь-ка, — перекинувшись через стол и хлопнув Агидаля по плечу, гаркнул старый Вилуд, — а я-де помыслил, что наниель твой важничает с нами! Сидит хмурый, молчит… Господина строит! А он, ишь как шутить взялся! Ай-да наниель! Ай-да рубаха-парень! Или рубаха-ствол… Или как там! Ай, ну ладно!

После, Вилуд принёс бочонок медовухи, и потребовал от всех пить и говорить. Агидалю пришлось по душе такое веселье, а вот сыновья мельника никак не могли перестать беспокоиться за судьбу гостей.

— Как можно сидеть и пить, когда за господином Тимбером охотиться этот огромный борянин и его воины? — вознегодовал Псан.

— Малой прав, — заступился за брата Ивиц, — У Вария может быть приказ убить нуониэля.

Захмелевший Вилуд шлёпнул ладонью по столу и сказал гостям:

— Уйдёте в степи Симпегалиса, и никто вас не найдёт!

— Симпегалис далеко! — нахмурился Ивиц.

— Ерунда! — отмахнулся старик, поднявшись из-за стола. — Я был вполовину тебя моложе, как вперво́й добежал туды от самих Семенцов!

Шатаясь и прихрамывая, он подошёл к камину и взял с бруса чёрный агат.

— Гляньте! — громогласно выпалил Вилуд, подняв камень над головой. — Подарок! Видели бы вы, несмышляки, что видел я!

Он вернулся к столу и бухнул реликвию прямо в лужу медовухи с плавающими там крошками мучника[1].

— Далеко им пегалис… — фыркнул старик. — Ближе, чем моя кончина! День до заставы, день до башни, день до Костей… а там… там рукой подать!

— Мы могли бы проводить их, — обратился к отцу Ивиц. — Не до конца, а хотя бы немного.

Старший сын мельника объяснил, что завтра они с братом собирались уходить на охоту по полуденной дороге. Там, за болотом в стародавние времена начинался путь в Симпегалис. Края те одичали: лишь редкие руины, пожранные кустарником и травами, напоминают нынче о важном волоке, соединявшем некогда северо-восточное побережье и широкие просторы межгорных степей. Братья думали потратить утро на сборы и в полдень уйти за болото, где склоны вершин сминаются в морщинистые овраги, изрезанные руслами безводных рек. На белых валунах, оставшихся от древних ледников, теперь жили сайгаки — желто-шёрстные, приземистые северные антилопы, более похожие на маленьких лосей, чем на своих изящных южных сородичей. Этих зверей братья и намеревались добыть.

— А коль дело принимает такой оборот, мы можем уйти до рассвета, уводя вас с собой, — подытожил Ивиц. — Доведём до заставы. Оттуда пойдёте сами.

Старый Вилуд уже не слушал собравшихся; он вяло перекатывал агат по грязному столу, зевал и клевал носом.

— Думаете, это просто камень из Степей? — бубнил он несвязно. — А знаете, что сокрыто в нём? Какие жизни? Какое происшествие с детьми?

Старший Ивиц помог отцу подняться, а затем отвёл в опочивальню, где Вилуд мёртвым телом упал на постель. Псан взял агат, вытер полотенцем и вернул на камин.

— Приготовлю коней, — вздохнул он, и вышел прочь.

Утром, когда было ещё совсем темно, братья и Тим с Агидалем выступили на север. Молодые жёны раннее раннего поднялись, чтобы достойно собрать мужчин в далёкий путь. Они стояли под навесом у входа, а между ними — через открытую дверь — оранжевым теплом сиял прямоугольник света от домашнего очага. Тим и Агидаль восседали на своих конях, а всю тяжёлую поклажу возложили на вьючную лошадь. У Ивица и Псана также была грузовая кобыла, но пока пустая: братья надеялись на добрую охоту и тяжёлые трофеи.

После полудня они уже находились за болотами. Земля перед ними вздыбилась лысыми холмами. Травяной ковёр рвался под копытами лошадей, обнажая колотые камни морены. Животные оступались, мешкали, иногда чуть не заваливались набок. Пришлось наездникам, дабы не вышло беды, спешиться. Через час перехода путники вышли к началу уступа, разрезающего местность на две части: на низину и на плато над ней. Почти отвесный склон высотой со взрослую мачтовую сосну начинался у самых ног путников маленькой трещинкой, которая тянулась вперёд и увеличивалась, всё более разделяя поверхность на два яруса. Земля в этом месте будто поспорила сама с собой и разошлась: левая часть обиделась и просела, а правая возгордилась и вздыбилась. От этого разлада дли́нной извилистой раной порвалась почва, обнажив суглинистую стену, вьющуюся меж молчащих пластов дикого пространства.

— Заберём вправо и пойдём поверху, — сказал Ивиц, постояв с минуту глядя на пейзаж.

— Если за нами погоня, то подниматься неразумно, — возразил Псан. — Нас станет видно издалека. Лучше двигаться под утёсом. Там и ветра меньше.

— Не обязательно идти по краю, — отмахнулся от младшего брата Ивиц. — А коль чужаки за нами увязались, то они явно пойдут понизу. Не полезут в гору.

Псан закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Старший брат всегда прав, — буркнул он, едва слышно.

— Всегда и везде, — шёпотом ответил ему Тим.

Путники повели коней по склону вверх и вскоре оказались над отвесной стеной, где завывал лютый порывистый ветер. Мёртвые травы на плато заиндевели, превратились в колкое серебро, разливающее еле-различимый шипящий звон. Тугое марево влажного воздуха окутало дали, превратив чёткий диск низкого солнца в огромное, расплавленное облако света. Здесь сияло всё: небо, белёсые травы, заснеженные горные пики.

Не более чем через три часа тропинка пошла вниз, обрыв стал умаляться, а затем и вовсе исчез. Псан снова поворчал о том, что не стоило подниматься, раз всё равно спустились туда же. Ивиц не обратил внимания на недовольства брата, и уверенно повёл группу далее.

Ночевать встали на заброшенной заставе. Это место представляло из себя двуярусную башню из мощных еловых брёвен, старых, как сама жизнь. Лёгкий дождик накрапывал снаружи, а в темноте отсыревшего помещения потрескивал сильно-дымящий костерок. Ивиц и Псан долго не могли решить, как быть с охотой. Старший настаивал: поутру выходить бить сайгаков. Младший возражал:

— Поздно встали на отдых, — бубнил он. — Не выспимся. Коль не пошли бы поверху, заночевали бы раньше.

— Одна короткая ночь — не беда! — поморщился Ивиц.

— А ещё дозор ставить!

— К чему дозор? — удивился старший. — Боишься борянина? Так он не за нами идёт, а за этими. Пусть они в дозоре и стоят по очереди, а мы — спать!

Он бухнулся на стеленные шкуры и отвернулся. Тимбер постарался заснуть, но сырость и неровная земля под боком, раздражали. Когда он почти провалился в забытьё, Агидаль пихнул его в плечо.

— Твой черёд, — сухим голосом брякнул человек и пошёл спать.

Стояла глубокая ночь. Костёр тлел горячими углями, а снаружи повсюду расплылась тишина; даже коней, привязанных у самого входа, не было слышно. Тимбер стал вглядываться в ночной мрак. Борянин Варий Гайлин несильно пугал нуониэля. Больше тревоги вызывали притихшие лошади и воспоминания о позавчерашней ночи. «Если то, что вышло из-за конюшни, было видение: всему виной неизвестность вокруг», — подумал Тим и обернулся на тлеющие угли. От запаха костра, его тепла и красноватого отблеска, тревога рассеивалась, а любые призраки ночи становились крошечными, далёкими и жутко пугливыми. Они глядели из углов огромными глазами и явно хотели убежать, скрыться, исчезнуть. «А если это был дух?» — задумался Тим. Но и эта мысль не обезоружила нуониэля: уж духам-то он всегда готов дать отпор!

Нуониэль просунул руку во внутренний карман дождевика и нащупал там свой волшебный камешек.

Неожиданно с лежанки поднялся Псан и подсел к Тиму.

— Пойди спать, — шепнул он. — Я покараулю.

— Тебе уж скоро на охоту, — ответил Тимбер.

— Всё равно не засну, — отмахнулся Псан. — А засну, так не высплюсь! Предлагал же понизу пойти, и на ночь вставать раньше! Но этот — он кивнул в сторону спящего брата — всё лучше знает. А у тебя, что, тоже старшой есть?

— Двое, — вздохнул Тимбер.

— Двое, друг, это не так и страшно. Один — вот, где беда! Двое промеж себя петушатся. А когда он один, то это, считай, у тебя двое папаш! Только один из них тебя вдобавок поколотить может!

Тимбер вернулся на лежанку.

— Ты прав на счёт двоих, — шепнул нуониэль Псану. — Они более промеж собой жили. Меня не трогали, — потом помолчал и добавил: — Меня вообще не трогали.

— Странно это, — отозвался Псан. — Живёте в лесу. Ветки, вон, на голове. А дела у вас точь как у людей.

Пробудился Тимбер через несколько часов. Светало. Небо заволокло серыми тучами, с которых на землю медленно опускались редкие снежинки. Холод пробирал до костей. Агидаль подбрасывал в потухший костерок толстые ветки и тщетно пытался раздуть пламя. Нуониэль поднялся, крепче укутался в дождевик и вышел. Ни братьев, ни их коней уже не было. Тим постоял снаружи ещё немного, пытаясь сообразить, где теплее — в отсыревшей заставе или на свежем воздухе.

— Надо уходить, — послышался голос Гиди.

— Дождаться бы их, — предложил Тим.

— А кто знает, сколько они там бродить будут? Не станем же мы тут до вечера куковать!

— И не договорились толком… — взгрустнул Тим и вернулся к костерку.

Одиночные снежинки продолжали опускаться с серых небес. Путники собрали вещи и приготовились к дороге.

В дымчатой дали показалась чёрная точка. Тим всмотрелся: к заставе спешно приближался всадник. Нуониэль кинулся внутрь. Встревоженный вид спутника заставил и Агидаля подскочить ко входу и с опаской глянуть на незваного гостя.

— Старшой! — объявил Гиди, когда различил наездника.

Подъехав, Ивиц осадил коня и, не спешиваясь, закричал:

— Седлай! Скорее! Бросай всё! За мной!

Тимбер закинул на вьючную лошадь вещи и прыгнул в седло.

— Нет времени на барахло! — ругался Ивиц.

— Да что стряслось?! — негодовал Гиди, стараясь получше закрепить вещи на вьючной.

— Упал! С конями! — ответил Ивиц и направил скакуна прочь.

Через несколько минут Тимбер и Гиди нагнали его.

— Со склону! — кричал старший брат, подгоняя взмыленную животину. — Каменисто там!

Полчаса мчали то и дело переходя на галоп. И снова местность пошла холмами и впадинами столь резкими, что земля рвалась, оголяя белёсые стены сыпучих камней. Ивиц привёл спутников на возвышение, заканчивающееся обрывом. Тут лежали четыре убитых сайгака со связанными ногами. Старший брат спешился, кинулся к краю обрыва, бухнулся наземь и стал звать Агидаля с Тимом.

Когда те подбежали, Ивиц принялся осторожно спускаться вниз. Гиди принёс верёвку и, привязав к какому-то сухому корню, скинул другой конец вниз.

На дне оврага, во мшистых валунах лежал Псан. Ноги его были некрасиво вывернуты, а лицо и шея залиты кровью. Из-под левого колена торчала белая и острая, словно клык, обломленная кость.

— Камень, камень! — задыхаясь выкашливал Псан; губы его тряслись, а глаза, огромные до невозможности, стеклянно озирали стоящих над ним людей.

— Споткнулась лошадь! — вытерев пот со лба, пояснил Ивиц.

Тим огляделся. Подле Псана лежал конь. Верёвка от смятого седла шла по камням до уздечки второй вьючной лошади, которая валялась у голого куста. Животные тяжело дышали, резко вздымая окровавленные животы.

— Все ноги переломали! Все! — держась за голову, бормотал Ивиц, явно не понимая куда бежать и что делать.

— Вытащим его! — скомандовал Гиди. — Надо носилки! Или какой-то волок! Тим, наруби жердей! Ивиц, ты — наверх! Неси всё мягкое!

— Камень, — бредил Псан, пытаясь поймать что-то окровавленной рукой в воздухе.

Тимбер стоял, вперив взор в искалеченного мужчину, и пытался заставить себя сдвинуться с места. Расшевелил его Гиди, всучив топорик и прикрикнул на остолбеневшего, чтобы пошевеливался.

Нуониэль метнулся к подлеску. Подметив взрослую лещину, Тим нарубил несколько прямых жердей. «Нужна рогатка», — подумал он, припоминая что-то из уроков в Школе. Поискав вокруг, Тим нашёл старую поваленную яблоньку, ствол которой раздваивался. Обрубив ненужное, Тимбер забрал и эту корягу.

Вернувшись к раненому, нуониэль оставил жерди, взял разветвление и осторожно подсунул его под сломанную ногу. Псан вскликнул. Голос сорвался, и несчастный потерял сознание.

— Ты что творишь! — завопил Ивиц, увидев это. — Прочь, нелюдь!

Тимбер отскочил. Но старшого окликнул Гиди:

— Не вопи! Он не из придури делает! Жерди промеж собой вяжи!

Работали слаженно. Соорудили лежанку и перенесли на неё раненого. Кое-как поднялись с Псаном на утёс. Уже наверху он пришёл в себя и застонал.

— Лежи, дурень! — ласково сказал ему старший брат. — Домчим тебя домой вскорости! Ох! Кони!

Ивиц обнажил свой охотничий нож и поспешил в овраг. Через несколько минут он выбрался оттуда и вперил руки в боки.

— Хороши были скакуны, — вздохнул он и взялся осматривать мёртвых сайгаков. — Не свезти мне на одной скотине всё это добро.

— Ты брата выручай, а не о мясе думай, — нахмурился Гиди.

— Вот уж нет, дражайший, — прикрикнул на него Ивиц. — Я без добычи не ворочусь. А вы уж отблагодарите нас за гостеприимство — одолжите коня.

— Одолжить-то вроде бы и можно, — нерешительно ответил Гиди, почёсывая затылок и поглядывая на Тима.

— Вот и славненько! — заторопился Ивиц и принялся снимать с вьючного посольского коня мешки и длинный ларь. — Всё равно в степи идёте.

Тим вопросительно глянул на Агидаля, но тот лишь пожал плечами и спросил:

— От чего же нам в степях конь не пригодиться?

Скинув всё на землю, Ивиц жестами попросил Гиди помочь погрузить на животное мёртвых сайгаков.

— Волки буанзу, варварийцы… — продолжил старший брат, ворочая тяжёлые туши. — Нечисть разная… Погань. К тому же, йосан…

— Что такое… — открыл рот Гиди, но тут Псан издал протяжный вой.

Все кинулись к раненому.

— Ка-амень! — засопел тот, протягивая руку к нуониэлю. — Ти-им! Ка-амень!

— Плох он совсем! — выпалил Ивиц, привязал лежанку к коню и прыгнул в седло. — Держись, братишка-несмышлёныш!

Ивиц хлыстнул прутиком коня, и тот, двигаясь шагом, потащил за собой самодельные сани с раненым.

— А нам куда? — разведя руками, крикнул ему вослед Гиди.

— Вперёд! — ответил Ивиц, указав куда-то над головой.

— Симпегалис там? — оглянувшись, спросил Гиди.

— Нет! Там Ирэн. Туда идите! За Ирэн. За него!

Ивиц ещё несколько раз обернулся, проверить, всё ли в порядке, а затем пустил коня быстрее. Лошадь, гружёная добычей, чуть боком засеменила рядом. Мёртвые сайгаки, словно мешки из светло-коричневых шкур, тряслись, свисая с боков. Не прошло и десяти минут, а братьев уже не было ни видно, ни слышно.

— Великолепно! — фыркнул Агидаль, осматривая разбросанные вокруг вещи посольства и кровавые пятна на камнях.

— Я никогда не слышал о землях с названием Ирэн, — спокойно заявил Тимбер.

Гиди не ответил. Тим принялся грузить вещи на коня. Спутник нуониэля бездействовал.

В сером небе раздался крик птицы-стервятника. Это заставило Агидаля выйти из оцепенения. Человек взглянул ввысь, насупился и подошёл к обрыву. Некоторое время он глядел на коней с перерезанными горлами, а потом захрипел:

— Надо уходить. Здесь нет союзниц, которые приглядывают за хищниками.

Везти поклажу посольства и всадников двум оставшимся коням было тяжело, поэтому Тим и Гиди часто спешивались, давая животным отдых. Снег сменился долгим дождём, а ветер, что мог бы разогнать тучи, стих.

Вечерело. Путники стали высматривать место для привала, но их окружал негостеприимный пейзаж: низкая поросль можжевельника, камни и жиденькие сосенки высотой не более двух аршин, сбившиеся в грустные кучки. Иногда на пути попадались толстые и корявые стволы поваленных давным-давно деревьев. Эти витиеватые брёвна иссохли, а ветер выдул из них всё, кроме серебра.

— Эх, были времена! — нарушил многочасовое молчание Гиди. — Вели нас за ручку и показывали, где ночевать, а где по нужде ходить.

Тим не нашёлся, что ответить. А помощник посла продолжал:

— Вначале Ланко с нами возился, потом союзницы принялись — не выгорело. Шайка разбойников пыталась! Мельниковы сыновья! Никого не осталось! Видать, пора нам взрослеть!

— Не начинай, — устало вздохнул Тимбер. — Дело — дрянь! К чему устраивать шутовство и прикидываться, что всё тебе нипочём?

— Действительно! Давай сложим лапки и сразу помрём!

— Ты ведь хожалый, — Тимбер спешился, взял коня под уздцы и укоризненно поглядел на Гиди. — Должен был привыкнуть к невзгодам.

— К невзгодам? — нахмурившись, переспросил Агидаль. — Я столько кровищи за один переход ни разу не видал! Сначала волки, потом Полян, теперь вот Псан. Ты мне скажи, наниель, отчего в пещере сидел, а не в своей деревеньке? Ажно на тебе скверна какая? А от родных ты удалился, чтоб с ними худое не случилось? Или то проклятье Гранёной Луны?

Тим остановился, сунул руку в поклажу, достал оттуда прямоугольный кулёк и развернул. Гиди подошёл и глянул на увесистый белый брусок.

— Кусок Луны? — недоверчиво спросил Гиди. — Хочешь, свою скверну на камень переложить?

Тим резко завернул брусок, сунул обратно к остальным вещам и спешно пошёл дальше.

— Проклятье свет Луны даёт, а не её куски! — горделиво воскликнул Гиди.

— Ты несёшь околесицу, словно глупый слуга, — серьёзно ответил Тим не оборачиваясь. — Что до Псана, то он оказался прав во всём!

— Псан оказался прав… — недобро повторил Агидаль догнав Тима. — Не оттого ли, что он младший брат, а младшие всегда правы?

— Младшие не играют в королей и не рисуются перед маленькими. Они мыслят без… Без лишнего.

— И ты?

— И я! — гордо ответил Тим, напыжившись, словно петух и не замечая, что Агидаль уже подошёл к нему вплотную.

— Старшие братья — подлецы! Отцы ошибаются, господа, короли, посадники! Все! Только ты прав!

— А если так? Если действительно все ошибаются, а прав только я один?

— Ох, как тебя, властелинчик, на вопросы пробрало! Давай, сказывай вскорости, в чём это таком ты у нас прав.

— Во всём!

— Нет ты наглядно! По делу! Не пустословь!

— В том, что весь этот поход на полночь — никудышное дело! — рассердился Тим. — И в том, что все люди — никудышные. В том, что Поляна надо было оставить гнить в тюрьме! Без него нас бы приняли в селениях гораздо дружелюбнее. И я был прав на счёт Псана — он встал ночью, чтобы подменить меня. Поэтому не выспался. Из-за того и упал в овраг. И на счёт тебя прав! Ты — слуга! Чернь! И заступился за Поляна, только потому что он такая же чернь! Нет у тебя к нему сострадания! Ты вообще не знаешь, что такое сострадание! Ты не видишь людей! Ты жену свою…

Агидаль схватил Тимбера за грудки.

— Древу не тронь!

Тим высвободился, ударив спутника по рукам.

— Отстань! — закричал нуониэль. — Мне плевать на твою жизнь! Я тебе ничего не должен! Ты сам это сказал!

— Какой же ты сгнивший пень! — презренно зарычал Агидаль.

— Ну и проваливай! — отмахнулся Тим и повёл коня куда-то в сторону.

— Сдохнешь без меня! — крикнул, что было мочи Гиди.

— Тебе-то что! — не оборачиваясь, ответил Тим. — Сваливай в Лироди и передай привет всем срамным девкам по два раза! Не забывай жинку свою воображать, как будешь с ними любезничать!

Заночевали отдельно. Тимбер сидел у своего костерка и видел, как неподалёку теплится пламя в лагере Агидаля. Человек также наблюдал за соседом, поглядывая на яркую точку, окутанную мраком ночи.

Когда дождь стих, а пламя костров начало иссякать, Агидаль услышал поблизости шорох.

— Тим? — насторожился человек, схватившись за нож. — Кто там?

Но ответа не последовало. Через мгновение вдалеке раздалось: «Агидаль!»

Что-то сновало во тьме, и это был не нуониэль. Тимбер тоже услышал странное шуршание у своей стоянки. Поднеся к пламени заготовленный заранее факел, Тим ощутил за спиной чьё-то дыхание. Мысль об огромной безногой лошади ворвалась в голову диким кошмаром.

Резко развернувшись и выставив вперед горящий факел, Тим увидел во тьме три пары светящихся точек: это свет пламени отражался от волчих глаз. Нуониэль метнулся к коню и выхватил левой рукой меч.

Из кустов справа донёсся шелест. Тим приготовился к схватке. Рычание раздалось у костра. Обернувшись, нуониэль заметил исчезающую во тьме морду зверя. Слева хрустнула веточка.

Тим издал боевой клич, но бескрайняя тьма ватно проглотила его. Конь нуониэля, почуявший опасность захрапел и стал бить копытом. Тимбер подошёл к скакуну: он захотел сесть верхом и добраться до Агидаля, но конь вдруг стих. Тёмный силуэт животного сливался с мраком; лишь отдельные изгибы мокрого туловища лоснились в свете огня. И вот, конь повёл головою и уставился в Тима чёрными глазами. Столь близко оказалась морда животного, что нуониэль остолбенел. Длинный нос, перетянутый кожаным ремнём, дрожал, вдыхая холодный воздух. Глаза смотрели прямо на Тима бесконечной пустотой.

Весь страх громадной безногой скотины снова вцепился в нуониэля бешеной хваткой. Тим сжимал горящий факел и меч столь сильно, что пальцы пронзила боль. Ещё мгновение и он вонзит острый клинок в тело коня.

— Тимбер! — раздалось вдалеке.

Нуониэль опомнился и рванул прочь. Он бежал со всех ног, видя лишь точку костра в темноте. Агидаль выкрикивал его имя. Помощник посла схватил горящую головёшку и швырнул в сторону бегущего. Она пролетела над головой нуониэля и разбилась снопом искр о мокрую землю.

— Кто там? — заорал Гиди, когда Тимбер подбежал к нему и, выставив вперёд меч, стал нервно поворачиваться из стороны в сторону.

— Волки! — запыхавшись, ответил Тим. — Жуткие твари! Мелкие! Приземистые! Тёмные совсем! Красные, вроде! Не видать!

Агидаль схватил шест и начал обстругивать ножом конец. Из темноты доносились звуки возни, а потом бесноватое ржание коня.

Всё стихло. Где-то там, у затухающего костерка Тимбера, рычали хищники. Слышалось чавканье.

Просидев всю ночь опираясь на спины друг друга, Тим и Агидаль до утра не смыкали глаз. На рассвете путники обнаружили очевидное: звери растерзали коня.

С отступлением ночи красношёрстные волки стали трусливее. Насытившись кониной, они вяло сновали вокруг, обнюхивая кусты. Хищники выглядывали из-за можжевеловых кустов или восседали на камнях, посматривая на одиноких путников.

Тим и Агидаль собрали разбросанные волками вещи и водрузили их на своего четвероногого друга. Теперь им пришлось забыть о поездке верхом: груза на коне итак вышло больше положенного.

Ни Тимбер, ни Агидаль понятия не имели, куда идут. Часто останавливаясь на привал, путники молча сидели на холодных камнях и жевали сушёную рыбу, услужливо собранную жёнами братьев. На ночлег остановились заранее, тщательно выбрав хорошее, укромное место. Припасли много дров и развели два костра. Тим и Гиди ощущали присутствие волков, но знали: теперь хищники не подойдут близко из-за большого пламени.

Несмотря на то, что ночью их несколько раз будил волчий вой, путники хорошо отдохнули. Проспав рассвет, они не спеша собрались и выдвинулись только в полдень. Каменистые пустоши с вереском постепенно превратились в высокотравные луга с редкими вязами и дубами. Мёртвая трава мочалом связала землю, а жёлтые кроны деревьев пахли пряными, гниющими листьями.

Пройдя всего ничего, Тим и Гиди ощутили, что утренняя бодрость сгинула. От высокой травы путники вымокли по пояс. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего.

— Где мы? — простонал измученный Агидаль.

— Край Ирэн, — начал Тимбер устало, — Лежит между портовым городом Лироди и Симпегалисом. Несмотря на свою незначительность и малую известность, Ирэн очень большой. Неопытный путник может запросто заблудиться среди здешних оврагов. К тому же, волки, имеющие интересную красноватую шерсть, охотливы до диковинного мяса; сайгаков, обитающих в полуденной части Ирэна им явно не хватает.

— У тебя недурно выходит! — похвалил спутника Гиди.

— В Школе заставляли, — ответил на это Тимбер.

Редкие дубы и вязы превратились в лес. Высокая трава сменилась мшистым валежником. В сплетении молодой поросли путники заметили старую покосившуюся сторожку, сложенную из хвороста и сгнивших досок.

— Мне это не нравится, — сказал Агидаль, остановившись шагах в пятидесяти от домика.

Тимбер огляделся и вздохнул:

— Да какая уже разница.

Он отпустил поводья коня и пошёл вперёд.

Агидаль ждал. Нуониэль добрался до сторожки, откинул дверь, которая уже давно слетела со своего места и просто лежала на стене, прикрывая вход. Глянув внутрь, Тим махнул Агидалю.

Подойдя к заброшенному домику, Гиди привязал коня к молодой берёзке и стал недоверчиво осматривать местность.

— Может, ещё часок пройдём? — спросил он. — Нет желания ночевать в этой халупе!

— Потолок там обвалился, — ответил Тим. — Коль ночевать, то снаружи.

Агидаль махнул рукой и взялся за костёр.

До самой ночи человек молчал, наблюдая за нуониэлем и явно ожидая, что именно ветковолосый заговорит первым. Но Тимбер выглядел понуро. Он снова начал покашливать, глаза на спутника не поднимал. Молодое лицо нелюдя обросло неровной желтоватой щетиной. Уже ночью, Тим один раз всё же взглянул на своего помощника. В эти несколько мгновений Агидалю показалось, что юный нуониэль вот-вот заплачет. Возникло желание подбодрить Тима, но тот завалился в шкуры и отвернулся. Гиди догадывался, что Тимбер не спит, но разговаривать с ним всё равно не стал.

Сам Тим плохо помнил, как провалился в сон. Он проснулся оттого, что воздух пробирал всё тело некой особой свежестью. Приятное ощущение быстро сменилось тревогой: вдруг эта свежесть — предвестник видения или духа, наподобие того, что вышел из-за конюшни.

Приподнявшись, Тим осмотрелся: Гиди спал, а округу заволокло лёгкой пеленой тумана. Невероятно синее небо и безветрие подчёркивали чрезвычайно насыщенные краски осеннего леска. Вершины деревьев горели ярким отблеском солнечного света. Веяло теплом.

Тимбер встал, прислушался. Лес сонно, по-осеннему молчал. И тут нуониэль увидел крупного оленя. Зверь стоял на опушке в солнечном свете и сильно выделялся на фоне затенённых кустов. Яркая фигура смотрелась величаво и даже гордо. Тимбер поймал себя на мысли, что подобных крупных оленей он никогда не видел. И снова сердце заколотилось от беспокойства: «Дух!»

Однако животное столь царственно глядело на Тимбера, что мысли о тьме и нечисти быстро покинули нуониэля. Тим отметил странный цвет рогов: они были как будто и коричневыми, и белыми одновременно. «Когда олени сбрасывают рога? — задумался Тимбер. — Весной или осенью? Этот не сбросил! Всё-таки дух! А осень сейчас или весна? Вчера шёл снег».

Тимбер склонился над Гиди и растолкал его. Заспанный человек спешно поднялся.

— Видишь? — спросил шёпотом Тим.

— Да.

— Значит, не дух. Странный…

— Ещё бы, — потирая глаз кулаком, ответил Агидаль. — Упряжь у него диковинная.

Только теперь Тим увидел: морда оленя в узде.

В стороне кто-то свистнул. Шагах в ста от путников, из-за дерева показался человек в кожаных одеяниях и кожаной треугольной шапке. Олень послушно подошёл к незнакомцу, тот лихо запрыгнул на его, метнул на путников шальной взгляд и скрылся в гуще леса. Не успели Тим и Гиди решить, что же делать дальше, как незнакомец вновь появился, теперь в сопровождении ещё двух наездников на оленях.

Они приблизились к лагерю. Люди эти были низкорослыми, с раскосыми глазами и крупными скулами. Острые бородки и густые усы придавали их плоским лицам грозное выражение. Сидели они на рослых серых оленях. Рога у них походили на большие деревья с раскидистыми ветвями. На них висели разные украшения: латунные колечки, тесьмы и косички из полосок кожи. Животные качали головами и остроконечные рога их шумно двигались, гремя побрякушками.

Один из наездников подвёл своего оленя вплотную к путникам и поднял руку. Он явно собирался что-то сказать, но никак не мог начать. Тогда Тимбер кашлянул и поклонился.

— Freso Eni fi arnae![2] — произнёс он.

— Да! — радостно воскликнул наездник, вскинув и вторую руку. — Именно так! Freso! Помню!

Второй указал на Тимбера и сказал что-то на непонятном языке. Переговорщик всмотрелся в нуониэля, нахмурился, а потом, тыча пальцем в Тима, спросил Агидаля:

— Болен?

— Простудился недавно, — пожал плечами Гиди, оглядывая Тима с ног до головы. — А что?

— Abubu[3]? — снова спросил всадник, а потом, подумав, добавил: — Не ты? Не как ты?

— Ах, вы о его голове! — догадался Агидаль. — Всё верно! Он не человек. Это нуониэль. Нормальный парень! Почти как дерево, только не стоит на одном месте. От этого бывают проблемы, но жить можно.

— Почто в Ирэне? — нахмурился переговорщик.

— Да ни почто! — развёл руками Агидаль. — Пропади он пропадом, этот ваш Ирэн! Мы идём в Симпегалис.

— Где это?

— Как «где»? — Гиди переглянулся с Тимом, который также смутился.

— Нет таких краёв! — ответил наездник. — Расскажите!

— Вот дела! — развёл руками Гиди. — Симпегалис! Степи! Ничего нет! На полночь!

Оленеводы переглянулись, перебросились несколькими фразами, а потом пожали плечами.

— Йосан! — произнёс Тимбер.

Тут наездники одобрительно закивали головами и стали громко что-то обсуждать.

— Симпэ-Эрэсту! — по очереди произносили они. — Дело! Дело! Симпэ-Эрэсту!

— Симпегалис! — ответил Тим.

— Симпэ-Эрэсту! — подняв палец, ответил переговорщик! — Эрэсту разные! Шамшу-Эрэсту, Шалгу-Эрэсту! А йосан — Симпэ-Эрэсту!

Агидаль приблизился к Тиму и шепнул на ухо:

— Они по-нашему, еле-говорят. Думаю, нет смысла у них выведывать, что такое йосан.

— Freso! — снова воскликнул переговорщик на олене. — Канго будет знать! Мы спровадим! Спровадим до Канго!

Третий наездник куда-то погнал своего зверя, а остальные наблюдали за тем, как путники собирают вещи и отвязывают коня. Оленеводы тыкали пальцем во вьючного жеребца и тихонько гоготали промеж собой, обзывая диковинное для них животное hussuri ellir. Заметив, что Агидаль косо на них смотрит, переговорщик пояснил, что вьючный зверь смешной, потому что он — «эллир без рогов». Потом, он приложил ладонь к груди и сказал:

— Ману!

— Гиди! — ответил ему Агидаль и поклонился.

— Моё имя Тимбер Линггер, — нехотя представился и нуониэль.

— До Канго! — ответил на это Ману и повёл путников прочь от сторожки.

Вскоре их доставили к берегу озера. Здесь, среди неизвестных Тимберу деревьев с яркими салатовыми листьями, на опушке у воды раскинулся лагерь оленеводов. Нуониэль насчитал дюжину человек, и в два раза больше животных. Их треугольные кожаные шапки, подбитые мехом, слоёный кожаный доспех, маленькие изогнутые луки — всё подсказывало, что это те самые степные кочевники, о которых Тимбер читал в книге «Война Золотой Ольхи». Лица у них были плоскими, большескулыми, широкими.

Однако, сильнее прочего, гостей впечатлили олени. Эти величественные животные, которых кочевники называли эллирами, казались крупнее южных. Головы их венчали размашистые, ветвистые рога тёмно-коричневого цвета со светлыми прожилками. И тут у всех эллиров к рогам были прикреплены подвески из маленьких косточек, камешков, перьев и прочего.

Один зверь выделялся своим размером — он наголову превосходил остальных. Серебряные и золотые кольца украшали огромные беложилистые рога его. Двое кочевников чистили белоснежную шкуру животного. Хозяин этого крупного эллира — бородач — стоял рядом и внимательно наблюдал за тем, как ухаживают за зверем. Этот человек также выглядел чуть выше своих сородичей. Он стоял раздетый, в одних штанах. Торс его отличался рельефной мускулатурой. Именно этот человек и оказался Канго.

— Freso! — добродушно гаркнул он, подойдя на зов своего товарища.

Тимбер и Агидаль поклонились и представились.

— Я — Канго из Пути Дракона! — и он молниеносно стукнул себя кулаком в голую грудь. — Первый авилу лона Хокк.

— Я живу в домике над воротами! — похвастался Агидаль.

— Вот хорошо! — засмеялся Канго и похлопал Гиди по плечу.

Потом он указал пальцем на ветки Тимбера и добродушно посмеялся:

— Люблю путников с полудня! Всегда несут новое: одежду, причёску!

Он взял прядь веточек, усмехнувшись понюхал их.

— Скоро урожай! — подмигнул он Тиму и похлопал нуониэля по груди.

Затем Канго протараторил что-то своему товарищу Ману и снова обратился к гостям:

— Ману покажет еду, воду! И даст место обсушить вещи! Гости дорогие!

Продолжая улыбаться, главарь кочевников поспешил к группе своих людей, что кликнули его, а Ману проводил гостей к одному из костров. Кое-как кочевнику удалось выразить Агидалю и Тиму своё восхищение главарём. «Канго, да!» — всё говорил он, тыкал себя пальцем в лоб и потом тем же пальцем указывал в небо, многозначительно поднимая брови.Сам Канго ходил по лагерю в одних штанах и в шапке, разговаривая со всеми так, будто он не важный господин, а простой погонщик оленей. И пока Агидаль жестами и мычанием объяснялся с Ману, Тимбер не отрывал взора от главаря кочевников. Канго проверял работу людей, кому-то что-то советовал, кого-то хвалил, при этом неизменно улыбаясь. Казалось, он разбирается в разведении оленей так же хорошо, как в разведении верных себе людей. Он был выше своих соплеменников, но всё равно на полголовы ниже Тимбера. Нуониэль заметил это, когда Канго вновь подошёл к гостям и заговорил с Ману. В скорой речи кочевников Тим разобрал лишь произнесённое несколько раз слово «йосан».

— Зачем идти в Симпэ-Эрэсту? — поинтересовался он у Тимбера.

— Я — посол, — с поклоном начал нуониэль.

— Посол? — прищурившись, переспросил Канго.

— Я говорю с людьми, — пояснил Тим.

— Говорящий! — закивал предводитель оленеводов.

— Мы послы к королю Аханиэю.

— Аханиэй Тиавари? — уточнил Канго.

— Да, Аханиэй! — закивал нуониэль.

— В гости?

— Почти, — ответил Тим и задумался. Канго говорил так непринуждённо и с такой добротой, что юный посол ощутил острое желание рассказать этому человеку абсолютно всё. — Мы желаем просить у короля Аханиэя помощи. В наши земли вот-вот придёт война.

— Arnae, — пояснил Канго последнее слово Тимбера своему помощнику Ману, который, как и ещё несколько кочевников, бросили работу и стали слушать диалог предводителя с гостями.

Постепенно весь лагерь окружил беседующих.

— Кто несёт вам войну? — серьёзно спросил Канго.

Тимбер задумался и почему-то глянул на Агидаля.

— Нуони будут биться с аргами? — почесал затылок предводитель оленеводов и оглядел сначала Тима, а потом Гиди. — Почему тогда вы здесь вместе?

— Я не арг, я человек! — начал Гиди.

— Арг, есть человек! — объяснил Канго. — Только глупый! Живёте на полудне! Под самым солнцем! Очень жарко; голове плохо! Поэтому много сидите и сходите с ума!

Канго рассмеялся и потрепал Тима по веточкам.

— И причёски плохие! — добавил он, тут же переведя свою фразу на язык кочевников.

Люди дружно рассмеялись.

— Всё очень запутано! — продолжил Гиди. — Люди тоже живут в лесах нуониэлей. И нуониэли живут на Равнинах.

— Тогда зачем Арнаэ? Зачем война? — развёл руками Канго. Остальные кочевники прислушались.

Тимбер почесал свой заросший подбородок, но ответа не нашёл.

— Никто не ведает, как выглядят корни ядовитой травы! — изрёк Канго. — Если никто не понимает «почему?», то арнаэ придёт. Когда понятно, тогда можно договориться. Когда непонятно, тогда — кровь.

Канго задумался и стал похаживать туда-сюда, нахмурившись. Его люди молча наблюдали.

— Есть ли в твоём лесу город, нуони? — спросил он наконец у Тима.

— У нас много деревень, есть Школа, и город имеется. Мы называем его Альхон, или Зелёная Столица.

— Никогда не слышал, — сложив руки на груди, ответил предводитель. — А что у людей? Какой город?

— Мидверград, — ответил Гиди.

— Ох! — подпрыгнул от удивления Канго. — Кто же не знает?! Самый большой город под небом! Он стоит на трёх горах!

Канго с воодушевлением пересказал беседу своим соплеменникам на языке кочевников. Люди внимательно слушали.

— Плохо! — покачал головой Канго, снова обратившись к Тиму. — Ваш лес проиграет людям! Их город больше! Но я знаю, что король Аханиэй сильный и мудрый. Он поможет. Только Аханиэй далеко, в Симпэ-Эрэсту. У вас есть kvarnu[4]?

Гости пожали плечами. Ману подошёл к Канго и шепнул ему что-то на ухо.

— Карта? — переспросил Канго, и Ману кивнул. — Мой друг говорит, что вы рисуете жилы пути на тонкой коже «карта».

— Ваш друг говорит правду, — вежливо ответил Тим. — Но карты у нас нет.

Канго рассмеялся и приказал двум кочевникам привести своего скакуна. Те подвели большого эллира.

— Его имя — Киину! Вы говорите: «верный»! — представил он животное, словно верного друга, а потом похлопал по рогам:

— Kvarnu!

Он провёл пальцем по белым прожилкам на витых костях, росших из головы зверя. Доходя до золотого или серебряного кольца, накованного на роге, Канго произносил какое-нибудь название, вероятно поселения или иного реального места в степи.

— Без эллиров и их kvarnu вам не дойти! — объявил он наконец. — Эллир знает степь. Она вписана у него в kvarnu!

Повисла неловкая пауза. Затем Канго улыбнулся и что-то сказал своим людям. Те одобрительно замычали, закивали и стали возвращаться к своим заботам.

— Не робейте! — подбодрил предводитель гостей. — Мы поведём вас! А вы по дороге станете говорить про города!

***

Тимбер и Агидаль сидели у костра и наслаждались тёплой заячьей похлёбкой. Ману охотно сплетничал, угощая гостей, но те плохо понимали кочевника. Ясно стало одно — эти свободные люди оказались дружелюбными, учтивыми и совсем не такими диким, как их описывали в книгах.

Когда с трапезой было покончено, к ним вновь подошёл Канго. На этот раз он предстал в халате с расшитыми краями и металлическими заклёпками на рукавах. Широкий пояс его изобиловал подвесками, а высокий ворот напоминал крупные лепестки загадочного цветка, в центре которого — помолодевшее лицо лихого и дерзкого бородача.

— Тимбер Линггер! — позвал он нуониэля почему-то украдкой.

Тим поднялся и подошёл к предводителю.

— Ты нелюдь! — начал шёпотом он. — И ты живёшь в лесу! Ты должен много знать про лес. Про нелюдей. Про духов!

Тимбер задумался и обернулся на Агидаля, который только пожал плечами.

— Пойдём! — тоном заговорщика сказал Канго и, взяв за руку Тима, повёл того куда-то прочь, жестом показывая Гиди, что следовать за ними не требуется.

Они прошли по берегу озера и поднялись на поросший тополями холм, оттуда они спустились в низину, где царило первородное безмолвие и даже не ощущался дым от лагерных костров.

Канго притаился за кустом и махнул Тиму, чтобы тот тихо следовал за ним. Предводитель лёг на землю и пополз вперёд. Подкрались под изволок. Канго приложил палец к губам, а потом выглянул из укрытия. Он некоторое время рассматривал что-то, и вот, улыбнувшись, кивнул Тиму, мол, давай и ты глянь.

Тимбер приподнялся и увидел начинающуюся за краем овражка полянку. Тут, в расколотых солнечных лучах, наполненных, озёрным паром, стояли кусты красной смородины. Зрелые точки ягод горели изнутри рдеющим сиянием. Листья кустов каким-то непостижимым образом ещё не опали, и даже сохранили зелёный цвет. Трава — каждая отдельная травинка — не пожелтела, не иссохла и не замёрзла: пышный ковёр под кустами лоснился острыми краями и хрустальной росой. Полная неподвижность овладела полянкой. И лишь свет, гуляющий по ягодам, в озёрном пару и средь лабиринта трав, дышал собой, жизнью и непостижимой силой.

— Наблюдай! — услышал Тимбер шёпот Канго. Юный посол взглянул на кочевника и не смог понять, на каком языке произнёс тот это слово. Казалось, здесь можно разговаривать как угодно, и тебя всё равно поймут. Можно просто о чём-нибудь подумать, посмотреть в глаза собеседнику, и всё станет ясно.

Тим ощутил, как кончики его пальцев заблестели белыми искорками. Он увидел то непостижимое движение, которое заставляло бороду и усы Канго расти. Нуониэль услышал, как звенят ресницы кочевника. Но самым впечатляющим оказалось ощущения прорастания из собственной головы веточек лиственницы. Древесные локона медленно и гулко выходили из-под кожи, ширились, уплотнялись, раздваивались, покрывались мягкими иголочками, разбухали шишками, уставали, сохли, теряли свои плоды и, наконец, отмирали. Веточки, кожа, глаза и весь он — нуониэль, постепенно таял, осыпался золотым прахом и исчезал в неощущаемом ветре времени. Он был бессилен перед светом полянки, перед спрессованной жизнью её и перед силой с робким именем, создающими то Триединство, о котором врали все бесполезные книги и глупые учителя Школы.

Вот, в рассечённом лучами паре, белый свет преломился, полыхнул радужными язычками, сдвинулся и очертил изящную линию, превратившуюся в зыбкий женский силуэт.

Тимбер почувствовал, как кочевник коснулся его плеча.

— Тихо! — шептал он, придавливая Тима к земле. — Это она!

— Там дриада! — ответил нуониэль.

— Да! Это я нашёл её! Уже давно! Ты — говорящий, Тим! Помоги мне, друг! Ты такой же, как она — сказочный! Спроси имя!

Тим удивился, но Канго схватил его за руку, потянул на себя, а затем вытолкнул из убежища на полянку.

Не успел Тимбер опомниться, как уже стоял на звенящих, нетронутых ветром травинках. Женский силуэт исчез, но нуониэль понимал: дух леса ещё рядом. Зачем-то покашляв в кулак, Тимбер произнёс древнее дружественное приветствие:

— Freso Eni fi arnae!

Сначала ничего не происходило, а затем, тишина сгустилась и поглотила пузырём всё вокруг. У Тима слегка заложило уши. Он закрыл рот, зажал нос и выдохнул. Потом он ощутил, как резонируют ягоды красной смородины; как тонко они поют, когда неощутимый ветерок касается их. Нуониэль сделал несколько шагов и коснулся ягодной грозди. Раздалась россыпь оглушающих звуков, сравнимых с симфонией грохота полых металлических волн, обрушивающихся на скалистое побережье неведомой магической страны.

Тим отдёрнул руку, ощущая физическую боль во всём теле. Он зажмурился. Гул в ушах постепенно угас. Открыв глаза, нуониэль снова увидел колебания света, рисующие блуждающие очертания девы. Иллюзия росла, постепенно обретая завершённость. Наконец, шагах в двадцати от Тима возникло призрачное видение.

— Меня зовут Тимбер Линггер из Линггерийской долины Лойнорикалиса, — спокойно произнёс юный посол. — Мой друг, — и он указал на овражек, — послал меня с нижайшей просьбой. Всё дело в том, что он мало знаком с духами лесов и… Сложно объяснить… Он кочевник. Я… Я мало знаю его, но мне кажется… Нет… Я уверен! Да! Я очень ясно чувствую, что он хороший человек. Он честный! Смелый и отважный! Он добрый и справедливый. Он тот, кем хотел бы стать любой мальчишка. Его имя Канго. Я не запомнил, из какого он клана или семьи, но это неважно! Канго очарован вами и вашей красотой. Мне кажется, что не только красотой. Он очарован вашим естеством. Настолько, что неспособен произнести слова в вашем присутствии. И ещё он думает, что вы не понимаете язык людей.

Женский силуэт внезапно растаял.

— Eni freu loi![5] — услышал Тимбер нежный голос невидимого существа. — Пусть Канго подойдёт!

Робкий кочевник поднялся из укрытия и ступил на полянку. Он снял треугольную шляпу и, переминаясь с ноги на ногу стал мять её, ожидая невесть чего. Тимбер увидел, как прямо перед Канго струи светлого воздуха соткали девичий стан. Теперь дриада предстала полностью: Тим видел и пальцы рук из озёрного пара, и доходящие до поясницы густые волнистые волосы из нитей росы. Прекраснее всего выглядело лицо — будто высеченное из граней застывшего в смородиновой ягоде света.

— Духи понимают все языки, — произнесла дриада, глядя в глаза ошарашенного Канго.

Она чуть наклонила голову и улыбнулась. Её рука поднялась к лицу кочевника. Тыльной стороной указательного пальца она провела ему по левой щеке. Густая борода в месте прикосновения опала, обнажив бледную кожу; неподвижному человеку будто обрили половину лица наиострейшим лезвием.

— Янфа! — прошептала она так близко от губ Канго, что Тиму показалось, будто дриада хотела его поцеловать.

В следующий миг она исчезла.

Мужчины постояли ещё некоторое время, но ничего не случилось. Тим первый пошёл прочь с полянки. Вскоре его нагнал Канго. Он молча зашагал рядом.

— Я надеюсь, — начал Тим, — что мне удалось помочь.

Канго резко остановился и схватил Тимбера за плечи.

— Дело! — радостно произнёс он. — Хорошее дело, Тимбер Линггер! Я благодарен!

Предводитель погонщиков оленей глубоко поклонился Тиму.

— Прошу, не надо! — запротестовал Тимбер и сам удивился своим словам.

— Надо! — настаивал Канго. — Ты оказал великую службу!

— К чему узнавать имя духа? — спросил Тим.

— Я скачу по степям три дюжины лет и ещё три года! — ответил кочевник. Теперь я хочу учиться! Узнавать новые вещи! Новые имена!

— Я никогда не видел человека, кто не боится говорить с духами.

— Я тоже. Не всем нравятся духи. Особенно дриады. Многие гонят их.

Тимбер не ответил. Он сунул руку во внутренний карман чтобы потрогать эниовин, но волшебного камешка там не оказалось. Нуониэль остановился и стал шлёпать себя по карманам, осматриваясь, будто выронил какую-то вещь.

— Что случилось, Тимбер Линггер?

— Всё хорошо, — рассеяно ответил Тим, и они двинулись дальше к лагерю.

Уважение людей к своему предводителю оказалось столь велико, что никто даже не спросил Канго о полусбритой бороде. Кто-то переглянулся, другие задумчиво отвели глаза. Потом предводитель громогласно и весело что-то сказал на языке кочевников и погладил свою кособокую бородку. Сделал это он так непринуждённо, что его люди тут же одобрительно рассмеялись и будто преисполнились новыми силами на грядущие подвиги.

Менее чем через полчаса кочевники снялись с места и поспешили прочь от озера. Тима и Агидаля посадили на двух крупных эллиров, а с вьючного коня сняли часть вещей, дабы облегчить тому ношу. Непривычные широкие сёдла показались неудобными.

Эллиры кочевников следовали за большим Киину сами, без всякого понукания людей. Промчали вёрст тридцать.

На привале кочевникам пришлось помогать гостям спешиться: ноги новичков затекли и перестали слушаться. Послов с полудня перенесли на лежаки, всучив в руки по бурдюку с водой и по полоске сушёного мяса. Отдышавшись, Гиди заметил, что степные люди не занимаются разведением костра. Когда мимо проходил Ману, Агидаль поинтересовался у него про это.

— Ночью! — улыбчиво ответил тот. — Теперь скоро путь!

Подошёл Канго и пояснил, что этот привал короткий и они вот-вот выступят дальше. Он указал на двух соплеменников, которые оседлали эллиров и галопом ускакали прочь.

— Они едут вперёд и приготовят ночлег, — объяснил Канго. — Остановимся в Дириан. Это… — он никак не мог подобрать слово. — Старые камни.

— Руины замка? — уточнил Тим.

— Замка! — обрадовался Канго, услышав знакомое слово. — Дириан очень старый замка! Никто не живёт.

Потом Канго указал куда-то вдаль. Тим и Гиди увидели торчащие из земли за полверсты от стоянки белые изогнутые штуковины.

— Эсэмты! Люди называют «Кости», — сказал предводитель. — Тоже старые. Если идёте с Лироди, то должны идти сюда, а не на озеро Гама.

— Заплутали! — ответил Агидаль. — Видимо, про эти Кости и говорил Вилуд.

— Я знаю Вилуда, — произнёс Канго, повернувшись к ним. — Как он живёт?

Тим и Агидаль переглянулись. С минуту они молчали, прикидывая, что можно говорить кочевнику, а о чём лучше умолчать.

— Вилуд жив и полон сил, — начал Тимбер. — Его младший сын упал с коня на охоте и серьёзно пострадал. Это случилось два дня назад.

Канго резко помрачнел. Он сорвался с места и позвал помощника Ману. Приказным тоном предводитель что-то быстро сообщил кочевнику, а тот не перебивая слушал. Канго подозвал ещё одного молодого парня. После этого Ману с товарищем побежали к эллирам, вскочили в сёдла и галопом умчали в сторону Костей.

— Ты должен был сказать о сыне Вилуда раньше! — хмуро произнёс Канго тыча пальцем в Тимбера.

Канго удалился к своим людям, а Гиди тяжело вздохнул:

— Мы теряем его расположение.

— Этот Вилуд не так прост, если Канго отправляет своего главного помощника разузнать про здоровье сына, — ответил Тим.

— Думаешь, Канго значимая фигура? — спросил Агидаль. — Вроде как у них главные эти женщины… Как там их Вилуд называл?

— Матры. Но люди Канго называют его великим.

— Сбыва Дело и Улень Болтун тоже считали Поляна Красного великим человеком. А оказалось он просто кормил их ворованной едой.

— Знаешь, Агидаль, мне кажется, что Канго действительно стоящий человек, — тихо произнёс Тимбер.

— Вот так дела! — хихикнул Гиди. — Наш господинчик подумал хорошо о ком-то кроме себя! Куда это он тебя водил там у озера?

— Меня просили об этом не говорить, — улыбнулся Тим.

— Брось! Я всё равно узнаю. Если только кочевники не сожрут нас на ужин! Я начинаю переживать.

К ним снова подошёл Канго.

— Пора в путь! — ответил он, как будто уже не злясь. — Думал, что надо идти к Вилуду, но мои люди отговорили. Теперь спешим дальше.

Следующий переход оказался более тяжёлым, нежели предыдущий. Несмотря на то, что под копытами могучих северных оленей лежала ровная земля, часто обнажающая древний волок, эллиры устали и шли медленнее. Кочевники не останавливались много часов, даже когда опустилась ночь. Они двигались в кромешной мгле, без факелов и каких-либо ориентиров, ведь даже звёзд не было видно из-за серых туч. Светились лишь тонкие прожилки на рогах эллиров. Подобно волшебным голубоватым деревьям летели они во мраке, дёргаясь в такт кивками животных.

Ближе к полуночи путники увидели вдалеке оранжевые квадратики света: это горели огни в окнах замка Дириан, точнее, в руинах, что от него остались.

В пустых и холодных помещениях разведчики Канго подготовили лежанки и зажгли в старых проржавевших железных корзинах огни. Не найдя сил на ужин, Тим и Гиди рухнули на мягкие ложа и заснули.

Ещё до рассвета Канго снова отослал двух гонцов вперёд. Когда Тим и Агидаль проснулись, предводитель и семеро оставшихся кочевников уже готовились оседлать степных оленей.

Тимбер только и успел отпить воды из бурдюка, а Канго уже торопил гостей в путь. Нуониэль осмотрелся. Старый замок Дириан стоял впритык к горной цепи. Из двух круглых башен по углам, уцелела одна, высотой не менее тридцати аршин. Стены из крупных валунов давно пошли широкими трещинами, в которых росли мелкие деревца и густой кустарник. Тыльная сторона постройки упиралась в горный массив, и от этого всё строение казалось маленьким, но на самом деле в просторных залах и длинных переходах этой забытой обители можно было бы поперву и заблудиться.

— Кто это построил? — спросил Тим у Канго.

— Люди, — ответил кочевник, подняв взор на уцелевшую башню, гордо стоящую на холодном ветру. — Народ пику. Сильное племя!

— Что с ними случилось? — поинтересовался запрыгнувший в седло Агидаль.

— Йосан, — спокойно ответил ему Канго.

Агидаль и Тим переглянулись, но тут один из кочевников что-то закричал. Канго повернул эллира и стал смотреть на дорогу, по которой они вчера ночью подошли к замку. Там, вдалеке, показались всадники.

— Ману? — сдвинув брови, спросил Гиди. — Как быстро!

— Это не Ману! — ответил Канго, глубоко вдохнул, расправил плечи и выпятил вперёд широкую грудь.

Через десять минут к оленеводам подошёл отряд из тринадцати человек. Тринадцать коней в отличных сбруях везли закованных в чешуйчатый доспех ратников. Одинаковые латы, шлемы и щиты с гербом в виде белого обоюдоострого топора делали людей похожими на группу жуков одной масти. Руководил ими тот, кого Тим и Гиди уже встречали: Варий Гайлин, гостящий в Лироди борянин из Мидверграда. Он и выехал вперёд на своём коне.

— Я ищу нуониэля! — произнёс он, остановившись шагах в двадцати от кочевников.

Канго окинул взглядом непрошеных гостей и свой отряд.

— Вы его нашли! — крикнул он Варию и, улыбнувшись, развёл руки, будто желал обнять борянина.

— Он отправится со мной в Лироди!

Канго опустил руки. Он прищурился, а потом приподнял левую бровь и чуть наклонил голову.

— Мой друг никуда не пойдёт с человеком, без имени! — с насмешкой в голосе заявил Канго.

— Моё имя Варий Гайлин! Я Борянин из Мидв…

— Кто? — оборвал его Канго, приложив ладонь к уху.

— Я бо…

— Ты один из тех людей с полудня, кто сидят на стульях?

Варий смешался.

— На полудне все сидят на стульях! — продолжил Канго, под тихий гогот своих соратников. — Сидят и сходят с ума! От жары и стульев!

— Попридержи язык, простолюдин! — озлобился Варий. — А то придётся вырвать его!

Варий громогласно выпалил «Ату!», и дюжина всадников молниеносно выстроили своих скакунов в ровную линию: шестеро справа и шестеро слева от своего командира. Они подняли щиты и выставили вперёд начищенные до блеска копья. Слаженность движений поразили Тимбера, а Канго похоже, совсем не испугался. Он слез с Киину и сделал три шага вперёд к заморским ратникам.

— Твои люди прыгают, как воробьи! — весело заметил Канго, вальяжно указывая на вооружённую линию суровых мужиков в пятнадцати шагах от себя.

— Это называется дисциплина! — зарычал Варий. — И сейчас ты узнаешь, как хорошо она помогает в бою, дикарь!

— Дикарь?! — рассмеялся предводитель, обернувшись к своим людям, чтобы и они видели, как ему весело. — Последний раз меня так назвала бродячая девчонка, когда я оседлал её в холодную зимнюю ночь! Кажется, она была из Мидверграда! И у неё имелся суровый брат!

Канго снова повернулся лицом к врагу:

— Ему нравилось рисовать топорики и разводить воробьёв! У него была целая дюжина птичек! Они жарко любили его! Все вместе!

Даже с расстояния Тим увидел, как Варий затрясся от злобы.

— Но я всё же назвал ей своё имя, — продолжил кочевник и, вскинув руки, что есть духу, воскликнул: — Каангооо!!!

Оглушающе-раскатисто, словно близкий гром, прокатилось это имя по степи. Киину и другие эллиры вторили бешеным рёвом, воздев рогатые головы к небесам. Глас крупных животных испугал коней: они вздыбились, заржали. Двое понесли, а ещё два скинули наездников. Остальные смешались. Чёткий ряд неприятеля превратился в сумбурную толпу, пытающуюся обуздать мечущихся скакунов.

Когда всё стихло, Канго сел на землю и вперил в Вария суровый взгляд. Борянин осмотрел кочевников: все они уже держали в руках свои короткие метательные копья. Канго заметил, что Варий взвешивает варианты и покачал ему головой, чётко давая понять: «нет, не стоит нападать на нас». Тогда борянин спешился, вышел вперёд. Всадники посланника из Лироди всё ещё успокаивали коней и помогали упавшим снова сесть в седло.

— Будь по-твоему, Канго, — буркнул Варий. — Но я могу привести отряд и побольше.

— Здесь не Мидверград, — спокойно ответил предводитель. — И тебе, Варий, надо понять, как мы живём. По твоему виду ясно — ты не сидишь на стуле. Тебе, как и мне, нравится седло. Возможно, жара полуденных земель ещё не сделала тебя сумасшедшим.

— Я выполняю просьбу посадника Лироди! — сухо ответил Варий.

— Я знаю Лироди, — невозмутимо продолжал Канго. — Он важен. Однако, посадник сидит на стуле… Я предлагаю тебе подождать, посмотреть вокруг и подумать, какие силы есть в наших краях, и какие могут возникнуть.

— Есть Лироди!

— Лироди, — почесал голову Канго, — для вас — самый полночный город в мире. Но разве мир стоит на месте?

— А как же нуониэль?

— Он мой друг. К тому же, он говорящий.

— Да, он посол, — понимающе подтвердил Варий.

— Ты — воин, а не разбойник! Поэтому ты уважаешь говорящих. Ты знаешь, что пока они говорят, кровь не льётся. Когда замолкают… Arnae…

Варий вздохнул. Он снял шлем, развязал подшлемник и вытер им потный лоб.

— Тьма, — устало перевёл заморский гость с ланнийского последнее слово кочевника. — Никогда не думал, что дикарь может быть столь же мудрым, сколь и отважным. Я прислушаюсь к твоему совету. Возможно, те, кто желают, чтобы послы замолчали, не достойны верности моих людей.

— Двое из моего лона отправились в сторону Лироди, — сказал Канго. — Встретишь их, не трогай.

— Мы ещё увидимся! — мрачно ответил на это Варий и собрался было уйти, но замешкал. — Ты бы, это… Побрился!

Канго рассмеялся. Кочевники подхватили. Варий смутился и приказал своим ратникам отправляться в обратный путь. И как только заморские всадники поспешили прочь, Канго оседлал своего эллира, и погнал компанию в противоположную сторону.

В этот день мчали пуще, чем накануне. Не считая трёх коротких остановок, всё время провели в седле. Шли по безлюдным земля строго на запад. Ночью въехали в какую-то захудалую деревушку и улеглись спать в сарае, вместе с эллирами.

Утром Тим еле продрал глаза. Он хотел снова завалиться спать, но Гиди сообщил ему, что деревня эта принадлежит варварийцам. Нуониэль мгновенно напрягся. Юный посол осмотрел пустой сарай и осторожно вышел на улицу.

Кочевники чесали и кормили своих животных. Местные жители сбились в кучку и с опаской наблюдали за пришлыми.

К покосившимся домикам с южной дороги подъехали пятеро всадников на приземистых лошадках. Тимбер и Агидаль уже видели такие одежды, шкуры, накинутые на плечи и топорики. Это шли воины варварийцев.

За главного у них был человек средних лет в длинном кожаном плаще. На спине у него висел круглый щит без герба. Приятное лицо мужчины обрамляли прямые белёсые локоны, опускающиеся ниже плеч. Он сильно отличался от своих четырёх спутников, очень напоминавших тех людей, что напали на ладью Ланко.

Хмурая компания осадила коней посреди деревни. Всадники спешились. Оленеводы замерли. Канго вышел вперёд.

— Эта деревня моя, кочевник! — крикнул ему белокурый мужчина с приятным лицом, стоящий в полусотне шагов от него.

— Тогда тебе стоит лучше её охранять! — ответил предводитель. — Мои люди свободно вошли сюда сегодня ночью!

— А смогут ли они уйти? — спросил мужчина и стал медленно приближаться к Канго.

— А вы сможете догнать нас на своих hussuri ellir? — усмехнулся предводитель кочевников и пошёл тому навстречу.

— Предлагаю сделку! Я отпускаю вас без драки, а ты даёшь мне… одного эллира!

— Половину, — сказал Канго, когда между ними осталось не более десяти шагов. — Но ты сам режешь! Мои люди не станут. Эллиры — священные!

Тимбер и Гиди потихоньку подобрались к Ману.

— Они будут сражаться? — шёпотом спросил Агидаль у кочевника.

— Канго и Аламир? — удивился Мануулыбнувшись.

Переговорщики некоторое время тихо разговаривали, а потом Канго обнял Аламира и подвёл к своим людям.

— Ещё одно дело, — сказал предводитель варвару, — Я узнал, что сын Вилуда ранен.

— Откуда такие новости? — нахмурился Аламир.

Канго представил его Тимберу и Агидалю.

— Гости с полудня? — прищурившись, спросил варвар. — На каком скиппе ты прибыл, древесный?

— Ладья Ланко Сивого, — злобно вмешался в разговор Гиди. — Её разграбили ваши люди!

— Лодка набитая хлопком и драгоценностями, — задумался Аламир.

— И волками, — сухо добавил Тимбер.

Аламир приблизился к нуониэлю и стал бесцеремонно рассматривать его веточки, трогать их и даже нюхать. И только Тим закипел настолько, что приготовился вырвать локона из рук варвара, как тот сказал:

— Красиво. Не думаю, что смогу сделать и себе такую причёску. Что до тех волков, то я знаю эту историю. Признаться, мой дядя Йотгрек Секиробородый не отличается любовью к волкам: очень боится Фирдира — пожирателя богов. Всё же, та лодка вышла в море слишком поздно; во время Сезона, никто бы на неё не напал. Мы не нарушаем соглашений. Даже с теми, кто испражняется в священное Найноэльское море. Но что же вы делаете так далеко от дома?

— Я посол к королю Аханиэю от всего Лойнорикалиса и всех нуониэлей, — твёрдо заявил Тимбер.

Аламир не ответил. Он осмотрел кочевников и похлопал Канго по плечу.

— Постараюсь послать кого-нибудь к Вилуду, — сказал варвар предводителю. — А может быть и сам поеду. Благодарю тебя за новости.

Аламир вернулся к своим спутникам. Те вскочили в сёдла и стали разворачивать коней.

— Древесный! — окликнул Тима варвар. — Коль идёшь к королю, так оденься прилично!

Он отвязал от своего коня тюк и поднял его над собой. Тимбер всмотрелся в свёрток, а потом быстро зашагал к Аламиру.

— Как видишь, я ценю хорошие длинные одеяния, — пояснил миловидный варвар, подавая свёрток Тиму.

Нуониэль сорвал бечёвку и развернул куль: это оказалась церемониальная мантия, та самая из вещей посольства.

— И этот нуониэльский плащ — лучшее, что я примерял! — добавил Аламир. — Он ведь твой? Дядя Йотгрек подарил его мне, когда вернулся из похода. Но я дарю его тебе. Не смогу носить, зная, что ты ещё жив.

— Жизни волков тоже вернёшь? — спросил Тим, злобно глядя на Аламира.

Но тот лишь осмотрел нуониэля с ног до головы.

— Тебе стоит лучше изучить посольское ремесло, древесный! — ухмыльнулся Аламир и направил своих людей прочь из деревушки.

И снова Тимбер и Агидаль сидели верхом, а кочевники вели их бесконечной дорогой сквозь безлюдные земли. Но на этот раз Тим не интересовался пейзажем: ему не давали покоя размышления о загадочных переплетениях судеб тех людей, которых он встретил за прошедший месяц. Чудны́м образом посыльный Гиди служил тому самому вредному учителю Инрану, постоянно требовавшему дисциплины в пределах Школы. Девушка Лиридия Хиёри, которую с рождения пророчили ему в жёны, оказалась союзницей в Волчьей Стае. И именно она зашла на борт «Пёрышка» на Волчьем Камне. Все жители Лироди перемешались между собой, породив хитросплетения судеб, в которых Тиму пришлось разбираться, чтобы принять верные решения. А теперь варвар Аламир, кочевник Канго и мельник Вилуд объединены некой тайной, столь важной, что это влияет на то, куда поскачут гонцы и станут ли сражаться ратники, выставившие вперёд острые копья. И все эти люди посвящены в тайну слова «йосан»! Они произносят его загадочно; никогда при этом не смеются.

Заночевали в открытом поле под одиноко стоящим камнем, высотой аршинов в семь. Тим слышал, как Гиди спрашивал про Симпегалис. На удивление, в этот раз Канго ответил, что до Симпэ-Эрэсту уже недалеко.

Весь следующий день шёл очень холодный дождь. Тучи стелились прямо по земле и разглядеть путь впереди было невозможно. Однако кочевники каким-то образом резво спешили сквозь рваные лоскуты серой влаги.

Как стемнело, дождь усилился. Проскакав ещё час на эллирах, чьи рога вновь испускали тусклый голубоватый свет прожилок, компания упёрлась в стену какого-то сруба. Канго спешился, подбежал ко входу и постучался. В окнах забегали огоньки, скрипнула дверь, и уже через полчаса кочевники и Тим с Гиди грелись у печи, а крестьяне — отец и сын, помогали путникам выжимать промокшие до нитки одеяния. Парнишка был кособок и довольно худ для своего возраста, он нервно копошил кривыми пальцами и часто моргал, будто ему что-то попало в глаз. Звали его Нянко, и многие кочевники обращались к нему так, будто знают уже давно.

Когда покончили с одеждой, Нянко заварил чай. Сделав первый глоток, Тимбер узнал вкус: в чае был идэминель — тот самый цветок, настойку из которого Агидаль выменял у посадника Лироди на свободу Поляна Красного. Тепло печи и аромат идэминеля срубили Тимбера в сон. Нуониэль завалился в сено, которое отец Нянко расстелил им прямо у печи.

Проснулся Тим от луча света, бьющего в глаза. Комната опустела; лишь Агидаль похрапывал в углу, и паренёк Нянко ковырял что-то кривыми пальцами за столом.

— Ушли, — произнёс Нянко, как бы отвечая на незаданный вопрос Тима. — Утром.

— Утром? — переспросил Тим, поднимаясь и стряхивая с себя солому.

— Уже день! — ответил паренёк и вышел из избы.

Тимбер поспешил за ним и выскочил на залитый светом луг, где и стояла избушка. Погода выдалась ясной, и косое солнце сильно било в глаза.

— Постой! — окликнул парня Тимбер, спеша следом.

Тут он увидел у стены дома аккуратно собранные в кучку тёмные камни. Они выглядели в точности, как чёрный агат Вилуда. Тим поднял один из них и рассмотрел. Потом он перевёл взор на одиноко-стоящего эллира, привязанного у входа в хлев.

— Оставили! — пояснил Нянко, хватаясь за тачку и вилы; вероятно собирался вынести из дома солому, натасканную накануне для гостей. — Для йосан.

— Что такое йосан?! — выпалил несдержанно Тимбер.

Нянко оставил тачку, подошёл к нуониэлю и поднял руку, указывая пальцем куда-то вверх перед собой. Тим обернулся.

Менее чем в двух сотнях шагов от него у подножья горного хребта возвышалась массивная чёрная башня. Широкая, полная и тяжёлая стояла она, обдуваемая всеми ветрами бескрайних равнин. Она казалась выше исполинских старых лиственниц селения Лариодай. Начиналась она неотёсанными огромными камнями и заканчивалась изящными тонкими пиками. Эта одинокая чёрная башня гордо заявляла о себе миру несокрушимостью стен и хмурой темнотой высоких оконец. Из некоторых, тех, что ближе к вершине, торчали большие балки и даже что-то вроде помостов.

— Йосан, это башня? — спросил Тим, снова глянув на кривого паренька Нянко.

— Башня, это башня! — лениво ответил он. — Йосан, это те, кто живут в ней.

Тим снова поднял взор на тёмную глыбину и только теперь заметил, что там, высоко над башней, парят живые существа. Телами они выглядели совсем как люди, а их чёрные крылья, размахом не менее трёх аршинов, навивали думы о летучих мышах. Эти фигуры плавно рассекали воздух, резко останавливались, быстро меняя направление. В руках они держали длинные копья.

Дверь в избу скрипнула и на пороге показался Агидаль. Заспанного человека ослепил дневной свет.

— Агидаль, друг! — обрадовался Тимбер Линггер из Линггерийской долины. — Мы нашли йосан!

[1] Мучник — печёный яровой хлеб, лепёшка.

[2]Freso Eni fi arnae! – (лан.) Несите Свет сквозь тьму!

[3] Abubu – (коч.) нелюдь

[4] Kvarnu – (коч.) рога.

[5] Eni freu loi! – (лан.) Свет несёт меня!

Глава 10 «Крыло онихиона»

«Дорогая Лиридия!

Сложно рассказать в одном письме обо всём, что произошло за последние месяцы. Минуло невообразимо много дней с тех пор, как мы расстались на Айэн Капао. Если расчёты сварливого Агидаля верны: сейчас, когда я пишу эти строки, вы уже вышли к проливу Монндоэ. Надеюсь, зима там такая же крепкая, как здесь. Пусть уже встал твёрдый лёд, и вы вскорости достигните родных берегов! А когда весной люди снова выйдут в море, я постараюсь отослать вам моё письмо.

Неуклюжая война! Сидя здесь, на полуночи, я не могу ничем вам помочь! Если случится худшее, то эти строки затеряются во времени, а потом будут поглощены огнём пылающих лесов. Всё же я думаю — чудо произойдёт, и уже летом ты, сидя во внутреннем дворике своего уютного дома в Лариодай, прочтёшь эти слова. Моя цель здесь — помочь родине, заручиться поддержкой союзников, добыть войско, оружие, колдовство: что угодно, способное одолеть врага! Задача не из лёгких сама по себе, но Лири! Если бы ты только знала, насколько тут всё иначе!

С самого начала пути я только и слышал что о йосан! Все говорили об этом, но никто не объяснял, что это. И вот, я наконец, увидел всё своими глазами. Если в Школе ты читала «Тускнеющий Свет», то понимаешь, кто такие феи. Оказывается, йосан — это и есть феи! Скорее всего, это же написано на первой странице отчёта моего отца, но, я, как полный болван, не успел ничего изучить! Чтобы ты представила, насколько здесь всё запутанно, скажу одно: ко мне вернулась парадная мантия, которую мы оставили на «Пёрышке»! Прости, но мысли прыгают от одного к другому! Вернусь к главному: йосан!

Они чуть ниже нас. Их кожа цвета угля. Глаза фей очень большие и совершенно чёрные, как у тюленей. Волосы подобны шерсти; феи плетут из них множество мелких косичек, струящихся вниз. Эти косы чем-то напоминают наши мягкие толстые веточки. Из спины у фей растут кожаные крылья. В размахе они две косые сажени. А то и все три! Когда йосан не летают, они закутываются в эти крылья, как в дождевик или пыльник, который красиво волочится по полу при ходьбе. Всё же, они «носят» не только крылья. Йосан обожают красивую, лёгкую одежду из шёлка и ситца. Их мастера-бронники делают искусные зерцала из очень тонкого металла. Но самое необычное в феях не внешний вид, а их суть: йосан существуют в нашем мире, но разум их будто где-то далеко. Поначалу я не понимал этого, но теперь знаю: они сами двигают время, в котором живут. Не ожидаю, что ты сможешь себе это представить, ведь объяснить такое нелегко. Думаю, какой-нибудь мудрец с запада побывает в Симпегалисе и напишет толстенную книженцию про это! Я же понял лишь то, что, когда фея или фей проводит рукою перед собой, он будто бы открывает некий источник, из которого начинает течь его время. Однако, как только рука йосан опускается, невидимый сосуд вновь закрывается, и движение времени постепенно останавливается. Ещё они пьют настойку идэминеля! Много пьют! Это тоже помогает им «видеть» время так, как видим его мы. Такая особенность фей наверняка берёт начало с того, что они пришли к нам из другого мира с другими законами природы. Некоторые из йосан очень зависимы от этих временных колодцев, а другие научились жить почти так, как мы. Интересно то, что чем лучше фей приспособлен к нашему времени, тем хуже он летает. Будто бы наш мир стягивает их вниз, к земле, к камням. Ах, Лири, если бы ты знала, какие чудесные здесь камни! Башня фей сложена из чёрного агата, невиданного в наших лесах. Я не был в Мидверграде, но точно знаю — и в том великом людском городе не сыскать таких красот! Твердыни йосан возвышаются над степью уступая лишь горным пикам! Я живу в самой высокой башне — в Алиэпато. Эта Чёрная Башня — дворец короля Аханиэя Тиавари. Он показался мне мудрым, хоть мы и видели его лишь мельком. К сожалению, его жена умерла несколько лет назад. Наследника у Аханиэя нет, но есть дочь. Я не видел её, но, говорят, она слепая и живёт уединённо. Лири, ты не представляешь, сколько имён мне пришлось запомнить! Фейские имена имеют одно неприятное свойство: почти все они заканчиваются на –эй. Я стараюсь проявлять учтивость и запоминать, а у Агидаля быстро кончается терпение. Почти каждый день он впадает в бешенство, когда появляется ещё одна важная персона, имя которой требуется запомнить. Я заставил его приделать к поясу берестяную табличку, куда он должен записывать имена. Я видел такие у немого человека по имени Улень, но о нём в другой раз…»

***

Тимбер отложил перо и размял уставшую кисть.

Пламя восковой свечи туго похлопывало в прорывающемся сквозь щели окон ветре.

Дубовая дверь бесшумно отворилась и в комнату вошёл Гиди. Он поёжился, закопался глубже в тяжёлую пушистую накидку из крупных рыжеватых шкур, зевнул и медленно подошёл к камину. Покопавшись в тлеющих углях кочергой, человек подкинул дров и стал ждать, когда их охватит пламя. Потом он подошёл к балконной двери и глянул наружу через широкую, толщиной с палец, щель.

— Я изменил своё мнение, — произнёс он тем тоном, которым обычно начинал все глупые беседы, не имеющие ничего общего с насущными проблемами. — Твоя комната, конечно большая и с балконом, но зимой она совершенно бесполезна. Да, моя коморка куцая и окна там маленькие, но мне хватает полена, чтобы всю ночь оставалось тепло.

— Я привыкший, — ответил Тим.

— Что и говорить! Всё не пещера!

Агидаль приблизился к круглому столику с яствами, уныло осмотрел холодные фрукты и орехи, взял что-то, но тут же положил обратно.

— Весточку школьной подруге пишем? — бесцеремонно спросил он.

— Твоей жене, — улыбнулся Тимбер, заставив Гиди замереть и плотно о чём-то задуматься.

— Кто-то ведь должен известить её, что ты жив! — продолжил нуониэль.

— Бесполезная затея! — пробурчал Агидаль, укутался в шкуры ещё глубже и скрючился на табурете у камина. — Это я тебе, как опытный посыльный говорю! Письмо из этой дыры до наших краёв будет год идти. Если вообще дойдёт. Не будем же мы столько тут торчать!

— Этого никто не знает. Мы уже месяц живём в башне, а король так и не принял нас.

— Я вообще заметил, что все они тут на полуночи какие-то медленные, замороженные, — оживился Гиди. — Ходят, как привидения. И эти крылья! Не спорю, это выглядит красиво, но если приглядеться и различить кожу, поры и прожилки… Это так неестественно.

В комнату без стука просочился паренёк Нянко. Он тащил большой поднос с пузатым глиняным чайничком, плошки, ложки, свежие овощи и жареные полоски сала.

— Дождались! — взорвался Гиди, вскакивая с табурета. — Где тебя всё утро носило?!

— Так ведь праздник! — невинно ответил Нянко, переставляя несъеденное с круглого стола на поднос, а свежее — наоборот.

— Небось, бегал к своему этому колдуну однокрылому, — набросившись на ароматное сало и чай, бубнил Агидаль. — Я видел, как ты всё время околачиваешься у него под дверью. Да-да! Небось, следишь за нами, а потом докладываешь ему!

— Так оно и есть, — раздался мягкий голос из коридора.

Все обернулись. Тимбер всполошился, подпрыгнул и вежливо поклонился:

— Светлый день, мастер Ингирэй!

— Светлый и холодный, — улыбнулся в ответ старый фей.

Он был весь угольно-чёрным, как и прочие йосан, но его короткие кудрявые волосы уже давно иссохли белоснежной сединой. Кожа на лице стала морщинистой, а большие, полностью чёрные глаза, покоились под густыми, вздёрнутыми ресницами серебряного цвета. Мастер Ингирэй закутывал своё левое плечо единственным оставшимся крылом, а на правом носил накидку из синего бархата. Полу-чёрный, полу-синий и с белой головой — этот фей двигался медленно, по-старчески, всегда предупреждая о своём появлении мерными ударами трости о каменный пол. Тим и Гиди видели его всего несколько раз, но уже знали, что старику далеко за сотню лет.

Мастер Ингирэй медленно прошёл в комнату, опираясь на тросточку. В этот раз она касалась камней почти бесшумно. Остановившись у камина, фей поднял свою палку и показал всем, что к её концу прибит маленький кусочек свиной кожи.

— Теперь никто не услышит, как я приближаюсь! — задорно произнёс он, и сморщил лицо, обнажая белоснежную улыбку, в которой, впрочем, не хватало нескольких зубов. — Что до Нянко, то он просто рассказал мне, что вы хорошие существа.

Нянко закончил своё дело, ловко подхватил огромный поднос и стремглав вылетел из комнаты, умудрившись затворить за собою дверь извилистым движением ноги.

— И вы ему вот так запросто доверяете? — спросил Гиди.

— Кому же в этом мире доверять, как не человеку, честно выполняющему свою работу?

Тимбер поднёс старику стул. Ингирэй повёл плечом, отведя полы крыла в сторону и неторопливо опустился на красный бархат сиденья.

— Когда человек или иное существо умеет и хочет честно трудиться, ему незачем таиться от окружающих, — медленно, но без всякого назидания, произнёс старик.

— Тогда Нянко можно доверять лишь наполовину! Ведь он только умеет, но совсем не хочет, — вальяжно жуя сало, заявил Агидаль. — Тружусь тут только я. А нуониэль у нас вообще господин: им трудиться не велено!

— Прошу прощения за моего помощника, мастер Ингирэй, — снова поклонившись, сказал Тим. — Он как всегда забыл о правилах поведения послов.

— Не извиняйтесь, юноша, — успокоил старик. — Посол Агидаль хорошо пошутил. А вежливость приберегите до завтра! Король Аханиэй наконец нашёл время принять вас.

— Не стоит так торопиться! — наигранно заметил Гиди. — Мы можем ещё недельку у вас погостить!

— Вы отдыхайте и веселитесь сегодня на празднике Середины Зимы, — ответил старичок. — А завтра, побеседуйте с королём, расскажите о ваших делах.

— Мы надеемся, что и вы будете присутствовать на приёме, — с поклоном сказал Тим.

— Конечно буду! — ласково ответил старик Ингирэй, подымаясь со стула. — Я ведь первый советник!

Когда фей ушёл, Гиди и Тим обменялись недружественными взглядами. Человек уже успел напиться горячего чаю; ему стало жарко и душно. Когда Агидаль отворил дверь на балкон, комнату заполнил морозный воздух, едко-пахнущий дымом.

Несвязное письмо, неуместные шутки помощника и появление королевского советника — всё утомило Тима. Открытое окно с кислым от дыма холодом и вовсе свалили нуониэля на кровать, заставив укутаться в пуховое одеяло.

— Выходит, сегодня и впрямь особый день, — крикнул в комнату Гиди, разглядывая что-то внизу.

Пробыв в башне дольше месяца, Тим не раз выходил на балкон и смотрел в пустую даль степи. День за днём жёлтые просторы теряли цвет, серели, а потом покрылись снегом, превратившись в белёсую бесконечность, не имеющую горизонта. Тимбера восхищала чёрная башня Алиэпато, восхищала степь. Любовался он и горными цепями, лысыми, серьёзными, манящими тайнами перевалов и седловин. Но не было ни дня, чтобы Тиму не пришла в голову мысль о том, сколь скучный и унылый этот Симпегалис. Естественные красоты природы насыщали душу быстро, но ненадолго. Это напоминало питание исключительно плоской травой и жидкими овощами: большая палитра вкуса, которая, всё же никогда не насыщает полностью.

Тим поднялся, накинул на голову одеяло и нехотя вышел на балкон. Сегодня деревенька внизу коптила особенно сильно. В молочной дымке Тим разглядел маленьких, размером с муравьёв людей. Они копошились у подножья башни, таская вещи, что-то крича, радуясь. А поодаль виднелись пунктирные линии, тянущиеся к Алиэпато: очевидно — это гости на праздник. Шли с юга и запада. Возможно, шли и с севера, но той стороны с балкона было не видно.

— Смотри! — воскликнул Агидаль и указал в небо. Там, подобно стае огромных птиц, к башне приближалась группа фей. — А вон ещё!

По воздуху крылатые существа во множестве приближались к Чёрной Башне в белом, хладно-мёртвом пространстве, затерявшемся во времени.

День тянулся вяло, но башня всё же постепенно наполнялась народом. У ворот внизу скопились приземистые лошади варварийцев, гордые эллиры и множество густошерстых собак, впряжённых в длинные сани, гружёные разным добром. На нижних этажах хлопали двери, кипели споры, а люди из деревеньки — все поголовно служители йосан — нескончаемым потоком восходили по лестницам в тысячу ступеней. Они тащили яства, свечи, посуду, ящики с разноцветными бутылками, бочонки под различными маркировками, дрова, уголь, шкуры и всё-всё-всё. Сложно было представить, сколько всего помещается в тронный зал на верхнем этаже!

Агидаль от безделья слонялся по коридорам, заглядывал в подсобные помещения, таскал, пока никто не видит, сушёные фрукты из лотков, оставленных у очередной лестницы. Поначалу вереницы носильщиков забавляли его, но после двух часов наблюдений за вечным потоком грузов, Гиди стал задумываться о том, что бедняги, скорее всего, уже проклинают весь этот праздник, башню и фей. «Феи умеют летать! — подумал Агидаль. — Могли бы сложить все вещи в большущий мешок и поднять его разом, взмыв в воздух». В этот момент за окном, разрезая воздух шипением крылий, будто упали несколько фей. Гиди метнулся к ближайшему балкону и увидел, как трое йосан схватили по ящику и взмыли вверх.

Оценив изящество их полёта, Гиди вернулся в коридор и тут же замер: перед ним, на расстоянии вытянутой руки стояли три зверя. Буро-красная шерсть их вздыбилась, а пасти разверзлись клыкастыми оскалами.

— Куды пошли! — гаркнул широкоплечий мужик, подскочив к волкам и схватив валявшуюся на полу верёвку. Он дёрнул за неё, и трёх задыхающихся зверей утянуло от остолбеневшего Агидаля.

— Буанзу — хитрый зверь! Зазевался я — они и сорвались! — объяснил мужик и вытер тыльной стороной ладони пот с усов. Вообще весь мужик был какой-то потный. Он будто вышел из бани или из-под проливного дождя. Лоб его обхватывала влажная красная лента, но и она не спасала: густые капли падали ему на нечёсаные брови, а потом скатывались в глаза.

Мужик увёл буанзу вверх по лестнице. Следом крестьяне тащили на верёвках ещё с добрый десяток красных волков. И когда Гиди подумал, что туда уж ничего более удивительного не занести, в коридор впихнули трёх гордых эллиров. Величественные рога животных еле помещались в проходы и повороты чёрной башни, поэтому возле каждого зверя суетились люди, помогая направлять животное.

С наступлением сумерек всё стихло. Слуги и носильщики попрятались, а гости отдыхали в своих комнатах, наряжались, пробовали закуски и напитки.

И вот, коридоры агатовой башни заполнил свет сотен белых свечей. Откуда-то послышалась музыка. В воздухе запахло теплотой надежды на лучшее. Агидаль почистил одежды, подобранные им из местного гардероба, нацепил на голову шляпу, похожую на сморщенный гриб, и вышел из своей комнаты. Он намеревался зайти за Тимбером, но тут в коридор влетели две чёрные как уголь молодые особы в ярких нарядах. Они смеялись, толкали друг друга, размахивали руками. Теряя равновесие, они раскрывали крылья, наряженные бисерными нитями, путались, обнимались и неслись дальше. Столкнувшись с Агидалем, они стали водить руками перед его лицом и смущённо хихикать. Девушки-феи уже давно знали, что в башне находятся послы из дальних стран, но дабы сохранить приличия, не решались пойти посмотреть на них. Теперь же, в день праздника, многие придворные ограничения можно было опустить, и дамы тут же вцепились в гостя, чтобы вместе с ним оправиться в тронный зал.

Гиди попытался объяснить, что он дожидается друга, но девушки оказались настырными и заманчиво-красивыми, несмотря на диковинный цвет кожи и глаза, похожие на чёрные, отполированные до блеска куриные яйца, обрамлённые морщинистыми веками с толстыми как собачий ус ресницами. Моргали они игриво и, когда улыбались, хитро клонили головами, приподнимая ножку.

Дамы за руки провели Гиди вверх по лестнице туда, где собралось много народу в праздничных костюмах. Люди и йосан сбились в кучки и разговаривали. Приглашённые постарше разместились вдоль стен на скамьях. Света было мало и Агидаль не разглядел ни трона, ни музыкантов. Девушки задорно рассмеялись и бросили человека, упорхнув в широкий проход, откуда исходил яркий жёлтый свет. Тут Агидаль и догадался, что он в «прихожей». Что всё, и трон, и музыканты, и свет находятся вон там, за распахнутыми дверьми, где движутся тени. Помощник посла медленно пошёл вдоль стены. У входа будто стражи стояли два человека в чёрных мантиях с золотой каймой. И только Гиди хотел заглянуть в зал, как один из них громогласно закричал:

— Агидаль Инранов, посол из Лойнорикалиса!

Оба привратника поклонились, а из залы раздался приветственный музыкальный мотив. Гиди струсил, но некая таинственная сила заставила его спешно пройти в зал, держа спину ровно, расправив плечи и затаив дыхание.

Работая посыльным у мастера Инрана, Агидалю часто доводилось бывать в богаты домах людей с Равнин. Конечно, его редко пускали дальше подсобных помещений, но если такое и случалось, то Гиди чаще смотрел на богатые убранства зажиточных толстопузов с презрением. Зал посадника Лироди — самое важное место из тех, куда ему выпало зайти — не вдохновлял, а больше пугал своим несметным количеством оленьих рогов. Здесь же, в тронном зале короля Аханиэя, презрение и страх гасли от увиденного, низвергая все чувства за исключением цепенящего восхищения. Пол выложен полированной мраморной мозаикой со сложным узором. На литых, блестящих золотом подмостках стояли резные колонны, толще вековых дубов. Они упирались узорчатыми капителями в чёрный потолок. Но потолок этот не смыкался в центре зала; он шёл лишь вдоль стен, напоминая что-то вроде широкого балкона. В центре же зияло пространство, уходящее под далёкий свод — наивысшую точку всей агатовой башни. Некоторые гости из фей находились там: сидели с бокалами в руках на «балконе» и даже на крошечных местах под самим сводом. Агидаль отметил три огромные люстры на длинных цепях под сводом и ещё по крайней мере шесть меньших светильников под потолком вдоль стен. Отовсюду свисали длинные белые ткани, похожие на занавески. Они крепились обеими концами к стенам, к потолку или к полу и напоминали паутину, окутавшую заброшенную коморку. И всё это пространство заполнял жёлтый свет, льющийся от тысяч свечей и от десятков каганцов. На стенах Гиди увидел окна, но все они выходили в коридоры; видимо тронный зал находился в центре башни, а вокруг него ещё осталось место для других помещений. Лишь два высоких окна — на противоположной стене от входа — показывали зимний небосвод, украшенный игривыми красками северных сияний. Прямо под окнами, на широком постаменте, стоял королевский трон с массивными подлокотниками, но без спинки: очевидно, такая конструкция была обусловлена тем, что король — йосан, и спинка мешала бы крыльям. По обе стороны от места владыки располагались металлические чаши, пылающие высокими столбами огня. Несколько длинных штор тянулись от потолка прямо к трону. Белые полотна эти были невероятно тяжёлыми, и концы их удерживали здоровенные железные прутья, толщиной с балку.

Зал кипел народом. Люди и феи мерно ходили между столами, разглядывали гобелены с гербами на стенах, восхищались статуями за колоннадами и рассказывали что-то друг другу, стоя возле резных рамок, в которых красовались древние копья великих воителей прошлого. Одно из таких копий висело на особом месте, над входом в зал. Это копьё не стояло на древке, указывая вверх, как все прочие, а лежало горизонтально. Из середины древка вверх поднималось давно засохшее деревце или куст. Управлять таким проросшим копьём в бою было бы невозможно, и Гиди заключил, что это некая важная реликвия народа йосан.

Музыканты вновь вдарили торжественный мотив, но громче и продолжительней.

— Посол Лойнорикалиса, сын Лария Дисидуария из Линггерийской долины, господин Тимбер Линггер! — прогремел привратник, повернувшись в зал.

В проходе появилась фигура, облачённая в мантию из светло-зелёного бархата. От угловатых плеч до самого пола ниспадала дорогая ткань, прошитая едва-заметной серебряной нитью. На груди посла блестела цепь с золотыми листьями. Веточки молодого нуониэля были собраны в пучок и перевязаны несколькими красными лентами. Лиственничные иголочки уже давно осыпались, оставив лишь голые коричневые прутики, своенравно изломленные, секущиеся надвое, растущие вольно, следуя им одной ведомой прихоти. Тимбер уверенно ступал начищенным красным сапогом по лоснящимся мраморным плитам, взгляд его медленно скользил по собравшимся. Послу в ответ кланялись мужчины, а дамы опускались в скромных реверансах.

«А ведь он действительно настоящий нуониэльский посол», — подумал Гиди, наблюдая за торжественным появлением причёсанного, побритого спутника с желтоватыми бровями.

Тимбер не сразу заметил Агидаля. Войдя в тронный зал, нуониэль почувствовал, как роскошное богатство низвергло на него душный, пропитанный терпким запахом воска блеск. Тим будто находился внутри некоего золотого древа, изъеденного чёрными крылатыми существами. Как короеды устраивают себе дома в брёвнах, так и йосан веками выгрызали себе эти золотые хоромы, создавая стены, колонны, лестницы… Эти странные создания, одетые в дорогие ткани, с серебряными и золотыми бокалами в руках, смотрели на него из глубин чёрных, тюленевых глаз, молчали, перешёптывались, проводили руками перед своими лицами. Если бы все они одновременно расправили кожаные крылья, то в зале не осталось бы места, а все свечи погасли бы.

Наконец, среди пёстрой публики нашлась бледная и кривоватая физиономия Агидаля. Тимбер облегчённо вздохнул.

— Рад видеть вас в добром здравии! — сказал тихонько Агидаль, разглядывая одеяния посла.

— Я выгляжу как скоморох, — шепнул Тим.

— Бросьте, господин посол! В таких нарядах, любая дама в этом зале будет ваша!

— Не думай учудить что-нибудь эдакое!

— Какое эдакое?

— Сам знаешь!

— Фи! — хмыкнул Агидаль. — Не переживайте: угольки не в моём вкусе. Даже самые горяченькие. К тому же, что я буду делать, если дама в самую неподходящую минуту расправит от восторга крылья и вылетит в окно? Что, если её бёдра крепки, и она утащит меня за собой? Будет печально шмякнуться насмерть голышом о землю при столь деликатных обстоятельствах.

— Святые духи! — пробормотал Тим. — Перестань!

— А глаза? Ты видел эти огромные штуковины? Всё око — зеница! Белого вообще нет.

— Ну вот, понеслась! — закатил глаза Тимбер. — Каждый день начинаешь! Пора привыкнуть!

Музыка снова перешла в приветственные фанфары.

— Аламир Пёс, ярл Моссгейра и его хирд! — возвестили привратники.

В дверях показался беловолосый мужчина. И также как тогда, осенью, его сопровождали широкоплечие хмурые люди. Аламир остановился, спокойно осмотрел зал, хитро прищурился. С плеч его до пола ниспадала кремовая накидка с позолоченной бахромой. Приметив кого-то в толпе, Аламир зашагал вперёд. Ему навстречу вышел коренастый мужчина в дорогой, отливающей серебром шкуре из эллира. Тимбер не сразу узнал его, но, когда тот повернулся, увидел, что левая щека у него, в отличие от правой, гладко выбрита. Да, весельчак с раскосыми глазами — Канго! То ли радостное лицо погонщика полуденных оленей, то ли нечто, исходящее изнутри самого Тимбера, заставило юного нуоиэльского посла улыбнуться. Простецкий Канго… Вот он стоял в красивых кожаных сапогах с пышной оторочкой… Он обнимал варварицйа, что-то говорил его хмурым охранникам… Кочевник делал всё с некой неподдельной добротой. С чем-то до боли знакомым и недостижимым. С чем-то, чего так не хватало Тимберу в этой далёкой земле. По правде сказать, Тимберу не хватало этого и на родине.

Канго заметил посла и тут же забыл про варварийца. Кочевник широко расставил руки, чуть присел и завопил на весь зал:

— Ниэль! Мой ниэль!

Канго стремглав бросился обнимать Тима, едва не повалив того на мраморный пол. На радостях погонщик эллиров расцеловал нуониэля в щёки.

— Я слышал, как тебя сказали в дверях! — заговорил Канго. — Я был у трона, и всё не мог к тебе пробиться! Нам надо говорить!

К ним подошёл Аламир. Он поклонился Тиму и Агидалю.

— Здесь каждому надо со всеми говорить, дружище! — усмехнулся беловолосый, дружески пихнув Канго в плечо.

— Особенно им! — ответил на это Канго, смеясь в лица хмурых охранников варварийца.

— Мой хирд оставил оружие за дверью, — ткнув пальцем в воздух, заявил Аламир. — Это знак уважения.

— Пустое! Здесь и так полно оружия, — оглядевшись, заметил Гиди.

— Я смотрю, помощник посла Агидаль опытный муж! — приметил варвариец.

— Да! — похвастался Гиди. — Я мог бы рассказать несколько кабацких историй из-за моря.

— Так пойди расскажи! — захохотал Канго и стал толкать Гиди и Аламира куда-то в сторону. Тем пришлось поддаться и вот, погонщик эллиров и нуониэль остались одни. Канго по-дружески положил руку на плечо собеседника и повёл куда-то за колонну.

— Я снова хочу видеть её! — тоном заговорщика прошептал кочевник. — Хочу Янфу!

— Прошло больше месяца, а ты… — задумался Тим.

— Очень долго! — оборвал его Канго. — Я брил половину лица всё это время! Матры начинают что-то подозревать! Надо видеть Янфу!

— Если это так необходимо, ты мог бы пойти к ней! — аккуратно произнёс Тимбер.

— Ааа! — хитро запищал кочевник и погрозил нуониэлю пальцем. — Я изучал духов. Ветриды живут в степях; там, где ветер. Без ветра их не бывает. Дриады — в лесу. Без деревьев их нет! В степях, где ходим мы, кочевники, нет деревьев! Янфа не может туда пойти! Ветриды могут. Дриады — нет!

— Это правда. Если дриада уйдёт от деревьев, она умрёт.

— Нет! Не умрёт! — нахмурился Канго и стал резко махать напряжёнными кистями. — Нельзя! Надо видеть Янфу!

— Если ты хочешь увидеться с девушкой, но у тебя нет повода, надо придумать ей подарок.

— Слава Ру Шару! — вскинул руки Канго. — Я подарю ей самого красивого эллира!

— Постой, Канго, — успокоил его Тим. — Надо всё обдумать и принять наилучшее решение.

— Наилучшее? Тогда двух эллиров! — зарычал кочевник, глядя на собеседника бешеными глазами.

— Подарки девушкам — это сложно. По подарку можно понять, нравишься ты ей или нет. Стоит выбрать что-то не очень уж и дорогое, но и не очень дешёвое. Что-то одновременно и простое, и уникальное. Когда подарок прост, девушка будет радоваться не самой вещице, а тому факту, что ей оказали внимание. И если мужчина ей мил, то радость будет бурной. Если же нет, то она примет подарок холодно. Но дар к тому же необходимо подобрать изящный: дабы показать, что это исключительно для неё.

— Дорогой подарок… — размышлял вслух Канго.

— Нет! — оборвал его Тим.

— Простой подарок…

— Нет!

— Посерединке! — закивал сам себе Канго!

— Посерединке, — одобрил Тим. — И особенный. В твоём случае это очень важно! Ведь она дриада! Она — дух! Вещи для неё не столь важны. Но любой подарок — вещь!

Канго нахмурился и уставился Тиму в глаза. Не отрывая своего взора, он молча удалился за колонну, оставив нуониэля в лёгком недоумении.

— Древомуж! — окликнул кто-то Тима.

Юный посол обернулся и увидел Ману помощника Канго. Тот поинтересовался, не встречал ли Тим его предводителя. Тимберу оставалось лишь пожать плечами. Ману пробубнил что-то на своём языке и спешно направился искать друга. Тогда к Тиму подошёл старый фей Ингирэй первый советник короля.

— Наслаждаетесь пиршеством, юный господин? — осведомился он и протянул нуониэлю бокал.

Тимбер глянул на мутную жидкость желтоватого цвета и сделал глоток.

— Это что-то из яблок, господин Ингирэй, — предположил он.

— Совершенно верно! — похвалил старый фей. — Но прошу: называйте меня Инги. Так проще. Представляю, как вам нелегко запоминать фейские имена!

— Благодарю вас, Инги. Но, думаю, я делаю успехи в изучении вашего народа. Вон там, в золотой мантии, стоит стайник Кирэй Эуан.

— Да, это мой племянник, — улыбнулся Инги.

— А у колонны, Инмэй Фидиэн разговаривает с Ониэй Ференди.

— Совсем недурно для того, кто пробыл в Алиэпато всего месяц! — удивился Инги, а затем почему-то взгрустнул.

— Много семейных имён, — продолжил старик задумчиво, — Много крылий… Но на самом деле, нас в Симпегалисе мало.

Старый фей поднял руку, указывая на штандарты с гербами родов или, как говорили сами феи, с гербами крылий йосан.

— Тиавари, — произнёс Инги. — Белая гора на чёрном фоне. — Это герб короля Аханиэя и его крыла. Уже три поколения они правят нами.

— Какое крыло правило до этого? — спросил Тим.

— Крыло Адэго: чёрная рука с копьём на белом фоне, — ответил Инги.

— Адэго… — повторил Тим. — Я ещё не слышал о таком. Вероятно, все представители рода погибли в борьбе за корону.

— Король Аханиэй не носит короны, — шепнул Тиму старик. — Символом власти у нас служат драгоценные крылья, покрывающие плечи владыки. Они сделаны из серебра, кованного в свете Гранёной Луны. Вы скоро увидите их.

— Если ваше крыло Эуан не претендовало на трон, то его можно назвать наимудрейшим! — заметил Тим.

— Благодарю вас, господин посол! В моём крыле всякого народу хватало. Что до моих личных чаяний, то они действительно не ограничены грёзами о серебряных крыльях. Я бы хотел дожить до тех времён, когда йосан объединяться под одним общим крылом. У меня и имя есть — Крыло Онихиона! Звучит?

— Красиво! — улыбнулся Тим.

— Красивые мечты старого дурака! — рассмеялся седовласый мастер Инги. — Дурака, который и сыновей не нажил! Одна отрада — племянник! Но, когда молодёжи было до стариков?!

— Ваш герб вон там: это золотые песочные часы на красном фоне, — сказал Тим. — А герб крыла Ференди самый простой: два белых крыла. А что изображено на том старом белом штандарте?

— Красная точка, дуга над ней и четыре луча, идущие во все стороны, — пояснил Инги.

— Похоже на изображение камня и сияющей над ним радуги, произнёс Тим.

— Герб Касдемини.

Старый штандарт Касдемини висел на противоположной стене и Тим не заметил, как прошёл через весь зал к этому полотну. Завороженный древностью ткани и тусклым красным цветом символов, Тимбер провалился в мечтания и грёзы, подобные тем, в каких он пребывал, разглядывая неясный сюжет мозаики в своей пещере.

— Так ты и есть тот самый, из леса? — услышал Тим позади.

Он обернулся. Там стоял юный фей в чёрных кожаных одеяниях. Молодое и несомненно некогда красивое лицо его рассекал безобразный розовый шрам. Юноша был худощав, даже в чём-то болезнен, но мускулист и горд. Очевидно, природа не наградила его ни силой, ни здоровьем, и парнишка не жил, а боролся с миром за существование. Мускулы его были малы, но крепки, жилисты, а сам он будто пульсировал, при каждом ударе своего маленького сердца. И розовый шрам, страшно рассекавший лицо, показывал, что никакой тяжёлой и несправедливой жизни этот йосан не боится. Старая рана будто выпрыгивала на собеседника и вопрошала: «а ты чего добился в свои годы?»

— Тимбер Линггер, — ответил нуониэль, поклонившись.

— Ты пришёл накануне зимы, — глядя сквозь посла неподвижными чёрными глазами, говорил фей. — И тебя не звали. Всё ясно: ты пришёл за помощью Аханиэя. Так что же это? Война? Выглядишь ты гордо, значит, и сородичи твои не из грязи сделаны. Видать, война хорошенькая намечается. У тебя в помощниках человек. Интересно, против кого воюете? Кин? Можешь не отвечать! Сам выясню! Впрочем, неважно: Аханиэй не станет помогать! А что до Касдемини! Когда-нибудь мир снова услышит имя этого крыла!

Он будто собрался уходить, но что-то вспомнил, снова приблизился к Тиму и шепнул:

— А может и нет!

Юный йосан скрылся в толпе разговаривающих сородичей, прежде чем Тимбер успел что-либо ответить. Гипнотический шрам молодого фея завораживал, заставлял усомниться в собственной значимости.

— Его зовут Тэк, — услышал Тим.

За колонной притаился племянник Ингирэя — стайник Кирэй Эуан. Рослый фей в дорогой коричневой бархатной накидке, спрятанной под свёрнутыми крыльями, издали напоминал первого советника короля. Однако он был молодым, кожа его не изобиловала морщинами, а толстые косы из кудрявых волос не потеряли чёрного цвета. Стайник носил тоненькую бородку и усы, подчёркивающие элегантное скулистое лицо.

— Полное имя: Тэкалиэй, — продолжал он. — Молодой, расчётливый зяблик. Не переходите ему дорогу, господин посол.

— Я выбираю тропу исходя из собственного разумения, а не ради избегания неких встреч! — горделиво ответил Тим, задрав голову и выпятив вперёд подбородок.

— Похвально! — одобрительно кивнул Кирэй. — Мне это по душе. Словами можно решить почти все проблемы. Но можно их и умножить.

— На пути из Лойнорикалиса я сталкивался с многими опасностями. На их фоне, проблема по имени Тэк Касдемини кажется незначительной.

— Возможно, — лукаво заметил йосан. — Однако, вы всё же не угадали семейного имени этого фея!

Кирэй Эуан подарил Тиму хитрую улыбку и, окликнув кого-то в толпе, отправился разговаривать с новым собеседником.

«Не угадал семейного имени! — озлобленно думал Тимбер. — Скажите «спасибо», что я вообще запомнил хоть кого-то из вас — обмазанных углём бабочек-переростков! Если этот Тэк такой лихой малый: пусть только даст повод… Я не стану терпеть издёвок! Если думает, что нашёл мальчика, к кому можно обращаться на «ты»… И откуда такая уверенность, что король не поможет?»

В залу вошёл сам Аханиэй. Загремела торжественная музыка, гости выстроились в два ряда, создав проход для самодержца от дверей к трону.

— Летит король Аханиэй Тиавари! — наперебой закричали феи и слуги.

Дамы приседали в изящных реверансах, воины вытягивались и гордо надували отважную грудь. Варварийцы хмурились, молчали. Всё это Тимбер видел, но, унесённый размышлениями о кичливом фее со шрамом и о самом себе, не предал происходящему должного значения.

Король с поистине прекрасными наплечниками взошёл к трону. Пламя, поднимающееся из костровых чаш, заблестело на брошках его тяжёлой меховой накидки, отразилось в крупных очах, подобных двум чёрным сливам. Аханиэй провел перед глазами рукой, будто снял невидимую пелену, мешающую видеть залу и гостей. Он громогласно произнёс что-то величественное и важное, воздел руки к небесам, отстегнул накидку и расправил крылья. Размах оказался столь широким, что застлал столбы пламени по обе стороны. Гости поклонились в ответ владыке. Аханиэй сел на трон.

К королю поднялся однокрылый старик Ингирэй. В руках он держал копьё; одно из тех, что во множестве стояли на штативах по углам залы. Пожилой фей взял оружие в левую руку и поднял пред собой. Он поднёс крючковатые пальцы правой руки к древку. Фей напряжённо двигал кистью, будто старался откупорить невидимую кадку, в которых засаливают припасы на зиму. Тимбер не сразу понял, что же делает старик: нуониэль всё ещё мысленно сравнивал себя с дерзким Тэкалиэем. Но когда из древка копья выросла тонкая веточка со светлыми, ворсистыми почками, Тим мгновенно позабыл свои тревоги.

Если кто и говорил тихонько до этого, или шептался, то теперь молчали все. Старый йосан шевелил морщинистыми пальцами-крючками, а из мёртвой древесины тянулась, крепла веточка, налитая свежими соками весны. Тим не мог поверить в увиденное и даже стал оглядываться, надеясь увидеть окно и снег; убедиться, что сейчас действительно глубокая сонная зима.

Инги отломил молодую вербную веточку и с поклоном вручил королю Аханиэю. Грянула музыка, гости захлопали в ладоши, а из-за колонн вышли девушки-феи в пышных платьях. Каждая из них держала в руках охапку вербных веточек, увенчанных множеством серебристых почек. Девушки подходили к присутствующим, делали реверанс и вручали веточки. Гости принимали эти символические подарки, кланялись, что-то отвечали и направлялись к столам, где юркие и незаметные слуги уже расставляли натёртые до блеска приборы.

«Мне здесь не место», — подумал Тим. Ясно и отчётливо юный нуониэль увидел, насколько бесконечно неправильно ему стоять в золотой комнате, среди радостных людей и йосан. Драгоценные одежды гостей будто соединились с его нарядом невидимыми нитями. Сама зелёная накидка, прошитая серебром, показалась Тиму живой паутиной, сдавившей тело. Вспомнилась ладья «Пёрышко», капли моря, внезапно окропившие щёку при крене судна. Перед глазами возникла лесная тропа, покрытая старыми сосновыми иголками, источающими холодный запах безмятежности и полноценного существования.

— Вы построили золотую башню, — тихо произнёс Тим, обращаясь невесть к кому, — и считаете появление обычной веточки — чудом. Не нуониэлям нужна помощь, а вам!

Стоявшие рядом продолжали веселиться, не слыша, что там бормочет заморский гость. И только Тимбер решил покинуть зал, как сквозь парадную дверь стали входить слуги. Подвое и даже вчетвером они тащили железные подносы, размером с носилки. На этих подносах лежали красные волки буанзу. Волки были мертвы. Животных изрезали ножами, вывернули чуть ли не наизнанку. Ещё теплая кровь скапливалась на подносах. Слуги ступали аккуратно, чтобы не расплескать её.

Один мёртвый волк. Второй. Третий.

Слуги ставили подносы на столы, за которыми восседали йосан. Чёрные дамы и господа как ни в чём ни бывало клали белоснежные фартуки себе на колени, брали в руки острые ножи и…

Тимбера словно ударило в живот огромной шипастой дубиной. В глазах помутнело. Золото залы начало плавиться, стекать на пол. Агатовая башня накренилась. Тим понял: ещё секунда и его стошнит. Сдерживая спазмы в животе, нуониэль кинулся прочь.

Тимбер едва попал в дверной проём, больно задев косяк плечом. Он хотел дышать, но не мог. Старался различить, куда двигается, но вязкая пелена застлала взор. Пытался удержаться на ногах, но тело отказывалось слушаться.

В углу тёмного коридора нуониэль опустился на пол возле костровой чаши с тлеющими углями. Он свернулся калачиком и лежал так несколько минут, слыша, как стучат вилки и ножи о посуду, и как бурно продолжается пир. Собравшись с силами, Тим приподнялся на руках. На столике рядом он обнаружил кувшин с водой. Стараясь не перевернуть стол, Тим, цепляясь за столешницу, подтянулся и встал на ноги. Наклонив кувшин, Тим наполнил один из кубков. Выпив половину, он выплеснул остатки в костровую чашу. Влага зашипела, а вверх ударила струя пара.

Кто-то подошёл к нему со спины. Тимбер поднялся на ноги и обернулся. Прямо перед ним стояла фея в чёрном платье. Сначала молодой посол не поднял на неё взора; его взгляд остановил кружевной вырез на молодой и пышной груди. Юная особа оказалась слишком близко. В руках она держала пучок вербных веточек.

— Благодарю, — поклонился Тим, когда она вручила ему одну из них. Нуониэль снова отвернулся к столу, но чувствовал, что фея не ушла.

Снова повернувшись, и взглянув на неё Тимбер сказал:

— Разрешите взять ещё одну. Для друга.

На голове она носила украшенный бисером чёрный венец, с которого на верхнюю половину лица ниспадала сеточная вуаль. И хоть эта вуаль была достаточно плотная, Тиму удалось разглядеть, что глаза девушки скрыты ещё и чёрной лентой. Видимая часть лица — плавный подбородок, прямые скулы и выдающиеся чёрно-розовые губы казались лишёнными всяческих изъян.

— Очень сердечно вас благодарю! — выпалил Тим и спешно отвернулся. Вцепившись в две подаренные веточки он с минуту не двигался, ожидая, что фея уйдёт.

Юный посол спешно простился и второпях направился прочь. Войдя в свою комнату, Тимбер осмотрелся. Взор пал на неоконченное письмо Лиридии. Мгновенно очутившись перед столом, нуониэль схватил сочинение, яростно смял его и выбросил на пол. Освободившись от парадных одеяний, он запер дверь на засов.

Глава 11 «Каверны»

Гиди постучал в третий раз. Послышалась возня. Засов скрипнул, и заспанный Тим приотворил дверь.

— Опаздываем, — равнодушно заметил Гиди, с недоверием разглядывая веточки нуониэля, торчащие во все стороны будто молодые побеги из болотной кочки.

— Сейчас буду, — захрипел нуониэль и принялся отталкивать товарища, стараясь снова запереться.

Агидаль настойчиво шагнул вперёд и силой распахнул дверь. Со вчерашнего дня комната сильно изменилась: все вещи посла валялись сваленными в дальнем углу. Красивый самоцветник едва виднелся из-под кучи одежд, придавленной сверху стульями, скамейкой и перевёрнутым круглым столиком. Кровать, поднятая на попа, стояла в углу. Стащенные с неё шкуры Тим разложил на каменном полу возле камина, где, видимо, и спал. Тут же, у ведёрка с пеплом Гиди увидел ножницы и целую гору пергаментных обрезков.

— Дела-а, — задумчиво протянул Агидаль, почесав затылок.

— Дай мне минуту, — буркнул Тим, кутаясь в халат.

Нуониэль подошёл к великой куче тряпья и стал вытаскивать оттуда парадную мантию.

— Мне вчера тоже не по себе сделалось, — нерешительно начал Гиди, поглядывая на обрезки. — Всё думал о том, что наших волков, убитых варварами, ждала такая вот незавидная судьба. И не знаю, что лучше. Думаю, если бы угольки питались и людьми, они бы нас уже сожрали. Точнее, меня. Тебя — не знаю. На тебе бы меня сготовили. Как думаешь, во время прошлой войны люди равнин использовали пленных нуониэлей для растопки?

— Я готов, — безразлично ответил Тим, затянув пояс на мантии и, ловким движением растопыренных пальцев обеих рук, ровно уложив свои ветки.

Золотой зал короля казался холодным и пустым. Белый свет окон вымывал всю желтизну из колонн, подсвечников, оковок штативов с копьями. Белые занавески, лианами висящие повсюду, казались голубыми.

Большие столы убрали к стенам. Скамьи выставили у колонн, полностью освободив центр зала. На скамьях во множестве восседали крылатые существа. Подле некоторых сидели люди-слуги в дорогих одеждах. Те, что были одеты попроще, стояли позади своих господ. Король Аханиэй Тиавари чинно взирал на собрание, завернув крылья вперёд, как бы обнимая трон и самого себя. Тонкие концы его больших крыльев доходили до края тронного постамента и даже касались узорчатого мраморного пола. Эти чёрные кончики едва шевелились в такт дыхания владыки. Тут же на куцей табуретке приютился первый советник Ингирэй. Слева у самого трона было ещё место. Его занимала слепая дочь короля.

— Посол Лойнорикалиса Тимбер Линггер, — спешно, неохотно, как если бы его оторвали от важных дел, произнёс в густой тишине слуга-писарь, стоявший у кафедры при входе и постоянно что-то записывающий.

Тим и Агидаль прошли вперёд и почему-то оба остановились посреди зала. Агидаль осмотрел собравшихся: все они напоминали почерневшие статуи каких-то древних людей. Будто их принесли в каморку на хранение из грязного осеннего сада. Кто-то из них проводил перед глазами руками, всматриваясь в гостей. Иные безмятежно глядели куда-то наверх.

Тим узнал в дочери короля фею, от которой вчера принял две веточки. Смутившись, он уставился в пол. Там, из-под зелёной мантии торчали носочки красных сапог. Нуониэль шевельнул пальцами ног и увидел на чистом кремовом полу тёмную точку. Машинально Тим коснулся её подошвой. Убрав ногу с точки, нуониэль увидел, что она превратилась в бурую полоску почти запёкшейся крови. Стараясь не поднимать взора на слепую принцессу, Тимбер сделал ещё несколько шагов к трону. Гиди последовал за ним.

— Freso Eni fi arnae! — чуть ли не дрожащим голосом выговорил посол и поклонился.

— Eni freu loi!— властительным басом ответил король, проведя перед глазами рукою, но всё равно смотря как бы сквозь Тима.

— Моё имя Тимбер Линггер, и я пришёл из лесных земель… — Тим заметил, что король повёл голову вбок, а первый советник Инги поднялся со своей табуретки и наклонился к владыке. Они начали шептаться.

— У нас есть посол нуониэль, — громко произнёс король, смотря сквозь Тимбера, потом запнулся, и снова уточнил что-то у советника. — Давно. Он есть у нас давно.

— Король желает сказать, — пояснил старик Инги своим дрожащим голосом, — что у нас был посол нуониэль когда-то давно.

— Хороший человек! — улыбнулся Аханиэй. — Он добрый и рассудительный. Я знаю его будучи совсем мальчишкой.

— Согласно моим записям, — снова заговорил Инги, — посол Ларий Дисидуарий покинул Симпегалис, когда нашему королю Аханиэю было пять лет.

— Простите моего советника, — махая рукою перед глазами, сказал король. — Его разговоры о времени очень скучны.

— Мы пришли просить вас о помощи, — сказал Тим, и всё-таки посмотрел на дочь владыки. Она сидела с гордо поднятым подбородком, расправленными плечами и прямой спиной. Голова принцессы оставалась покрытой искусным венцом, с которого на её лицо и на перевязанные чёрной лентой глаза ниспадала сетчатая фата. Отблески света на её вороном платье рисовали отчётливую талию, спрятанную за сложенными на коленях руками.

«Она удивительно долго сидит неподвижно», — подумалось Тиму.

— Песочные часы… — продолжил он, но тут же понял, что говорит ненужное. — Извините! Я хотел сказать, что часы, время — всё это воспринимается нами всеми по-разному. И пока мы здесь, на полуночи, там в Лойнорикалисе, возможно, началась война.

— Мы понимаем, что такое война, — ответил король Аханиэй. — Победа над народом пику досталась нам большой ценой.

— Почти двести лет назад, — уточнил Инги.

— Давным-давно, как говорите вы, — добавил король. — Но развейте же слухи, бродящие по Алиэпато! Скажите, господин посол, правда ли, что вы являетесь сыном посла Лария?

Тимбер замешкал, а потом глянул на Гиди. Тот пожал плечами и виновато отвёл глаза.

— Это правда, король Аханиэй, — ответил Тим.

— Как он себя чувствует?

— Он в добром здравии. Правда, последнее время хворает. Холодные погоды были немилостивы к нашим лесам уже два года подряд.

Король нахмурился.

— Печально слышать об угасании доброго человека, — покачав головой, ответил владыка и улыбнулся. — Но мне понравилось, как вы объяснили про два года. Беседы о времени у вас получаются гораздо понятнее, чем у моего мудрого советника.

По рядам присутствующих прошла волна одобрительных усмешек и мычания.

— Война — её смысл не только в тех скучных камнях, из которых мы строим жилища, и не в тех драгоценных, которыми мы жилища наполняем, — серьёзно продолжил Аханиэй. — Мудрость нашего народа гласит: «Чем выше каменная гора, тем крупнее может быть в ней каверн». Вы знаете, что такое каверн? Это полое пространство в камне. Пустота. Ничто. Поэтому каким бы крупным не казалась скала, воюя за неё, рискуешь получить пустышку; скорлупу без яйца! Совсем иное — союзы! Мы чтим дружбу. Возможно, превыше всех камней мира. И какими бы тяжёлыми не оказались последствия, я уверен, что все йосан согласятся с моим решением. Мы хорошие воины. Спросите это у наших слуг: они потомки народа пику. Спросите погонщиков эллиров: они каждый день видят нас над собой в небе. Мы следим и за границами варваров. Они никогда не смогут напасть на нас внезапно. Всякий правитель боится, что на него нападут из ниоткуда. Но не я! Ну а Лироди лучше прочих знает, что может натворить одна жалкая стая наших не самых доблестных воинов. Поэтому ваши враги… Кстати, кто они?

— Это люди Равнин Айседолиса, — ответил Тим. — И в прошлом наш народ не раз успешно противостоял им.

— Так будет и… — король замялся и уточнил что-то у советника. — Так будет и впредь!

Он рассмеялся, чем вновь вызвал оживление присутствующих фей. Лишь дочь владыки оставалась неподвижной.

— Жизнь людей короче, чем у нуониэлей, — пояснил Тимбер. — Но воинства людей быстро прирастают числом. А нынче и жители болот прижимают нас на полуденных границах Лойнорикалиса. Для сражения на двух фронтах нашего малочисленного народа не хватит.

Тут принцесса вздрогнула и ухватилась за руку отца. Аханиэй склонился к дочери и долго слушал её шептания. Она продолжала сидеть ровно, и лишь голова её чуть повернулась к королю. Островатый, но плавный подбородок принцессы медленно двигался, а свет причудливо играл на гладкой коже чёрной скулы. Шея у юной феи была утончённой и приятной, а длинные волосы не кучерявились, как у прочих йосан, а опускались на плечи и на грудь прямой идеально-причёсанной завесой.

Девушка смолкла. Король сдвинул брови и жестом подозвал первого советника. Старый Инги подставил ухо владыке, выслушал его и засеменил вниз к другим феям. Он что-то рассказал этим чёрным крылатым фигурам, подняв нешуточные перемолвки и какую-то суету. Затем Ингирэй подошёл к противоположной скамье. Те также затеяли бурное обсуждение, косо посматривая на послов, проводя руками перед лицами по несколько раз.

— Эти жители болот, — начал Инги, когда снова поднялся к трону, — кто они?

— Дикие существа, — растерянно ответил Тим, и стал размашисто жестикулировать от волнения. — Пониже людей. Ходят на двух ногах. Тела их покрыты звериной шерстью. Давным-давно они пришли из-за полуденного моря. У них головы собак! Их называют кин!

Повисла покойная тишина. Йосан все как один устремили свои чёрные глаза на послов. Ни один из присутствующих не шевельнулся.

— Как я и говорю, — вздохнув, начал, наконец, король Аханиэй, — феи примут любое моё решение. Но вам, господин посол, стоит знать, что народ кин оказал йосан великую помощь… Дружескую… Это было давно. Так давно, что даже вы, понимающие время полностью, не способны вспомнить. То было во времена, когда каждый фей мог расправить крылья и долететь до Дарналиса — нашего священного дома в этом мире.

Аханиэй закрыл глаза, набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Он поднялся с трона, прошёл мимо послов в центр зала. Король о чём-то задумался, склонив голову долу, а потом резко расправил могучие крылья, взмахнул ими и поднялся под самый купол. Там он извернулся, пробежал по бревну к арочному отверстию и выпорхнул прочь. Его силуэт показался в высоких окнах за троном, а затем растворился вдали.

***

После аудиенции Гиди как-то упустил Тима. Помощник посла побродил по пустым коридорам башни, постоял под дверью спутника, несколько раз прислушивался. Затем он заперся в своей комнатушке и долго размышлял, глядя в огонь камина. Комнатка, похожая больше на келью, уже давно прогрелась, а Гиди продолжал сидеть у огня, сжавшись в комочек, спрятав пальцы в рукавах тяжёлого шерстяного плаща. Агидаль молча покачивался вперёд-назад, не отрывая взора от пламени. Он очнулся лишь тогда, когда капельки пота побежали по лицу, неприятно щекоча кожу.

Гиди вышел в коридор. Дверь к Тиму оказалась не заперта. Пройдя в комнату, он увидел, как молодой нуониэль упражняется с мечом. В одних штанах, он стоял в опустошённом помещении и бесконечное количество раз вынимал клинок из ножен, взмахивал им и рубил воздух. Вспотевший до блеска, худощавый юнец старался дышать ровно. В комнате было холодно: морозный воздух задувал в щели, а камин не разжигали. Заметив, как напряжённо раздуваются ноздри у запыхавшегося нуониэля, Гиди подумал: «Теперь опять простудится».

— Хотя бы не пергаменты истязаешь, — ухмыльнулся Гиди, присаживаясь и тыкая носком сапога кучку обрезков.

Тим завершил очередной выпад, спрятал клинок в ножны и сел на пол.

— Вечером снова пир, — сказал нуониэль. — Тебе стоит приготовиться.

— Это не решение, — ответил Гиди.

— Решение для тебя было уходить с Рикой и девчонками.

— Хочешь быть взрослым, признай, что не самый умный!

Тимбер задумался, а потом недобро взглянул на Агидаля. Тот продолжал:

— Пойдём к советнику Инги! Он мудрый — подскажет. — Может, пришло время подарков! Есть шкатулка с семенами идэминеля, есть твоя золотая цепь, самоцветник этот…

— Кому нужны безделушки, если есть крылья? — безнадёжно произнёс Тим и лёг на пол.

— Надо идти к Ингирэю, — настаивал Агидаль.

— Нам нечего им предложить, — вздохнул Тим. — Ты же их видел: изящные, чёрные, как уголь… Летают, куда вздумается. Едят сырое, ещё тёплое мясо прямо с костей! Видят прошлое и будущее своими каменными глазами… Варвары боятся их, кочевники уважают. Лироди — те свой город в огромного ежа превратили, опасаясь нападения. А гордый народ пику? Эти вообще… на посылках… Мы — не лучше! Живём в лачугах… Ты видел, как красивы нуониэли летом? Как много прекрасных зелёных веточек! Цветы, пыльца, серёжки! А я стою с этими голыми зимними ветками и несу чушь! Урод!

— Урод, болван и отрок! — заключил Гиди. — Это всё не новости.

— Мидверград сожжёт леса, — обречённо сказал Тим. — Каждую рощу. Они сожгут Школу!

Агидаль развёл руками, вздохнул и собрался уходить. Тимбер сильно закашлял и встал с холодного пола. Он накинул на себя парадные одеяния посла и сел разжигать камин.

— А ты знал кого-нибудь слепого? — спросил нуониэль. — Там, дома?

— Есть один старик, — задумался Агидаль. — Паромщиком на нижней Лингерии служил. Старый, ещё деда моего помнит. По весне как-то в реку упал, промёрз, а там и ослеп.

Тимбер фыркнул и выбросил в холодный камин трут, который так и не смог разжечь. Он поднялся, плотнее завернулся в своё парадное одеяние и кивнул на дверь.

— Ну зайдём к твоему Инги, — буркнул нуониэль.

У подножья величественной башни Алиэпато раскинулась не только куцая деревушка. Немного поодаль, чуть повыше на склоне — стоял приземистый Большой Дом. Это строение служило жилищем для менее знатных йосан, в основном занятых ратным делом. Также там хранили вооружение. От Большого Дома к башне тянулась широкая стена. Именно на эту стену и выходило единственное маленькое окошко в комнате первого советника ИнгирэяЭуана. Волшебник, или как его называли йосан — dirai, мог часами сидеть подле него и наблюдать за скучающим часовым, несущим вахту на стене. И теперь старик, облокотившись на миниатюрный подоконник, отдыхал на скамеечке у маленького оконца в яркий снежный мир, озаряющий тёмное помещение прохладным сизым лучом света.

Тимбер как вошёл, тут же пробрался к широкому, разожжённому камину, а Гиди подсел ближе к старику и рассказал всё, о чём успел поразмыслить после аудиенции.

— Вы мудрый, — закончил Гиди, — Посоветуйте, как нам быть!

— Я не мудр, — после продолжительной паузы, спокойно ответил однокрылый Инги. — Я просто старый. Да, я могу сделать так, чтобы из доски выросла ветка, но это всё фокусы! А вам действительно нужен мудрый совет.

Инги глянул на дверь, потом подвинулся ближе к Гиди и почти шёпотом сказал:

— Я посоветую вам отправиться к дедушке Чу.

Тимбер едва расслышал сказанное, а потому поднялся и подошёл ближе.

— В Симпегалисе много разных сил, — продолжал украдкой Инги, — горцы, кочевники, феи, торговцы Лироди. Есть ещё одна — дедуля! Если кто и знает, как влиять на большие дела, то это он.

Пожилой фей говорил тихо, зловеще, будто выдавал древнюю тайну. Чем дольше шептал первый советник, чем ближе прижимался к Гиди и выше поднимал оттопыренный палец левой руки, тем горче становилось предчувствие нуониэля. Тим зажмурился и тут же увидел, как в ночи, из-за амбара на него смотрит гигантская кобыла без задних ног.

Нуониэль ахнул. Инги и Гиди вперили взоры в ошеломлённого Тима.

— Я понимаю, о ком вы, — засопел нуониэль; его пересохшие губы дрожали. — Тхео!

— Поэтому и говорю шёпотом, — пояснил Ингирэй.

Тимбер придвинул стул и сел. Он несколько секунд смотрел на свет оконца, будто бы ожидая, что яркий луч дня вымоет все мрачные воспоминания.

— Отправиться за советом к колдуну? — набравшись смелости, спросил Тим. — Всё что мы о них знаем, все детские сказки, все предания и легенды рисуют тхео величайшим злом! Их волшебство и обман смертоносны! А их самих нельзя убить!

— Я понимаю тебя, юноша, — кивнул Инги и погладил Тима по плечу. — Я бы никогда не отправил вас к настоящему тхео. Дедушка Чу иной. Он уже давно идёт своим путём. Теперь он враг своим бывшим сородичам.

— Разве тхеоклемен может измениться? — нахмурился Тим.

— Я в этом не уверен, — честно признался Инги. — И вам советую не верить ничему, что касается тхеоклеменов. Их колдовство может принимать неестественные формы. Но я знаю одно: дедушка Чу потерял свои волшебные силы. Возможно, это его изменило. Возможно наоборот: он изменился и из-за этого потерял способность колдовать. Всё же Чу помнит тысячу жизней. И во всей Эритании вам не найти более мудрого советника.

— Где он? — спросил Гиди.

— Сегодня я посоветовал обратиться к дедуле уже двум страждущим. Один из них — ваш знакомый.

В дверь постучали. Получив разрешение войти, из коридора появился Канго. Облачённый в толстые шкуры, он походил на огромного ребёнка, которого запеленали во всё, что только смогли найти дома.

— Зашёл говорить: «прощай»! — улыбнулся скуластый погонщик эллиров и неуклюже поклонился; шубы стесняли движения.

— Надеюсь в твоих санях осталось место? — поинтересовался Инги. Канго развёл руками и засмеялся.

— И место найдётся, и шуба! — бодро заговорил кочевник, заражая весёлым настроением окружающих. Тимбер, глядя в раскосые щёлки глаз этого большого человека, невольно заулыбался. Неведанные силы подталкивали нуониэля сорваться с места и побежать. От мрачных мыслей не осталось и следа.

Через час, Агидаль и Тимбер, укутанные в шубы, садились в сани, запряжённые пятью эллирами. Экипаж напоминал большую вытянутую лодку, готовую отплыть от башни по снежному морю. Всего в путь выдвигалось трое саней. В каждых помещалось по семь человек и целая куча припасов. Сопровождать караван Канго назначил пятерым своим самым быстрым всадникам. Они уже резвились в сторонке. Наездники гарцевали и перепрыгивали на ходу с одного оленя на другого, дабы показать свою прыть. Пятиэллирные упряжки поражали сложностью конструкции. Столько в них было важных верёвок и деталей, что любой парусник со шкотами и гротами позавидовал бы. У тех саней, куда определили Гиди и Тима, коренником, то есть первым ведущим оленем, был Киину — личный эллир предводителя.

— Зачем животным сёдла, если они в упряжке? — спросил Гиди у Ману, помогавшему гостям устроиться в санях.

— Жалко седла для эллира? — засмеялся Ману, — Себе на спину хочешь?

— Это его Канго научил шутить! — громко пожаловался Гиди Тимберу.

— Канго учитель! — одобрительно кивнул Ману. — Учит Иноша!

Он указал рукой на парнишку, который с разбегу запрыгнул на багаж в задней части саней. Заметив, что на него глазеют, малец что-то борзо проговорил на языке кочевников и гордо ударил себя кулаком по груди. Проходящие мимо воины рассмеялись, что-то ответили ему, а один даже потянулся и вмазал Иношу шуточный подзатыльник.

Бодрость окружающих и освежающий морозец придавали уверенности. Забылись тревоги и даже неудачная аудиенция у короля. Всё же, Тим разок взглянул вверх, на теряющийся в хилой пурге пик чёрной громадины.

— Тимбер Линггер! — окликнул нуониэля Канго, подошедший к саням. — Эти женщины поедут с нами!

Из-за спины Канго вышли две особы. Их шубы, скроенные шерстью внутрь, указывали, что это жительницы гор. Старшей было около пятидесяти. Звали её Вигдис, и она была сопровождающей молодой женщины по имени Гроа. Сама Гроа показалась Тиму угрюмой, потому что всё время стояла, склонив голову. Взглянула на окружающих она лишь мельком, когда Канго назвал её имя. Тимбер успел заметить, что её белая кожа нежна, а очертания лица приятны. Стояла она гордо и неподвижно, как представительница знатного рода, но в сани забралась самостоятельно, как крестьянка, привыкшая к тяжёлой работе.

— Скоро полдень, а мы ещё не идём! — пожаловался Канго, забравшись в сани. Он прыгнул на багаж и грозно заорал своим басистым голосом. Эллиры тут же вздыбились, заревели.

Возницы заулюлюкали, дёрнули поводья. Сани хрустнули и покатили вперёд, сразу же набрав захватывающую скорость. Снег и ветер полетели в глаза. Ману приподнялся и что-то закричал! В ответ, из-за снежной пелены, раздался такой же задорный крик. Мимо пронеслись трое всадников, хохоча, подзадоривая друг дружку. Канго прошёл от самого конца саней к их началу, как по узкому кораблю, что-то крикнул прямо в ухо Ману, а потом они вместе стали безудержно смеяться и хлопать друг друга по плечам. Внезапно справа, из снежной завесы, к ним приблизились другие сани, несущиеся вперёд так же резво. Люди там кричали и смеялись. Канго как ни в чём не бывало перешагнул к ним, повалился на кочевников и устроил кучу малу. Когда его успокоили и снова поставили на ноги, он долго шутил, грозя при этом кулаком. Потом по левую руку показались третьи сани. Заметив их, Канго прыгнул обратно на своё место и стал подгонять Ману, подзадоривая всех устроить гонки! Но по лицу опытного возницы саней слева, было ясно, что этот старый кочевник не собирается почём зря загонять скакунов.

Всё это походило на весёлые гонки мальчишек, укравших отцовские лодки на реке. Сани, словно узкие кораблики спешили вперёд, а люди в них, невзирая на снежный шквал, бьющий в лица, на скорость и возможную опасность, веселились, смеялись и радовались жизни.

Промчав два часа, кочевники остановились. Животные отдыхали, а люди, сбившись в кучки, разговаривали. Пурга закончилась и вокруг на много вёрст простиралась хрустальная пустота заснеженной степи. Крепкий ветер создал из рыхлого снега плотный наст по которому даже тяжёлые эллиры шли не проваливаясь.

От долгой езды затекли ноги, ныла спина. Тимбер сошёл с саней и огляделся. Канго стоял подле Киину с несколькими кочевниками. Они разглядывали рога зверя что-то обсуждая.

— Это Тук, — представил Канго низкорослого и седобородого кочевника. — Не соглашается со мной в выборе пути.

Щекастый, сбитый будто из камня Тук, говорил короткими приказными фразам, часто показывал на рога зверя и делал рукою дугу в воздухе.

— Говорит, надо держаться одесней, — пояснил Канго.

— Сложно ли научиться читать путь по рогам? — спросил Тим.

Канго задумался. Люди посмотрели на вожака, а он что-то пояснил им. Все засмеялись. Когда Тим заметил, что кочевники смотрят на него и показывают пальцем, стало ясно — смеются над нелепым вопросом.

К компании подскочил всадник, один из тех, что охраняли караван. Он что-то тревожно сообщил на языке кочевников и указал назад. Оттуда неслись ещё два охранника.

— Oratu nei![1] — кричали они. Все побежали к саням.

— Погоня! — объяснил Канго.

Не прошло и минуты, а караван уже нёсся по снегам. Воины натягивали на луки тетивы и доставали колчаны, полные стрел.

Три движущихся островка стремительно летели над белой бесконечностью. Под тонким днищем шипели полозья. Редкий голый куст или былинка ласточкой проносились мимо, и невозможно было их разглядеть. Тим приподнялся, дабы оглянуться и посмотреть на преследователей, но Канго вдавил его обратно. Нуониэль бухнулся на сиденье и схватился за борт — от этого сани качнуло.

— Сидеть! — гаркнул предводитель.

— Кто это? — взволновался Гиди; на такой скорости приходилось кричать, чтобы услышали.

Несмотря на свой же запрет, Канго поднялся, перемахнул через сидящих женщин, вспрыгнул на багаж, к парнишке Иношу и всмотрелся в степь. Тим снова постарался развернуться, но шуба и страх вывалиться из саней мешали: борт возвышался над сидением лишь на ладонь. Краем глаза Тимбер увидел, что на заснеженных изволоках поодаль появились серые фигурки наездников. Они быстро перемещались и увеличивались.

Приблизились сани слева. Тимбер резко убрал руку с борта, опасаясь, что сейчас будет столкновение, и ему защемят пальцы.

Но старый возница вырулил и избежал аварии. Он что-то крикнул Канго, но тот не услышал. Потом со всех сторон раздались возгласы, среди которых Тим смог различить повторяющееся слово «Воть».

— Дюжина! — крикнул Канго.

— Это пока! — добавил Гиди, поворачиваясь к предводителю. — Дайте мне лук!

Тим вопросительно взглянул на своего решительного спутника, но удивляться было поздно: с соседних саней ему подавали луки и увесистый колчан. Затем всё засверкало чередой ярких мгновений. Гиди зубами сорвал с себя варежки и перевесился через край саней, накладывая стелу на тетиву. Решив не отставать, Тим снял свои перчатки, тоже вытащил стрелу из колчана и постарался развернуться. Он отчётливо увидел четверых или пятерых наездников эллиров с луками, но они почему-то целились в сани. «Враги! Тоже кочевники, но враги!» — понял нуониэль. Руки у него задрожали.

В борт саней ударила стрела. Она пробила дублёную кожу рядом с коленом Тима. Гроа вытащила вражью стрелу и наложила на свой лук. «И она сражается?» — пронеслось в голове Тима. Женщина откинула меховой капюшон, встала во весь рост; служанка Вигдис вцепилась в неё сзади, чтобы та не упала.

— Till Bardagi![2] — звонко завопила Гроа и пустила стрелу в преследователей.

Сани тряхнуло и Гроа повалилась на Тима и Гиди. Тим больно ударился обо что-то твёрдое. Соображая, как снова сесть, он увидел Канго, стоящего в полный рост на тюках с вещами. В правой руке предводитель кочевников держал короткое копьё-сулицу. Он вытянул вперёд левую руку, прицелился:

— AkRu Sharu![3] — заорал он своим невероятным басом.

Эллиры взвыли, оглушая людей, сани пошли быстрее, а Канго метнул копьё. «Ak RuSharu!» — воодушевлённо закричали отовсюду люди Канго и стали выпускать стрелу за стрелой в противников.

Тим хорошенько напрягся и снова сел. С его стороны, с левой, шли вторые сани, откуда отчаянно отстреливались. Тим глянул: что там по правому борту? Погонщик Тук старался подъехать ближе к Канго, но это не выходило: пятеро вражьих всадников преградили путь.

— Их отрезали! — закричал Гиди, целясь в хитрых врагов.

Центральные сани преследовала другая группа. Их вёл здоровенный вожак на крупном закованном в латы эллире. Этот зверь был крупнее самого Киину. Ветвистые рога чудовища словно костяные пальцы смерти тянулись за убегающими. Канго выпустил по гиганту уже несколько сулиц. Дважды попал, но копья застряли в латунном доспехе животного.

Тим заметил несколько быстро удаляющихся тел, лежащих на снегу.

— Их явно не дюжина! — закричал Тим Агидалю, но тот не обратил внимания, продолжив стрелять.

— Это Паву! Паву из лона Воть! Паву и его гигант Элек! — указывая на вожака преследователей, кричал Ману, изо всех сил погоняя упряжных эллиров. Кочевник схватил Тима за руки и всучил ему поводья. Не успел нуониэль опомниться, как Ману достал костяной топорик и прыгнул в седло на одного из пристяжных. Отделив его от остальных эллиров, Ману напал на пятерых, что отрезали сани Тука.

Увидев это, Канго скомандовал что-то мальцу Иношу. Парнишка лихо перемахнул через женщин и Гиди, отнял у Тима поводья и повёл сани правее прямо на врагов. И когда борт саней чуть не попал под копыта вражьих эллиров, Канго прыгнул на одного из них. В прыжке он взмахнул топором. Рухнув на наездника Канго стал рубить. Вверх взвилась чёрная струя, и человек слетел с животного. Канго стал сползать, но, извернувшись, оказался в седле. Двое настигали предводителя.

Ману пытался сразиться с ведущим в цепи разделяющих. Их эллиры, чуя ярость наездников, бодались. Ещё один прижимал Ману сзади.

Тим понял, что сани вот-вот догонит вражий вожак Паву на своём рогатом гиганте. Его свита — четверо серых кочевников — уже приготовили топоры для рукопашной.

«Надо выбрать цель, — думал Тим, стараясь взять стрелу из колчана дрожащей рукой. — Надо помочь Ману».

Но Ману уже убил врага и вырвался вперёд, ведь там четверо тормозили сани товарищей. Вместе с двумя охранниками, Ману стал теснить врагов.

— Till Bardagi! — снова взвизгнула Гроа и отправила стрелу в главаря Паву.

Промахнулась.

Служанка Вигдис заверещала и накинулась на свою госпожу, сбив ту с ног. В следующий миг в спину пожилой женщины впились три стрелы. Били оставшиеся из тех, кто отгонял сани Тука в степь. Канго каким-то чудом перебрался на отдаляющиеся сани и сражался с запрыгнувшими туда врагами. Яростно бился он своим оружием и оружием тех товарищей, кто уже пал от рук супостатов. Последний из врагов, видя силу Канго, дрогнул и, прыгнув обратно на своего эллира, отступил. Те трое, что ещё пытались отогнать сани Тука подальше, тоже испугались первого воина лона Хокк и отстали.

Тук немедленно сблизился с центральными санями. Но теперь, те враги, что вырвались вперёд каравана, стали сбавлять ход и тормозить оленей в упряжке. Ману и его товарищи беспомощно кружились рядом, не решаясь напасть.

Канго приготовился прыгнуть обратно на центральные сани, но замешкал. Тим заметил, как предводитель следит за плетущимися позади врагами. Они отстали. Зачем?

«Будут окружать!» — догадался Тим и, глянув по сторонам понял, что их берут в кольцо.

— Канго! — закричал Тим, указывая на цепочки обгоняющих врагов по флангам.

Предводитель оленеводов зарычал, прыгнул на центральные сани и забрался на гору багажа. Он громко закричал что-то своим людям. Те спешно принялись скидывать с саней убитых, а потом кинулись в сёдла упряжных эллиров. Отстёгивая от упряжки своих скакунов они россыпью уносились в степь. Теперь на соседних санях остались лишь возницы.

Сзади наседал Паву на гиганте Элеке. По обе стороны караван сжимали всадники с сулицами. Впереди враги тормозили упряжных. Трое саней, прижимаясь друг к дружке оказались в окружении, но всё ещё неслись вперёд на огромной скорости.

Канго возился с верёвкой, на какой-то неясной деревянной скобе. Прямо за ним, на расстоянии не более четырёх аршинов, дыбился эллир-великан. Вождь Паву встал на седло и, придерживаясь одной рукой за рога, занёс над головой огромное копьё. К наконечнику была привязана алая лента. Она билась на ветру словно пойманная птица, часто и нервно хлопая ткаными крыльями.

Канго что-то заорал. Старый возница с левых саней и Тук с правых, повалились в центральные сани, падая на Тима и Гиди.

Серые шубы ждали команды Паву. И тот завопил!

Но не успели враги как следует прицелится, Канго защёлкнул на бортах саней деревянные скобы и потянул на себя верёвки. В мгновение ока левые сани и правые накренились, стали подниматься, а потом и вовсе сомкнулись над головами людей. Боковые сани превратились в стены центральных. В этом треугольном продолговатом домике, в давке, теснились взмыленные кочевники.

Пошли тяжёлые удары сулиц о днища поднятых «стен». Некоторые пробивали дублёную кожу, дерево, но всё равно застревали. Потом стали бить тяжёлыми копьями. Те вонзались глубже. Когда острому наконечнику удавалось пробить сани и чью-то шубу, раздавалось злобно рычание. Один железный наконечник возник прямо перед глазами Тима. Но он почему-то думал о том, жива ли ещё Гроа.

— AkRu Sharu! — заорал Канго откуда-то сзади, из-за жмущихся друг к другу людей.

По «домику» не переставая стреляли. Люди внутри кричали всё громче. «Бессилие, — подумал Тим. — Они кричат от бессилия».

Сани здорово тряхануло.

— Пошло дело, мой ниель! — загоготал Канго.

Тряхнуло ещё раз. Тим понял, что это сани наезжают на свалившихся с эллиров наездников. «Но вдруг это наши?» — подумал нуониэль, и от очередного толчка сильно ушибся головой.

Кричали все. Снаружи стали доноситься радостные возгласы. Канго с Иношом вскочили и ударили по скобам. Левые сани опустились, ломая застрявшие в них копья и сулицы.

Тим увидел, как скачут воины Канго; враг робко преследовал их на расстоянии. Поднявшись и глянув на правый фланг, Тим убедился, что и там враги дрогнули: они шли, будто ожидая какого-то приказа вожака. Сам Паву нёсся так же резво позади, выбирая цель для своего копья.

Канго, яростно заорав, разорвал на себе плотную шубу. Скинув меха, он вспорхнул на багаж, сорвал с себя рубаху. Безумный, с залитым кровью лицом и лоснящимся от пота голым торсом, стоял первый воин лона Хокк на стремительно несущихся санях. Он развёл руки, сжимая костяные топоры. Канго скалился, готовясь прыгнуть на рога могучего эллира.

— Um Vigdis![4] — раздался женский возглас. Гроа неуклюже перепрыгнула на пустые левые сани и прицелилась из лука в Паву.

Вожак серошубых навёл на неё копьё. В последний момент Канго сорвался вниз и оттолкнул ногой соседние сани. Женщина упала. Копьё с красной лентой пролетело в пяди от неё, пробило дно саней и вонзилось в землю. Сани разорвало, подкинуло, но они всё же не развалились и продолжили мчаться вперёд, теряя за собою отколотые щепки и доски.

Эллир-гигант сбавил ход. Оставшиеся вражьи серые шубы скучковались возле Паву. Воины Канго радостно галдели, смыкая кольцо вокруг каравана.

После нападения, не останавливаясь, упряжных оленей вернули на свои места. Караван постепенно принимал прежний вид. Кочевые люди молча чинили упряжки, перевязывали раненых, латали сани. Они всё делали на ходу, не обращая внимания на то, что несутся вперёд по немой заснеженной степи сквозь леденящий воздух. И лишь стон Гроы, склонившейся над телом служанки Вигдис, не давал разуму примириться с тем, что всё позади. Что всё кончилось.

Через час остановились на передышку. Говорили мало. Всё же, Канго сообщил Тимберу, что караван потерял шестерых, если не считать пожилой служанки.

— Мы убили десять воинов Паву, — сказал предводитель. — Или больше. Видимо, ещё двух эллиров.

— Кто он? — спросил Гиди. — И почему напал на вас, таких же кочевников?

— Это всё матры! — хмуро ответил Канго. — Эти женщины правят нами и думают, что так будет вечно. Им не нравятся мои дела.

— Какие? — спросил Тим.

— Деревянный мой друг, — неожиданно обняв Тима, ответил Канго. — Ты хороший abubu, но даже тебе я не могу говорить всё. Матры моего лона не любят меня. Я разрешил феям скушать эллира на праздник Середины Зимы. Но эллиры священны.

— Матры наняли Паву убить тебя из-за съеденного феями оленя? — нахмурился Гиди.

— Матры застряли в прошлом, — объяснил Канго. — Если мы не изменимся — не защитим ни эллиров, ни себя.

Предводитель хмуро осмотрел стоянку. Кучка неуклюжих людей в пухлых шубейках копошилась среди рогатых животных. Степным оленям, казалось, и дела не было до случившегося.

— Мы вернёмся за павшими, — решил Канго. — Но позже!

— А если этот Паву первый до них доберётся? — спросил Гиди.

— Паву из лона Воть — гордый. Он не навредит павшим. А ты, человек с полудня, беспокойся не о Паву!

В тот день было несколько стоянок; одни совсем короткие, другие подольше. Стемнело рано, но это не заставило кочевников сбавить скорость. Белые прожилки на рогах эллиров засветились голубоватым сиянием.

К полуночи караван добрался до места, которое кочевники называли «Последний ветер». В темноте сложно было что-то разглядеть, но, как оказалось, эта обитель принадлежала йосан: ещё одна башня крылатого народа, именуемая Айгониай. Гостей встретили гордые сторожа и провели в каменные покои первых этажей высокой постройки. Феи выставили караул, велели слугам растопить камины и накормить путников. Слушая потрескивание хвойных дров, наблюдая за оранжевыми языками пламени в каминах, Тим медленно успокаивался. Он и не знал, что столь сильно голоден, пока ему не принесли тёплую похлёбку. Спешно выпив её, Тим растянулся на лежанке и закрыл глаза.

Гостевая зала первого этажа оказалась необычайно тёплой, для просторного помещения из камня. Поэтому Тимбер спал крепко и с трудом продрал глаза на рассвете. Сев на лежанку и нацепив уже заметно потёртые красные сапоги, Тим осмотрел опустевшую комнату: кочевники ушли заниматься животными. Два еле-заметных человека — очевидно слуги йосан — тихонько прибирали после гостей.

Выйдя из башни, Тим встретил Гиди; тот сидел на каменных ступенях подле железной корзины, где горели толстые, колотые берёзовые поленья. Агидаль брал промёрзшие, покрытые инеем до белизны деревяшки из поленницы и подбрасывал в пламя.

— Ну, пойдём, — отряхнув руки от древесного сора, сказал Гиди и направился вниз по ступеням.

Тимбер последовал. Спутник завёл его за башню, где собрались кочевники. Они стояли вокруг сложенного кострища, на котором лежало тело служанки Вигдис. Тонкой шёлковой плащаницей была покрыта покойница. Степной ветер кружил снежинки и норовил сорвать белую ткань, но она была прижата камнями. Гордые фигуры йосан в чёрных шубах, возвышались среди кочевников. Наконечники их длинных копий украшали сплетённые в косы сухие полевые цветы. Ветер шелестел ими, игрался.

Канго зажёг факел и подал его Грое. Женщина стояла без шубы, в длинном, волочащемся по снегу платье. Светлые волосы растрепались, а нежная кожа на шее стала подобна прозрачному льду. Пурга будто вымыла из женщины все цвета, оставив лишь светлую дымку.

Гроа подошла к кострищу, коснулась факелом уложенного хвороста. Среди собравшихся заметался серый дымок. Гроа шла вкруг кострища и зажигала новые очаги. Вскоре тело Вигдис ненадолго скрыл дым, а затем и высокая стена оранжевого пламени. Людям стало жарко, и они отступили от погребального костра. Двое йосан скинули шубы и взмыли в небеса. Они стали кружиться там в серой густоте непогоды.

Когда Тимбер, Гиди и Канго уже сидели в запряжённых санях, к ним подошёл фей в отливающей серебром кирасе.

— Мы сопроводим вас до него по небу, — сообщил он Канго, и сделал свойственный всем йосан жест рукою, «двигая» себе время.

— Несите свет сквозь тьму, — сказал ему на прощание Канго.

Фей нахмурился, сделал глубокий вздох, снова провёл рукою перед лицом, но всё же неохотно ответил:

— Свет несёт нас, — а потом спешно пошёл прочь, скрывшись за пеленою снега.

— Их настораживает то, что мы едем к дедушке Чу? — спросил Тим.

— Настораживает? — ухмыльнулся Канго. — Они эту башню построили, чтобы наблюдать за Чу! Да, их настораживает!

Возницы свистнули эллирам, и сани понеслись вперёд. Обернувшись, Тимбер увидел, как догорает погребальный костёр, как высится серая громадина, пряча свой пик в серых тучах, как мелькают чёрные пятна крылатых воителей за пеленою хмурых небес.

Караван не прошёл и часа, как на пути стали появляться кустарники, деревья, а сама земля пошла ухабами и холмами. Пришлось сбавить ход. Потом долго двигались почти по лесу и, наконец, остановились у скованной льдом реки. Небо прояснилось, ветер улёгся. Тимбер поглядывал вверх: «не видать ли фей?» Но крылатые воины не спешили обнаруживать себя.Кочевники спокойно распрягали оленей, доставали ножи для резки снега под постройку и́глу. Тимбер решил поинтересоваться у Канго, отчего внезапно решили сделать продолжительный привал, но предводитель показался нуониэлю слишком напряжённым. Он распрягал своего оленя, не смотрел по сторонам, молчал. Лицо его потемнело, стало каменным.

Подошёл коренастый погонщик Тук и вручил Тимберу длинный шест. Читая непонимание в глазах заморского гостя, Тук кликнул Иноша. Малец подскочил к старшему товарищу и, выслушав его, сказал Тиму:

— Идёт тот, кто хочет спросить.

Это услышал и Агидаль.

— Почему бы не отправиться к мудрецу всем? — спросил он.

Когда Инош перевёл вопрос, Тук резко мотнул головой и направился прочь. Агидаль и Тимбер смутились. Юноша вздохнул, посмотрел на кочевников, а потом на реку. Почесав голову, он ответил:

— Arnae!

— Тьма? — нахмурился Тимбер.

Инош поднялся на сани и указал рукою куда-то за реку, где теснились дремучим, запорошенным лесом еловые пики. Там, из середины тихой чащи, к небесам тянулась тонкая струйка дыма.

— Бесстрашные оленеводы Симпегалиса боятся, — сказал Гиди, заметив, что часть кочевников перестала работать и прислушивается к разговору. — Они следуют за Канго даже тогда, когда он идёт против воли матр, законных повелителей их народа. Но теперь…

— Не болтай! — прервал его внезапно Ману, и всучил слегу[5]. — Я с вами.

Ещё шли Тук и молодой Инош. Гроа, полная решимости, уже стояла с шестом у берега. Канго подвёл к берегу своего эллира.

Шестеро мужчин, женщина и большой северный олень с волшебными рогами ступили на речной лёд. Первым шёл Киину. Остальные след в след цепочкой двигались за ним. Шли вразброс, но так, чтобы в случае опасности, можно было схватиться за слегу товарища.

Тимбер шёл замыкающим. Он аккуратно наступил на нетронутый снег и тут же поднял ногу; выемка быстро наполнилась водой. Преодолев талый берег, нуониэль уже ступал по твёрдому льду, который, впрочем, предательски потрескивал и даже несколько проседал под пятой. На середине, Тим заметил, как с противоположного берега кто-то машет им рукой. Вскоре оказалось, что это старик, лет под шестьдесят. Одет он был бедно и не по-зимнему.

— Несите Свет сквозь тьму! — возвестил он, отвесив нарочитый поклон прибывшим с другого берега.

— Свет несёт нас, — ответил ему Канго.

— Йосан в небе — жди гостей! — объяснил старик и жестом пригласил всех следовать по тропинке в густой ельник.

Старик провёл гостей по лесу к опушке, где теснились две избушки, сарай и несколько землянок. Словоохотливый проводник сообщил, что он и его жена уже давно помогают по хозяйству дедушке. О том, кто на самом деле этот Чу, старик знал. Более того, он с чувством сообщил о своей неприязни к феям. Будучи из народа пику, он таил глубокую обиду на йосан: война, закончившаяся почти две сотни лет назад, тяжёлым шрамом легла на исконных жителей Симпегалиса. С тех пор, у пику нет своей земли. Они превратились в обслугу крылатых бестий, не понимающих едва-уловимую трагедию, под названием «течение времени». Тем более времени человеческого, скоротечного. Старик и, по его словам, многие из народа пику, лелеяли надежду, что настанет день и дедушка Чу вновь обретёт свою силу и уничтожит узурпаторов.

Жена старика так и не показалась: она лежала в одной из землянок больной. Старику пришлось делать всё самому — разместить паломников, растопить им печь в гостевой избе, подать воды и сушёного мяса.

Первой к колдуну отправилась Гроа. Старик проводил её до избы дедушки, затворил за ней дверь и поспешил ухаживать за больной женой.

Тимберу быстро надоело сидеть у открытого очага в душной комнате, и он отправился бродить по опушке, изучая землянки, заснеженный огород и садик с фруктовыми деревьями, спящий под пушистым белым одеялом. Через некоторое время нуониэль набрёл на Канго. Тот стоял у плетня, разглядывая голые кусты красной смородины. Единичные несобранные ягоды превратились в ярко-красные шарики льда, горящие изнутри светом памяти о плодоносной осени.

— А она не спешит, — заметил Тим, намекая, что Гроа очень долго говорит с Чу.

— Она просит вернуть мужа, — ответил Канго, рассматривая ягоды. — Хотя Аламир никуда и не пропадал.

— Гроа — жена Аламира? — вспыхнул Тимбер.

— Да! — засмеялся Канго, — я тоже думаю, что для него она слишком хороша!

Тимбер потрогал снег на прутьях плетня. Слипшиеся хлопья упали, оставив на ровной белизне серые ямки.

— Аламир показался мне достойным и мудрым, — заметил Тим.

— Какая-то горная ведьма нашептала Грое, что Аламир покинет её, — спокойно ответил Канго. Он сорвал ягоду, попытался раскусить её, но чертовка не попадала на зуб. — Вот юная жена и поспешила к провидцу. Боится его потерять. Но, по правде сказать, у неё и сейчас словно бы нет мужа. Аламир очень важный человек — законоговоритель. Он принадлежит роду конунгов. Сложись судьба иначе, он мог бы править горным народом. Но дело даже не в судьбе, а в его собственном желании…

— Я слышал, что вражда за власть не щадит нерешительных.

— Это так. Но Аламир может за себя постоять. Он мудр и отличный воин. Ты слышал о Белых Саванах?

Тим не ответил. Канго бросил ягодный куст и стал прохаживаться вдоль плетня, аккуратно ступая в глубокий снег, стараясь оставлять ровные следы.

— Белые Саваны — лучшие воины варваров. Они сражаются двумя мечами. Они дважды приходили к Аламиру, предлагая вступить в их ряды. Каждый раз он обещал им подумать. Он силён, но изучив бой с двумя мечами, станет непобедим.

— А если станет править варварийцами?

— Тогда непобедимыми станут все варвары.

— Значит, у Гроы, по сути, нет мужа… — сказал Тим. — А чего нет у тебя? Что попросишь у Чу?

Канго долго не отвечал.

— Вижу, тебе нравится задавать вопросы, — сказал он наконец. — Всем чего-то не хватает.

Они немного помолчали.

— Ты ведь не сказал своим людям о дриаде? — спросил Тимбер. — Думаешь, они не поймут? Ведь это странно, ты не находишь? Ты и она… вы ведь разные. Каково это, когда разные? Никто не примет этого.

— Нечего принимать, — кратко ответил Канго. — Пока ещё.

— Так ты будешь спрашивать у дедушки про неё?

Канго снова замолк. Он провёл руками по плетню, слепил снежок и запустил в сад. Там, с голых веток осыпалась серебристая пыль снежинок.

— В лонах кочевников матры решают, на ком будет жениться воин, — сказал Канго, нахмурившись. — Я в лоно не вернусь!

Предводитель ушёл, оставив Тимбера одного. Послышались оклики старика: он искал следующего паломника. Тим направился бродить по саду. Он безошибочно угадывал деревья, даже без листвы. Тут росли яблони, вишни. В углу, привязанная к столбикам согнулась худая груша; в этой части сада ей явно не хватало солнца. За кустами ирги Тим увидел странное деревцо, высотою не больше косой сажени. Тоненький и совершенно прямой ствол тянулся вверх, заканчиваясь аккуратной мутовкой, распускавшей витиеватые отростки во все стороны, образовывая неровную крону. Тимбер представил, как бы это выглядело летом: копна зелёных листьев, размером с крупную тыкву, на прямой ножке. Привяжи поперёк палку и выйдет готовое садовое чучело! Тимбера смутило то, что он понятия не имеет о том, как называлось деревце.

Смеркалось. Мороз начинал просачиваться под тяжёлые шкуры, и Тим вернулся в гостевую избу.

Через два часа вернулся и Канго. Он молча сел к очагу и уставился в пламя. Тук и Инош принялись подавать ему ужин. Появился старичок и попросил оставшихся паломников подождать, чтобы дедушка Чу отдохнул. Гиди и Тим присоединились к трапезе. Минул ещё час, и только тогда объявился старик. Нуониэль и его помощник накинули шубы и пошли на встречу.

Снаружи стояла кромешная тьма. Лишь жёлтый прямоугольник фонарика в руках старика озарял тропинку. Мягкий свет отражался от сугробов, и казалось, что шагаешь в желтоватом пузырьке едва-ощутимого тепла.

Оставив шубы в сенях, Тимбер и Гиди аккуратно вошли в комнату и затворили за собой дверь. Это оказалась обыкновенная комнатушка, захламлённая старыми вещами. На полу были разложены шкуры и подушки. У горящего камина, спиной к посетителям, сидел сгорбившийся дед в неясных одеждах из старой мешковины. Длинные седые волосы стекали по его спине, доходя до грубых половых брусьев. Тёмный силуэт заслонял свет колеблющегося огня, и крупная, расплывчатая тень старца танцевала на стене и потолке комнаты.

Тим и Гиди сели на подушки, разложенные вокруг невысокого чайного столика с глиняными чашками и плошками.

Дедушка Чу закряхтел и медленно развернулся к гостям. Сложно было разглядеть лицо. Путаные волосы скрывали щёки. Рот спрятался за копной седой бороды, длинной и острой, как наконечник копья. Над тёмными глазами нависли косматые седые брови. Смуглая кожа на фоне яркой седины казалась серой, даже чёрной. Будто это не кожа вовсе, а зияющая дыра в какую-то яму.

Чу извлёк из стеклянной баночки сушёные листья и растёр их в пыль над глиняными чашками. Потом добавил кипяток. Тимбер присмотрелся к баночке. Едва-видимые лепестки сверкали оранжевыми отблесками каминного огня. «Сушёный идэминель», — догадался Тим.

— Должен заметить, — начал Чу шершавым голосом, — не смогу особо вам помочь.

— Вы даже не знаете, с чем мы пришли! — возмутился Тимбер, не взяв чай, предложенный хозяином.

— Думайте, что хотите, — спокойно продолжил Чу. — Мой совет вам не нужен.

Тимбер фыркнул. Он хотел подняться, но Гиди остановил его, а потом обратился к дедушке:

— Вам помогают коренные жители Симпегалиса. Они надеются, что вы свергнете крылатых фей?

— Всё едино! — ответил Чу, сделав глоток и облегчённо вздохнув. — Не могу пить без идэминеля. Привык. Никому нет дела до пику. Они проиграли.

— Возможно, это вы проиграли! — гневно заявил Тим. — Сидите в глуши и строите из себя невесть кого!

— А вы, похоже, знаете, о чём говорите! — усмехнулся дед так, что все его длинные волосы затряслись.

— Я хотя бы говорю! — почти криком ответил Тим.

— Я могу сказать вам всё нужное прямо сейчас, молодой человек, — спокойным тоном продолжил Чу, — но вы не поймёте. Попытаюсь объяснить — и вы не поверите. Стану убеждать — рассмеётесь.

— Шарлатан! — процедил сквозь зубы Тим и поднялся с подушек. Гиди хватал его за штаны и сапоги, стараясь усадить.

— Я достаточно прожил, чтобы научиться не обижаться ни на что, — попивая чай, говорил дедушка. — Но вам, молодой человек, всё равно не стоит давать волю своим внутренним чудовищам.

Тим уже стоял лицом к двери, а рука его лежала на ручке. Всё же, он замер.

— Кто бы говорил о чудовищах! — злобно фыркнул Тим.

— Мои силы утеряны уже давно, — сухо выговорил старик. —Для этих пику я может быть и выгляжу как скала, но внутри меня бездонный каверн. Я пуст. Говорят, мощь колдуна в его посохе… А у меня остался только чай.

Дедушка Чу осушил чашку, вытер усы ладонью, откашлялся и глубоко вздохнул. Он закрыл глаза и запрокинул голову.

— Вы не из местных, — начал он. — Видно по одёжке и по лицам. Пришли с полудня. Из далече. Из-за Найноэльского моря. Нуониэль и человек. Вы пришли из лесов Лойнорикалиса и с Равнин Айседолиса. У вас здесь дело. Такое, какое не решить там, в тёплых краях. Большое дело. Один из вас нерасторопный, а другой глуп. Значит, некого было больше отправить. Что-то забрало всех сильных и мудрых… Война… Да, это она… От вас несёт кровью… Вы ищите силы… Горцев вы боитесь, а кочевников не знаете. Вы надеетесь на йосан. Но раз вы в моём доме, то и с йосан у вас не вышло. Думаете, я могу сделать так, что феи передумают? У меня нет такой власти. Идите в Алиэпато, дайте королю Аханиэю то, чего он не может получить сам.

Дедушка смолк. Тимбер с минуту стоял, глядя на дверь, а потом стремительно вышел вон. Позади он слышал, как Агидаль извинялся и всячески благодарил провидца.

На дворе услужливый старик подал Тимберу фонарик. Нуониэль резко вырвал светящийся прямоугольник из рук человека. Тот вздрогнул и постарался скорее исчезнуть. Приблизился Гиди.

— И везли мы через полсвета настойку идэминеля, аки диковинку какую! — покачал он головой. — А они его тут в чай заваривают!

— Это Канго ему сказал! — злился Тим. — Он поведал ему о нас, о войне и феях! А этот дед сидит тут в чаще и щёки дует от важности! Невежда! Глупая скотина! Небось и посох свой потерял где-нибудь по пьяни!

— Да ты и сам хорош! — буркнул Гиди. — Глянул бы я, как бы ты с ним гуторил, имей он посох!

Шмыгнув носом Агидаль пошёл в гостевую избу. Тимбер смотрел, как его спутник хрустит снегом, отряхивает сапоги перед входом в дом. Пнув со всей силы сугроб у тропы, нуониэль пошёл в садик. Там, в холоде и в тиши, он смахнул с каменной скамьи снег и уселся, пытаясь согреть руки о тусклый фонарь. Старая скамейка находилась прямо перед странным тоненьким деревом. Оно напомнило о дедушке Чу, и Тим захотел пойти куда-нибудь ещё, но стало лень снова подниматься и бродить в темноте.

Кто-то подкрался. Оглянувшись Тимбер увидел Чу. Тот, прихрамывая, подошёл, смахнул снег со свободной части скамейки и сел рядом с нуониэлем. Дыхание обоих клубилось в сумраке тающими облачками. Холод безветренно лип к щекам, просачивался под одежду. Темнота стыла безмолвием.

— Мир — хрупкая вещь, — сказал дедушка после продолжительного молчания. — Мир хрупок, когда ты молод. Хрупок, когда стар. Когда вокруг тебя много людей. И когда ты один. Иногда всё рушится без твоего участия. Но хуже, если сам виноват; одно мгновение, и мир уже не тот, что прежде… а потом годы попыток всё исправить.

— Я не сомневаюсь, что вы мудрый, — искренне произнёс Тим. — Просто неприятно, когда из меня делают дурака.

— К сожалению, это не прекратится, — усмехнулся Чу. — Все так и будут норовить сделать из тебя посмешище. Выставить жалким и беспомощным. Убедить тебя в том, что твои ошибки не исправить. Что тебе следует заползти под камень и сгнить там осмеянным.

— А вы, похоже, знаете, о чём говорите! — насмешливо повторил Тим слова самого дедушки Чу.

— Ты не пропадёшь! — хлопнув по плечу нуониэля, прокряхтел дед. — Продолжай учиться! Узнавай новое! Так, всё время будешь меняться. И никто тебя не достанет.

— Сложно начать постигать новое, когда не до конца понял то, что уже знаешь, — посетовал Тим.

— В том и фокус, что понять вещи, которые тебе известны, можно лишь тогда, когда смотришь на вещи, тебе неведомые…

Тим улыбнулся. Тьма и холод властвовали над миром, но совсем не хотелось завершать беседу.

— Я без понятия, что это за дерево, — сказал нуониэль, махнув в сторону тоненького ствола, едва заметного в свете тусклого фонарика.

— Это сиртакс.

Тим вгляделся во мрак. Он сдвинул брови и прищурился. Коснувшись промёрзшими пальцами лба, юноша зажмурился:

— Странно, я не припомню такого названия. И таких нуониэлей.

— Оно очень редкое, — объяснил Чу. — И вырастает невероятно долго. На перст за десять лет. Только из сиртакса можно сделать посох тхеоклемена.

Впервые за всю беседу, Тим посмотрел на собеседника. Перед ним всё так же сидел седой и уставший старик. Безобидный и немощный. Но нечто неясное, потаённое, запрятанное в глубоко-посаженных глазах, вдолбленных подальше в череп глазах, окружённых тёмными глазницами… Там сидело что-то молчаливое, шевелящееся, отвернувшееся от тебя и потирающее маленькие чёрные ручки из дыма. Оно сидело там, внутри и страшно было стараться разглядеть его. Потревожить. Представить, что оно почувствовало на себе чужой взгляд и сейчас обернётся. Или просто перестанет дрожать, потирая руки. Замрёт. Замрёт и замычит. Тихо-тихо. Так, что лишь ты услышишь. И не сможешь ответить.

— Этот сиртакс уже вырос, — сказал Чу, чем отвлёк Тимбера.

— Видать, скоро в Симпегалисе появится ещё один тхео, — кивая головой, проговорил Тим, стараясь дышать спокойно.

— Ещё один… — тяжело повторил Чу, а потом жизнерадостно добавил: — Какой это колдунский посох без волшебного камня! Так — палка!

— И какого же камня не хватает?

— Любого! Главное, волшебного. Тут и простой Светлый пойдёт.

— Светлый? — переспросил Тим. — Эниовин?

— У вас за морем их полно, — махнул рукой дедушка. — Но не здесь.

— Колдуны теряют свою силу, когда лишаются посоха, или они лишаются посоха, когда теряют силу? — спросил вдруг Тим.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Чу. — Особенно к бывшему тхеоклемену.

— Наша беседа в доме прошла не очень удачно, — смущённо заговорил Тимбер. — А теперь вы так по-доброму подошли и заговорили со мной… Я бы так не смог.

— Обычные существа не выбирают, как умереть, но вольны выбирать, как им жить. Тхеоклемены выбирают, как умереть, но не могут выбирать, как им жить.

— Но ведь вы бывший, — заметил Тим.

— Бывший… — вздохнул дедушка Чу и о чём-то задумался.

Утром паломники покинули убежище отшельника. По дороге до реки Тим не переставал думать о больной женщине в землянке. «Как глупо люди болеют! — зудело у него в голове. — Она так и не вышла. Так и не увидела гостей. Сопли, жар, головная боль! Это всё неприятная и непозволительная слабость».

Тимбер и не заметил, как они вышли на лёд. Нуониэль вновь шёл замыкающим.

«А смерть? — всё думал он. — Что случилось, когда я увидел Поляна Красного? Ужасно! А позавчера убили Вигдис. Сколь незаметно всё прошло! Черствею? Превращаюсь в камень? В каверн… Останется ли что-то в той скованной пустоте? Будет ли сокрытое…»

Лёд под ногой Тимбера хрустнул громче обычного. Нога сама поехала вперёд. Пластина под красным сапогом приподнялась, а стопа начала утопать в тёмной выбулькивающей воде. Не удержав равновесия Тим упал на спину. Раздался хруст — это он ударился затылком, раздавив веточки. Не успел Тим сообразить, что же случилось, как тело его сползло под лёд. Студёная вода быстро просочилась под одежды, обжигая кожу. Тим остолбенел. Испугавшись, что не может дышать, он открыл рот, и холодная вода сразу заполнила горло и грудь.

Агидаль шёл ближе всех к Тимберу. Обернувшись, он увидел, как нуониэль исчезает в реке, оставив на мокром льду несколько своих веточек в пятнышке крови, размываемом тёмной водой.

В следующий миг Канго, скинувший с головы шапку, не раздумывая, нырнул в полынью за тонущим. Хватаясь за протянутые ему шесты, Канго выбрался на лёд и вытащил Тима. Через пять минут они были на берегу в окружении всполошившихся кочевников.

С Канго и нуониэля снимали уже хрустящие шубы и штаны. Пострадавшим протягивали десятки сухих шкур. Все кричали, бегали. Кто-то предложил вернуться к домику провидца. Канго, с неизменной улыбкой на лице, спросил у Тима, что он думает об этом. Нуониэль, старавшийся сдерживать неконтролируемые судороги, мотал головой.

Ко рту поднесли горячий мясной бульон. Обжигая губы, Тимбер сделал несколько глотков. Жар разлился по телу, но вызвал сильный кашель. Нуониэля уложили на сани в кипу мягких шкур. В мгновение ока караван тронулся в путь.

— Хорошо, Тимбер Линггер! — весело подбадривал Канго, сидевший рядом с нуониэлем в пушистом шарике из шуб.

Молодой Инош с восхищением глядел на Канго и не замечал, как на него ругался Ману; он потрясал поводьями и требовал что-то от молодого парня.

— Идём в башню Айгониай! — объяснял Канго своему помощнику. — Так скорее. Да, я хотел ехать другим путём, чтобы не встретить Паву. Но туда далеко, а наш гость совсем плох!

Ману злобно фыркнул и отвернулся.

Тимбер хотел обратиться к Канго, но сиплый кашель не дал.

Гнали во весь опор и через полтора часа остановились у «Последнего ветра». Канго выпрыгнул из шуб и с голым торсом побежал ко входу. Тим старался разглядеть, с кем он говорит, но всё вокруг стало мутным, неразборчивым.

Нуониэля под руки завели в башню. Он узнал зал с каминами, где они останавливались в первый раз. На Тима накатывали внезапные судороги, и, казалось, чем больше он согревается, тем чаще они случались. Он видел слабый огонь в камине. Пламя казалось малюсеньким. Потом снова разговаривали кочевники. Они тревожились, спешили. Из ниоткуда появилось красивое лицо молодой госпожи Гроы. Она сочувственно, но хладно смотрела Тиму в глаза. Захотелось спать.

Очнулся Тим в пути. Сани снова несли кочевников по бескрайним снегам, и ветер свистел в рогах эллиров.

— Пей ещё! — сказал Канго, протянув Тиму плошку с горячим бульоном.

В этот раз Тим не раскашлялся. Оглядевшись, он заметил, что на санях установили что-то похожее на парус: шесты с натянутой меж ними задубевшей кожей. Канго объяснил, что это защищает от ветра. Прямо у ног Тима горел небольшой костерок.

— Уютно, — прохрипел нуониэль.

— Путь — это наш дом! — обрадовался Канго, услышав голос больного.

— Прости меня, — отдав обратно плошку, сказал Тим.

— Первый раз! — отмахнулся предводитель и улыбнулся ещё шире. — Скоро будешь радоваться холодной реке зимой!

Инош сидел на поводьях спиной к ним. Гиди, Ману и Гроа о чём-то беседовали.

— Ты вытащил меня, — произнёс Тим тихо, чтобы другие не услышали. — Не испугался.

— Холодная вода — нечего бояться! — улыбался Канго, наклоняясь к Тиму и хлопая того по груди рукой в толстой оленьей варежке.

— Чего боится предводитель Канго?

— Молчи! Твоя пустая грудь очень холодная внутри.

Тим задумался о чём-то и, глядя на покачивающуюся спину Иноша, сказал:

— Пугает, что могу стать не тем. Все хотят, чтобы я кем-то стал. Родители, учителя… Пугают, что стану не тем. Им было бы спокойнее, если бы я вообще никем не стал. Хотя бы не промахнусь. Но я-то знаю, что могу сделаться чудовищем, отвратительным самому себе. Могу сплоховать.

Тим помолчал, а потом добавил:

— Одолеть полжизни и понять, что ты брыдлый вымесок — вот, что страшно.

Канго ненадолго задумался, а потом вновь тряхнул плечами и улыбнулся:

— Ты abubu с полудня — тебя сложно понять. От горячего солнца мысли тают.

— Да, — усмехнулся Тим. — А ещё мы много сидим на стульях!

— Верно! — обрадовался Канго, тоже вспомнив встречу с борянином Варием.

Тим всмотрелся в лицо Канго. Он отличался от других кочевников тем, что теперь не носил бороды. Усы его были аккуратно подстрижены. За время пути правая щека покрылась щетиной, а левая, та, которой когда-то коснулась пальцем дриада, осталась гладкой, словно у безбородого юнца.

— Я человек полуночи, — внезапно ответил предводитель. — Мои страхи смешные. В детстве боялся камней. В темноте они напоминали abubu.

Канго нахмурился, а потом вновь глянул на Тимбера:

— Ты очень белый. Отдыхай.

Вскоре Тим почувствовал невероятную слабость. Он впал в дрёму. Очнувшись, он обнаружил, что караван на привале, хотя, в забытьи, ему казалось, что они двигаются. Кто-то накрыл его ещё одной шубой и потрогал вспотевший лоб. Тим глянул на кочевника и понял, что не слышит его слов. Попытавшись приподняться, Тима затрясло. В глазах помутнело, и он начал проваливаться в какую-то тёмную дыру, где все образы и звуки смешивались в тугую вязь. Он то просыпался от боли в груди, то засыпал.

Снег падал на лицо. Потом была ночь. Жёлтые точки костерков плыли на санях в голубоватой тьме. Запах эллиров исчез. В горле ощущался вкус крови. К губам подносили тёплую воду, но Тим не мог пить. Ему приподнимали голову, касаясь раны на затылке, но не было сил сказать, что ему больно. Кто-то трогал его окаменевшие пальцы. Пытались растереть дрожащие ступни. Было и холодно и жарко одновременно. Пот стекал на глаза, тут же делаясь ледяным. Потом, пробившись сквозь гул в ушах, послышался женский голос. Твёрдый, решительный, властный. Всё стихло. Приблизилась Гроа. Она скинула все сотни шкур, накрывавших его взмыленное тело. Женщина расстегнула шубу. Белым мрамором сверкнула её женственная обнажённая фигура в ночной синеве. Шепча что-то неясное на горном языке, она легла на Тима, прижалась. Он ощутил мягкость её прикосновений и тепло, равномерно разлитое по ней от пальцев ног до пальцев рук. Она опустила голову ему на плечо, но одёрнулась: мешали жёсткие веточки. Гроа нежно подвинула их, шепнула что-то ласковое и, закрыв глаза, спокойно выдохнула горячим воздухом.

Тимбер забылся тревожным беспамятством. Женщина превратилась во что-то далёкое, нечёткое, но согревающее, спокойное. Сознание металось будто чудовище, запертое в лабиринте; бегало из тупика в тупик, ощупывая стены в надежде выбраться на волю. Лишь изредка оно задерживалось у окон, откуда виднелись знакомые картины. Там была дриада, рогатка и солнечный свет, тающий у берёзы. Однажды появилась качающаяся палуба маленького судёнышка, лоснящаяся от проливного дождя. Кто-то дрался в тесной избушке, а потом рассказывал что-то о камнях возле камина. Гигантский конь без задних ног. Через маленькое окошко был виден женский силуэт, завёрнутый в простыню из чёрной кожи, стоящий на стене, озаряемой холодным лунным светом. И ещё там была очень долгая ночь, а лодка, на которой лежал Тим, всё никак не могла пристать к берегу, где горел одинокий, едва-заметный жёлтый фонарик.

Послышались разговоры. Голова у Тима сильно кружилась, но ему хватило сил собраться с мыслями. Оглядевшись, он понял, что не спит. Четверо кочевников несли его на шкурах. Они поднимались по замёрзшим ступенькам в Чёрную Башню. Над Тимбером склонился человек в красивом шлеме.

— Сын Вилуда просил передать… — произнёс он, и вложил в ладонь больного что-то маленькое и холодное.

«Он, должно быть, из ежового городка», — подумал Тим, но имени витязя не вспомнил. Глянув на ладонь, нуониэль увидел эниовин.

[1] Oratu nei! – (коч.) За нами погоня!

[2] Till Bardagi! – (вар.) В бой!

[3] Ak Ru Sharu! – (коч.) За Ру Шару!

[4] Um Vigdis! – (вар.) За Вигдис!

[5] Слега́ - толстая жердь, брус.

Глава 12 «Камнезоры»

Поначалу слышалось лишь потрескивание дров в очаге. Потом добавилось ленивое завывание ветра. Открыв глаза, Тимбер не сразу узнал потолок своей комнаты в Алиэпато. Воздух был свеж, а постель мягка и удобна. На тумбочке рядом стояли полупустые склянки, у камина на жердях сушились чистые полотенца и простыни. Тим пошевелил головой и почувствовал, что его веточки, аккуратно разложены по подушке и поверх одеяла.

Сев на кровать, нуониэль сразу ощутил, как он слаб. Кружилась голова, в глазах темнело. Несмотря на это, хотелось подняться, пройтись, чего-нибудь съесть.

В тяжёлом бархатном халате, тёмном, как фейские крылья, с узорами из пурпурной нити, нуониэль вышел в коридор. Чёрная Башня молчала зимней спячкой. Подойдя к комнатке Гиди, Тим потянулся к ручке, но в последний момент смутился. Из щели между полом и дверью струился оранжевый свет, прерываемый движением тени: кто-то ходил из угла в угол перед зажжённым камином.

Тим очень тихо отошёл, постоял, убедившись, что его не слышали, и побрёл дальше. Со временем он оказался на солнечной стороне. Здесь во множество маленьких окошек бил холодный зимний свет. Лучи падали на хоругви с гербами фейских домов. Самое старое, съеденное молью, было белое полотно с красным кружком, дугой над ним и четырьмя лучами. Это мог быть ёж, а могло быть и солнце. Тимбер вспомнил, как видел этот герб в день праздника.

Из отворённой двери в конце коридора повеяло теплом. Тим не спеша добрёл до туда. Хорошо освещённая угловая комната с высокими окнами изобиловала лакированными стеллажами и полками, заставленными книгами. На столах громоздились стопки пергаментов, свитков, тяжёлых томов в дорогих кожаных переплётах. На аналоях в углах возлежали старые книги, закованные в латунные обрамки с замочками.

Тим сел на скамью перед окном, взял первое попавшееся сочинение. Буквы в нём выглядели знакомыми, но слова не поддавались толкованию. «Видимо, старофейский», — заключил Тимбер и, отложив книгу, посмотрел на яркое небо за мозаикой витража.

Раздался шорох. Вздрогнув, Тим обернулся. Увидев чёрную фигуру, сидящую за столом в закутке, нуониэль вскочил. Это была она.

— Светлый день, — выпалил Тим, поклонился и сильно раскашлялся.

Извинившись, он выпрямился, горделиво приподнял голову и представился.

— Принцесса Аниоэй, дочь короля Аханиэя Тиавари — поднявшись, представилась она в ответ. — Я рада, что вам лучше, господин посол.

Голос её звучал мягко, спокойно. В нём не было девичьей надломленности и высоты интонаций. Он напоминал задумчивую мелодию, разлитую по воздуху леса в безветренный день.

Она ненавязчиво опустилась в реверанс, а потом стала рыскать рукою по столу, пока не нащупала там закладку из синего велюра, расшитого золотой нитью. Аккуратно положив её на большие страницы, фея закрыла книгу.

Чёрная фигура вышла из-за стола, а Тим всё смотрел на закладку, проложенную странице на десятой, толстенного тома. «Но она ведь», — задумался он и посмотрел на неё. Принцесса медленно двигалась по заставленной столами и аналоями библиотеке, касаясь кончиками пальцев мебели, чтобы не столкнуться с ней. Чёрная повязка туго прилегала к её большим, крупнее чем у прочих йосан, глазам. Макушку дочери короля обрамлял обруч, к которому крепилась сеточка вуали. Из-под обруча ниспадали длинные, совершенно прямые и чёрные до блеска волосы. Сложно было разобрать фасон её платья, скрытого под накидкой из её же собственных крыльев. Шарф из белоснежной шерсти, покоящийся на плечах, сиял ярким пятном на фоне мрачного наряда и пепельно-чёрной кожи лица. Ноги её двигались аккуратно, то появляясь из-под сложенных крыльев, то снова прячась под ними. Широкие бёдра едва покачивались, постоянно ускользая от любопытствующего взора.

— Я прогуливался по коридорам, — объяснил Тимбер. — Хотелось просто убежать из комнаты. Не смею более стеснять вас.

Тим откланялся и направился к выходу.

— Вы не стесняете, — ответила принцесса. — Я и сама убежала.

— Убежали? — остановился Тим.

— Надоедает, когда на тебя постоянно смотрит Исира. Это служанка. Стража тоже не отстаёт… И подруги. Куда же без них!

— Как нелепо, наверное, звучат рассказы юных людей о побегах! — хмыкнул Тимбер. — Интересно, что бы мы сказали об этом, будучи взрослыми?

Тим заметил, как она улыбнулась. Уголки рта у неё были тоненькими, а сами губы большими, гибкими. Чувственности им придавал абсолютно чёрный цвет по краям, постепенно переходящий в мягкий розовый.

— Я слышала, вы жили в пещере, — произнесли женственные губы.

— Сейчас это кажется глупым, — смутился Тим. — Но тогда думалось, что выбора нет.

Она подошла к скамье у окна и грациозно опустилась на неё. Тим сел рядом. Сделал он это неуклюже, с волнением. Сначала он подвинулся ближе к принцессе, но затем передумал и отскользил на почтенное расстояние.

— Здорово, когда есть выбор, — тоскливо вздохнула Аниоэй.

— Вы — дочь короля, — ответил Тим. — Вы вольны выбирать из множества вещей. Ни у кого нет столько выбора, сколько у вас.

— И есть, — она опустила голову, — и нет.

— Принцесса, запертая в башне, — сочувственно произнёс Тим. — Печально. Ведь мир полон вещей, которые стоит увидеть.

Внезапно он нахмурился.

— Простите, принцесса! — вскочив со скамьи и поклонившись, выпалил нуониэль. — Я совсем забыл…

— Не извиняйтесь, господин посол, — успокоила она его. — Мне даже приятно, что повязка на глазах — это не первое, что приходит вам на ум, при мысли обо мне. Однако могу поспорить, что видела более вашего.

— Ах вот как! — воскликнул Тим и сильно закашлял. Отдышавшись, он снова сел, а принцесса встала и, ловко лавируя по узким проходам между столов, прошла в закуток у печки, украшенной зелёными сюжетными изразцами. Там Аниоэй на ощупь нашла чашку, аккуратно наполнила её горячим чаем. Вернувшись, она подала гостю согревающий напиток.

— У вас в башне часто болеют? — спросил он.

— Нет, но я прекрасно знаю, каково это, — спокойно ответил она. — Как и говорила, я многое повидала. Правда, не могу этим ни с кем поделиться: не хочу выглядеть богатой пустышкой, кто притворяется, что знает жизнь. Благодарю вас за беседу, господин нуониэль! Боюсь, меня уже хватились.

Она едва-заметно присела в реверансе и ушла, шелестя полами крыльев по каменному полу. Тим крепче укутался в бархатный халат и, грея руки о чашу, стал наблюдать за небом.

Вернувшись в комнату, Тимбер застал там Гиди. Человек стоял у окошка и что-то рассматривал вдалеке.

— Проснулся! — не очень-то и радостно произнёс помощник посла.

Тимбер доковылял до постели и сел. Отдышавшись, он сказал:

— Последнее, что помню — пришли в Башню. Потом…

— Естественно, — пожал плечами Гиди и присел у камина. — Ты же болел.

— Я и раньше болел. И помнил при этом каждый день, проведённый в постели. Кстати, сколько я пролежал?

— Шесть, — ответил Агидаль, подбрасывая дров в очаг.

— Ого! — удивился Тим.

— Недель…

Нуониэль остолбенел. Гиди поднялся, стал прохаживаться по комнате, а тот всё сидел, вперив взор то ли в полотенце, сушившееся у камина, то ли в огонь.

— Здорово ты, видать, своё полено об лёд тюкнул, — бормотал Агидаль.

— Канго! — обеспокоенно воскликнул Тим.

— С ним всё хорошо. Доставил нас сюда и — в степь. Навещал тебя с неделю назад.

— А как…

— Госпожа Гроа с Аламиром отправились домой в долину Моссгейр.

Некоторое время оба молчали.

— Новостей нет? — спросил наконец Тим.

— Откуда там! — отмахнулся Гиди и снова подошёл к окну. — Бесконечная зима. Хотя, последние несколько дней, на солнце становится теплее.

— Война, наверное, началась…

— Неважно, — холодно ответил Гиди и сел за стол, где лежали посольские вещи и пергаменты.

— Тебе не стоит переживать, — сказал Тимбер и лёг. — Мастер Инран позаботится о Древе и сынишках. Найдут безопасное место. Хотя, безопаснее Школы укрытия не сыскать. Жители равнин будут полными болванами, если решат напасть на неё! Не отдадим! Нет! Им придётся всех нас убить!

— Думал, ты ненавидишь Школу.

— Я всё ненавижу! Дело не в этом.

Гиди взял первый попавшийся пергамент и стал рассматривать текст. Слова не читались. Как-то сами собой в другой руке у него оказались ножницы. Он уже хотел отрезать кусочек от пергамента, но, задумавшись положил всё обратно. Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку стула и принялся тереть ладонью глаза.

— Какой у нас план? — поинтересовался Тимбер.

— Хм! — усмехнулся Гиди. — Так ты же главный!

— От тебя всегда было больше толку.

— Скоро весна, — хлопнув по подлокотникам, объявил Агидаль. — Ладьи снова выйдут в море. С хорошими лошадьми, или на эллирах до Лироди семь-восемь дней пути. Коль не спешить.

— Провидец сказал, что фейский король поможет, если мы дадим ему то, чего он не может получить.

Гиди вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате.

— Послушай себя! — в запале говорил человек. — Он не провидец, а колдун! Тхеоклемен! Ты лучше меня знаешь, какие они опасные! А этот и того хуже! Он бывший! Его выгнали из его ордена, гильдии или как там у них это называется! Этот дед Чу потерял работу! Призвание! Теперь он озлоблен на весь мир! И я его понимаю.

— Чу просто дал совет. Почему не попробовать?

— Потому что мы представления не имеем, зачем он дал этот совет! — взвинтился Гиди. — Они ведь не помирают, так? Сколько ему лет? Тысяча? Две? Вы, хворост, бывает, до трёхсот дотягиваете, и то последнюю сотню проживаете тупыми пнями! Ни мудрости, ни сострадания нет в таком возрасте! Только желчь! А этот Чу? Он прогнил тьмой!

— Я хочу верить ему.

— Потому что ты молод и глуп!

— Мне тридцать семь.

— Ага! С половинкой!

Тимбер скрылся с головой под одеялом. Агидаль развёл руками и отправился к себе.

На следующий день молодой посол проснулся хорошо отдохнувшим. Парнишка Нянко доставил плотный завтрак и чай с идэминелем. Приведя себя в порядок, Тимбер направился к первому советнику Ингирэю. Кучерявый седовласый старик с одним крылом радостно встретил гостя. Тим поведал ему о поездке к Чу, о разговоре в саду и о разногласиях с Агидалем. Не рассказал только о встрече в библиотеке.

Внимательно выслушав, Инги стал медленно прохаживаться по бархатному ковру. Старик так сильно проникся рассказом, что передвигался без трости, отчего не находил места рукам, упирая их то в бока, то складывая за спиною под крылом.

Тим сидел у окошка, выходящего на широкую стену, тянущуюся от Алиэпато к Большому Дому. По стене, от одной костровой корзины до другой, уныло бродил часовой фей. В воздухе блестели редкие снежинки.

— Если хотите убедить короля Аханиэя, придётся проявить недюжинную смекалку, — сказал Инги.

— Я готов учиться! — решительно заявил Тим.

— Похвально! — обрадовался первый советник и проковылял к книжному шкафу. — Насколько мне известно, вы некоторое время обучались в заведении, хорошо известном в знающих кругах.

— Школа в Гебо Беркана, — ответил Тим. — Несколько лет…

— Направление?

— Картография.

— Недурно! — похвалил Инги и стал копаться на полках, подбирая книги. — Моё личное мнение — начать стоит с языков.

Он бубнил что-то нечленораздельное, гневился. Не найдя ничего дельного на полках, он пододвинул к шкафу табурет и стал забираться на него. Старик шатался, кряхтел, и Тим аж вскочил, решив, что фей вот-вот упадёт с шаткой подставки. Но тот удержал равновесие; его крыло само собой расправилось, будто помня, каково это, находиться в воздухе.

— Вот учебник по старофейскому, — и старик шлёпнул на стол толстый томик. — А вот пособие по варварийскому, — на стол полетела книжица поменьше. — И последнее — очерк о языке кочевников.

Инги слез с табурета и вручил Тиму тонюсенькую книжицу в мягком кожаном переплёте.

— Всё, что имею! — пожал старик плечами, будто извиняясь за скудность материала. — Читать и писать вы умеете. Процесс обучения вам также известен. Вполне справитесь самостоятельно. Освоив азы, сможете приступить к истории. Книги об этом в нашей библиотеке. Вы ведь успели побывать там?

— Конечно! — выпалил Тим, не успев обдумать ответ. — Но, прежде чем уйти, позвольте узнать, что вы считаете наивысшим сокровищем для народа йосан.

— Время, — ответил Ингирэй и задумчиво улыбнулся. — Нам выпали столетия невзгод, но вместе с этим, мы обрели время.

Весь день Тимбер просидел в своей комнате изучая книги. Он отвлекался лишь на еду и на Гиди, который изнывал от безделья. Утром, Тим вновь зашёл к Инги, уточнить кое-какие неясности в текстах, но поговорить не удалось: у того был гость. Широкоплечий и мощный йосан с сероватой кожей назвался Туканэй Ференди и попросил обращаться к нему кратко — Тукан. Он числился боеводой. Тимбер подумал, что это, видимо, наивысшая воинская должность при дворе.

— По Алиэпато ходят слухи, что посол из леса изучает наш народ, — произнёс он, размахивая кубком, наполненным чем-то прозрачным, источающим резкий запах идэминеля. — Сложно познать йосан, не изучив наш танец войны!

Тукан, будто не замечая Тимбера, говорил с Инги, пытаясь убедить последнего в том, что тренировки чрезвычайно важны. Инги не спорил. Так, два фея решили, что нуониэлю непременно стоит посетить Большой Дом. Туканэй оказался настойчив, и Тимберу пришлось оставить учебники у Инги и отправиться на более практические занятия.

Пройдя по стене, они пошли к Большому Дому. Тиму довелось почувствовать и холодный ветер, воющий в каменных зубцах фортификации, и жар от горящих поленьев в железных корзинах. Обернувшись, нуониэль разглядел и окошко в комнате Инги.

В просторных помещениях Большого Дома на полу, покрытом мягкими циновками, проходили тренировки бойцов. Всюду кишел народ: люди суетились по уборке, молодые йосан в чёрной форме, молодцевато бравировали перед слугами и перед друг другом. Лишь когда приближался Туканэй, юнцы вытягивались по струнке, и картинно обволакивались крыльями, превращаясь в одинаковые чёрные столбики, готовые выполнять приказы воеводы.

— Мы сражаемся копьями! — объяснил Тукан, когда они ступили на циновки одной из тренировочных комнат.

Фей взял со штатива деревянное копьё в две сажени и кинул его нуониэлю. Тот ловко поймал древко. И покачал в руке.

— Нравится? — спросил Тукан.

Тимбер огляделся. В углу комнаты стояла печь, облицованная обожжённой керамической плиткой, на маленьких окнах — ставни.

— Вы храните копья здесь? — поинтересовался нуониэль.

— Я хотел показать вам лад нашего боя, а не место хранения фейского оружия, — ответил боевода.

— Тут сухо, — ответил Тим, подойдя с копьём к штативу. — И тепло. Древко очень лёгкое, а это нехорошо.

Ловким движением Тим крутанул копьё у себя за спиной, взмахнул им и несильно ударил по штативу. Древесные щепы от копья разлетелись так, что Тукану пришлось пригнуться, дабы не задело.По лицу фея Тим понял, что крылатый здорово удивился.

— Время от времени выносите оружие на улицу, — посоветовал нуониэль, но тут же сообразил, что Тукан не понял его. — Давайте дереву иногда подышать.

Боевода лишь покосился на своего помощника у двери. Тот пожал плечами. Тукан провел перед лицом рукою и отошёл к столу. Там он взял флягу и хорошенько выпил. Судя по запаху, долетевшему до Тима, это также оказалась идэминельская настойка.

— Ясно, — заключил Тим. — Вам сложно. Среди вас есть лучники? Они должны знать, как хранить луки, чтобы те не теряли упругости.

— У нас нет лучников, — серьёзно ответил боевода. — Наши копья — стрелы, падающие с небес на врага! Ты же сражаешься мечом. Покажи мне свой лад!

Тукан снял со стеллажа деревянный меч и кинул Тиму. Нуониэль даже не попытался его поймать. Когда Тим был готов, Тукан уже стоял напротив него с деревянным мечом в левой руке.

— Начинай! — скомандовал крылатый.

— После вас! — учтиво ответил Тим.

Тукан схватил меч правой рукой, но Тим, двигаясь молниеносно, уже разил его клинком. Крылатому пришлось опуститься на колено, чтобы в последний момент защититься от смертельного удара.

— Неплохо, — похвалил фей, откатившись назад и вновь поднявшись на ноги. — Продолжаем.

Но Тим не спешил наступать. Он замялся. Ноги у нуониэля спутались. Никак не находилась хорошая позиция. Не до конца поняв, что же он делает, Тимбер сделал выпад. Но Тукан, стремительным рывком оказался за спиной Тима и с лёгкостью приложил деревянный меч к шее нуониэля.

— Плохо! — заключил фей, и снова встал перед Тимбером.

Ещё несколько раз фей давал Тиму напасть на него, отбил все атаки, а потом играючи «убивал» своего подопечного.

— Ты достаёшь меч, как искусный боец, — сказал Тукан, возвращая деревянное оружие на штатив. — Но сражаться не умеешь.

— Вы очень быстро двигаетесь, — объяснил Тимбер.

— Тебе просто так кажется. Ты неверно оцениваешь мои намерения. Считываешь начала моих движений, порывов, наклонов. Но я просто обманываю тебя. Я смог бы одолеть мечника, подобного тебе, даже без оружия.

— Слова не мальчика, но… мальчишки! — ядовито фыркнул Тим.

Тукан улыбнулся, сделал глоток из фляги и вальяжно прошёл в центр комнаты, оказавшись шагах в десяти.

Тим схватился за меч. Тукан устремился влево. Нуониэль постарался среагировать, но почувствовал толчок в плечо. Потом Тима что-то крутануло, и он упал навзничь. Боевода стоял подле него, постукивая концом отобранного деревянного меча по груди побеждённого.

Тимбер раздражённо шлёпнул ладонью по оружию и поднялся.

— Это не мастерство! — возмутился нуониэль. — Это магия! И слепой догадался бы!

— Всего лишь умение! — добродушно сказал Тукан. — Похоже, это тебе надо понять, как на самом деле работает время.

Тимбер глубоко вздохнул, расправил плечи. Повернувшись к фею, он учтиво поклонился и поблагодарил за урок.

— Великолепно! — оглушил комнату ехидный голосок.

Тим и Тукан оглянулись. В заставленном ящиками углу сидел неподвижно будто статуя, ещё один фей. Он поднялся и широко развёл кожаные крылья, вроде как потягиваясь после долгой неподвижности.

— Я никогда не видел, чтобы воин так изящно двигался! — произнёс он, медленно приближаясь. — А я немало видел воинов.

Лицо юноши рассекал огромный розовый шрам.

— Светлый день, господин Тэкалиэй… — со всей строгостью произнёс Тим, вспомнив неприятного юного фея с праздника в зале короля. — Прошу простить, но до сих пор не удалось узнать вашего, несомненно громкого семейного имени.

— Не стоит просить прощения, Тимбер Линггер из Лойнорикалиса, — отмахнулся худощавый, но мускулистый йосан. — Тут не королевский зал! И вообще, хватит томиться в башне! Отправимся на охоту! Я раздобуду вам лук! С ним-то хоть вы умеете обращаться?

Тимбер держался холодно, не выказывая лишних эмоций. Он согласился на предложение, а затем, простившись с феями, покинул Большой Дом.

Следующие два дня Тим провёл в комнате за учебниками, отлучаясь лишь на тренировки и к Инги для уточнений туманных моментов в книгах. Интенсивные бои с Туканом начали отзываться приятной болью в руках и ногах. Дважды в день нуониэль прыгал, падал, размахивал деревянным мечом или копьём. Выходило скверно. Но, напрягаясь физически, Тим отдыхал разумом, поэтому книжные дела двигались быстро. Это отметил и Ингирэй, когда Тимбер снова пришёл к нему за советом.

— А ты, оказывается, более любознателен, чем отец, — сказал седой советник, закрывая учебник старофейского. — Мы часто общались вот в этой самой комнате. Особенно до того, как я стал… придворным кудесником.

— Благодарю вас за разъяснения, — поклонившись, ответил Тим, забрал учебники и оставил старого фея придаваться воспоминаниям в одиночестве.

На третий день тренировок всё тело ныло от напряжения. Разум напротив, обретал некое могущество и желание наполниться всем, что его окружало. Не давали покоя лишь две мысли. Первая — шесть недель, проведённых в беспамятстве. Успокаивал он себя тем, что это был просто очень глубокий отдых. «К тому же, — размышлял Тим вечерами, лёжа в постели, — вряд ли такое повторится». Вторая тревога раздражала сильнее. Но как бы ни старался Тимбер избавиться от раздумий, ничего не выходило.

Однажды, не выдержав накала мыслей, молодой посол отправился в библиотеку. Он долго обдумывал повод для визита и понял, что столь яростно зубрил языки лишь для того, чтобы поскорее перейти к обучению истории йосан. А для этого надо подобрать новые учебники.

«А чего ты ожидал, пень! — выругался про себя Тим, окинув библиотеку взором и убедившись, что тут кроме него никого нет. — Вперёд, выбирай свои книжонки!»

Он взял первую попавшуюся и открыл заглавный лист. Не прочитав названия, Тим оставил книгу и принялся прохаживаться среди столов. Дойдя до того самого закутка, он сел на скамейку и задумался. Взор упал на синюю закладку. Да, это определённо была её закладка. В памяти эта расшитая золотом полоска из велюра была вложена в первые страницы большой книги. Теперь нуониэль заметил, что она отмеряет добрую треть тяжёлого фолианта. «Неужели я неверно запомнил такую деталь? Если память изменяет нам в таких незначительных вещах, то что говорить о больших событиях? — подумал он. — К чему читать об истории древних времён, если их авторы точно так же могли всё неверно запомнить?»

Она появилась из-за угла совершенно бесшумно, будто и впрямь летела, не касаясь пола. Тимбер поднялся и вежливо приветствовал принцессу.

— Прошу прощения за то, что занял ваше место, — откланялся он и вышел из закутка. В узком проходе им пришлось расходиться чуть ли не касаясь друг друга. Тимбер выгнулся назад, упираясь в заваленный книгами стол. Принцесса Аниоэй, давая дорогу приподняла руки. При этом накидка из крылий распахнулась и Тимбер увидел узорчатую ткань её плотного, обтягивающего живот платья. Чёрная материя с вкраплениями дорогой нити хорошо отражала свет. Это позволяло различить тончайшие нюансы изгибов фигуры.

Тим дёрнулся, неловко повернулся и задел локтем стопку книг. Пытаясь поймать падающие тома, нуониэль случайно споткнулся о ножку стола, отчего и книги, и стол и Тим рухнули на пол.

— Вы ушиблись, господин посол? — спросила она, когда Тим вскочил невероятно бледный с выпученными глазами, и почему-то поднял руки.

— Прошу извинить, — дрожащим голосом, отозвался он. — Упали книги. Я немного неуклюж после тренировок.

Она изящно присела и стала наощупь искать упавшие тома. Тимбер кинулся помогать.

— Я слышала о ваших тренировках, — сказала она таким голосом, будто ничего ужасного не произошло. — Новости в Алиэпато распространяются быстро.

— Особенно среди фрейлин, — пошутил Тим.

— И особенно те, что касаются красивых молодых иноземцев, — улыбнулась в ответ Аниоэй.

Тимбер поймал улыбку на её крупных, неопытных чёрно-розовых губах, смешался на миг, а затем необычайно легко рассмеялся.

— Они лукавят! — отмахнулся он. — У меня та ещё физиономия! А ветки — это вообще отдельная история! Особенно по зиме!

— В таком случае, я с нетерпением буду ждать весны. Посмотрим, как запоют фрейлины, увидев вашу цветущую голову.

Она поднялась. Тим подобрал последнюю книгу у её ног. Крыло оказался совсем рядом с ним. Тонкая чёрная кожа лежала на полу, живая, чуть запылившаяся, с неровным рисунком пор.

— В ваших краях есть шкатульные картинки? — спросила она. — Мастера из числа людей изготавливают такие. В детстве у меня имелась одна с гравюрой, рассказывающей об отбытии посла-нуониэля. Я часто рассматривала её.

— Рассматривали?

— Пальцами, — пояснила она. — Ваш отец Ларий показался мне красивым. Я уверена, что вы унаследовали его образ.

Тим не ответил. Она прошлась по библиотеке, ощупывая путь среди столов и стеллажей.

— Я нахожу странными, — продолжила она, — что на другом конце света кто-то, так же как и я, не носит семейное имя своего отца.

— Вы не Тиавари? — заинтересовался Тим.

— Я принадлежу крылу Касдемини, — ответила она. — Не спрашивайте, как это работает…

— Я как раз начинаю изучение истории и культуры йосан. Мне очень интересно, как это работает.

Она резко обернулась на Тимбера и будто посмотрела ему прямо в глаза сквозь повязку и вуаль.

— Если господин посол желает получить поддержку короля, им следует предложить нечто, чего король Аханиэй сам не может добыть, — холодно заявила она, будто внезапно обиделась на что-то.

— Вы не первая, кто советует мне подобное, — сказал Тим и всмотрелся в облик принцессы, ставший внезапно очень далёким и безжизненным.

— Тогда у вас мудрые советники, — строго ответила Аниоэй.

— Не всем мудрым советникам можно доверять, — отчаянно вздохнул Тим и присел на скамейку.

Принцесса молчала, а потом приблизилась к Тиму и опустилась на скамью напротив него. Их колени почти соприкоснулись.

— Никому нельзя доверять, если живёшь в королевской Башне, — добавила она.

— В лесах то же самое. Школа, рощи, ветви… Поэтому я и ушёл в пещеру. Не выдержал притворства. Они выдумывают себе мир и живут в нём. Там нет ничего настоящего. Ненастоящие правила, ненастоящие обычаи. Всё создано ребяческим стремлением доказать, что им не страшно. А по сути все они бояться. Мой отец дал сыновьям семейное имя древнего Героя! Зачем? Дабы укрепить связь с нашей долиной? Глубже пустить корни? Добавить семье веса в глазах других родов? Показать, что мы лучше? А когда я спрашиваю: «Почему так?» — меня упрекают в ребячестве. Но разве их игры не большее ребячество?

— Вы счастливый, господин Тимбер, — мечтательно вздохнула принцесса. — У вас есть пещера. Я могу скрыться от всего этого лишь в библиотеке. И лишь на время.

— Ну меня из пещеры тоже в конце концов вытащили, — улыбнулся он, рассмешив собеседницу. — И вот я здесь: пытаюсь узнать, что же для фей самое ценное, чего они не могут получить.

— Дарналис, — ответила Аниоэй после непродолжительного молчания. — Отец упомянул о нём на вашей встрече. Я и многие другие йосан считают Дарналис наивысшей ценностью, которую нам никогда не обрести вновь.

— Признаться, я плохо помню точные слова короля в тот день, — нахмурился Тимбер. — И всё же, Лойнорикалис, это край множества лесов. Айседолис — равнины, где стоит самый большой в мире город Мидверград. Симпегалис — край сказочных равнин. Дарналис — это какая-то земля?

— Это родина, — вздохнула она. — Когда феи пришли в этот мир, у нас не было ничего. Чудовища, с телами людей и головами собак пожалели нас и позволили остаться жить на их земле. То был Дарналис. Сами дарители частично ушли на полночь, к другим берегам, где заселили неуютные болота.

— Кин? — удивился Тимбер. — Жители болот? Они не могли прийти с полудня: там море и больше ничего!

— Вы абсолютно правы, господин посол, — тяжело вздохнула она. — Там море. И больше ничего. Поэтому туда не попасть.

— Красивая легенда! — сказал Тим.

— Это не легенда! — настояла Аниоэй с некой обидой в голосе.

— А почему вы Касдемини, а не Тиавари? — быстро перевёл тему Тимбер.

— А вот это, господин посол, и впрямь легенда! — заулыбалась она. — Красивая сказка давно забытых дней, выдуманная папой, чтобы скрасить печальную слепоту единственной дочери.

Тим не находил, что ещё сказать, и поэтому решил проститься. Напоследок он попросил посоветовать ему что-нибудь о Дарналисе, и принцесса сняла с полки тоненькую книжицу в обложке из розовой кожи с цветочками. Осыпающееся посеребрённое название гласило: «Принц кин и чёрные крылья любви». Поблагодарив Аниоэй, Тимбер удалился.

— Не доверяйте ему, — сказала она, когда нуониэль находился уже у выхода. — Тому, кто советовал добыть нечто ценное для короля. Он опасен!

— Он потерял свои силы, — ответил Тим.

— Не доверяйте ему, господин посол! — чуть ли не шёпотом, повторила принцесса. — Не говорите при нём, не рассказывайте о себе, не упоминайте ни чьих имён! Увидите его — бегите! Бегите семь дней! Скачите на коне, пока тот не рухнет от бессилия! Не оглядывайтесь! Сожгите одежды! Вымойтесь трижды! Обрежьте волосы и более никогда не спите!

Фея говорила дрожащим голосом. Крепко вцепившись тонкими пальцами в дорогую материю платья, она сидела совершенно неподвижно, будто древняя статуя чёрного цвета. Тим представлял, что глаза её, перевязанные чёрной тканью, наполнены стеклянным ужасом.

Ещё раз поклонившись, нуониэль оставил дочь короля среди безмолвных книг.

Тим тщетно пытался разобраться, о чём же повествует маленький розовый роман. Но дочитав до места, где принц с головой собаки, увидев в небе Гранёную Луну, завыл, а потом выдал любовную серенаду, Тим понял, что принцесса, видимо, пошутила. «Она явно слишком умна, для подобных историй».

Остаток дня, Тимбер старался сформировать чёткие суждения о наследнице престола йосан, однако, мысль блуждала между пошлостью «чёрных крыльев любви» и цепенящим страхом в голосе девушки, предостерегающей о коварности тхеоклеменов. К вечеру, изрядно утомившись заумными мытарствами, Тимбер решил заняться иными делами и подумал о Гиди, который последнее время куда-то запропастился. В сей же момент в комнату постучали. Обрадовавшись появлению старого друга, Тим кинулся отворять. На пороге стоял слуга Нянко.

Он вволок в комнату какие-то тюки и что-то длинное, завёрнутое в тонкую кожу.

— Пожалуйте на выход, господин ниель! — лязгнул он подростковым голоском, отдышавшись.

— Не уверен, что понимаю! — насторожился Тим.

— Охота! — развёл он руками, удивившись. — С господином Тэкалиэем Адэго! Он и послал! Вот луки!

И паренёк распахнул длинный чехол, откуда торчали плечи стрелкового оружия.

— И одёжу имеем! — Нянко вывалил из тюка на кровать мягкие коричневые сапоги, штаны и что-то вроде дождевика, подбитого рыжей шерстью местных буанзу.

— Хорошо. Я осмотрю снаряжение к утру.

— Вылетаем сейчас! — пожал плечами Нянко.

— Вылетаем? — переспросил Тим. — Не думаю, что Агидаль обрадуется. Однако постой; как это «вылетаем»?

— Нет! — отмахнулся Нянко и стал складывать вещи обратно в тюк. — Про господина Агидаля не говорили! Только abubu!

— Нелюдь, значит, — буркнул Тим и вышел из комнаты.

Он постучался к Гиди, но тот не ответил. Тим приотворил дверцу и глянул внутрь: хозяин отсутствовал. Вернувшись к себе, Тимбер наспех сочинил записку, а потом подсунул её под дверь товарищу. Прихватив братский меч, Тим последовал за Нянко.

Паренёк повел Тима вверх по лестнице. Тёмной вечерней порой Тимберу с трудом удавалось ориентироваться в этажах и коридорах суровой Алиэпато. Помещения скудно освещались редкими каганцами, а неровные стены из чёрного агата не отражали огонь, а будто плавили его на тонкие струящиеся нити.

Квадратная в основании своём башня тянулась вверх почти не суживаясь. На одном из верхних этажей Нянко, наконец, сбросил с себя тюки. Парнишка остановился у двери, врезанной прямо в один из углов башни. Слуга протянул Тиму опушённую накидку, и показал, как её надевать.

Когда Нянко отворил дверь, в лицо нуониэля снежинками ударил ветер. Паренёк поднял железную коробочку фонаря и отправился во тьму. Тим аккуратно пошёл следом. Он ожидал оказаться на каком-нибудь балконе, но, выйдя за пределы башни, понял, что никаких перил или балясин по бокам нет: ступал он по промёрзшей дощатой дорожке, утопающей во мраке нарастающего вечера. Она напоминала что-то среднее между мостком, который опускают на цепях через ров замка и купальней, с которой детвора прыгает в реку. Только вместо реки под ногами зияла пустота. Краем глаза Тим заметил далеко внизу оранжевые точки — это брезжили огоньки деревушки.

На противоположном конце мостка, на фоне звёзд, возвышалась тёмная фигура боеводы Тукана. Фей разминал крылья. Когда он обернулся, в его чёрных глазах отразилось тёплое пламя фонарика. Фей протянул Тимберу подорожную суму.

— Не потеряй! — пробасил он, перекрикивая ветер. — Доверяю тебе самое ценное, что есть у народа йосан.

Тим расстегнул суму. Там лежали бутылочки с идэминельской настойкой.

— Вешай на плечо! — скомандовал Тукан. — Отойди!

Нянко коснулся плеча Тима и подал назад, почти к самой двери. Тукан освободил конец мостка, и туда тотчас приземлился ещё один фей. Он взял вещи слуги и исчез во тьме над безграничной пустотой. Сразу же на мосток опустился следующий йосан.

Крепкий коротышка неясного возраста бегло осмотрелся, затем подошёл к Тиму и протянул ему руку.

— Стайник Сэнэй! — представился он, подарив нуониэлю крепкое рукопожатие. — Поохотимся?!

— Гляди и вторь! — сказал Тиму Нянко и подошёл к стайнику. Тот встал на край мостка. Паренёк обхватил его сзади за шею и запрыгнул на спину. Сэнэй покачнулся и выругался.

— Да ты не робей! — фривольно ответил ему Нянко. — Вспять на мне полетим!

Стайник Сэнэй поправил крылья и ступил в пустоту. Тим только и услышал, как в потоках ветра отдаляясь таял воодушевлённый, слегка робкий «йохооо!» слуги. Тукан хлопнул Тима по спине и прошёл на край мостка. Тим замялся, но всё же сделал шаг вперёд.

— Нет! — скомандовал фей, указывая на меч, что Тим прижал к груди. — Тяжеловат будет. Поставь туда!

Пришлось повиноваться. Стуча зубами то ли от холода, то ли от страха, Тим на мгновение юркнул за дверь. Всего миг он находился в тепле, безветрии, сухости. И снова он вышел на мосток, обрывающийся пропастью.

— А ну-ка! — гаркнул Тукан, протянув Тиму руку.

Нуониэль достал из сумы бутылочку. Фей залпом осушил её. Пустая склянка полетела вниз, исчезая в темноте.

— Валяй! — крикнул он, и расправил широченные крылья.

Запрыгнув на спину могучему фею, Тим прокашлялся.

— Зябко нынче! — сказал на это Тукан. Однако Тим понял, что йосан просто любезничает: его пассажир дрожал как осиновый лист, и вовсе не от мороза. — Первый раз, полагаю? Ну что ж! Смотри, что такое жизнь!

И он стал падать!

Тимбера оглушил ветер. Глаза слезились от разъярённого воздуха вышины. Холод просачивался под одежды. Тело Тукана покачивалось, будто детская лодочка на волнах реки в непогожий день. Основания фейских крыльев неприятно давили под рёбра при каждом взмахе. Во тьме, Тим различал лишь чёрную землю и сизые звёзды вверху. Через некоторое время нуониэль привык к полёту, а все страхи ушли. Остались только фей и он — нелюдь из лесов. И они парили в пространстве между звёздами и землёй в полном одиночестве. Исчезло всё: тревоги, проблемы, волнения. Многие мысли, которыми Тим несомненно наполнил бы сегодняшний вечер, будто не умели летать и остались в башне. Тим не мог выбирать, контролировать, влиять. Пришлось отдаться этой истиной свободе. Так продолжалось около часа. Потом ещё и ещё.

К полуночи они приземлились у подножья другой башни. Нянко, стайник Сэнэй и двое крылатых ратников уже ждали их в окружении местных йосан. Из разговоров с феями Тимбер узнал, что эта башня называется Амвэтохэ. Сложно было не догадаться, что это составное слово переводится с ланнийского как «Горные глаза». Расспросив об этом, Тим выведал, что башня находится у подножья Ормийских гор — исконной обители варварийцев. Эту стоянку йосан используют как форпост и «наблюдают» отсюда за спесивыми и опасными горцами. Разговорившись с местными феями, Тим узнал и о многом другом: о старой разрушенной башне неподалёку, о реках, текущих в долинах горных цепей. Воодушевившись беседой, Тимбер позабыл о минувшем полёте. Он достал клочок пергамента, уголёк, и, слушая рассказы йосан, стал рисовать карту.

Тимбер отправился на боковую поздно ночью. От обилия впечатлений, сон не шёл. «Вот я и начал карты рисовать! — размышлял он, лёжа на мягкой кровати в пустой казарменной комнате. — Али зря я бросил Школу?»

Разбудили его до зари. И снова Тукан расправил свои могучие крылья и понёс нуониэля по небу. В этот раз они парили среди гор. Когда мрак ночи стал рассеиваться, Тим увидел, как каменные глыбы возвышаются то справа, то слева. Могучий йосан плавно огибал заснеженные пики. В один момент Тукан резко взял вверх. Раз за разом он напрягал крылья, чтобы подняться выше. Тиму стало сложно дышать. И вот, почти поравнявшись с горными вершинами, фей коснулся руки Тима, а потом указал в сторону. Там, над дымкой тающей темени, в холодной пустоте вышины горел слегка изогнутый луч. Он шёл снизу-вверх, плавно начинался откуда-то из дымки и так же плавно исчезал на фоне звёздной тьмы. Йосан произнёс какое-то слово, но Тим не расслышал; да и ни к чему было — он знал, что это за явление. Знал так же хорошо, как знает каждый житель Эритании. То был Пик Зари — одна из четырёх великих башен, разбросанных по миру. Эти творения древних были самыми высокими строениями из существующих. Перед рассветом, когда светило только собирается выглянуть из-за горизонта, вершины башен уже ловят солнечные лучи, отражая их причудливым сиянием. Множество легенд окружает этих великанов. Кто-то говорит, что они стоят на краю света. Другие рассказывают, что башни вовсе не касаются земли, а начинаются на облаках. А некоторые верят, что это щели на небосводе, сквозь которые видно мир, где живёт великое солнце. В Школе Тим узнал, что западная башня построена прямо в одном из городов людей, а южная — на отдалённом острове, где обитают крошечные разумные зверьки. Тим вспомнил, как однажды в детстве, отец взял его в горы, чтобы показать западную башню, ту, что возвышается над Драконьими Землями. Мало кто бывал в том непроходимом лабиринте горных цепей и долин. Каждый нуониэль знает поговорку: «Увидеть Йеннокэ[1] легко; путь найти — трудно».

Тимберу подумалось и про четвёртую башню — северную: ведь сейчас он был в полночных землях. Нуониэль аккуратно обернулся. Позади он увидел полосу света, толстую, но бледную. Казалось, она нависает над ними, пытается догнать, упасть сверху и прижать к земле. Было сложно смотреть назад, и Тим отвернулся. Он прекрасно знал, что башни видны лишь несколько минут, поэтому постарался подольше понаблюдать за восточной в Драконьих Землях и ещё разок обернуться на северную. Последняя, пусть и такая близкая, таяла быстрее и уже была еле заметна.

Через час стало совсем светло. Они летели над долинами Ормийских гор, рассматривая мелькающие внизу деревушки. В воздухе отдалённо ощущался запах дыма, напоминая, что холодный и пустой мир йосан не безграничен. Именно этот аромат чего-то знакомого и тёплого помог Тимберу заключить: полёты фей прекрасны, если длятся не более получаса.

Раздался свист. Тукан забеспокоился; накренился вправо. Тим огляделся и не поверил своим глазам: невесть откуда к ним приблизился Агидаль. Он держался за деревянный скелет крыльев из тонкой дублёной кожи. Крылья эти тянули за собой на двух верёвках парящие наверху двое йосан, подобно тому, как эллиры тянули сани кочевников.

— Эй, пенёк! — орал Гиди, приблизившись до опасного близко, — айда догони!

И, нырнув вниз, он и его «запряжённые» тягачи помчались во весь опор. Тукан погрозил им кулаком и тоже пошёл на разгон. Но гонки не вышло: вторая стая, везла бескрылого не на спине, а тягом, что давало существенное преимущество. К тому же, во второй стае феи были моложе: сам Тэкалиэй Адэго и трое его дружков. Единственным зрелым среди них был стайник с совсем неродовитым семейным именем. Пролетая мимо, он перекинулся с Туканом несколькими жестами. Судя по всему, жаловался на молодняк.

До полудня было ещё далеко, когда чёрные крылья вынесли Тима из лабиринта горных пиков на простор широкой реки. Противоположный берег резко уходил вверх обширным плато. Земная плита будто пробудилась от вечной спячки и поднялась на добрую сотню аршинов. Совершенно ровное, плато тянулось на юг до тех пор, пока не терялось в сизой дымке горизонта, изрезанного неясной линией далёких горных вершин. Земля на плато была покрыта жёлтой луговой травой и островками безлиственных лесочков.

Когда Тукан приземлился, Тим понял, что из-за сильного ветра снег не удерживается здесь; оттого и глубокая трава навевает ощущение не глубокой зимы, а поздней осени.

Паренёк Нянко и Агидаль уже ждали нуониэля. Все феи улетели, оставив с бескрылыми только двоих ратников.

— Я пытался отыскать тебя перед отбытием! — обратился Тим к Гиди; говорить было сложно — мешал ветер, жалящий колючими снежинками.

— Я видел записку, — ответил человек. — А потом появился этот дерзкий Тэкалиэй со шрамом. — он крепче подвязал дождевик, который чуть не сорвало порывом ветра. — Я думал, ты — заноза в одном месте! Но этот Тэк разговаривает, будто царь земли!

— Хватит болтать! — оборвал их Нянко, выдал луки и колчаны со стрелами. — Айда на промысел!

Нянко заговорил с крылатыми ратниками на ланнийском. Выражался он легко, будто это был его родной язык. Даже начитанный древних книг Тим не уследил за смыслом быстро-произнесённых слов. Йосан охотно отвечали пареньку, но менее лаконично и топорно. Всё же их хватило на то, чтобы и поспорить с человеком, но тот довольно резко поставил бойцов на место.

— Я в этой партии голова! — ткнув в них пальцем, заключил Нянко. — Идём на зверя по-моему! Ваше дело — следить за буанзу! Остальное мы выдюжим!

— А на кого охотимся? — поинтересовался Агидаль.

— Козули!

Партия двинулась на юг. Шли не спеша, часто отдыхая под кустами от сильного ветра. На пути зашли в лесок, где в вымоине развели маленький костёр. Нянко постоянно тянул что-то съестное из сумы, щедро делясь с гостями. Охота больше походила на отдых, нежели на какую-то серьёзную добычу пропитания. И если бы не ветер, то можно было сравнить всю затею с прогулкой по одному из садов в стенах Школы. Тим поймал себя на мысли, что и в свои пещерные годы, относился к охоте больше как к оправданию покинуть примитивное жилище, нежели как к насущной необходимости. Всё же, он волновался, что придётся стрелять в бедных косуль или в красных буанзу, если те решат напасть.

Часам к двум ветер стих. Теперь единственной проблемой стала высокая трава, пробираться сквозь которую выходило очень нелегко. Но паренёк-слуга не рвался вперёд. Побивая траву перед собой, сминая её палкой, он объяснял послам, что соглашение с кочевниками запрещает бить эллиров на равнинах Симпегалиса. Поэтому королевскую охоту устраивают только на этом плато, которое формально не считается землёй йосан.

— По закону, всё это земли варваров, — рассказывал он, жуя сухую лепёшку. — Но всё же одна башня фей тут имеется. В ней вечером и остановимся.

— Варварийцы разрешают феям охотиться на их землях? — спросил Гиди.

— Их никто не спрашивает, — ответил Нянко.

Тим и Агидаль тревожно переглянулись.

Вскоре Нянко заметил зверей: стая буанзу пробежала поодаль — красные спины едва-уловимо скользнули над мёртвой травой по правую руку. Что-то гнало их на север. Косуль паренёк увидел тоже первым: они опасливо суетились у леска впереди.

Слуга достал стрелу и почесал пальцем оперенье.

— Далеко, — усомнился Гиди. — Если только навесом.

Одно из животных отделилось от стайки. Косуля остановилась в чистом поле. Силуэт хорошо читался на фоне далёких сизых гор. Один из фей, тот, что моложе, повёл крылом и отступил шагов на десять назад. Потом он резко побежал вперёд, занёс над плечом копьё. Перед броском он расправил крылья и оторвался от земли.

Чёрное копьё, выпущенное неистовой силой, свистом разрезало воздух. Фей двигался в воздухе прямо над травой, будто замерев в ожидании. И только когда железный наконечник пронзил животное, он сложил крылья и коснулся ногами земли.

Стая косуль дрогнула и помчалась прочь. Второй йосан, матёрый и опытный, вытянул шею и стал пристально следить за животными. Он тихонько шёл боком, смотря, как косули огибают группу охотников. Потом, трижды взмахнув крыльями, он взмыл над лугом, занёс копьё и стал планировать в сторону убегающей дичи. Он стремительно разгонялся, но терял высоту. Перед самой землёй он закрутился. Крылья обернули его, превратив в вытянутый чёрный снаряд. Теперь он двигался ещё быстрее. В следующее мгновение из этого снаряда вылетело копьё, а сам фей, резко расправив крылья, остановился и спокойно зашагал по земле. Одну из бегущих косуль пробило насквозь. Копьё вылетело из неё, утянув за собой тёмную струю крови. Издали Тиму показалось, что животное ударом на секунду оторвало от земли.

Тут нуониэль увидел, как рядом в землю вонзилось резное метательное оружие йосан. Глянув вверх он заметил чёрные пятна. Одно из них пикировало на него.

— Не зевай, посол! — крикнул ему пролетающий мимо Тэкалиэй. Фей двигался невероятно быстро и Тим распознал принца только по большому розовому шраму, разделяющему лицо пополам.

— Колупай! — завопил Нянко и выпустил стрелу в небо.

Другой фей, тот, что был из стаи Тэка, резко изменил движение. Хлопнув крыльями, он остановился в воздухе в том месте, где стрела достигла наивысшей точки своего полёта и на миг замерла. Фей спокойно взял стрелу в руки и, вложив в рот, вальяжно стал падать. Приблизившись к Нянко, он стал потрясать стрелою, будто дразнил костью собаку:

— Лоший ты плут, Нянко! Курей тебе стрелять — всё мимо будет!

Паренёк бешено заорал, а потом, скинув с себя поклажу, воздел к небу три стрелы и лук.

— Троих козулей без промаху дам! — кричал он парящим феям.

— А коль не дашь? — спросил фей.

— Хмельным танцевать до упаду мне, ежели не дам!

— Экий ты зяблик! — присоединился к спору явно обезумевший от воли Тукан.

— Аль страшишься, Чиж, что самому плясать выйдет? — обратился Нянко к худощавому дерзкому фею, который всё ещё дразнил его пойманною стрелой.

Фей по имени Чиж тут же кинулся на Нянко. Тукан радостно завопил и подлетел к Тиму.

— Залезай, посол! — гаркнул он.

Не успел Тимбер опомниться, как они уже неслись куда-то, обгоняя ветер. Шли низко, аршинах в трёх-четырёх над травой. Вёл стаю дерзкий Чиж. Нянко сидел на нём, будто на коне. Все безумствовали, кричали, грозно размахивали копьями.

Тут же нагнали стаю косулей. Сидящий верхом на фее паренёк прицелился в одну.

Выстрел!

Косуля споткнулась и упала. Тим и Тукан пролетели над ней. Сражённый зверь кубарем катился по траве, из-под которой брызгами серебра рассыпались льдинки и снег.

Чиж принялся вилять, когда Нянко наложил вторую стрелу. Это вызвало бурю радости у следящих за поединком. Паренёк, держащий стрелу зубами, запрокинул голову и стал рычать от злости. Чиж кувырнулся в воздухе, отчего Нянко едва не упал. И снова зрители завыли от радости. Тим и сам почему-то закричал.

Чиж полетел волной, то опускаясь к самой траве, то понимаясь выше. Тогда Нянко отшлёпал фея луком по мягкому месту. Все взорвались хохотом.

Тело Чижа задрожало, и он стал набирать скорость. Вот, они снова поравнялись с косулями и даже стали обгонять их. Нянко пришлось стрелять назад. Извернувшись, он прицелился и пустил стрелу по косуле, над которой как раз пролетал Гиди, держась за деревянный каркас своих дублёных крыльев. Звенящая рядом стрела на миг испугала Агидаля, но бешенство охоты превратило страх в неистовое ликование.

А Чиж тем временем ушёл так высоко, что Тим едва не потерял его из виду.

В небе над плато, Чиж сложил крылья и спикировал. Он резал воздух, будто тяжёлый камень, отколовшийся от Гранёной Луны и падающий уже много дней. Нянко, обхвативший торс фея ногами, целился. Шли прямиком на зверей. До земли оставалось всё меньше. Косули быстро двигались вперёд. Зрители онемели. Тим не сводил глаз с падающих охотников. Ещё секунда. Слишком быстро.

— Они не смогу… — зашептал Тим.

Чиж и Нянко камнем обрушились на стаю и… исчезли. Одну из косуль буквально пригвоздило к земле. Остальные рассеялись. Тукан и Тим пролетели над добычей. Она лежала на самом краю плато. Оперенье стрелы торчало из шеи зверя. Внизу, под стеной обветренной скалы шли пустынные вересковые луга, превращавшиеся вдали в берег Найноэльского моря. Над лугом витала чёрная точка — Чиж и Нянко. Они казались маленькими, на фоне серо-белого пейзажа безмолвного севера. Нянко размахивал руками, кричал, но бескрайние просторы поглощали радость этого ничтожного живого существа.

Встали на отдых. Тим подошёл к краю плато и посмотрел, как дикие феи расслабляются в полёте, расправив крылья против ветра. Нянко и Гиди копошились у мёртвой косули и что-то радостно обсуждали. Тимбер же пытался различить на горизонте воду. Он знал, что где-то там начинается море, воды которого омывают и родные берега. Однако, тоску по родине замещало другое чувство, новое и неясное. Некий второй возможный путь. «Либо на полдень, либо здесь», — подумал Тим, не решаясь точнее объяснить себе о чём именно эти мысли.

Снова выдвинулись на юг, но не более чем через полчаса их подобрали экипажи. Из-за высокой травы возникли три повозки. Лошади были низкорослы и пушисты, а люди белокожи с большими глазами и светлыми волосами. Они были варварийцами, но их одежды говорили, что это не крестьяне и не те, кто заняты ратным делом или морским разбоем. Нянко объяснил гостям с юга, что это хейльгды — монахи, служащие культу фей в народе варваров.

— Думал, варвары покланяются только своим тёмным богам, — шепнул на это Гиди.

— Горцы — ярые свободолюбцы, — ответил Нянко. — Всяк у них молится, кому желает.

— Неужели большинство, враждебно настроенное к йосан, не хочет перерезать этих хейльгдов? — спросил Тим.

— А коль и хочет? — пожал плечами Нянко. — Но горцы чтут мир духов. Хейльгды живут в обители Пегасс вместе с феями. Вы заразумейте: горцы не будут убивать нелюдей! То неугодно миру духов! Убивший духа или abubu наводит порчу на себя и на свой род.

— Но ведь раньше были войны между феями и варварами! — удивился Тим.

— Так, то как война! То дело иное! Тогда ведуны объявляют, что, мол, можно! В такое время это не в запрете. А вот чтобы без ведунов… Без войны… Этого они побаиваются.

Обитель Пегасс оказалась очередной башней фей: высокой, с мостками, уходящими в пустоту на верхних этажах, с жердями, торчащими под окнами. Открытая всем ветрам твердыня вырастала из густого сада, застроенного землянками и избушками. Даже зимой, когда деревья и кусты стояли нагими, Тим ощутил всю уютность этого монастыря. Территория, огороженная стеной не выше колена, была тщательно ухожена. Удивляло, что воинствующие морские разбойники могли столь трепетно отнестись к почитаемому месту; сделать хорошо нечто, не подразумевающее убийств и грабежа.

Расположились в нижних этажах башни. К ночи одну косулю зажарили, а вторую подали сырой. Случился целый пир. Чиж пил что-то кислое и хмельное, а потом танцевал до упаду на столе, наступая в лужицу крови, перетекающей через край подноса с грудой свежего мяса. Проигравший пари фей вовсе не досадовал на неудачу, хоть Нянко и истязал его брагой до полусмерти.

Башня гудела долго. Местные йосан и горцы, уставшие от строгих будней, кутили, что было мочи. На Тима они поглядывали с интересом, но вежливо, как бы давая понять, что нелюди им не чужды, и ничего особенного в его веточках они не видят. Потом, наполнив кубок до краёв, поднялся боевода Туканэй.

— Летит король Аханиэй Тиавари! — громогласно произнёс он.

— Летит король! — вторили ему наперебой пирующие поднимая кубки!

— Полёт славному принцу Тэкалиэю Адэго! — снова забасил Тукан.

— Полёт! — закричали все. Особенно громко звучали голоса фей из стаи Тэкалиэя.

— Дружки, — наклонившись к Тиму, тихонько сказал помощник боеводы, мускулистый стайник Сэнэй, кивая в сторону буйных йосан. — Чиж, этот дерзкий. Ты и сам видел, господин посол. Второго звать Воро. Огромный и тупой. По правую руку от принца сидит стайник Мижуэй Адэго.

— Брат? — спросил Тим.

— Едва ли, — отпив, ответил Сэнэй. — Принц даровал ему своё семейное имя за верность. А потом сделал стайником. А слева от принца Маркиэй Диого — командующий дюжиной. Однако, вы не переживайте, если не запомните все эти имена.

— Стайник Сэнэй, разъясните мне, почему семейное имя отца принца было Энитан, а сам принц Адэго, — попросил Тим.

— Проще объяснить появление Гранёной Луны или сияние Пиков Зари, мой дорогой посол! — хмыкнул Сэнэй. — В общем, принцу Тэку больше по душе не имя отца, а имя своего далёкого предка — Алманэя Адэго. Его ещё называют Первым. Он собрал фей, одолел народ пику и провозгласил Симпегалис своей землёй.

— Так принц считает себя наследником истинного древнего короля, — сказал едва слышно Тим.

— Сложно понять, которое из крылий должно править, — пожал плечами Сэнэй. Тиавари, Адэго, Дарсиэ… Столько их… Время отравляет нас, и мы жаждем власти. Печально. Но, после потери Дарналиса…

Он замолчал и, тяжело вздыхая, наполнил кубок себе и Тиму.

— Вы считаете Дарналис наивысшей ценностью? — спросил нуониэль.

Сэнэй стукнул кубком по столу и вскочил.

— Посол с полудня, хочет знать, — громогласно заговорил он, — что для йосан ценнее всего!

Феи повставали и расправили крылья. Чёрные, весёлые и хмельные они толкались, задевали крыльями бутылки и тарелки с едой. Кто-то весело упал. Принц Тэк взмыл на стол.

— Крылья! — завопил он так, что шрам на его лице побелел.

— Крылья! Крылья, — гудели остальные.

Но тут принц швырнул в кого-то кубок, а потом схватил и бутыль. Он запустил её в кого-то ещё и стал бесновать, топча блюда и тарелки гостей. Вскорости все смолкли.

— Нет! — зарычал Тэк. Его шрам налился кровью, стал пульсировать. — Блаж! Блаж, крылья! Гляньте на них! — он указал худощавым пальцем на горцев. — Они знают цену вещам! Имя! Да! Имя — ценнее глупых крылий и Дарналисов! И жрать вам всем лысых собак!

И он набросился на Чижа с кулаками. Их кинулись разнимать. Принца оттащили, но он ловко высвободился из рук держащих, снова забравшись на стол. Подняв кулак вверх, он пылким взором окинул пирующих.

— Летит король Аханиэй Тиавари! — воскликнул он, но так язвительно, что никто ему не вторил.

— Принц Тэк, опомнитесь! — хмуро заявил боевода Туканэй.

— Но и время летит! — обернувшись к нему, продолжал смутьян. — Крыло Касдемини!

Всё смолкло. Люди не шевелились, а феи опасливо переглядывались. Соратники Тэкалиэя оказались отделены от боеводы Тукана и его йосан. Тим почувствовал, как стайник Сэнэй медленно положил ладонь ему на плечо.

Принц повернулся к нуониэлю, взял кубок у него из рук, вознёс над головой.

— За принцессу Аниоэй! — возгласил он, просияв неестественной улыбкой. — За ту, над чьей красотой не властно время! Да воссияет наследница Крылий Власти светом во тьме! Аниоэй!

— Аниоэй! — подняв кулак над головой, воскликнул Тукан. За ним и остальные стали кричать, звенеть кубками и снова пить. Менестрели принялись наигрывать весёлый мотив.

Через некоторое время, когда, казалось, все уже позабыли о случившемся, Тим, прохаживаясь по зале, сам того особо не желая, оказался перед Тэкалиэем.

— Позвольте благодарить вас за охоту, принц, — с поклоном, сказал Тимбер.

— Для меня честь, показать чужеземцу наши обычаи и ценности, — ответил тот с несвойственной ему галантностью.

— Вам это удалось!

— Показывать у меня выходит лучше, нежели говорить! — с улыбкой заметил он.

Тим подумал, что этому существу пришлось заново учиться улыбаться, после того, как лицо его обезобразил столь страшный шрам.

— Мне ваша речь понравилась, — тоном мастера Школы заметил Тим. — Вы очень хорошо сказали о том, что именно для вас ценнее всего.

— А ты умеешь смотреть сквозь слова и сквозь говорящих, — не без уважения отметил принц. — Хотел бы и я так.

— Этому можно научиться!

— Нет у меня времени учиться! — хмуро оборвал разговор принц и двинулся к своим соратникам.

Спал Тимбер плохо. Мысли метались от мёртвых косулей до живых, двигающихся чёрных крыльев. Неестественные лица фей, их громадные тюленьи глаза с нечитаемым выражением тревожили, пугали. Вспоминались пухлые двухцветные губы и их плавный переход от угольно-чёрного по краям к нежно-розовому в центре. Мелькала дорогая узорная ткань, обтягивающая изгибы фигурного силуэта. Немые звуки складывались в названия благородных фейских родов. Несколько раз Тим вскакивал, в ярости оттого, что шрам на лице совершенно не сходится с повязкой на глазах. Нуониэль шёл к двери, где стоял бочонок с водой, зачерпывал оттуда половником и обильно пил. Помогало ненадолго.

Проснулся посол одним из последних. Гости куда-то разбрелись, а местные с утра занимались своими делами, обращая мало внимания на охотников. От Агидаля Тим узнал, что лететь обратно пока не планируется: все отдыхают от пиршества. Слоняясь по башне и пустому саду, Тимбер встретил настоятеля обители. Когда тот упомянул библиотеку, Тим попросился отвести его туда.

— С собранием башни Алиэпато нам, конечно, не сравниться, — сетовал пожилой йосан скрытый под пыльником с капюшоном. Он отворил дверь в одну из комнат третьего этажа башни.

— Я уверен, что в вашем собрании точно нашлось место книгам о крыле Касдемини, — намекнул Тим.

— Если вы о «Принце кин и чёрных крыльях любви», то она сейчас на руках! Очень востребована среди наших послушников-горцев.

— Я не знал, что она про Касдемини.

— Прямо там об этом не говориться. Но и так понятно, что к чему.

— Не уверен, что улавливаю вашу мысль.

Настоятель присмотрелся к Тимберу, хмыкнул и стал ворошить полки с книгами.

— В таком случае вам стоит ознакомиться с трудом некоего Мафросия Волка. Он изучал предания собаколюдей.

И настоятель протянул нуониэлю тонкую книжечку в зелёной обложке.

— Развлекайтесь, господин посол, — сказал настоятель, уходя. — Я распоряжусь насчёт обеда.

Тим взялся за чтение. Мафросий Волк разбирал сказания и легенды народа кин, упоминал какие-то важные даты, рассказывал об источниках своих изысканий. Всё это навивало зевоту. Тим подумал уже бросить, но ему принесли обед и уходить из библиотеки получилось бы неловко.

Примерно через час, Тим наткнулся на упоминание дамской легенды «Принц кин и чёрные крылья любви». Закатив глаза, он протяжно выдохнул. И только тут взор подметил слово «Касдемини». Тимбер стал жадно поглощать текст.

«Напрямую семейное имя возлюбленной не упоминается, — писал исследователь, — но то, что она именно Касдемини, не вызывает сомнений. В описании охоты, автор говорит, что на знамёнах принцессы изображены солнце и радуга. Все исследователи до меня считали, что это вольность, присущая дамским легендам. Глупцы! В тексте также прямо говориться, что принц воспылал чувствами, когда посмотрел ей в глаза. И здесь мои предшественники списали всё на романтизм. Глупцы вдвойне! Если мои данные верны, то легенда повествует о времени до Великого Горя. В культуре фей это зовётся Потерей Дарналиса. А судя по всему, род Касдемини тогда был широк и не казался чем-то особенным. Касдемини — это не такой род, как, скажем, Фидиен, Адэго или Эуан. Касдемнини — это больше титул, особенность. Такое семейное имя давали детям, рождённым с необычными глазами, красота коих затмевала и солнце, и радугу. Впрочем, «casdemini» со старофейсого и означает «радуга»! Вот поэтому-то каждый, кто посмотрит в глаза Касдемини, тут же окончательно и бесповоротно влюбится! В старых вариантах легенды такие глаза именуют «инмари», что с ланнийского можно перевести, как «драгоценная радуга». Драгоценная! Как камни! Зная всё это, становится понятно, почему некоторые рассказчики иносказательно называют глаза Касдемини — камнезорами. Впрочем, связь между глазами и камнями мне ещё до конца неясна. Спишем это на чудаковатость фей».

Тим ожесточённо захлопнул книгу. Вспомнилась красивая синяя закладка принцессы Аниоэй, отмечающая то начало книги, то середину. Тим схватил кубок с водой и ожесточённо швырнул его в стену. Потом он несколько раз ударил кулаком по латунному подносу. Остатки еды попадали на пол, а тарелки и блюдца перевернулись.

С тех пор Тим почти не разговаривал с окружающими. По прибытии в Алиэпато он спешно простился с принцем Тэкалиэем, поблагодарив его за охоту настолько сдержанно, насколько позволяли приличия.

Первым же делом Тимбер отправился в библиотеку. Нуониэль тут же проверил дорогую закладку: она лежала ближе к концу фолианта. Тим бесцеремонно выхватил матерчатую полоску, крепко сжал её в кулаке и стал расхаживать между заваленными книгами столиками в ожидании Аниоэй.

Она не явилась.

Около полуночи, Тим отчаялся и ушёл. Он стал бродить по коридорам чёрной башни, но так никого и не встретил. Решив, что он ведёт себя глупо, юный посол сдался. Но внезапно с ним случилось наваждение: он ощутил на лице лёгкое дуновение сквозняка. Спешно миновав несколько этажей и коридоров, он остановился перед боковой дверью на мосток, обрывающийся над пропастью. Дверь была приотворена. За ней холодела ночь.

Выйдя на шаткие доски, свистящие в высоковетренных порывах, Тим увидел на самом краю трамплина знакомую фигуру. Она стояла спиной к нему; чёрная, на фоне чёрного неба. Отблески факелов у двери играли жёлтыми слёзками на обтянутых кожей суставах её крыльев. Плеч смутно касалось голубоватое сияние, взявшееся неизвестно откуда.

— Принцесса Аниоэй, — произнёс он, стараясь дышать ровно, чтобы голос не дрожал. — У меня ваша книжная закладка.

Она вздрогнула. Голубоватое сияние исчезло, а принцесса оглянулась. Ни повязки, ни фаты Тим не увидел. Её большие глаза были закрыты, и сквозь чёрную кожу век пробивался этот яркий свет, как будто прямо в черепе девушки зажгли стеклянные фонари.

— Позвольте мне пройти в башню, господин, — холодно попросила она.

— Я вам помогу, — ответил он, протянув руку, но не двигаясь с места.

— Если вы не отойдёте, мне придётся прыгнуть вниз.

— Я прыгну следом, — твёрдо заявил Тим.

— Я не боевода Туканэй, — ответила она, разматывая свою повязку и накладывая на глаза. — Мои крылья не выдержат двоих.

— Вы пробовали?

— Прыгать в пропасть, дабы впечатлить даму — глупо! — произнесла она.

— Я под впечатлением от вас уже давно, — сказал Тим, чувствуя, как дрожит его голос и он сам. — Почему же вы отказываете мне в возможности впечатлить вас?

Гордо стояла принцесса йосан на краю бездонной пустоты. Ветер старался вырвать помост из стены башни, но Аниоэй сохраняла спокойствие.

— Вам не удастся впечатлить меня, господин нуониэль Тимбер Линггер. Как бы вам этого не хотелось… И как бы сильно этого не хотелось мне. Мои глаза и моя зрячесть — хорошо-охраняемый от чужаков секрет. Вы раскрыли его. Но вы и представить не можете, насколько это опасно.

— Ваша тайна в надёжных руках, госпожа Аниоэй, — с поклоном, ответил Тим. — И, если ваши глаза так же прекрасны, как говорят легенды; мне остаётся лишь надеяться, что однажды я смогу в них посмотреть.

Она молчала. Потом подошла совсем близко. Её прямые волосы бунтовали на ветру, касались его щёк.

— Поверьте, юный друг, — прошептала она, — посмотрев в камнезоры, вы не обретёте ни радости, ни счастья, ни спокойствия. Мои глаза — гнёт. Мои глаза — пытка. Мои глаза — терзание.

[1] Йеннокэ – (лан.) Пики Зари

Глава 13 «Окаменелости»

Всё утро Тимбер провёл в комнате. Около полудня прогулялся до библиотеки. Подкравшись на цыпочках, юный посол прислушался: из хранилища знаний доносился шелест страниц. Бесшумно удалившись нуониэль провёл остаток дня затворником. Он лежал среди бардака и кончиком ножниц передвигал по полу четыре крохотных семечка. Щели меж половицами казались огромными. Сухие семена могли упасть туда и затеряться. Но Тиму было всё равно.

На следующий день Тимбер перестал чувствовать себя спокойно даже в комнате. Выбравшись на нижние этажи, он стал бесцельно бродить, стараясь не попадаться на глаза слугам и редким феям из числа охраны. Он не без интереса осмотрел причудливое основание Алиэпато. Агатовые плиты внешних стен крепко стояли на необработанных чёрных камнях. Был ли это тот же минерал или нет, Тим не смог понять.

— Али что требуется, господин? — окликнул посла Нянко, забредший в один из нижних коридоров с пустой корзиной: видимо где-то тут находилась кладовая.

— Всё в порядке, — ответил Тим. — Решил взглянуть, что внизу.

— А всё как обычно! — ответил слуга и шмыгнул красным носом.

— Обычно-то под дворцами и замками остроги…

— Эх… — почесал затылок Нянко, — У нас тут капуста есть, сало. Репы ещё осталось…

— Хорошо, когда нет нужды в тюрьме, — заметил Тим.

Они вместе тихонько пошли вперёд.

— Ах то если пленников держать! — догадался парнишка. — Таких у нас особливых кладовых нет! Коль кого требуется изневолить, так на мостки сажают. Помните, откуда на охоту вылетали? И то хуже любой темницы! Сидишь, яки на воле, а уйти некуда! Лишь вниз — насмерть!

— Пленный йосан может улететь, — пожал плечами Тим.

— Ох, господ-то почто неволить?! — удивился Нянко. — Да и коли случиться: попросту в комнату егоную посадють и шиш!

— Посадят в комнату, как дочь Аханиэя… — вздохнул Тимбер.

— Эк, тут другое! — потряс рукою в воздухе слуга. — То ей для сохранности приписано: как немощной. То — другое. Да и не было у нас, чтоб господина в неволю сажали.

Они прошли некоторое время молча.

— Разве что… — начал Нянко и задумался. — Но то давно случилось. Ещё я не родился.

— Я не слышал этой истории, — заметил Тим.

— А нету здесь истории! — хмыкнул парнишка. — Как умерли родители господина Тэкалиэя, так его и посадили под замок. Токмо, он в ту пору младенцем был. И держали его под замком всего ничего! Лишь пока раздумывали над тем, что с ним дальше делать. Для его же безопасности.

— Судя по шраму, им не удалось его обезопасить, — добавил Тим.

Выйдя через главный вход на парадную лестницу башни, Тимбер и Нянко увидели Тэкалиэя. Фей, в неряшливо-накинутых рыжих шкурах стоял, опираясь локтем на резные каменные перила. Одно из крыльев он расправил так, что оно застлало несколько ступеней.

— Я переживаю, что вы пропускаете тренировки, господин посол, — не глядя на нуониэля, произнёс Тэк.

Глотнув из бурдюка, фей провёл перед лицом ладонью и посмотрел на Тимбера чёрными глазищами.

— Если я не тренируюсь в Большом Доме, это не значит, что я вообще не тренируюсь, — ответил Тим таким тоном, что слуга Нянко кашлянул в кулак, отвесил господам по глубокому поклону и спешно скрылся.

— Я должен вас ещё кое-чему научить, — надменно произнёс Тэк, с прыжка вспорхнул над лестницей, а затем улетел вдоль стены к Дому.

Через несколько минут Тимбер вошёл в обитель воинов и, взирая на всех испепеляющим взглядом, уверенно прошагал до тренировочной комнаты. Там, на циновках стоял Тэк с деревянным мечом. Тим подошёл к штативу с оружием.

— Я наблюдал за тобой, — дерзко начал фей. — Похоже, кроме того начинающего выпада ты толком ничего не умеешь. Я это исправлю. Научу тебя правильно видеть время.

Тэк поднял палец, как бы прося у противника обождать, и отошёл к столу. Там он залпом осушил две кружки идэминельской настойки и по-мужицки вытер рот.

— Начнём! — выпалил он и сделал несколько странных движений, быстро подходя к Тиму.

Нуониэль не успел сообразить, и отступил. Потом он уличил мгновение и напал на фея. Деревянный меч не достиг цели: юркий черныш с лёгкостью парировал атаку и приложил меч к шее врага. Толкнув побеждённого в грудь и крикнув «Снова!», Тэк двумя ловкими кувырками вернулся в центр зала.

Фей обернулся вокруг, и крылья окутали его, словно кокон. Тимбер, широким взмахом руки поправил свои веточки, а потом ещё и головой тряхнул немного, давая им разложиться на спине чуть пышнее и красивее. Тэк на это как-то кривенько улыбнулся.

Зарычав, Тим ринулся в атаку. Фей снова без труда отбил её и ткнул мечом в спину нуониэля.

— Смотри внимательно! — скомандовал фей, и приготовился к атаке. — Угадай, с какой стороны ударю!

— С левой! — нетерпеливо зарычал Тим; лицо его покраснело, а тело тряслось от бешенства.

— Почему?

Тим на секунду задумался.

— Меч отведён чуть вправо, — наконец ответил он. — Так удобнее.

— А если я сменю позу?

— Тогда ударишь справа! Ты перенёс меч.

Фей снова сменил позицию.

— А теперь? Не знаешь? А всё потому, что ты не можешь понять, как мне удобнее бить. И пока ты думаешь!

Он резко двинулся вперёд и коснулся кончиком меча груди Тима.

— Я уже победил! — закончил Тэк и вальяжно отступил. — Твоя задача — заставить противника думать о том, что ты собираешься делать. Покажи ему, что готов атаковать, а потом покажи, что готов бить с другого угла. Опытные воины моментально оценивают ситуацию. Ты должен опережать их! Скармливать им свои ложные намерения быстро. Чтобы они не успевали понять, как действовать. Запутавшись, они сделают необдуманный ход. А любой необдуманный удар — лишний.

— Так значит вы не используете в бою магию времени? — неуверенно спросил Тимбер.

— Нет никакой магии времени! — отмахнулся Тэк. — Да, мы можем остановить свои мысли в мгновении и рассмотреть позу противника детально. Для врага пройдёт миг, а для нашего сознания — сколько угодно часов. Но это не главное! Когда я был новичком, я подолгу размышлял над намерениями врага. Потом мне хватало самую малость. Суть — внимание и опыт. Больше сражайся!

И фей снова приготовился атаковать. Тим насторожился, выставил меч перед собой, но, так и не поняв, что собирается делать противник, сам совершил выпад. Тэк вошёл с ним в клинч, вывернул руки и повалил на пол.

Тимбер и сам не отличался широкой костью, но фей Тэкалиэй был и ниже, и худее. Да, его рельефные мускулы и выпуклые жилы свидетельствовали об усердных тренировках и презрении к комфорту. Однако данное ему природой тело имело пределы развития. Тиму стало немного совестно, когда он, используя грубую силу, бросил фея на циновки.

— Чем больше лишних движений, тем меньше движений, которые могут убить, — спокойно произнёс Тэк, будто и не заметил своего временного поражения. — А убивать — цель!

Он отпихнул Тимбера, поднялся на ноги и, подойдя к столу, осушил ещё одну кружку настойки.

— Я хочу защищаться, а не убивать! — ответил ему Тим.

— Всем плевать! Не убьёшь — не победишь!

— Откуда шрам? — внезапно спросил Тимбер.

Фей замер. Он поставил пустую кружку на стол и медленно обернулся, вперив в нуониэля свои стеклянные глазища.

— Откуда он? — повторил Тим. — Это был другой фей?

Тэк не двигался; будто превратился в статую.

— И ты не убил его, верно? — продолжал Тим. — Забавно!

Тэк издал яростный крик и в бешенстве кинулся на Тимбера. А тот ловко прильнул к полу, и, покатившись вперёд, сбил бегущего с ног! Фей распластался на циновках, но быстро сообразил, что случилось и перевернулся на спину. Однако, Тимбер уже возвышался над ним, тыча концом деревянного меча в беззащитную чернокожую шею.

Яростным ударом, фей выбил оружие из рук нуониэля. Тим подумал, что Тэк желает продолжить бой, но йосан неспешно поднялся, поправил смятые крылья и молча покинул комнату.

— Чего ты добиваешься, Тэкалиэй? — крикнул ему вослед Тимбер, но гордый господин исчез, не обратив внимания на вопрос.

Тим яростно швырнул тренировочный меч на пол, и хотел было громко выругаться, но тут в зал вошёл боевода Тукан. Он вальяжно облокотился плечом о косяк, скрестил ноги и хорошенько глотнул из бурдюка.

— Я всю жизнь думал, что самые знатные выпивалы, это люди, — пробурчал нуониэль, не глядя на фея.

— Люди пьют, чтобы забыть о времени, — ответил Тукан, — мы пьём, чтобы помнить о нём.

— Что я здесь делаю?! — всплеснул руками Тимбер.

— Учишься побеждать.

— Убивать, — поправил Тим. — Принц Тэк называет это «убивать»! Я не воин!

— Всем плевать!

— Да, благодарю, я это уже слышал! Слишком много учителей развелось!

Тим направился к выходу. Когда он поравнялся с Туканом, тот схватил его за руку.

— Это я попросил принца провести урок, — сказал фей. — И дело вовсе не в технике владения мечом или в навыках предугадывать движения.

— Не утруждайтесь! — одёрнув руку, зарычал Тимбер. — Вам не идёт роль мудрого учителя, кто говорит загадками. Я таких повидал: дрянной народец! А что до ваших уроков: всё и так ясно. Вы опасаетесь принца Тэкалиэя. Видимо, как и остальные. Что же вас так пугает? Его ненависть? Или его желание править?

— А вы очень умный молодой нуони, — удивившись, сказал Тукан. — У вас есть шанс в Алиэпато.

— Да ваша чёрная груда камней ещё хуже Школы! — процедил сквозь зубы Тим и покинул тренировочную комнату.

Он вышел на стену. Солнце, бьющее из-за спины, плавило гладкую поверхность башни. Изгибистые блики щипали глаз. От хрустального снега под безоблачным небом всё горело ослепительной яркостью. Чудом, Тимбер разглядел подъезжающих к избушкам подле башни кочевников.

Около трёх десятков погонщиков и вдвое больше эллиров остановились посреди деревушки. Не помня себя, Тим добежал до башни, юркнул в узкую дверцу, сбежал по внутренней винтовой лестнице к парадному входу и, не боясь поскользнуться, сломя голову слетел по ступеням до заледенелой дорожки, ведущей к домикам.

— Abubu! — приветствовали встречающего кочевники. Тим увидел, как с гордых животных спешиваются знакомые погонщики. Вот Ману машет рукой, а вот улыбается молодой Инош. Степенный Тук слегка кивнул головой и продолжил набивать старую трубку коричневой травой из кисета.

— Ниэль! — вскинув руки, закричал спешивающийся с могучего Киину Канго, когда Тим пробился к нему, расталкивая серых рогатых животных.

Не отвечая на приветствие, Тим обнял предводителя кочевников.

— Будет, будет, abubu! — Канго похлопал нуониэля по спине. — Я рад, что ты не умер от скуки в этой башне!

— Благодарю тебя, за то, что вытащил из реки! — поклонился Тим.

— Не дело! — отмахнулся Канго. — Если бы не Гроа, то мои старания были бы зря!

— Мы были на охоте! — затараторил Тим. — На полдень за горами. Я летел на Тукане. Инги дал мне книги о вашем языке! Я тренируюсь с воинами!

— Время зря не теряешь! Хорошо, что тебе тут нравится.

— Нет! — отрезал Тим. — Тут отвратительно! Мне срочно надо куда-нибудь укатить! И с королём поговорить надо! Всё так навалилось! Ты надолго?

— Уедем сегодня же! Но нам хватит времени поболтать! Где Нянко? Пусть соберёт на стол! А ты, Тим, поспеши к Инги! Скажи — гости здесь!

Тим воссиял улыбкой и рванул в башню. Кочевники улюлюкали и кричали ему «abubu!», на что Тим оборачивался, корчил страшные рожи и весело тряс веточками, изображая дикую тварь.

Через полчаса нуониэль трапезничал в комнате Инги, слушая вести, принесённые Канго с севера Симпегалиса. Помощник главаря кочевников Ману часто дополнял рассказ незначительными деталями. Говорил он при этом на языке кочевников. Всё же, Тиму удавалось иногда угадать смысл слов. Молодой Инош внимательно слушал старших не перебивая. Сам старый Инги часто задавал вопросы и вообще, интересовался тем, что происходит на севере.

— Теперь идём в Тон, — закончил Канго.

— Не думаю, что в это время года ты получишь добрую цену за эллиров в Приречье, — заметил Инги.

— Ты же знаешь, Ингирэй, у меня другие планы, — ответил главарь кочевников, отпив горячего мясного бульона. — И этот переход не исключение.

— Ах вот в чём дело, — почесал подбородок Инги и прищурил свои большие чёрные глаза. — И что же ты придумал?

— Ты хорошо сказал про худую цену. Мне нужны новые люди!

— К тому же, то, что ты задумал, — зашептал первый советник, — потребует и продовольствия.

Поняв, что разговор подходит к концу, Тимбер спросил:

— Эти земли Приречья, куда вы собираетесь, близко к Лироди?

— Канго отправляется к реке Маго, — пояснил Инги. — Она впадает в южную часть Змеиного моря. Не то чтобы это ближе к Лироди, чем мы…

— Зачем Лироди? — спросил Канго.

— Хочу отправить Агидаля домой. Он здесь и так не по своей воле. Да и вряд ли нам улыбнётся удача в деле с королём.

Канго обсудил с Ману идею взять с собой пассажира.

— Агидаль мог бы отправиться с нами, — сказал он после. — Там я посажу его на лодку. По морю он доберётся до предместий.

— Благодарю тебя, Канго, первый воин лона Хокк! — радостно произнёс Тим. — Пойду сообщу Гиди. Не переживайте, он быстро соберёт вещи!

— Ты и сам не трать много времени на сборы, ниэль! — улыбнулся Канго Тиму, когда тот уже стоял у двери. — И не смотри на меня так! Я вижу, что тебе нужна дорога! На счёт разговоров с королями не переживай: верну тебя в Алиэпато через несколько дней. Инги присмотрит тут за всем, пока нас не будет.

Тимбер с мгновение постоял у двери, озирая всех хитрым взглядом, а потом стрелой вылетел в коридор и сломя голову помчался вверх по лестнице.

Прошло совсем немного времени, а караван оленей уже шёл на юг от чёрной башни. Из разговоров кочевников, Тим понял, что до поселения Тон, что на реке Маго, четыре дня пути верхом. Дорога обещала быть сложной, но чарующе-увлекательной. Однако Канго и Ману вели себя подозрительно тихо. Не успел Тимбер достаточно встревожиться по этому поводу, как всё прояснилось само собой. Главарь погонщиков остановил караван и выехал вперёд. Привстав в седле, он громко произнёс речь. Он рассказывал о пути до поселения Тон и о чём-то ещё, что Тим не смог перевести. Всё же последние слова нуониэль понял отлично: сам Канго не собирался в Приречье.

И только Тимбер воспылал негодованием, граничащим с обидой, как вперёд выехал молодой Инош и стал громко ругаться. Речь юнца звучала раздражённо, досадливо.

— Не бойся, Инош! — рассмеялся в ответ Канго. — Я оставляю тебя за главного!

Услышав такое, молодой кочевник остолбенел.

— Поведёшь эллиров. Но только до Тона, — добавил Канго, подъехав к Иношу. — Обратно главным будет Ману. И прислушивайся к Туку: я всегда так делаю!

— Нет, не делаешь! — донеслось из рядов ворчание старого погонщика.

Кочевники засмеялись. Канго же подъехал к Тимберу.

— Теперь все идут на восход, а мы с тобой на закат, — сказал он нуониэлю и спешился.

Подойдя к Агидалю, Канго подал руку помощнику посла.

— Я буду помнить, как мы дрались с воинами Паву на пути по Симпэ-Эрэсту, — сказал предводитель. — И я не забуду, как ты заботился о друге, когда он болел. Ты достойный человек, Агидаль с полудня. Желаю тебе не сойти с ума от жаркого солнца и от сидения на стульях.

Агидаль ухмыльнулся и заключил Канго в крепкие объятья. Тот похлопал помощника посла по спине и снова вскочил на Киину. Когда и Гиди вернулся в седло, нуониэль и человек встретились взглядами.

— Так вот как ты решил от меня избавиться, — посетовал Гиди.

— Если мастер Инран тебя ещё куда пошлёт — посылай ты его! — ответил Тим.

— О да! Этот трухлявый пень задолжал мне отгул по крайней мере до следующей зимы.

— Не дай ему снова пустить корни в твою жизнь, — как-то грустно произнёс Тимбер. — Ты теперь как-никак помощник посла.

— Да уж, обзавёлся связями на самом верху! — ухмыльнулся Гиди.

Погонщики двинулись на восток. Человек и нуониэль стояли посреди медленного потока рогаты животных.

— Я постараюсь вернуться к осени, — опустив взгляд и сминая напряжёнными руками поводья, добавил Тим. — И скажи им…

— Ох, я скажу им! — закивал Агидаль, наблюдая за ветвистыми рогами десятков оленей. — Я им всё скажу…

Помощник посла цыкнул своему эллиру, и тот влился в общее движение каравана.

— Эй, Канго! — обернувшись, закричал Агидаль. — Если потеряешь это полено: поищи в ближайшей пещере!

— Уж я-то точно знаю, где тебя искать, старый кутила! — завопил Тим. — В первом попавшемся развратном доме!

Гиди скорчил рожу, а потом приложил палец к губам. Уже отвернувшись, он помахал рукою над головой и исчез в толпе кочевников. А через несколько минут, Тим и Канго остались одни, среди бесконечных просторов северной степи.

— Что такое развратный дом? — спросил Канго.

— Лавка, где можно купить жену.

— Купить? — удивился главарь.

— На время, — пожал плечами Тим.

Предводитель задумался и повернул Киину на запад. Эллир Тима послушно побрёл вслед. Нуониэль молча покачивался в седле, не поднимая взгляда. Внезапно Канго остановил Киину и огляделся.

— Какое имя у этого дня? — спросил он невесть у кого.

— Двадцать шестое вьюговея, — произнёс нуониэль, посчитав в уме.

Предводитель нахмурился.

— Точнее, год три тысячи шестьдесят девятый от Первого Восхода, — добавил Тим. — Или две тысячи триста тридцать четвёртый Второго Миропорядка. Как тебе больше нравится…

Почесав голову главарь кочевников заявил:

— Или год первый с Начала Нового Пути!

— Пути?

Но Канго лишь сверкнул радостной улыбкой, поддал Киину в бочину и рванул вперёд по уже размокающему от тёплого воздуха снегу.

— Начало Нового Пути! — задумался вслух Тим. — Это хорошо!

И он погнал благородное животное вперёд, вслед обезумевшему от свободы другу.

Так нуониэль Тимбер Линггер из Линггерийской долины и Первый avilu лона Хокк Канго из Пути Дракона двинулись на запад. Предводитель то гнал во весь опор, то пускал скакуна шагом. Он часто срывался и вёл Киину большим кругом. В первый раз, когда, обогнув полкруга, Тим понял, что они скачут в обратном направлении, нуониэль встревожился. Но, замкнув круг, Канго вернулся на прежний курс, а Тимбер, поддавшись новому чувству беспечности, возрадовался и закричал, вскинув руки в стороны, ловя последние холодные ветра тающей зимы.

Канго и сам превратился в юного озорника; раз он даже встал на седло. Держась одной рукою за рога, он вытащил топорик и стал размахивать им, будто в одиночку несётся в последний бой против армии тьмы.

Когда эллиры отдыхали, Канго и Тим пили воду и жевали вяленое мясо. Тим постоянно спрашивал, как называются на языке кочевников те или иные предметы, и Канго отвечал ему. Нуониэль неказисто повторял, и человек звонко смеялся заразительным гоготом.

В предвечерье ветер стих, а небо стало фиолетовым. Похолодало. Путники остановились на ночлег посреди степи. Собрав достаточно травы для подстила, они натаскали ветоши и сделали костёр. Тепло не шло и тогда Канго предложил побороться, чтобы разогнать кровь. Они сошлись в дружеской схватке, стали тягать друг друга, стараться поднять и бросить, катались кубарем по мокрому снегу и помирали со смеху.

Поняв, что теперь они вымокли до нитки, путники развесили часть одежд у костерка, а остальное привязали к спинам эллиров. Канго объяснил, что тёплые животные за ночь вполне могут высушить штаны или накидку.

Сидя голышом под шкурами, они глядели на пламя и смеялись. Отдышавшись от очередного приступа смеха, Канго вытащил нож, отполз куда-то в низинку и дрожащими руками стал срезать обветшалый прошлогодний тростник. Тимбер засеменил следом, стараясь не уронить шкуру, в которой он походил на колокол. Увидев, как кочевник не может совладать с ножом из-за хихиканья, Тим присел рядом и помог ему добыть две полые трубочки чуть длиннее пальца. Вернувшись к костру, Канго вытащил из сумы кисет, наполненный сухими листьями. Почти прозрачная, рассыпающаяся от неловкого прикосновения трава, отдавала синевой и разливала вокруг хорошо знакомый Тимберу запах идэминеля. Канго нашпиговал трубочки ароматной трухой и зажёг от костра две кочевые самоделки.

Тим скривил нерешительную улыбку, но всё же взял трубочку, источающую тяжёлый голубоватый дым. Путники вдохнули зелья и здорово раскашлялись. Они смеялись и махали руками, разгоняя надоедливый дым.

Вскоре весь лагерь затянула дымка. А когда последний луч садящегося за горы солнца ударил красным светом по степи, Канго замер. Он поднял палец вверх, чем заставил Тима насторожиться.

Как ошпаренный, кочевник прильнул к земле и пополз на изволок. Нуониэль последовал. Притихнув в засаде, они, стараясь не вываливаться из шкур на заледеневший по вечеру снег, стали ждать.

— Вон там! — шепнул Канго, указывая за бугорок изволока.

Тим вытянул шею и увидал на фоне тёмно-бардового неба, в сизой дымке несколько полупрозрачных фигур.

— Дриады? — удивился нуониэль. — Но тут нет деревьев!

— Это духи степи! — объяснил Канго. — Ветриды.

— Но ветра нет! — прошептал Тим, еле сдерживая смех.

— Точно! — захихикал кочевник. — Прогоним мерзавок!

И он, сбросив шкуру, вскочил, воздел руки к небу, заорал и кинулся голышом в дымку. Очертя голову, нагой Тим бросился следом. Он кричал, размахивал руками и радовался, что хрустящий снег холодом обжигает ступни.

Силуэты дев дрогнули, поплыли и рассеялись. А два голых существа продолжали бесноваться в сизой дымке и весело кричать под гаснущим небом. И никто во всём мире не слышал их и не видел. Потом появились звёзды и этот день закончился.

Два треугольника из шкур ютились у робкого пламени костра в бесконечной темноте. Тимбер всё не мог усесться удобно: мешали камешки, пробивающиеся из-под снега и густого травяного сплетения. Выловив один из них, Тим стал его рассматривать.

— Улитка! — воскликнул он, показывая спутнику находку.

— Тут много окаменелостей, — сказал Канго, глядя на спиралевидный отпечаток в камне. — Давным-давно здесь, наверное, было море. До йосан.

Тим взглянул на небо.

— Ты веришь в башни? — спросил он. — В Пики Зари?

— Их можно увидеть, но до них нельзя дойти, — вздохнул Канго. — Я обо всём этом не думал, до недавнего времени. А потом… Не скажу тебе про Пики, но я точно знаю: в мире есть то, что видишь, и при этом не можешь достать.

Помолчали.

— Если они существуют, то настанет день, когда кто-то их найдёт, — сказал Тимбер.

— И поймёт, что они не то, чем казались, — добавил главарь кочевников.

Помолчали ещё немного.

— Не представляю здесь море, — вздохнул Тим. — Если оно и было, то не до прихода фей, а гораздо раньше.

— Нет ничего вечного, — заметил Канго.

— Феи рассказывают о стране Дарналис. Говорят, что помнят её, но добраться туда не могут. Напоминает Пики Зари! Называют это Потерей Дарналиса. А люди? У них есть помин о Великом Горе.

— Мы тоже потеряли Старый Путь, — сказал кочевник. — Поверья гласят, что жизнь на Старом Пути стала тяжёлой. Тогда бог Ру Шару сказал, чтобы мы шли в новые земли. Он даровал нам эллиров, и они повели нас. Но земли, о которых говорил Ру Шару оказались непроходимы: горы, реки, долины, обрывы. Мы не могли идти дальше. А когда решили вернуться, эллиры не пошли. Они потеряли Старый Путь! Знакомые нити света на их рогах погасли… Как будто земля исчезла. Тогда наш великий народ и разделился. Кто-то всё же пошёл в гористые земли. Они стали Путём Дракона. Другие пошли в степи по пути эллиров. Третьи — в леса.

— Ру Шару, — задумчиво произнёс Тим. — Красный ветер?

— Верно. Его чтут все лона и все пути.

— Если ты из Пути Дракона из гористых земель, как оказался в степях?

— Лона часто пересекаются, — пояснил Канго. — Обычно в Старостепи. Матры выбирают там своим женщинам мужей из других лон и даже из других Путей.

— Мужчины кочевников не могут выбирать себе жён?

— Нет. Хотя, за Змеиным морем есть племена, которые забыли наши обычаи. Теперь у них другие эллиры — снежные. Они толстые, белые и без рогов.

— Не представляю, чтобы тебя отдали какой-то женщине!

— А этого и не будет! — серьёзно ответил Канго и отправился проверять, не высохла ли одежда.

Главарь задержался подле эллиров. Тимбер видел, как на фоне звёзд двигается треугольный силуэт человека в куполе из шкур. Там же, из ниоткуда, будто росли два голубоватых деревца — светящиеся прожилки на рогах животных. Тим подошёл к Киину и стал рассматривать причудливые линии света.

— Это просто удивительно, — произнёс нуониэль. — И непостижимо!

— Всё просто, — сказал Канго и указал на металлическое колечко на одном из рогов. Светящаяся прожилка сужалась и исчезала прямо под этим кольцом.

— Башня Алиэпато, — пояснил главарь. — А вот тут, — он перевёл палец на кожаную верёвочку с каменным оберегом, обхватывавшую другой рог, — Стоящие Камни Хокк. Дальше башня Айгониай, потом домик Чу. Мы вот здесь. Посмотри, совсем рядом урочище Велегодь; это лесистые холмы. Там бывают пожары.

Потом Канго указал на один из крайних рогов.

— Башня Пегасс.

— Как же вы отмечаете горы, реки и моря?

— Не отмечаем. Если на рогах нет света, то и пути нет.

— А путь всегда горит?

— Да. Но при свете дня почти не видно. Или когда приходит Masindu.

Тим непонимающе посмотрел на Канго.

— Плохой камень, — объяснил он, и ткнул пальцем вверх.

— Гранёная Луна, — догадался нуониэль и задумался.

— Света нет. И мы не ходим по путям. В это время матры выбирают нам жён.

Тимбер начал вслух считать дни и водить пальцем по рогам Киину.

— Мы встретились у озера в начале листопада, а это сразу после Луны. Выходит, либо твоё лоно обитает где-то в тех краях, либо ты уже давно не в ладах со своими матрами.

— Давно! — рассмеялся Канго. — Бедный Паву устал искать меня на путях!

— Я хочу задать тебе вопрос, Канго.

— Что за странные слова? — удивился главарь. — Ты, Тимбер Линггер, можешь спрашивать меня всё!

— Ты ушёл от матр потому что встретил Янфу, или наоборот: встретил дриаду, когда ушёл от матр?

Канго ухмыльнулся и пошёл обратно к костру.

— Ты хочешь узнать, кто я! — догадался кочевник. — Возможно, я молодой, и пытаюсь доказать всем, что я хозяин себя! Возможно, я старый и пытаюсь доказать, что не слуга никому. Янфа — ни то, ни другое. Да, я хочу выбирать жену. И да, я хочу сам выбирать путь. Но я хочу, чтобы так было у всех. Поэтому я знаю, что Паву ошибается. Все ошибаются! Мои люди верны мне, но ни вряд ли поймут, если я расскажу им про Янфу. Однако, мне кажется, Ману и Тук о чём-то догадываются.

Тим присел рядом.

— Ты и она — очень разные. Тебе не страшно?

— Ещё рано бояться! — рассмеялся Канго.

— Правда! — улыбнулся нуониэль. — А как дела с подарком?

— Думаю, надо дать трёх эллиров! — со всей серьёзностью, ответил Канго.

— Ох, ну вот опять! — завопил Тим, хватаясь за голову.

Тут Канго вскочил, скинул с себя шкуры, стал трясти кулаками и злобно ругаться. Тимбер повалил его на землю, выбрался из своих шкур и, закричав, что было сил, кинулся прочь от лагеря. Канго вскочил, схватил горящую ветку из костра и, хохоча, побежал вдогонку.

— Хорошие подарки! — орал он. — Хорошие!

Тим нагой бежал в темноте, обжигая стопы о ледяную землю. Он на ходу загребал снег и кидался им в человека.

Следующий день выдался тёплым. Человек и нуониэль медленно шли, наблюдая, как, то там, то здесь, появляются проталины.

Наступало время, когда у Тимбера в теле возникали странные ощущения, не беспокоившие его в более молодые годы. Приближалась пора цветения. Веточки, усталые, тёмные и холодные, становились крепче. Голова побаливала. Размышляя о своём состоянии, Тим представлял, что по его обескровленным сосудам теперь гуляет ветер, тревожа невесть откуда взявшуюся пыль, песок или пыльцу. Огромные массы чего-то сухого прилипали к влажному нутру. Если случайно вдохнуть муку, начнёшь кашлять. Тут же, зудело всё. Это напоминало лихорадку. Но неприятные ощущения всегда заканчивались мягким, туманным маревом счастья. Спокойствие и нега накатывали сразу после того, как распускались первые цветки. Сначала появлялись новые иголочки, а потом завязывались цветения, и всюду сыпалась коричневая шелуха. Иногда её поднимал ветер, и она блестела золотом в солнечном свете. Тимбер знал — скоро, когда веточки позеленеют, он почувствует себя хорошо. И ничто в мире не сможет умалить этого чувства. Никакие тревоги, проблемы; никакая боль не в состоянии будет перечеркнуть новую весну.

Тим отрешённо наблюдал за голым пейзажем. Радость от пути с Канго сменялась сожалением о расставании с Агидалем. «Почему мы с ним так не веселились?» — думал нуониэль.

Киину остановился. Эллир Тимбера поравнялся с предводителем и дальше не пошёл. Впереди лежал изволок, и было не видать, что там за ним.

— Тимбер Линггер, — тревожно произнёс Канго. — Это не хорошо.

Всё ещё витая в своих мыслях, Тим не предал словам Канго должного значения. Даже когда человек бросил на него тревожный взгляд, нуониэль не перестал думать об Агидале, о поре цветения и о своих смутных чувствах. Видимо, Тим дёрнул за уздцы, потому что его эллир пошёл на изволок. Очутившись на возвышении, Тимбер увидел, что впереди, в низине, стоит группа кочевников. Не менее двух дюжин эллиров столпились за своим предводителем — человеком на огромном олене. Тим уже видел этого жуткого зверя. Узнал он и его хозяина — воителя лона Воть из Пути Эллиров Паву.

Хмурые бойцы молча смотрели на нуониэля.

Марево размышлений исчезло. Тимбер крепче сжал узду; заёрзал в седле. Рука потянулась к мечу, завёрнутому в шкуры где-то сзади в поклаже.

— Нет смысла бежать, — спокойно произнёс Канго, поравнявшись со своим спутником. — Элек — самый большой и самый быстрый эллир.

— Встанем спиной к спине, — дрожащим голосом, произнёс Тим.

Канго рассмеялся. От вершины изволока до отряда Паву было около пятидесяти метров. Канго поднял руку, приветствуя врага, и медленно повёл Киину вперёд. Паву пошёл навстречу.

— Самый быстрый, самый сильный, — нервно бубнил себе под нос Тим, скручивая уздцы, будто выжимая из них воду. — Тупые вояки! Гордые смельчаки! Как же эти человечки любят умирать! Ну нет! Я посол! Я говорящий!

Тимбер помчал своего оленя вперёд и остановился между Канго и Паву, предотвратив их встречу.

— Freso Eni fi arnae! — нахмурившись, воскликнул нуониэль, едва не сорвав от волнения голос.

Паву оторопел. Он оглянулся на своих людей, пожал плечами. Потом посмотрел через плечо Тима на Канго.

— Чего хочет этот abubu? — спросил он у первого воина лона Хокк.

— Это приветствие с полуденных земель! — пояснил Канго.

— И что мне делать? — снова спросил Паву.

— Ответь: свет несёт меня, — научил Канго.

Паву замешкал.

— Мне хочется его убить, — сказал он наконец, почёсывая затылок.

— Можешь попробовать! — ответил Тим на языке кочевников. — Но помни, что я нелюдь! Убьёшь меня, и получишь проклятье!

Могучий Паву снова оглянулся на своих людей. Те стали перешёптываться. Кто-то пожимал плечами, иные задумчиво теребили бороды.

— Тим, — окликнул Канго спутника, подъехав ближе, — ты перепутал. Это варварийцы бояться без разрешения ведунов убивать нелюдей. У кочевников другие обычаи.

Тим кинул взгляд на Паву. Тот сочувственно развёл руками.

— Я посол! — ткнув в него пальцем, выпалил Тим. — Я хожу по миру, говорю с людьми! Никто не убивает послов! А этот кочевник — мой помощник! Вы обязаны дать нам пройти!

Паву ухмыльнулся. По его войску прошлась волна смеха.

— Тогда, — Тим спрыгнул с оленя, и начал копаться в поклаже, — будем сражаться! Я достану меч!

Но меч как-то особенно крепко прицепился к поклаже. Пока Тимбер старался развязать оружие брата, Паву спешился и пошёл навстречу Канго, который уже стоял на тающем снегу.

— Тебе можно позавидовать, Канго, полубородый, — произнёс Паву, ступая по мягкой земле. — Ты нажил друзей, готовых умереть рядом с тобой.

Тяжесть его тела выдавливала влагу из-под старой травы. Ветер разбивался о хмурое лицо с рыжеватой бородой, как о скалу. Казалось, что плотная одежда Паву не защищает его, а наоборот сдерживает; не даёт взорваться и разнести всё в пыль.

Подойдя к оленю Тимбера, Паву запустил руки в поклажу и резким движением извлёк меч из кипы вещей. Обнажив клинок, он внимательно осмотрел его.

— Твой? — спросил он нуониэля.

— Брата.

Паву вручил меч Тиму.

— Странное оружие, — произнёс он и потрогал веточки посла. — Странные волосы… Как тебя зовут?

— Я посол Лойнорикалиса Тимбер Линггер из Линггерийской долины. Послушник класса картографии Школы в Гебо Беркане и ученик мастера Аптерокариона Инрана. Гость короля Аханиэя Тиавари.

Паву опустил голову и сделал несколько шагов в сторону.

— Когда-то давно, я спросил у твоего друга, — и он кивнул в сторону Канго, — как его зовут. Он не прятался за громкими названиями. Он ответил коротко: «Канго»! Так я понял, что он великий avilu. Ты — нет. Я вообще не понимаю, кто ты. Лучше уходи!

— Я остаюсь! — покраснев, дрожа как осиновый лист, выпалил Тим.

Паву брезгливо осмотрел Тима с ног до головы и отошёл ещё дальше.

— Матры говорят правду, — обратился Паву на этот раз к Канго. — Ты связался с тёмными духами. Забыл Ру Шару. А теперь, посмотри: твои же люди бросили тебя!

Паву снял с пояса костяной топорик. Заметив это, Тим поднял меч и подбежал к своему спутнику.

— Отпусти парня, Паву! — попросил Канго.

— Я пытаюсь! — развёл руками первый воин лона Воть, отчего его люди снова загоготали. — Эй, говорящий куст! Иди домой!

Могучий воин вернулся к своему огромному эллиру Элеку и стал гладить его по шее.

— Возвращайся на полдень, — говорил Паву. — Стань великим. Получи жену…

— Ээй! — заорал внезапно Тим самым что ни на есть твёрдым голосом. — Провались ты во мрак, волосня ушастая! Я всё Триединство разом пошлю в бездну, если придётся, но бабу себе сам выберу! В костре я видал всё, что вы там мне выдать собираетесь! Захочу, так вообще твоего оленя-переростка обрюхачу! Канго всё правильно сделал: послал этих вшивых матр жрать собственное дерьмо! Какой же ты мужик, если ничерта в своей жизни не решаешь! Да хоть бы у вас у всех там каждая первая — принцесса, а всё едино! Как вы вообще живёте?!

Тим не на шутку разбушевался: он подходил к Паву всё ближе, размахивал руками, грозил кулаком.

— Чем вы отличаетесь от своих оленей? — рвал и метал нуониэль. — Вы хуже оленей! Вы — бараны! Посмотрите на себя! Вы же кабаны! А ты, бугай! — он подбежал к Паву и ударил его кулаками в грудь. — Ты должен пойти в свою деревню и огреть дубиной этих ваших матр и за волосы утащить к себе в постель! Всех сразу!

— Вы на полудне так делаете? — беспристрастно спросил Паву.

Тим выдохнул, пожал плечами.

— Ну не сказать, чтобы прямо так вот, — спокойнее ответил он.

— У них есть развратный дом, — крикнул Канго.

Паву нахмурился.

— Там, можно купить жену, — объяснил Тим. — Даже на время. На день. Или на ночь.

Паву не ответил. Он заткнул костяной топорик за пояс и отошёл к своим людям. Посоветовавшись с ними, он крикнул:

— Где такой дом?

Тим развёл руками:

— В любом городе!

Некоторые люди Паву спешились, обступили своего предводителя. Мужчины бурно что-то обсуждали.

— В степях нет городов! — объявил наконец Паву, повернувшись к Канго.

— Ты поймал меня, великий воин! — пожал плечами Канго. — Можешь убить! Но ты и твои люди знают, кто я. Выполни мою просьбу!

Канго подошёл к Элеку и попросил зверя опуститься. Когда могучее животное легло на тающий снег, Канго пригласил Паву ближе к рогам. Он стал медленно водить пальцем, указывая на заклёпки, кольца и обереги. Потом, палец остановился и переместился в сторону от рога, замерев, указывая в пустоту.

— Там ничего нет, — заметил Паву, внимательно проследив за пальцем.

— Ты сказал, что я потерял путь, — напомнил Канго. — Но я его нашёл!

— Там ничего нет! — повторил Паву.

— Встреть меня там через пять дней. Я приеду один. Поступишь со мной так, как посчитаешь нужным. Ты гоняешься за мной уже очень долго. Ещё пять дней не сделают тебе погоды. Впрочем, можешь убить меня и сейчас. Но туда ты всё равно пойдёшь. А когда окажешься там, пожалеешь, что мой дух уже с Ру Шару.

— Там. Ничего. Нет! — нерешительно повторил Паву.

— Я — воин, а не плут! — спокойно объяснил Канго. — Я говорю о том, что есть, а не о том, что хотел бы видеть. И ты это знаешь не хуже меня.

Канго пошёл обратно к своему Киину и жестом позвал Тимбера. Путники неспешно оседлали эллиров. Паву продолжал стоять подле Элека.

Проезжая мимо Паву, Канго сказал:

— У меня дело с йосан в долине Хльёфур. Обратно пойду этой же дорогой, через кряж Гудрур. Если боишься, что я сбегу — отправь кого-нибудь следить за дорогой у истоков Морны. Это единственный другой путь из той долины. Все мои люди сейчас в Шамшу-Эрэсту. Уже, наверное, дошли до Артохонна.

Канго припустил эллира, и Тим как обычно последовал.

— Там ничего нет, ведь так? — крикнул путникам вслед смятённый Паву.

— Это тебе решать, великий avilu Паву! — улыбчиво ответил кочевник. — Тебе!

Около двух часов они медленно шли по степи. Канго молчал. Тим ёрзал в седле, часто оглядывался, тяжело вздыхал. На привалах Канго искал место повыше и оттуда наблюдал за степью.

После полудня они подошли к очень странному месту. Это было похоже на прямое как стрела речное русло. Широкая полоса разрезала степь плоской дорогой из прессованной почвы. Всюду здесь лежали гниющие стволы мачтовых сосен, истерзанные, помятые, будто их стёрли гигантские жернова. Тим без энтузиазма оглядел пейзаж, и ничего не спросил у путника.

К вечеру добрались до реки. Где-то вверх по течению ледяные пластины шумно, с треском, проходили пороги, а потом безмолвно скользили по чёрной воде.

Понурый Тим неподвижно сидел у костра, держа в руке полоску вяленой оленины. Канго шумно чавкал, стучал деревянной ложкой по котелку, где размачивал мясо.

— Я никудышный посол, — произнёс Тимбер.

Канго сильно удивился, оставил еду и подсел к нуониэлю.

— Вёл себя как мальчишка, — продолжал Тим. — Стыдно.

— Мы живы — и дело! — приобнял его за плечи кочевник. — Ты правильно говорил.

— Я нёс чепуху! — разгневался Тимбер. — А он просто играл! Не собирался он убивать меня. Всё ждал, когда я начну выплясывать у него жизнь! А я и выплясывал!

— Он и меня не хотел убить! — успокоил Канго. — Искал повод. Но ты хорошо говорил. Когда сказал про города, я тут же понял, как его поймать.

— Благодарю тебя за доброту, но я уже не ребёнок. Я знаю, что это не из-за меня мы живы. Я ничего не сделал. Я не посол. И я не воин. Просто не воин. И тем более не великий.

— Мой отец всегда говорил: «Великий воин не тот, кто знает тысячу ударов, а тот, кто тренировался наносить один удар тысячу раз».

— Расскажи мне о своём отце.

— Умер, сражаясь с йосан.

Тимбер удивлённо взглянул на кочевника. Тому пришлось ещё раз напомнить пришлому, что Симпегалис — край противоречивый, хранящий множество тайн.

Нуониэль крепче завернулся в шкуры. Подняв какой-то камешек, он стал рассматривать его в свете костра. На плоской поверхности отчётливо читалось изображение пчелы с расправленными крыльями.

— Ещё окаменелость! — произнёс Тимбер, показывая спутнику. Тот улыбнулся.

— Завтра перейдём реку, — добродушно сказал Канго. — Я знаю хорошее место. В этот раз не провалимся!

Положительный настрой выдернул нуониэля из уныния, и друзья, ещё немного поговорив, отправились спать.

Реку перешли вброд, чуть выше по течению. Тим дивился, рассматривая нагромождения ледяных пластин, медленно шевелящихся под давлением усиливающегося течения, несущего всё новые и новые глыбы.

Обогнув кряж горного хребта, Канго забрал на север. Местность тут оказалась лесистой, и, к удивлению Тима, почти зелёной. Горы защищали эти края от холодных степных ветров, а пологий берег морского залива, принимал тёплые течения с юго-запада. Весна тут почти наступила. Дышалось легко. Думать о плохом не хотелось. Дорога радовала; так и подмывало пустить эллира шибче и коснуться древесных веточек, уже усыпанных нераскрывшимися листиками.

От Канго, посол узнал, что варвары называют эту долину Тихой, а кочевники просто Маленький Нижний Левый Рог: световая жилка степных оленей, показывающая путь сюда, находилась именно на крохотном отростке рогов слева, прямо над ухом животного. Долина славилась тёплым климатом, густыми лесами и множеством чистых озёр. Если бы берег моря не оказался столь мягким и заболоченным, варвары точно заселили бы эти места. А пока хозяйничали в долине те, кому не составляло труда добраться сюда — йосан. Облюбовав развалины построек древнего народа пику, феи привели на благодатные земли слуг-людей и обустроили пасеки, смолокурни, прочие сельскохозяйственные угодья. Именно тут делали мёд, свечи и ещё много чего для крылатых господ.

Ещё до полудня путники подошли к небольшому поселению. Уютные деревянные домики жались к заросшим руинам из огромных серых валунов. Сочные травинки уже начали пробиваться сквозь серо-жёлтый ковёр прошлогоднего покрова. Кроны деревьев робко зеленели. Местные жители в опрятных шерстяных одеяниях готовились к весенним работам. Кто-то грузил на телегу мульчу, другие латали крышу амбара. Мимо гостей, верхом на конях, весело пронеслись двое мальчишек, стегая жеребцов прутиками.

Канго спешился, взял Киину под уздцы и пошёл к высокому трёхэтажному срубу, красовавшемуся изящными башенками, балконами и крутой, стреловидной крышей, отливающей на солнце серебром выветренной дранки.

У входа по всей форме караула стояли двое йосан в чёрных накидках с золотым обрамлением. Острые наконечники копий украшали красные ленты.

— Стража из Алиэпато, — шепнул Тим кочевнику.

— Видимо, не мы одни тут гости! — пожал плечами Канго.

Двери терема отворились и на ступени вышла целая делегация. Указывали путь высоким гостям двое людей — видимо, старосты. Полные лысеющие мужички в коричневых робах, подвязанных простой бечёвкой, раскланивались и широкими жестами показывали, куда ступать гостям, хотя это и так было ясно.

Тим замер: в центре процессии шла принцесса Аниоэй. Ведомая под обе руки одной из своих фрейлин и служанкой-человеком Исирой, фея с завязанными глазами вежливо улыбалась и поворачивала голову то к одному старосте, то к другому.

За ней ступали боевода Тукан и его первый стайник Сэнэй.

Канго хлопнул Тима по плечу и кивнул в сторону поросших руин замка. Нуониэль посмотрел на древние стены. Там, на фоне горной цепи стояло с дюжину фей. Тим узнал одного — стайника Макариэя Диого — это он некогда сопровождал принца Тэка на охоте.

Увидев путников и оленей, процессия остановилась.

— Несите свет сквозь тьму, наследница крылий власти! — весело произнёс Канго и склонился в глубоком и почётном поклоне.

— Свет несёт нас, кочевник! — ответила она и едва-заметно опустилась в реверансе. — Отчего вы замолчали, Бошек?

Один из старост помялся, прокашлялся и пожал плечами. Затем он шагнул к Аниоэй. Тут же боевода Тукан оказался позади него. Заметив подскочившего телохранителя, Бошек выставил вперёд ладони, съёжился и отступил.

— Дорогая принцесса, — спешно начал он, — кочевники нахаживают в эти земли и не в диковинку нам. Но вот неведомое создание с ветками на голове, что стоит перед вами, внушает опасения.

— По-твоему, это создание опасно? — спросила Аниоэй.

Бошек что-то промычал и пожал плечами.

— Уверена, — продолжала принцесса, — даже из древесных веточек можно создать красивую причёску. Я сейчас проверю это. Пусть существо стоит смирно, иначе моя стража вмиг отрубит ему голову.

Аниоэй высвободила кисти из рук своих спутниц и, ощупывая воздух перед собой, сошла со скрипучих ступенек. Её крылья зашелестели по старой древесине. Осторожно ступая по гравию тропинки, принцесса приблизилась к путникам.

— Вы позволите? — спросила она у Киину и протянула руку к его рогам. Толпа заметно смутилась. Лишь простодушный Канго, вежливо обращаясь к принцессе, указал на то, что перед ней степной олень, а не нуониэль.

— Как неловко я спутала, — обернувшись к свите, произнесла Аниоэй и посмеялась. Бошек и второй староста по-детски загоготали.

Фея шагнула влево и коснулась причёски нуониэля. Опуская руку всё ниже и ниже, скользя пальцами по веточкам, она добралась до груди Тима и замерла.

Принцесса стояла совсем близко. Звуки окружающего мира исчезли. Слышно было лишь свободное дыхание. Потом, её чёрно-розовые губы шевельнулись.

— Вы часто моете свои веточки? — игривым тоном спросила Аниоэй, причём достаточно тихо, чтобы это слышал кто-то кроме Тимбера.

— Только, когда знаю, что их будет трогать дама, — улыбнулся молодой посол.

— Значит, никогда, — пошутила она.

— Значит, по меньшей мере дважды в день! — ответил он.

— Сегодня кончилось лишь наполовину. Так я сегодня первая?

— Если не считать Канго!

Принцесса рассмеялась и взяла Тимбера под руку. Перекинувшись парой слов с Бошеком, Аниоэй попросила нуониэльского посла сопровождать её на осмотре пасеки.

Помощники старейшин отвели эллиров в загон. Канго остался обсуждать своё дело с Бошеком, а Тим с Аниоэй, в сопровождении охраны и служанки, пошли по тропинке через берёзовую рощу на луга.

Прогуливаясь по аллее, под ещё нагими тополями, Тимбер видел по обе стороны поросшие старой травой пустые пространства с рассыпанными всюду ульями. Некоторые пчелиные домики ещё не избавились от пухлых снежных шапок. Принцесса и сама гуляла в плотном чёрном пальто с пушистым белым воротником, похожим на сугроб. Тим держал её кисть, облачённую в белую перчатку. Мех на её широких рукавах щекотал ему запястья. Трёхполое пальто с вырезами для крылий, было достаточно длинным и широким, чтобы сами крылья спокойно лежали на нём и не волочились по земле. За Аниоэй шла фрейлина-служанка Исира, придерживая концы тяжёлого одеяния. Тукан и его бойцы держались на расстоянии. Далеко впереди то взлетал, то опускался на дорогу стайник Сэнэй.

— Инспектировать ульи, будучи, якобы слепой, довольно странно, — произнёс Тим наконец.

— Согласна, — ответила она. — Но я принцесса, и могу делать всё, что вздумается. К тому же, мне опостылело покрываться плесенью в этой мрачной башне.

— Интересная перемена настроения, — заметил Тим.

— Возможно, это весна.

— Я рад, что Канго привёз меня в эту долину. Здесь уже происходит то, что в степи начнётся ещё недели через две.

— Какие дела могут быть у кочевника с моими людьми?

— Точно не знаю.

Аниоэй остановилась и повернулась к нему.

— Не знаете? Неожиданно! Кавалеры редко упускают возможность объяснить даме хитросплетения происходящих событий. Даже, если ничегошеньки сами в них не смыслят.

— Насколько я могу судить, вы — одна из тех фей, которые правильно понимают ценность времени. Судя по всему, вы не тратите его на пустые разговоры. Мне кажется, вы очень начитаны и хорошо разбираетесь во многих вопросах.

— Я хотела бы читать больше, но почти все книги, которые я начинаю, отличаются поразительной глупостью. К тому же, добрая половина авторов неверно рассказывают о былых событиях. По крайней мере о тех, которые я видела.

— Сведения, которые я получил в библиотеке башни Пегасс обрывочны, поэтому я плохо понимаю, как именно вы видите мир, — пожал плечами Тимбер.

Они снова пошли вперёд. Аниоэй продолжила тихо, чтобы не услышала и фрейлина-служанка, помогающая с пальто.

— Легенды гласят, — почти шептала она, — что, потеряв время, мы сохранили его в своих мечтах. Древние феи закрывали глаза и представляли своё прошлое, былые свершения и утраты. Такова была доля всех из нашего рода. Но внешнее время шло и память эта утрачивалась. Глаза йосан чернели, также, как и кожа. Потом пришёл век, когда тех, кто видел прошлое осталось немного. Их стали звать Касдемини. Наши глаза — это камни. Я вижу всё, что когда-либо видели все Касдемини, жившие на свете. В любой момент я могу посмотреть что-то из жизни каждого древнего йосан с такими же глазами. Даже когда мои глаза закрыты, я продолжаю что-то видеть.

— Как же вы спите? — удивился Тимбер.

— С трудом. Обычно мой разум просто отключается от усталости. Минуют часы… Иногда, дни… Потом приходит понимание, что я снова смотрю бесконечную череду образов, сюжетов, событий… Жизнь, работа, отношения, предательства… Тысячи историй незнакомых мне фей, живших тысячелетия назад… И постоянный страх…

— Кого?

— Извечный враг, — не без дрожи в голосе, ответила Аниоэй. — Они забрали наше время. Присвоили себе. Стали бессмертными. Вы знаете, о ком я говорю.

— Боюсь, не совсем. Во время учёбы в Школе нам то и дело рассказывали, что тхеоклемены — могущественные колдуны. Но всё это казалось чем-то далёким и неявным. Сложно страшиться того, что никогда не видел.

— Но вы видели, — тихо заметила она. — Дедушку Чу.

— А вести действительно быстро разлетаются по Алиэпато! Или то вы видели сами?

— Я не видела ничего, что случилось после Потери Дарналиса. В Эритании нет глаз, которые можно посмотреть. И это, наверное, к лучшему: видеть мир наяву гораздо приятнее, чем в камнезорах.

— Забавно. В книгах пишут, что смотреть в радужные глаза — одно удовольствие… Даже больше… Нечто светлое… Живое… Что-то сродни самому Триединству…

— Вам не стоит пытаться, господин посол, — лукаво сказала фея. — Если вы посмотрите мне в глаза, вы тут же влюбитесь в меня до беспамятства. Кто знает, что вы потом натворите!

— Но вы же смотрите кому-то в глаза! — воскликнул Тим.

— Когда я была маленькая, отец и мама смотрели, — сухо ответила принцесса. — Потом мамы не стало. Папа глянул на меня только однажды с тех пор. Он сказал мне тогда: «У тебя её глаза». И я знала, что это неправда. Думала, он специально так говорит. Но позже, изучая жизни Касдемини, я стала догадываться, что он видел в них отражение своих чувств к маме. Мне казалось это странным… Даже, не нравилось… А в последнее время, я начинаю понимать: он единственный в мире, кому всё равно, какие у меня глаза. Он видит в них… Впрочем, неважно.

Тим резко остановился. Аниоэй замерла. Нуониэль объяснил фее, что на дорожку из своей норки выполз сонный шмель. Не замри они на месте, пушистый шарик погиб бы под потёртым красным сапогом.

— Закройте глаза! — улыбнулась принцесса. — Я доверяю вам.

Тимбер повиновался. Он ощутил, как она высвобождает руку, снимает перчатку и развязывает повязку на глазах.

— Госпожа, что же это вы делаете?! — послышались позади причитания служанки.

— Он чудесный, — произнесла фея, не обратив внимания на восклицание женщины.

Принцесса опустилась и коснулась травы, затем понялась.

— Шмель у меня на ладони, — шепнула она. — Я много раз видела этих насекомых через чужие глаза. Ох, Тим, знали бы вы, как прекрасно не просто смотреть на жизнь, а ощущать её прикосновение! Какое дивное существо! Холодное, сонное, неуклюжее. Чёрные лапки щекочут, покалывают. Да! Я рассмотрю его близко-близко! Он останется в моих каменных глазах на века, словно отпечаток в окаменелости! Буду любоваться им до конца жизни. А потом родятся ещё Касдемини, отыщут в памяти моих очей этого шмеля и будут гадать, что же такого я нашла в нём!

— Принцесса Аниоэй! — донёсся и голос боеводы Тукана, следующего на отдалении. Видимо, он поспешил вперёд, как только догадался, что она сняла повязку.

— Я могу понять малодушие Исиры, — ответила, не оборачиваясь фея. — Но вы, господин Туканэй, должны доверять мне и господину послу. Вы ведь доверяете ему?

Последнее предложение она произнесла довольно строго. К тому же, по звуку её голоса, Тим понял, что она обернулась. Фрейлина Исира ахнула, а Тукан дёрнулся; вероятно оба опустили глаза, видя, что Аниоэй вот-вот взглянет на них. Потом Тимбер услышал, как принцесса глубоко вздохнула. Она ещё некоторое время молчала, а потом подула на ладонь. Шмель загудел. Шум его крыльев качнулся сначала в одну сторону, потом в другую, а затем взмыл куда-то ввысь и стих вдалеке.

Тим не знал, что она делала дальше, потому что принцесса не двигалась и молчала. Возможно, она наблюдала за полётом шмеля, а может, быть, рассматривала причудливые веточки нуониэля. «Почему сейчас? — негодовал мысленно Тимбер. — Ещё совсем не зелёные. Уродливые».

Принцесса шевельнулась. По звукам стало ясно, что она закрепила повязку. Немного расстроенная, она заметила, что пора возвращаться. Тимбер открыл глаза и взял её за руку. Оказалось, Аниоэй не надела перчатки. Оба замерли.

— Простите, — виновато произнесла фея, одёрнула руку и стала спешно прятать пальцы в изящную ткань.

Не понимая, куда деть свою руку, Тимбер растопырил пальцы и стал нелепейшим образом постукивать и потирать ладони. Это походило на то, как ребёнок лепит комочки из грязи.

Спустя два часа, Тимбер сидел на одной из веранд терема. На аршинной железной тарелке потрескивали раскалённые угли. Низенький стол предлагал жареную куру в меду, копчёную репу с мёдом и свежий лук. Медовый чай разливал по веранде терпкий, липкий аромат. С крыши рядком падали крупные капли талого снега, разбиваясь о белую гальку, рассыпанную на земле. По двору мерно ходил один из ратников йосан. Временами, он останавливался и застывал, словно статуя.

Пришёл Канго и, набросившись на еду, обратился к Тиму с неожиданной просьбой. Тимбер уже догадывался, что первый воин из лона Хокк прибыл сюда, чтобы наладить торговые связи. Теперь Канго подтвердил это. Присутствие принцессы ускорило процесс. Аниоэй и старейшины промысловой деревеньки приняли кочевника и выслушали его условия. Фея дала добро на продажу мёда и свечей степному народу в обмен на мясо эллиров. Чтобы закрепить соглашение, старейшины отрядили для Канго подарки в виде двух ящиков свечей и трёх бочонков мёда. Когда кочевник попросил подарить ему несколько саженцев, принцесса не стала возражать. Всё это добро Канго никак не смог бы уместить на своего верного Киину. Требовалось вьючное животное.

— Ты сможешь вернуться в Алиэпато вместе с принцессой, — сказал Канго, наевшись. — А я нагружу второго эллира и отправлюсь один.

— Тебя ждёт Паву, — нахмурился Тим. — Пойдём вместе.

— Брось! — отмахнулся кочевник. — Я уже договорился! Тукан согласен. Аниоэй согласна!

— Вздор! — вскочил Тим и стал расхаживать по веранде.

— Не надо сходить с ума! — рассмеялся Канго. — Паву не убьёт меня! Я умею говорить с людьми! Посмотри сколько воинов в моём караване!

— Паву большой и сильный! — чесал небритый подбородок Тимбер. — Ты недооцениваешь его!

— Ха-ха-ха! Это ты не ценишь меня, ниэль! Говоришь, как с дитём! И Агидаля считаешь дитём! Ты и её видишь, как маленькую. Не можешь понять, что она знает, чего хочет! Она-то знает это лучше всех! Ты не бойся за неё! Пойми, у каждого есть путь! Все идут по нему, и не каждый протянет тебе руку, чтобы пойти вместе. Мудрость Ру Шару гласит: «Если тебя зовут в караван, не думай, что этот караван будет твоим».

Наступила ночь. Канго и Тим расположились в уютной комнате на кроватях, устланных соломой. Когда лучина догорела, и звуки большого терема стихли, Тим, глядя на брёвна потолка, произнёс:

— Варварицйы не боятся кочевников. Кочевники не боятся йосан.

— А йосан не боятся никого! — закончил шёпотом Канго; он тоже ещё не спал.

— Кроме колдунов!

— Ерунда! Колдуны ходили в этих краях, когда тут было море. Далёкие времена! Колдунов уже давно нет! Если они и остались, то лишь как окаменелости!

— Дедушка Чу, — пожал плечами Тим.

— Он старый! Он сбросил рога, что давали ему силу! Йосан сильнее всех! Пока ты с феями — никого не бойся.

Оба задумались. Дождь глухо стучал по деревянному покрытию терема. Откуда-то донеслось грустное женское пение:

Улетай

В землю Калаи.

Помечтай,

Лёжа под периной.

Из всех стай,

Выбирай,

Ту, что реет над равниной.

Не лети

По пути,

Камнезоров неприкрытых.

На их свет –

Злата нет!

Есть лишь ночь сердец разбитых.

Снова всё погрузилось в тишину. Канго повернулся на бок и тяжело вздохнул:

— Да, именно женщины должны петь колыбельные…

Тимбер, соглашаясь, кивнул, но, поняв, что в темноте его собеседник этого не увидел, тоже повернулся набок и закрыл глаза.

***

На следующий день принцесса отбыла домой. Боевода Тукан, как ответственный за безопасность наследницы, не шибко радовался тому, что у него на спине сидит нуониэль. Опытный летающий воин всегда держал Аниоэй в поле зрения. Тиму казалось, что, появись вдруг опасность, Тукан скинет пассажира и ринется на защиту наследницы. Тимбер камнем понесётся вниз, а потом разобьётся о скалы. Никто его больше не увидит.

Первый раз остановились где-то в горах. Неприятно дул холодный ветер. Терпеть его и при этом не продвигаться вперёд, было невыносимо. Второй перелёт завершили в более приятном месте — на кряже Гудрур. Горы за спиной защищали от ветра, а теплеющее солнце приятно ласкало кожу.

Отдыхали около двух часов. Йосан разлетелись по скалам, а фрейлина Исира успела разложить небольшой стол, подле которого расселись наиболее влиятельные особы.

Тим прогуливался по краю обрыва, под которым расстилалась бескрайняя степь. Присмотревшись, нуониэль узнал местность: это оказалась та самая странная «сухая река», тянущаяся прямой линией с юго-запада на северо-восток. Стволы мачтовых сосен с такой высоты напоминали сухие обрезанные соломинки. Коры на них не было, и влажная древесина ярко отражала солнечный свет.

— Самое странное место в Симпегалисе, — произнёс Тим, когда к нему подошёл стайник Сэнэй.

— Дорога камня, — ответил фей, и откусил от чахлого прошлогоднего яблока.

Вкус ему не понравился. Йосан швырнул огрызок в пропасть. — Твой Канго не рассказал об этом?

— Он рассказывал о том, что его отец погиб, сражаясь с йосан.

— Ах, это… — понимающе, закивал Сэнэй. — Происшествие с детьми… Известная история…

К четырём часам, группа йосан во главе с принцессой опустились на руины башни Фурамвэ. Тимбер уже бывал в этих местах: отправившись на охоту, они останавливались вёрстах в тридцати отсюда на другой твердыне — дозорной башне Амвэтохе. Вспоминать о том дне было приятно: общение с любопытствующими молодыми феями, рисование карт, невольно заставляло Тимбера улыбаться.

Сама башня больше напоминала коренастого гнома, гордо венчающего длинную горную цепь Кирнургир. Полуразрушенная, лишившаяся многих стен, эта постройка всё ещё гордо заявляла о себе миру. Прозванная «Старой Горой» эта твердыня йосан напомнила Тимберу о забытом замке народа пику, возле которого они останавливались с Канго, когда только познакомились. Именно под стенами тех мрачных руин их нагнал борянин Варий Гайлин, желавший покончить с нуониэльским послом. Мысли о той встрече заставляли утвердиться: Симпегалис — опасное место.

«Йосан сильнее всех, — подумал Тимбер. — Да и принцессу охраняют лучшие из фей. Тукан, Сэнэй… Маркиэй и его дюжина ратников. Нет, я всё же настоящий трусишка».

Фрейлина-служанка Исира подвела принцессу к Тиму.

— На свете не так много мест, которые мне по нраву, — произнесла Аниоэй. — Эта башня, одно из них. Мы могли бы добраться до дому и сегодня, но лучше переночуем здесь. Я покажу вам «Старую Гору».

«Гора» действительно стоила того, чтобы на неё посмотрели. Внутри заброшенного строения раскинулись просторные залы с высокими потолками, широкие лестницы, со статуями, коридоры, поросшие можжевельником. В иных залах было темно и сыро. В других, где обрушился угол или часть стены — светло и приятно. Почти везде нога ступала по мягкому желтоватому мху. Старый плющ готовился со дня на день обернуться одеянием из молодых листочков. Они уже во множестве завязались маленькими светлыми точечками на нескончаемой лозе, что добралась до самых дальних и укромных покоев старой постройки.

Погуляв с полчаса по руинам, Тимбер провёл Аниоэй за руку по широкой лестнице в обширный зал. Отряд Маркиэя уже разбил здесь лагерь. Фрейлина и Сэнэй разожгли старый камин. Было странно видеть, большое пламя, что старается согреть зал, у которого нет одной из стен. Тиму это напомнило родину.

— Стоит пройти на верхние этажи, — предложила Аниоэй.

Только они собрались взойти по узкой винтовой лестнице, как через дыру в стене влетел один из ратников.

— Отложите прогулку, госпожа Аниоэй! — звонко заговорил он, проводя рукою перед глазами. Сюда направляется стая горцев!

Маркиэй, стоявший у камина, схватил копьё и побежал к обвалившейся стене. Зашелестели его расправляющиеся крылья. Фей исчез в вечернем солнечном свете.

Тимбер поймал на себе обеспокоенный взгляд фрейлины. «Почему она смотрит на меня? — пронеслось в голове. Внезапно он понял: — Я единственный с человеческими глазами».

Тукан гаркнул на ратников. Они похватали копья, стали прикладывать к губам пузырьки с идэминельской настойкой.

— Варварийцы не спят, — спокойно произнёс боевода. — Что ж, пусть заглядывают на огонёк.

— Ещё трое! — крикнул Сэнэй, стоявший у высокого окна в дальней части залы.

Тимбер подбежал к нему и, выглянув, увидал приближающихся всадников. Один из них был облачён в белые одеяния. Длинные светлые волосы развивались на ветру. «Женщина, — предположил Тим, но тут же понял: — Старый друг Канго — Аламир Пёс».

Где-то внизу раздался лязг оружия и стоны.

— Сэнэй! — крикнул Тукан, крепче сжимая копьё, — Отведи наверх!

Стайник спокойным шагом направился к принцессе. Фрейлина уже вцепилась в свою госпожу и нервно озиралась полными страха глазищами.

— Они и досюда не дойдут, — произнёс Сэнэй, снимая с пояса бутылочку.

Он сорвал крышку и залпом выпил содержимое. Затем Стайник прислонил копьё к стене и стал спускаться по широкой лестнице.

— Не напрягайтесь, господин Туканэй, — сказал он, не оборачиваясь, — с этим сбродом я справлюсь кулаками.

Бравый фей исчез в тёмном проходе. Боевода стоял и неподвижно смотрел куда-то перед собой. Тимбер осознал, что совершенно не боится. Не варварийцы, а именно глаза Туканэя занимали нуониэля. Эти большие, абсолютно чёрные сферы, обрамлённые пористой кожей и толстыми раскосыми ресницами, не выражали ни гнева, ни страха. И снова эта фейская неподвижность! Охранник принцессы замер, словно статуя; застыл в моменте. «Магия времени! — вспомнил Тим. — Нет! Мастерство!»

Звуки драки резко приблизились. Казалось, сражаются уже совсем рядом. Затем, всё мгновенно стихло. Оборвалось. Над «Старой Горой» повисла тишина. По камням шептал ветер. Где-то заржал конь.

Тукан сорвался с места и мгновенно оказался внизу лестницы. Вскинув копьё и сложив крылья, он выскользнул в проход.

Битва за стенами возобновилась. Полоску света на стене перебивали мечущиеся тени. Лязг железа остро бил по ушам. Крики бойцов нарастали. Тим, Аниоэй, фрейлина и два ратника йосан неподвижно стояли в ожидании.

Внезапно на лестницу вбежали четверо варваров. Два юрких малых с мечами неслись вперёд, а за ними мерно ступали два бугая: один с боевым молотом, а другой с окровавленным топором. Фейские ратники синхронно выставили копья вперёд. Один из них побежал, а другой разверз крылья и полетел над лестницей.

Юркий дикарь и фей сошлись. Когда варвариец ударил, чёрный ратник хорошо отбил атаку, а затем древком копья ударил нападавшего по голове. Тот упал на лестницу, но оружия не выпустил. Фей метнул копьё во второго шустрого парня. Тот увернулся. В следующий миг первый нападавший поднялся на ноги и вонзил меч в тело безоружного йосан.

Тим вздрогнул, когда увидел, как крылья существа сковали судороги, а из спины показался окровавленное остриё меча.

Нуониэль схватил копьё Сэнэя. В этот момент второй фей налетел на юркого варвара, проткнув того копьём насквозь. Хоть лестница и была просторной, всё же фей не смог хорошо взмахнуть крыльями и удержаться в воздухе. Кожаные опахала, стиснутые шершавыми стенами, смялись. Чёрный ратник опустился на каменные ступени. Фей дёрнул за длинное копьё, дабы вытащить его из распластавшегося тела. Тупой конец ударился в стену, а острый наконечник так и остался во враге. В следующий миг варвариец-верзила замахнулся молотом и ударил по своему врагу. Тот успел поднять руку, но страшный удар смёл лёгкое тело и вмял в стену. Раздался внезапно оборвавшийся крик и неестественный звук, будто ломают пучок сухих веточек. Оба крылатых защитника принцессы пали. Один лежал навзничь на подломленном крыле, блестя потной чёрной кожей, а второй превратился в бесформенную поломанную массу, из которой торчали ноги и крылья.

Аниоэй резко прильнула к Тиму. Он не успел ничего сделать, как фея выхватила у него из рук копьё и направилась к лестнице. Тим растерялся.

— Сомкните очи! — крикнула она и сорвала с глаз повязку.

Стоя позади неё, Тим видел, как по чёрным щекам её лица разлился голубоватый свет. Это глаза Аниоэй светились, словно факелы алхимика, умеющего менять цвет пламени.

К ней приблизился юркий воин. Он хотел поднять меч, но тут его лицо сковало выражение то ли любопытства, то ли восхищения. Враг замер. Смотрящая на него Аниоэй медленно отвела копьё назад, а затем резко ударила ему в живот. Тот, не понимая, что происходит, пошатнулся. Фея забрала у него из рук меч и направилась вниз по лестнице. Бедняга, не отрывая взора от принцессы, стал поворачиваться, но жизнь вышла из него потоком жидкой крови. Он сник. Копьё не дало ему упасть, и он остался стоять на коленях в мёртвой позе.

Когда Аниоэй подошла к варвару с секирой, тот раскрыл рот от удивления. Фея молниеносным взмахом перерезала ему горло. Блеск голубых глаз сверкнул на окровавленном клинке.

Бугай с молотом издал боевой клич. Он кинулся на маленькую фею, размахивая своим оружием, словно древний бог мировым деревом. Огромная наковальня, измазанная в крови, с прилипшими к ней раздробленными костями обрушилась сверху на чёрное крылатое существо.

Аниоэй отпрыгнула. Молот шибанул по ступеням, разбив монолитную плиту. В воздухе возникло облачко каменной пыли, а по стенам зазвенели осколки. Бородатый громила вновь замахнулся и ударил сплеча. Быстро обернувшись вокруг себя, Аниоэй будто вобрала в себя крылья. Она высоко подпрыгнула, и молот пронёсся под её ногами.

Раздался хлопок: фея резко расправила крылья. Концы опахал шлёпнули по стенам. Аниоэй стиснула меч обеими руками и рухнула на врага.

Клинок вошёл ему в спину по рукоять.

Верзила распластался на ступеньках. Принцесса йосан стояла над поверженным, крепко обхватив багряный меч. Её чёрные прямые волосы растрепались и теперь стеной нависал над лицом. Сквозь эту завесу пробивался яркий голубой свет. Аниоэй тяжело дышала. Она стояла близко от стены и правое крыло её как-то само сползало вниз к полу по шершавой каменной кладке. Левым крылом она закрывала почти весь проход.

Что-то привлекло её внимание. Когда принцесса подняла крыло, Тим с фрейлиной увидели фигуру в лохмотьях. Некто стоял во мраке, опираясь на посох выше своего роста.

Аниоэй ахнула и отступила. Меч выпал из её рук. Не сумев вывернуть крыло, упирающееся в стену, фея неловко повернулась и потеряла равновесие. Наступив на пропитавшийся кровью мох, она поскользнулась и упала к ногам тёмной фигуры.

Тимбер кинулся к ней, но сразу опешил: фея издала надорванный крик. Страх звенел в её голосе и передавался всем, кто слышал его. Всем, кроме тёмной фигуры.

Собрав волю в кулак, Тим взял за руку Исиру и побежал вниз. Там они схватили фею и потащили прочь от незнакомца. Та продолжала надсадно вопить, выбиваясь из рук спасающих.

— Нет! — дико ревела она, зажмурившись. — Бегите! Нет! Враг! Враг! Это враг!

Фигура в лохмотьях скользнула в полосу света. Тим едва успел разглядеть незнакомца: неестественно-длинные чёрные брови, острая, но жидкая чёрная борода, засаленные до блеска вороные волосы и безумные, смеющиеся глаза. Потный рот кривится в ехидной улыбке. Пустота одичалых глазных впадин дрожит в изломанном экстазе.

— Тхео! Они здесь! Колдуны! — голосила Аниоэй. — Тхео! Это тхео!

Наконец Тим и Исира взволокли принцессу в залу.

Незнакомец с посохом медленно поднимался по ступеням. Шаг за шагом он неотвратимо приближался к ней. Тянулся. Сжимал пространство, не оставляя возможности бежать. Он дрожал всем телом. Дыхание его отзывалось судорожным гомоном.

— Freso Eni fi arnae! — завизжала Аниоэй колдуну, когда Тим и фрейлина подняли её на ноги. — Freso Eni! Eni!

Не обращая внимания, тот приближался. Фея снова воскликнула общее приветствие. Он не ответил. Стал ещё ближе. Всё нарастал, будто не ступает по камням, а парит над ними неподвижно. Она, зажмурившись, словно ей больно, вновь завопила.

Тим ринулся на незнакомца.

Колдун дёрнул посохом.

Одежда Тимбера воспламенилась. Перед лицом взмыла стена огня. Не помня себя, нуониэль метнулся в сторону, обо что-то ударился, попытался сорвать с себя накидку.

Кто-то врезался в него, схватил за руку и кинул на пол. Потом всё закружилось.

Придя в себя, Тим понял, что лежит на полу, задыхаясь от едкого дыма. Его крепко обнимал Сэнэй. Оказалось, стайник влетел в залу, схватил горящего, обернул своими крыльями, повалил на пол.

Когда Сэнэй разворачивал крылья, Тим заметил на них кровоточащие ожоги. Поднявшись на ноги, Тимбер увидел, как безумно напуганные Аниоэй и Исира жмутся к гордо стоящему на краю лестницы боеводе Туканэю. Он, расправив над собой раненые в нескольких местах крылья, выставил вперёд окровавленное копьё. Фей крепко держал оружие: железное остриё не тряслось. Правой рукой он обнимал принцессу, чьи крылья безвольно лежали на полу за ней.

Дрожащими губами Аниоэй нервно лепетала что-то Тукану на ланнийском. В беспамятстве она произносила древние слова. «Не убить!» — это всё, что смог разобрать Тим.

Тукан попытался отстранить дам, но Аниоэй сильнее хваталась за его плечо, моля не сражаться с колдуном.

Наконец, боевода опустил копьё.

— Туда! — громогласно скомандовал он, указывая на дыру в стене. Аниоэй мигом выпорхнула прочь. Тукан подхватил фрейлину и последовал за принцессой.

— Пошли! — закричал Сэнэй, хватая руку Тима.

Нуониэль оттолкнул фея.

— Без меня! — засопел Тимбер; тлеющая накидка мешала дышать. — Тебе не унести.

Сэнэй попытался расправить крыло. Лицо фея сжалось от боли: всё тело стайника было изувечено множеством мелких ран.

— Лети! — гаркнул Тим, забирая у него копьё. — Я — в окно! Потом украду коня!

— Мы пришлём за тобой! — простонал Сэнэй, отполз к проходу и, ахнув, полетел проч.

Тимбер крепче сжал копьё и стал отползать в дальний угол. Нуониэль понимал, что прыгать из окна он вряд ли решиться. Теперь, забившись в угол, он ждал, когда по лестнице поднимется тхеоклемен. Тимбер уже представлял, как это древнее существо медленно вырастает из пола, увеличивается, преодолевая ступень за ступенью. «Где мой меч? — подумалось Тиму. — Куда бросили поклажу?»

Просидев на полу несколько минут, Тим понял, что стало очень тихо. Откуда-то доносились приглушённые голоса. Лязга железа более не слышалось.

По лестнице поднялись двое в кожаных доспехах. Рыжеволосые мужики с топориками спокойно осмотрели залу. Одни из них заглянул в горящий камин. Потом второй окликнул товарища, указывая в угол на Тима.

Злобно рыча варварийцы двинулись на нуониэля. Тот, что был меньше, стал скоблить ногтем по острию топора. Внезапно, второй остановился и схватил друга за руку.

— Hvethrun![1] — буркнул он, кивая на Тимбера.

— Rath![2] — согласился тот, приглядываясь к жмущемуся в углу нуониэлю. — Limihar! Hann jer limihar!

Знаний Тимбера хватило, чтобы понять — варварийцы увидели, что он нелюдь.

— Limihar![3] — повторил Тимбер, показывая им свои веточки. — Ветковолосый! Если убьёте, будете прокляты!

Варварицы смутились. Затем их внимание привлекли три воина, поднявшиеся в залу. Эти были одеты богаче: двое в плотной коже, укреплённой блестящей металлической чешуёй, а один в светлых льняных одеждах и в белой накидке, обрамлённой золотым узором. На спине у него видел круглый щит без герба. Тимбер узнал в беловолосом господине Аламира Пса.

— Hvethrun jer rett, — спокойно сказал он рыжим варварицйам. — Morthe du, in git ill lif!

Дикари смутились.

— Я сказал им, — произнёс Аламир, подойдя к Тиму, — что ты говоришь правду. Убьют тебя — получат худую жизнь. Проклятье, по-вашему.

Аламир присел на корточки и взял из рук Тимбера копьё.

— Видите ли, господин посол, наши ведуны должны одобрить убийства hvethrun, — объяснил Пёс. — Издавна так повелось.

— Так теперь вам можно убивать фей? — дрожащим голосом спросил Тим.

— Только здесь, и только сегодня. — ответил Аламир, поднялся и швырнул копьё в сторону. — Надеюсь, вы догадались, что я не в восторге от этого. Поэтому и поспешил сюда: предупредить о засаде. Как видите, опоздал.

— Странно говорить о таком предательстве открыто!

Аламир кинул на Тима хитрый взгляд.

— Они не понимают конто[4], — кивнул в сторону двух рыжих варварийцев Пёс.

— А он?

Аламир поднял палец вверх и отошёл к лестнице. Тим не видел, то чувствовал — он, сейчас стоит там. Возможно, рассматривает раздробленное зверским молотом тело молодого фея.

— Йосан улетели! — произнёс Аламир.

— Я знаю, — ответил остуженный, замогильный голос.

— Я — сын Скалли Пса, внук Трольфа Душителя. С тобой люди конунга Худрагга Огневолосого. Кто ты, господин?

— Зови меня, как пожелаешь, — произнёс он. — За людей конунга не бойся. Твои воины тоже будут слушаться меня.

Аламир задумался, а потом спросил:

— Я догадываюсь, кто ты. Но было ли мудро раскрывать себя феям?

— Было, — произнёс он ржавым голосом.

Затем, Тимбер уловил едва слышимые шаги. Тхеоклемен удалился.

Аламир объяснил варварийцам, что берёт Тимбера в плен. Нуониэль отыскал свои вещи, братский меч и отправился с Псом из «Старой Горы». На лестнице Тим смотрел на ступени, не решаясь поднять взор на тела убитых. Особенно не хотелось видеть фея, погибшего от молота.

Горцы собрались у главных ворот твердыни. Их вожаки приказали собрать убитых для погребения. Всего варварийцев оказалось человек двадцать. Когда Тим выходил, у остатков замшелой стены из валунов уже положили девять мёртвых тел. Тимбер видел, как в отдалении по склону уходит вдаль группа воинов, сопровождающих колдуна.

Беловолосый варвариец приказал своим людям позаботиться о телах фей. Два верных товарища Аламира вынесли из руин четырёх. Того, что ударили молотом, вынести не удалось: слишком сильно его разбило.

Аламир взял у воинов конунга двух лошадей. На одну он уложил вещи Тима, а другую отдал нуониэлю. Через час они уже неслись по степи. Хитроумный варвариец сообщил Тимберу, что не собирается пленить его. Аламир взялся сопроводить Тима до Алиэпато, а затем, пойти своей дорогой. Нуониэль заподозрил неладное. Ещё до наступления темноты, в небе показались два йосан. Аламир помахал им, и те спустились. Выяснилось, что по приказу Тукана они направлялись в «Старую Гору» за Тимбером.

— Я прослежу, чтобы ветковолосый добрался до чертогов вашего короля, — ответил им Аламир. — А вы потратьте время, чтобы забрать убитых. Четверо лежат у стен. Ещё один внутри — размазан по лестнице, словно вышвырнутое куриное яйцо. Люди Худрагга, наверное, встанут на ночь у руин. Утром уйдут. Летите туда, когда солнце будет высоко.

Йосан удалились лишь после того, как удостоверились, что сам господин посол не против остаться в компании варварийцев. Тим чувствовал, что Аламир желает поговорить. Нуониэль и сам хотел лучше понять этого странного человека, но не знал, как начать беседу.

На ночлег встали поздно. Собрав жиденький костерок в открытой степи, Аламир приказал двум своим воинам дежурить посменно, а сам сел у пламени и поделился с нуониэлем съестными припасами.

— Спрашивай, — произнёс Аламир, утолив голод.

— Слишком много неясного, — закачал головой Тим. — Всё пошло вверх дном. Колдун, горцы, война… Я пришёл сюда за помощью, а оказалось…

— Сочувствую, — спокойно ответил Аламир. — Симпегалис — последнее место в Эритании для поиска помощи.

— Ведь это не последнее нападение на фей! Будут и другие? Ведуны снова разрешат убивать нелюдей! Война и сюда пришла… Неясно почему. Идти против йосан… Что случилось?

— Войны происходят не потому что что-то случилось, а потому что кому-то что-то надо. Поймёшь это, господин посол, станет легче.

— Я понимаю…

— Вряд ли, — перебил его Аламир.

— Дома, люди равнин хотят забрать у нуониэлей наши леса…

— Это не ваши леса! — снова перебил варвариец.

— Это Мидверград так думает! — возмутился Тимбер. — Мы первые вошли в леса…

— Эй! — и Аламир успокаивающе положил руку на плечо нуониэля. — Ты не понимаешь, парень! Не вы пришли первые в леса! Ваши предки пришли. Мидверград ничего не думает! Город не может думать! Раскрой глаза, друг: война — это не бой стенка на стенку хороших против плохих.

— Ты говоришь загадками! — стряхнув руку варварийца, буркнул Тим.

— А ты слушаешь ушами неграмотного землепашца! Хотя мог бы подкинуть полешек в ту печку, что зовёшь своим разумом.

Он поднялся и глотнул из бурдюка. Безветренная ночь тихо горела голубоватыми звёздами. Сырой валежник лениво потрескивал в сонных языках пламени.

— Варварийцы или, как некоторые называют — варвары — большой народ, — говорил Аламир. — Тех, кто живёт тут, в Симпегалисе, называют горцами. На полдень, за плато Пэгиам есть ещё земли. Поселившихся там, местные называют йоменами. Там богатые земли: реки, долины… Озеро Рауар… Мягкая погода… Добрые урожаи… Йомены и горцы уже много лет живут раздельно. Некогда единые варварийцы разделились и не понимают друг друга. Йомены слушают совет старейшин — Великий Тинг. А у нас в горах по-старому, всё ещё правят конунги. Но, как я уже сказал: у йоменов добрые урожаи. Они богатеют. Это опасно для власти конунгов. Поэтому конунги, и Худрагг Огневолосый в частности, желают укрепить власть. Мы планируем великие походы за море. Привезём оттуда золото, рабынь, ремёсла… Но нам нужны скиппы. Сотни скиппов! И чтобы их построить, Худрагг должен согнать народ с полей на верфи. А кто будет кормить лодкостроителей?

— Йомены? — попробовал угадать Тим.

— Великий Тинг не согласился, — ответил Аламир. — Тогда Худрагг и бросил взор на кочевников и их эллиров. Но степным жителям пришлось бы отдать всех своих оленей, чтобы прокормить народ, который несколько лет будет строить дракона из тысячи скиппов.

— Кочевники любят своих эллиров, — напомнил Тим.

— Верно. Поэтому Худрагг хочет отобрать всё силой.

— Кочевников защищают йосан. Канго делает всё, что может, дабы укрепить этот союз.

— Канго! — повторил Аламир и широко улыбнулся. — Этот малый навёл мероприятий! Но ты прав, господин посол — Кочевников защищают феи.

— Поэтому конунг напал на фей? Чтобы у кочевников не осталось союзников? Но феи сильны!

Аламир снова сел и тяжело вздохнул.

— Видимо, дело в этом тхеоклемене, — задумавшись, ответил варвариец. — Он появился невесть откуда. Неизвестно, насколько сильно его колдовство. Тут какой-то заговор. План. И ты, господин посол, должен понять, что в любой войне есть такой план. Те, кто держат мечи и копья, ничего не знаю об истинных причинах бойни. А те, кто знают, всегда сидят в чертогах и пьют вино. Каждый конунг, неважно увенчан ли он короной или крыльями, воюет только против своего народа. Как только я это понял, немедля возблагодарил норн за то, что не сделали меня правителем.

— Но ты и воином не спешишь становиться.

— Не желаю сражаться на стороне правителей.

— Тебя сложно понять, — посетовал Тим.

— Когда хотят сказать о чём-то, что очевидно, у нас говорят: «это написано в камнях». Это потому, что первые законы высекали в менгирах — высоких камнях, поставленных посреди селений. Оттуда и повелось… Но есть у нас и другая присказка: «это сокрыто в камнях». Так скажут о том, что неведомо никому, но что воистину существует. Тхеоклемен в Симпегалисе: сокрытое в камнях…

Аламир снова громко вздохнул, а потом дружески ударил нуониэля кулаком в плечо.

— А ты не слушай такого сумасброда, как я! — весело сказал белокурый. — Расскажи лучше, где Канго!

— Боюсь, что и этот сказ печален, — потерев лоб, ответил Тимбер.

Тогда нуониэль выложил Аламиру всё, начиная с того дня, как Канго появился в Алиэпато. Когда история дошла до встречи с Паву, варвариец заметно встревожился. Узнав, как именно кочевник решил вопрос с преследователем, Аламир успокоился и даже улыбнулся.

— Старый пройдоха! — выдал он, и завалился спать. — Вот бедный Паву удивится!

Следующий день они провели в пути. Останавливались редко, а говорили ещё реже. Аламир выглядел задумчивым. Лишь вечером, когда они добрались до сгоревшего леса Велегодь и встали на привал, варвариец вновь выказал словоохотливость.

— Я переживаю за Канго, — заявил он перед тем, как лечь спать. — Всё это началось с его тяги к духам и всему такому.

— Удивлён, что варвариец и кочевник столь дружны, — заметил Тим.

— Ха-ха! — загоготал Аламир. — Чудны дела! И то верно! Ты ведь нездешний! Слышал о Происшествии с детьми?

— Слышал, но ничего об этом не знаю, — деловито ответил нуониэль.

— Я и Канго — те самые дети! — смеялся Аламир. — Но это долгая история. Если Канго захочет, то сам тебе всё расскажет. Хотя, если он тебе не сказал про духов, то и об этом с тобой не станет толковать.

— Про духов, он скорее тебе не скажет, господин варвариец, — не скрывая обиды, сказал Тим.

— Что ты можешь знать, про дела Канго с духами?! — отмахнулся Аламир.

— Более твоего! — возгордился Тимбер.

— Я с кочевником пуд соли съел!

— Я не стану говорить тебе об этом, потому что это вопрос личный. Если Канго захочет, то сам тебе расскажет. Тут затронуты чувства!

Аламир вскочил со своей лежанки и прыгнул ближе к Тиму.

— Так ты знаешь? — тоном заговорщика прошептал он. — Он рассказал тебе про неё?

— Хех! Рассказал! — отмахнулся Тим, ехидно улыбаясь. — Он мне показал!

— Как показал? — опешил Аламир. — Когда? Где?

— Я даже говорил с ней!

Аламир заёрзал, вскочил на ноги, потом снова сел, всплеснул руками. Он кинулся к поклаже, вытащил бурдюк с водой и жадно сделал с дюжину глотков. Отлипнув от горлышка, он рыча вытер рукавом губы.

— Он свихнулся! Ничего не выйдет!

Тим пожал плечами:

— Она погладила его по щеке…

Аламир завопил то ли от восторга, то ли от ужаса. Он снова припал к бурдюку. Тут из тьмы появился его человек, обеспокоенный криками. Аламир накинулся на него и стал толкать обратно в дозор.

— Уйди! Уйди отсюда! — цедил он сквозь зубы, руками и пинками выпроваживая ратника.

— Скажу больше, — продолжил Тим, — Канго уже выбирает подарок для неё.

— Подарок! — и Аламир озлобленно ударил кулаком по ладони. — Да что он там выберет! Небось, предложит ей оленя!

— Трёх! — ухмыльнулся Тим.

— Он безнадёжный!

— Я ему говорил! Он ничего не смыслит в женщинах!

— Тем более в таких! — спокойнее произнёс Аламир и уселся подле Тимбера. — Ей плевать на эллиров. И на драгоценные камни. Ей надо что-то живое.

— Не станет же он дарить ей букетик волшебных цветочков! — закатил глаза Тим.

— Букетик не станет, а семена мог бы!

— Толку от семян! — отмахнулся Тим. — Идэминель невозможно высадить. Он растёт лишь дичком.

Аламир звонко рассмеялся, схватился за живот и повалился прямо на Тимбера.

— Ну ты пень! — еле сдерживая смех, прослезился варвариец. — У тебя на башке кусты, а про лес ты знаешь меньше горцев! Ни мы, ни феи, ни упыри всякие вроде тебя, не могут выращивать идэминель! Никто! Кроме дриад!

Тим невольно разинул рот.

— Если видишь, как по воздуху летят семена волшебного цветка, — загадочно произнёс Аламир, — знай, что это невидимые дриады несут их на своих руках.

Варвариец вернулся к себе на лежанку.

— Осталось дождаться осени, когда идэминель отцветёт и скинет со своих незримых лепестков семечки.

Утром снова двинулись в путь. Через два часа вышли в места, где Тим и Канго разминулись с караваном. Чёрная башня уже различалась на окончании сизой горной цепи.

Поднявшись на изволок, Тим и Аламир увидели приближающуюся группу кочевников. Те шли с востока. Люди вели много неосёдланных эллиров.

— Это караван Канго, — хмуро заметил Аламир. — Это точно он!

— Возвращаются из Приречья, — пояснил Тим.

— Почему не продали оленей? — спросил варвариец, насупившись ещё сильнее. — Вы разминулись пять дней назад… Рановато они обернулись.

— Ты думаешь, что-то плохое произошло? — обеспокоился Тимбер.

— В Симпегалисе завёлся тхеоклемен, — серьёзно произнёс Аламир, — Теперь всё будет плохо.

[1] Hvethrun – (вар.) Нелюдь

[2] Rath! – (вар.) Верно!

[3] Limihar – (вар.) Ветковолосый

[4] Язык конто – общий язык Эритании; современный язык нуониэлей и людей Айседолиса.

Глава 14 «Розовый кварц»

Тимбер понял, что всё действительно складывается дурно, когда увидел среди кочевников Агидаля.

— Аламир, — обратился он к спутнику, когда до каравана оставалось ещё несколько минут ходу, — Когда я упал в реку…

— Гроа рассказывала мне, — ответил варвариец, понимая, о чём собирается говорить ветковолосый. — Тебе повезло, что жив остался.

— Надеюсь, мне выпадет случай отблагодарить Гроу лично, — хмуро признался Тим. — Пока же, передай мои наилучшие пожелания и глубокий поклон.

— Не дай этому прохвосту Канго снова затащить тебя на лёд! — пошутил Аламир, разворачивая коня в сторону гор.

Тимбер улыбнулся. Аламир же замешкал:

— Мой дядя Йотгрек хвалился, что убил щенков самого волка-великана Фирдира — пожирателя богов. Рассказывал, мол, это случилось, когда он захватил ладью, на которой был ты.

— Копьё твоего дяди гораздо острее его языка, — сердито ответил Тим.

— Надеюсь, в следующий раз, как мы встретимся, обстоятельства будут лучше, — заметил Аламир, отвесил любезный поклон и вместе со своими людьми направился в горы.

Распрощавшись с Аламиром Псом, нуониэль нагнал караван. Оленеводу Ману, ведущему группу, и остальным Тим выложил всё, что знал о Канго и всё, что случилось после расставания с предводителем. Посоветовавшись, погонщики эллиров спешно распрощались с послом и его помощником, а затем направили караван на северо-запад. Нуониэль на коне и человек на олене повернули к твердыне фей.

До башни оставалось всего ничего, но Агидалю хватило времени рассказать о случившемся. Молодой Инош вёл караван два дня по степи Шамшу. На третий день им повстречался всадник. Это был человек из поселения Тон с реки Маго. Крестьянин сообщил, что лучше не идти ни в Тон, ни в Отор, ни в городище Мирбё. По словам человека, тамошние жители напуганы злыми духами. Сущности проникали в головы людей, заставляя видеть чудовищ. В слепой ярости некоторые кидались на соседей и даже на семью. После нескольких смертей, жители возвели вокруг жилищ стены. Теперь они не желают якшаться с чужеземцами, опасаясь, что те приведут с собой беду.

Агидаль упомянул Тимберу и о совете кочевников. Остановившись в степи, те долго решали, как поступить. Стало ясно, что торговли с жителями приречья не будет. Молодой Инош, конечно же не хотел возвращаться; парень желал завершить свой первый перегон. Всё же старшие уговорили его вернуться в степь Симпэ, сказав, что так он может сохранить жизнь эллирам.

— Кочевники здорово напуганы, — закончил Агидаль. — Да и я, честно, тоже. Никак не пойму, что происходит.

— Возможно, это колдовство тхеоклемена, — объяснил Тим.

— Надо удирать! — сжав поводья нахмурился Гиди. — Королю Аханиэю теперь точно не до наших лесов.

— Да уж, если объявился тхеоклемен, то теперь нам впору феям помогать.

— А если поможем, они отблагодарят нас? — глянул Гиди на Тимбера.

— Проверим, — ответил нуониэль и шибче погнал коня к Алиэпато.

Чёрная Башня превратилась в крепость. На каждом мостке стояли вооружённые копьями воины. Над твердыней кругами реяли с десяток готовых к бою йосан. Ворота стояли запертыми и при карауле. Гостям пришлось долго ждать позволения войти. Старый Инги лично спустился ко входу, чтобы поручиться за посла и его помощника.

Первый советник короля Аханиэя уже всё знал. Вся башня знала: у варварийцев есть тхеоклемен, и скоро разразиться бойня.

— Надеюсь, принцесса в добром здравии, — сказал Тимбер, когда они поднялись в комнату Ингирэя.

Сев у маленького окошка нуониэль выглянул на стену, ведущую к Большому Дому. Раньше там гулял один часовой, а теперь дюжина.

— Аниоэй здесь нет, — ответил Инги. — Так безопаснее. Хотя что уж там! Мы всё потеряли.

— Она сильно испугалась там, в горах, — заметил Тим. — А потом, проявила храбрость, которая неведома даже мне — юноше.

— Принцесса верит, что он пришёл за ней. За её глазами, — пояснил советник.

Чувствовалось, что старый однокрылый фей устал и не в настроении говорить. Большие чёрные глаза увлажнились накатившими слезами. Старик не боялся; его подломило отчаяние.

Тимбер отворил дверь в свою комнату. Неубранная опочивальня будто век простояла запертой. Густые лучи света били сквозь щели ставен и витражные оконца. Гиди шагнул вперёд, но нуониэль остановил его. Тим аккуратно прошёл на середину комнаты, присел, согнулся на полу. Он отыскал там разбросанные чёрные семечки и аккуратно сложил на ладонь.

Схватив пустой бутылёк со стола, Тим ссыпал туда семена и плотно закрыл крышкой из сосновой коры. Снова окинув комнату взором, нуониэль подошёл к горе скомканной одежды и поломанной мебели. С самого низу он выкопал самоцветник.

Гиди единым махом смёл со стола вещи, а потом они вместе водрузили на него ларец. Когда они бухнули этот тяжёлый ящик на столешницу, из него выпал один розовый драгоценный камешек. Тим поднял его и рассмотрел на свет.

— Кварц, — пояснил нуониэлю Гиди. — Дорогой, кстати!

— Непохоже, — буркнул Тим и швырнул самоцвет в камин. — В записке говорилось: даровать содержимое лишь в самом крайнем случае.

— Крайнее некуда! — кивнул Гиди и нащупал под крышкой два подвижных замочка.

Повернув их, Гиди вскрыл реликвию. Тим увидел тонкую пурпурную ткань. Под ней — листы папирусов. Нуониэль нахмурился и взял верхний.

— Ланнийский, — сказал Тим, увидев надписи.

— Не томи! — затряс руками Гиди.

Тим тяжело выдохнул и обтёр лицо рукою.

— Лист… Образец… — начал переводить он. — Этот образец составлен в три тысячи пятисот восемнадцатом году после Великого Пожара Лойнорикалиса.

— Если летоисчисление нуониэльское, то это почти три с половиной сотни лет назад, — заметил Гиди.

— Рисунок… Краска… Нарисовано… Или перерисовано с образца трёхтысячного года от Первого Восхода в ознаменование… Дальше что-то про Школу и какие-то изменения.

— Мастер Инран говорил, что в древности в Школе было больше разных классов, — почесал подбородок Гиди. — Или меньше? Не упомню!

— Тот образец, — переводил дальше Тим, — в свой черёд срисован с листа… Холста… С холста от две тысячи сотого…

Тим стал неразборчиво бубнить, бегло скользя взором по мелкому тексту. «Перерисовка, — слышал Гиди, — снова перерисовка». Тимбер невнятно выговаривал года, спускаясь всё дальше и дальше в прошлое.

— Полторы тысячи лет до прибытия Лаинила, — вчитывался нуониэль, — Срисовано с каменной таблички озера Эйнаира.

— Это где?

Тим оторвался от листа, взглянул на Агидаля и пожал плечами.

— И что они там всё это время перерисовывали? — не выдержал Гиди и полез в самоцветник.

Передав Тиму стопку папирусов, Гиди извлёк из ларца длинную трубку свёрнутого пергамента. Подвинув драгоценный короб, помощник посла развернул на столе загадочную находку.

Тим увидел детальную карту некоего острова. Судя по размерам рисунка, изгибам линий рек и дорог, недоучившийся картограф понял, что эта земля внушительных размеров.

— Я видел это! — воскликнул Гиди и ткнул на знак в углу карты.

Тим присмотрелся и различил в поблекшем рисунке герб крыла Касдемини. Продолжив изучение карты, он понял, что почти над всеми крупными населёнными пунктами также нарисованы точка, дуга над ней и четыре луча, исходящие из дуги.

— Невозможно. — прошептал Тим. — Потерянная земля! Во славу Триединства! Этой карте четыре… пять… более пяти тысяч лет!

Тим отшатнулся от стола и грузно опустился на кровать. Его руки опали, словно плети, а лицо рассекла ленивая улыбка.

— Картографы перерисовывали её пять тысяч лет! — глядя в пустое пространство перед собой, произнёс ошарашенный нуониэль. — Реликвия древнего мира! Того, что был до нас. До всех нас! Первый Миропорядок!

— Тот, что был до Второго, который сейчас? — спросил Гиди.

— До Великого Горя. Когда случилось что-то страшное, о чём утратили память.

Гиди склонился над картой. Заметив в нижнем углу расписанную узорами рамку, в которую поместили довольно объёмный текст, помощник посла начал читать. У него выходила полная околесица, не похожая ни на ланнийский, ни на иной другой известный язык.

— Кто это писал? — спросил он у Тима.

— Мне откуда знать! — всплеснул руками нуониэль. — Это может быть язык, который теперь вообще никто не знает.

— Значит, эта карта — самая древняя вещь в мире? — задумался Гиди. — Такая же древняя, как…

— Пики Зари, — закончил за него Тим.

— Дорогое подношение.

— У этой реликвии нет цены! Ни для йосан, нуониэлей или людей.

— Тимбер, — протяжно зашептал Агидаль. — Они доверили её тебе. Ты и впрямь настоящий посол!

— Так давай говорить с Аханиэем! — твёрдо решил Тим.

Несмотря на строгие меры безопасности, Тима и Агидаля пустили на приём к королю. Перед тем, как войти в зал, Гиди шепнул нуониэлю, что не уверен в том, что старая карта, пусть и исторически ценная, впечатлит властителя. Такое опасение передалось и Тиму. Поэтому, когда они вошли в зал и вручили открытый самоцветник Аханиэю, нуониэль почувствовал себя неимоверно глупо.

Объяснив, что он принёс, Тим отошёл от постамента с троном, позволив королю, первому советнику Ингирэю и прочим присутствовавшим феям изучить реликвию. К удивлению Тима и Гиди, йосан рассматривал карту крайне долго. Они перешёптывались, отходили парами от постамента и, нахмурившись, что-то обсуждали. В какой-то момент трое фей вышли из залы, а через минут двадцать вернулись со стопкой книг. После, отлучился сам король. Вернулся он, держа в руках золотую шкатульную картинку — предмет изящный и драгоценный. Он раскрыл створки безделушки и показал собравшимся. Те внимательно изучали маленькое изображение, сверяя его с картой.

Старый Инги взял эту золотую шкатульную картинку и подошёл к дарителям.

— Взгляните на этот сюжет, — сказал он, показывая рисунок. На гравюре Тим увидел группу йосан. Они стояли перед неким монолитом, на плоской поверхности которого читался какой-то рисунок.

— Это наши предки, смотрящие на карту Дарналиса, — пояснил Инги. — Это маленькое пятнышко — единственное изображение нашего потерянного края.

— Грубые очертания на гравюре похожи на вашу карту, — громко сказал король Аханиэй, усаживаясь на трон. — Всё свидетельствует о том, что это действительно наша родная земля в этом мире. Если так, то мой народ в неоплатном долгу перед нуониэлями. Однако, чтобы узнать всё наверняка, необходимо, чтобы…

Король запнулся, приложил кулак ко рту и кашлянул.

— Я хочу знать, что моя дочь думает об этом, — произнёс он. — Она наверняка… Неважно! Туканэй!

Боевода Тукан подошёл к трону и вытянулся по струнке.

— Приведи её!

— Мой господин, — склонился боевой йосан, — Ей нельзя возвращаться! Это слишком опасно! Я готов доставить карту к ней в убежище!

— Кто ещё знает о карте? — спросил Инги у Тима.

— Скорее всего о карте известно только в стенах Школы.

— Представляете ли вы значимость этого подарка? — громогласно вопрошал король у посла, поднявшись с трона. — Что мы узнаем, прочитав текст на неизвестном языке в нижнем углу? Вдруг, это путь домой? Вдруг, реликвия приведёт нас в Дарналис?

— Господин, — снова заговорил приклонивший колено боевода Тукан, — нам не стоит рисковать жизнью принцессы!

— Если нам даровали путь домой, — закричал король на Тукана, вперив почему-то свой безжизненный взор в глаза Тима, — то ей не надо прятаться. Нам не надо прятаться! Если Дарналис найден, то мы собираемся в путь!

В крайней спешке король подготовил две верительные грамоты и вручил их боеводе. Тимберу было наказано отправляться вместе с Туканом, а Агидаля любезно попросили остаться в башне под строгим надзором ратников.

Уже через час Тим снова сидел на спине Туканэя, прыгающего в пустоту с одного из мостков Чёрной Башни.

На этот раз они направились на восток, в горы вокруг залива Рагидриар. За три непродолжительных перелёта они добрались до места — тайного убежища Аниоэй. Тимбер увидел массивный комплекс, похожий на хорошо укреплённый замок. Древняя постройка возвышалась над заливом, на краю отвесной скалы. Свысока, в рыжем свете заката, пики и башенки этой горной крепости казались игрушечными. Коснувшись земли, Тим увидел всё с близкого расстояния: стены, башни, крепость и храм давно обветшали. Нынче безжизненные камни, сложенные вместе древними мастерами, превратились в не более чем тени своего былого величия.

Тукан и Тимбер прошли к высокой арке. Вокруг лежали старые, иссохшие брёвна — остатки некогда мощной двери. Гости ступили в пустой колонный зал, озаряемый рядом круглых окон с частично сохранившимися витражами. Тут же им преградил путь, спрыгнувший откуда-то сверху йосан.

— Более ни шагу! — гордо произнёс он, выставив вперёд копьё. Это был высокий и красивый воин в тёмно-синем одеянии. Тимбер уже видел это скулистое лицо с элегантной бородкой и усами. Перед ним стоял стайник Кирэй Эуан — племянник советника Ингирэя.

— Почему ты снова здесь, Туканэй? — спросил страж.

— Приказ короля, — ответил боевода, вручая фею футляр со свитком. Прочитав, йосан вложил пергамент в латунную трубку и отдал гостю. Взор стража пал на нуониэля.

— Посол из полуденных лесов, — пояснил боевода.

— Мне не нравится твой визит, Тукан, — нахмурился страж, снова направив остриё копья на незваных гостей. — Всё это похоже на волхвование, на происки тхеоклеменов и колдовство.

— Помощник посла Тимбера сейчас в Алиэпато под охраной, — объяснил Тукан. — Я летел аккуратно и погони не заметил.

— Туканэй, ты знаешь: кто защищает принцессу Аниоэй волен не слушать никаких приказов. Даже от боеводы! Даже от короля!

— Я знаю, стайник Кир, — подтвердил Тукан.

— Так ответь — ты уверен, что это не колдовство тхео?

Боевода вздохнул, хмуро глянул на стража и покачал головой.

Из-за колонны появилась принцесса. Она выплыла бесшумно, оборачиваясь вокруг себя — видимо, она обернулась крыльями, чтобы оставаться незаметной, и теперь вновь расправляла их. Перед её лицом ниспадала сетчатая вуаль, а вот плотной повязки на глазах не было. Принцесса двигалась с закрытыми глазами. Полоска голубого света тоньше волоса иногда прорывалась из-под её полукруглых век, обрамлённых крупными, толстыми ресницами.

Тим невольно опустил взор. Да, это была та самая Аниоэй, что сидела в библиотеке за книгами. Та самая, что обладала чёрно-розовыми губами. И та же самая, что позавчера хладнокровно изрубила трёх варваров: одного заколола в живот, другому перерезала горло, а третьему вонзила нож в холку.

Тукан поклонился девушке и вручил ей второй футляр. Аниоэй отвернулась, достала пергамент и развернула его. Желтоватая поверхность листа отразила голубой свет её глаз.

Прочитав, Аниоэй сомкнула очи и, повернувшись ко всем, вернула грамоту Тукану.

— Крайне необычно, — произнесла она.

— Отец желает, чтобы вы посмотрели на карту, — сказал Тукан. — Он считает, что она может указать путь в Дарналис.

— Крайне необычно, — повторила фея и стала медленно ходить по пустой зале. — Карта показывает саму потерянную землю, а не путь к ней из Эритании. И всё же, отец настаивает, чтобы я вернулась.

— Это происки тхео! — зарычал стайник Кирэй. — Насколько мне известно, вы, господин посол, не вернулись вместе с принцессой в Алиэпато после встречи с врагом.

— Это так! — задумался Тукан и посмотрел на Тима своими тюленьими глазами. — Вы были наедине некоторое время. Потом, появилась якобы карта Дарналиса, и вот вы здесь, в нескольких аршинах от принцессы. Меча у вас всё же нет…

— Не торопитесь, боевода Туканэй, — вежливо вмешалась Аниоэй; она остановилась поодаль и повернулась спиной к ним. — Господин посол Тимбер Линггер не на стороне врага. Он не причинит мне зла.

— Вы многое видите, принцесса Аниоэй, — смутился Тукан, — но как вы увидели такое?

Она не сразу ответила:

— Нам следует обдумать моё возвращение. Примем решение завтра утром. Нынче, обратите взоры на небо: принц Тэкалиэй и его воины могут догадаться о моём убежище. И в чистоте помыслов последнего из крыла Адэго я как раз не уверена.

Принцесса обернулась. Не раскрывая глаз, она протянула руку.

— Господин посол, прошу вас отвести меня в следующий зал, — произнесла она.

Тимбер глянул на фей. Оба незаметно кивнули, давая разрешение нуониэлю остаться с принцессой наедине.

Зал, где остановилась Аниоэй был не меньше первого. Огромное помещение с двумя рядами колонн и высокими — в четыре человеческих роста — окнами. В дальнем углу — камин и мебель, глубокие ковры на каменном полу и ширмы с накинутыми на них шкурами буанзу. Сизый свет круглой луны и голубоватых звёзд молча стоял в затемнённом зале. Лишь камин, горевший сухими поленьями горных елей, брезжил тёплым ореолом безопасности и похрустывал вскипающей внутри древесины смолой.

— Принцесса Аниоэй, — обратился к ней Тим, когда они подошли к уютному каминному уголку, — прошу вас, прочтите это.

Он передал ей папирус с историей перерисовки карты Дарналиса. Фея отвернулась и стала читать. Тимбер не решился смотреть на неё, и также отвернулся.

— Я сбита с толку, — ответила она, закрыв глаза и повернувшись к Тиму. — Увидеть предмет той поры наяву, было бы восхитительно. Вы помните шмеля?

— Конечно, — ответил Тим и закашлял. Что-то помешало ему добавить «моя госпожа».

С минуту оба молчали.

— Стайник Кир — один из самых преданных воинов нашего народа, — сказала Аниоэй, изящно опустившись на диван у камина. Круглый столик подле неё изобиловал яствами и кувшинами ароматных вин.

— Я встречал стайника Кирэя на празднике Середины зимы, — ответил Тим, усаживаясь напротив.

— В Алиэпато он редкий гость. Кир несёт службу в Доме Тумана. Это башня далеко на полдень, за Змеиным морем. Это уже не Симпегалис. Кира отослали туда после ссоры с принцем Тэкалиэем.

— Неужели это господин Кирэй оставил на лице принца тот ужасный шрам?

— Всё правильно. Стайник Кирэй Эуан — племянник первого советника Ингирэя Эуана. Инги был учителем принца Тэкалиэя. Они много времени проводили вместе. И вот, однажды на приёме отца, Инги предложил объединить все крылья йосан в единое крыло. Он назвал его крылом Онихиона. Тогда принц Тэк вскочил и обвинил первого советника Инги в том, что тот украл у него идею и выдал за свою. Принц нанёс старому Инги много оскорблений. Кирэй не выдержал и вступился за дядю. Позже произошла дуэль.

— Так кто на самом деле придумал это крыло Онихиона?

— Теперь неважно. Можно предположить, что это действительно была идея Тэка. Принц мог рассказать об этом Ингирэю. Однако, представляете, как бы выглядело, если бы сам Тэк предложил такое? Тэкалиэй из крыла Энитан, взявший семейное имя своего древнего предка — прямого наследника первого короля йосан в Эритании — Алманиэя Адэго! И вдруг, планирует упразднить все крылья, создав новое! Отец посчитал бы это бунтом, изменой. И многие высокие йосан поддержали бы его. Возможно, Ингирэй знал, что для мальчика это может означать изгнание, или даже смерть. А возможно, Инги хотел присвоить себе эту идею. Всё же, я верю в добрые намерения старого Инги: у него чистое сердце.

— Я видел, как он заставил ветку вырасти на древке копья, — сказал Тим. — Мог бы он своей магией одолеть того колдуна?

— Первый советник действительно дирай, — ответила фея. — Но это волшебство совсем не такое, каким владеют тхео. Магия людей, фей или нуониэлей основана на чётких законах. Эту магию надо изучать и постигать. Сила тхеоклеменов напротив — в непредсказуемости. Их чары неподвластны пониманию. Они не зависят от фазы лун, смены дня и ночи. Это дикая, необузданная сила, спящая и просыпающаяся вне зависимости от наших желаний и чаяний. Это хаос.

— Но одно мы знаем, — шепнул Тим. — Без посоха тхеоклемен бессилен.

— С тех пор, как я узнала, кто такой дедушка Чу, я верю, что в его сердце свет. Если я ошибаюсь, то всё, что я знаю о жизни обернётся прахом. Последнее, что мне сказала мама: «Не верь им. Никому». Я хочу увидеть, что она ошибалась.

— Доверие — возможно, одно из самых драгоценных богатств жизни, — признался Тим.

— Есть ли в мире та, кому вы доверились бы без остатка?

Тим поднялся с дивана и подошёл к камину. Он захотел подбросить дров, но вместо этого стал поправлять свои веточки: они сильно спутались во время перелёта над горами.

— Я знаю, что доверяю вам, Аниоэй, — произнёс он дрожащим голосом, не отрывая взора от пламени.

— Благодарю вас, господин Тимбер, — ответила она, явно смущённая. — Иногда я бываю очень слаба… Мне сложно верить феям и людям… Увидев мои глаза, они попадают под чары и… Разве это считается? Разве это по-настоящему? Это ли есть истинный свет? Жизнь? Всепоглощающая сила?

— Неужели вы не верите, что кто-то может… — заговорил Тимбер. — Не глядя…

— Тим… — отозвалась Аниоэй и смолкла.

Осторожно подняв взор на принцессу, Тимбер заметил, что она теребит пальцами кружевной подол своего сатинового платья. Огромные крылья девушки лежали на диване и на полу живым чёрным пятном. Края кожаных опахал запылились от нехоженых полов старых чертогов. Тёмные поры странным способом оживляли неуклюже-сложенные крылья.

— Слепые люди, — продолжила она, — смотрят на людей, ощупывая их лица пальцами и ладонями… А ведь я вас почти не видела…

Тимбер медленно подошёл к Аниоэй. Он коснулся её плеча, а потом руки. В этот раз она была без перчаток. Чёрная кожа девушки казалась лёгкой и прозрачной на ощупь. Тепло исходило от неё, но она казалась холодна от волнения. Тело феи дышало. Отступив от дивана, Тим потянул её к себе. Она поднялась. Крылья зашуршали по полу. Повернув плечом, Аниоэй возложила их на диван. Теперь он держал её за обе руки. Длинные и прямые волосы ниспадали ей на закованную в бархат и сатин грудь. Вырез у шеи обрамляли чёрные кружева. Под кожей билось сердце. Она была живой. Настоящей. Девушка склонила голову. Высокий лоб едва не коснулся его губ. Тимбер видел её закрытые глаза — веки с продольными порами венчались тугими ресницами, размера и толщины еловой иглы. Невыразимо крупные глаза таились под дрожащей кожей. Голубой свет то и дело прорывался из-под ресниц. Тим не решался дышать ею. Он поднял её руки, и положил правую на свою небритую щеку. Аниоэй потянулась к нему лицом. Её губы разошлись застывшим вдохом. Шевельнув большим пальцем, она коснулась его губ. Дальше она трогала его шею, виски, нос… провела мизинцем по брови. Наконец, нерешительно хватая воздух открытым ртом, она стала поднимать пальцы выше и выше, пока не погрузила их полностью в веточки. Фея сжимала и разжимала пальцы, щупала, проводила вниз и вверх по шершавой поверхности толстых едва только оживающих ростков лиственницы. Затем, улыбнувшись, она аккуратно провела пальцем по первой линии веточек над лбом Тима.

— Видеть тебя… — вырвалось у неё.

Он подался вперёд. Упругая чёрная кожа лица возгорелась блеском испарины; глаза — в два или даже три раза крупнее, чем у него, пугали и воодушевляли одновременно.

— Я закрою глаза, — произнёс он шёпотом. — И ты посмотришь. Я не открою, пока не скажешь.

Девушка напряглась. Тело её застыло, перестало дышать; словно оторвалось от пола и потеряло вес.

— Доверяй мне, — выдохнул он.

Аниоэй отняла пальцы от его веточек… Ладони замерли в том незначительном пространстве, что осталось между лицами двоих. Ничего не происходило, а потом, когда время испарилось, она шевельнула рукой, и сама, ладонью, мягкими подушечками пальцев, сомкнула ему очи.

Он ощутил биение двойного сердца. Тьма исчезала… Сквозь кожу век, он различал ярчайший голубой свет, полный затаённого дыхания. Касаясь принцессы ниже запястий, он снова ощутил вес её тела… фигуры… Она моргала. Головка феи склонялась то вправо, то влево. Он чувствовал: девушка улыбнулась.

Голубой свет померк. Аниоэй коснулась пальцами его травянистых бровей. Тимбер открыл глаза. Теперь он мог рассмотреть её лицо. Он видел его и раньше, но не так близко. Он видел его чаще в воспоминаниях, где черты и особенности размыты, абстрактны. Они не текут во времени, отвечая ежемоментному биению сердца. Они всегда окутаны тьмой. Даже самые светлые воспоминания всегда окружены тьмой пределов разума.

Послышались шаги. Неспешные, нарочито громкие. Тим и Аниоэй опустили руки и отдалились друг от друга. Появилась фрейлина Исира.

— Доброго вечера, господин посол, — кротко сказала она, опустившись в скромном реверансе. — Господин стайник просил показать вам покои.

— До встречи утром, — слегка поклонившись, произнесла принцесса.

— Всенепременно, — ответил Тим, откланялся и ушёл за фрейлиной.

На рассвете боевода Туканэй, стайник Кирэй, принцесса и Тимбер отправились в Чёрную Башню.

Минувший день, руины в горах, камин и диваны, казались теперь чем-то совершенно далёким. Пролетая среди заснеженных пиков, Тим ощущал тяжкий груз недосказанности. Его лицо и руки замерзали от холодного ветра, но нуониэлю было всё равно. Он вспоминал гладкую кожу чёрного лица, то, насколько близко он видел её. Потом в памяти возникло утро отбытия из родной деревни Сихоти — крохотная точка яркого фонарика слуги, обрамлённая тугой, нескончаемой темнотой. Мысли блуждали, останавливаясь на странных, незначительных эпизодах жизни. Вот он идёт по тропе. Это южная дорога в Школу. Ещё сотня шагов и будет поворот к воротам. На каменных воротах — деревянный сторожевой домишко. Вспышка! И теперь он сидит на камне высоко в горах. В руках лук и колчан стрел. В душе — обида. Он хотел подняться до перевала, чтобы увидеть земли за горной цепью, что сковала родную долину.

Прибыв в Алиэпато, юная фея немедленно направилась в тронный зал. Спешно объявились король с первым советником. Позвали и Агидаля.

Карта лежала на круглом столе в центре зала. Ожидающим прочтения пришлось подняться на постамент к трону; так, находясь позади феи, они могли не опасаться её взора.

— Как же она будет смотреть? — шепнул Гиди Тимберу. — Она ведь слепа!

Аниоэй приблизилась к карте и сняла с глаз чёрную ленту повязки.

— Очевидно, что не слепа, — хмыкнул помощник посла. — Ты знал?

Она склонилась над реликвией, провела по ней рукою. Фея села на стул и принялась рассматривать пергамент вблизи. Ждать пришлось долго.

— Откуда ей знать древний язык? — не унимался Агидаль. — Думаешь, прочтёт?

Гиди надоело, что нуониэль не отвечает. Пришлось ему толкнуть ветковолосого локтем.

— Прости, — словно пробудившись ото сна, отозвался Тим. — О чём ты молвил?

Принцесса внезапно вскочила. Стул из-под неё перевернулся.

— Не может так! — воскликнула она. Слёзы хлынули из её огромных светящихся глаз. Она судорожно принялась распутывать чёрную ленту, но пальцы не слушались её.

Ингирэй, опираясь на свою палочку, стал спускаться к принцессе, но та, не выдержав, прикрыла глаза руками и метнулась прочь за дверь в дальнем углу зала.

— Дитя! — запричитал Инги, и последовал за ней.

Не дождавшись её возвращения, недоумённые ожидавшие разошлись. Агидаль вернулся в свою комнату и сел на кровать. Не выдержав бездействия, он вскочил и стал метаться из угла в угол.

— Видит! — бубнил он невесть кому. — Он знал? Когда он узнал? Все знают? Я не знаю! Я ничего не знаю! Главное — мне не сообщил! Вместе! Какой там! Он отослал меня! Сам, небось, не верил, что доберусь до Лироди. Домой! Ха! Туда и подавно! Шельмец! Господинчик! Да я его и не знаю совсем! Что он скрывает?

Так Агидаль накручивал себя до обеда. После того, как ему принесли еды, он утолил голод и немного успокоился. Оставаться в комнате стало тошно и человек вышел пройтись по коридорам. Пустые каменные чертоги быстро навеяли тоску. Весь оставшийся день Гиди промаялся в безлюдных казематах и в своих сомнениях.

Под вечер Агидаль решился заглянуть к Тимберу. Отворив дверь, Гиди узрел идеально-прибранную комнату. На полу не было и пылинки, все вещи лежали по местам. Сам нуониэль скромно сидел за столиком и тоже выглядел каким-то прибранным: парадная зелёная накидка посла точно попадала в тон веточкам — на них уже проклёвывались короткие лиственничные иголочки. Перед Тимом лежала кипа записей. В руках он держал пергамент и ножницы. К красным сапогам осыпались маленькие обрезки исписанных чернилами листов.

— А ты времени зря не терял! — похвалил порядок Агидаль и затворил за собою дверь.

Тим оказался не в настроении. Не ответив, он подошёл к камину, взял с полки камешек, завернул его в тряпочку и сунул во внутренний карман мантии. Схватив бутылочку Тимбер подошёл к столу, откупорил её и высыпал четыре семечки на тонкую льняную ткань. Аккуратно завернув семена и перевязав верёвочкой, Тим также спрятал всё за пазуху. Не проронив ни слова, нуониэль вышел из комнаты.

Находясь в полном недоумении, Гиди осмотрелся. Кроме горстки обрезков на полу, ничего не говорило о том, что здесь кто-то живёт. Помещение пронзал аскетичный порядок беспрекословного воина. Даже от меча в углу веяло строгостью бытия. Метнувшись к камину, Гиди взял кочергу и стал копаться в ещё тёплых угольках. Наконец, кочерга наткнулась на что-то твёрдое. Раздался едва-слышимый звон чугуна. Агидаль сунул пальцы в камин и извлёк оттуда маленький тёмный камушек. Плюнув на него и потерев об одежды, Гиди вгляделся в тусклую вещицу:

— Ещё утром розовый был! — посетовал помощник посла и сунул испорченный кварц в карман.

Прищурившись, Агидаль поднял со стола стопку записей нуониэля и тихо вышел в коридор. «В комнате это не спрячешь, — подумал он. — А вот на варварийском коне господинчика есть сумки! Отнесу на конюшню. Если выпустят».

Рассвет Тимбер встретил в библиотеке. Очнувшись, нуониэль с трудом повернул голову: шея и спина затекли. Заснул он лишь несколько часов назад, сидя на скамье перед окном. Жутко болела голова. Рядом на скамейке лежали ножницы и изрезанная на мельчайшие кусочки закладка из синего велюра. Тим медленно коснулся пальцем одного из кусочков, а потом резко смахнул мусор на пол. Вскочив со скамьи, он крепко схватил себя за веточки и зажмурился. Простояв так с минуту не дыша, нуониэль расслабился, открыл глаза и спешно покинул библиотеку.

***

Она стояла на стене у бойницы. Одна. Смотрела в небо, наливающееся красками рассвета. Услышав скрип двери, она вздрогнула, повернулась, и тут же прикрыла глаза рукой. Тимбер решительно подошёл к ней. Коснулся плеча.

— Прошу! — шёпотом взмолилась она.

— Чего страшиться, коль всё уже случилось? — произнёс он.

По отблеску на скуле, он понял, что очи её не сомкнуты.

— Ты ещё не понимаешь, мой колючий! — ласково отозвалась она. — Со вчера мне уже ничего не страшно.

В этот момент Тимбер взял её за руку и притянул к себе. Она повернулась. И он увидел её глаза…………………………………………*

Глава 15 «Менгир»

*……………… Валежник. Сырой. Когда-то здесь бушевало пожарище.

Тимбер открыл глаза и увидел перегнившие листья. Всё тряслось. Под ним — взмыленная лошадь. Руки связаны, ноги обмотаны вокруг стремени.

Конь заржал, вздыбился и встал как вкопанный. Рядом остановился кто-то ещё, кого Тим не видел. Рывком нуониэля совали с коня. Сильно ударившись спиной о неровную землю, Тим закашлял. Над ним стоял Агидаль. Человек тяжело дышал. Лицо его перекосил неистовый оскал.

— Жрать тебе лысых собак, сорняк! — завопил Гиди и со всей силы пнул нуониэля в бок.

— Твари! — скрючился в страданиях Тим.

— Молчи, пень! — яростно зарычал человек и кинулся с кулаками на лежащего. — Скотина! Дерьмо сушёное! Провались во мрак!

С каждым словом он наносил Тиму нешуточные удары. Сначала нуониэль негодовал, пытался отвечать связанными руками и одной ногой, что высвободилась из стремени. Поняв, что истерику не успокоить, Тим сжался комочком и стал терпеть. Через минуту Агидаль выдохся, взвыл и отполз в сторону.

— Надо было знать! — едва дыша, начал Гиди. — Всё складывается! Теперь!

Тимбер осторожно взглянул на своего помощника. Тот стоял на четвереньках на влажной прошлогодней листве, среди поваленных обгорелых стволов и простуженных безлиственных кустов.

— Хитрый, хитрый господинчик! — захихикал человек и не без труда поднялся на ноги.

— Что случилось? — прокряхтел Тим; изо рта и из носа у него шла кровь.

Не ответив, Гиди подскочил к лежащему и с размаху ударил ногой в грудь. Не удержав равновесия, человек повалился через нуониэля.

— Хватит играть! — истерически засмеялся Агидаль, стараясь снова подняться. — Я всё знаю! Я знаю, как ты всё это спланировал!

Тимбер осмотрелся. Место оказалось незнакомое, зловещее. Они остановились на дне мрачного оврага. В небеса устремлялись обгоревшие стволы мёртвых деревьев, а от земли исходил едкий и прогорклый запах перепрелой листвы.

— Где мы? — засопел Тим, но в ответ Гиди только рассмеялся. — Ничего не помню!

Агидаль встал на ноги, утёр нос и плюнул в сторону Тимбера. Потом он махнул ногой и в лицо нуониэля полетели гнилые листья. Гиди спокойно подошёл к лежащему, сел перед ним на корточки и крепко ухватился за веточки.

— За дурака меня держишь? — тихонько зарычал Гиди, таща ветки на себя так, будто хотел оторвать голову Тимбера от тела. — Сказано же — я всё понял! Всё!

Он выпустил ветви, снова поднялся и стал метаться из стороны в сторону.

— Не знаю, когда ты всё придумал, — уже спокойнее говорил Гиди, — но явно ещё до поездки к Чу. А может, Чу тоже замешен? Ты ведь говорил с ним наедине! Да! Ты уходил тогда к нему! Потом ты отослал меня, чтобы не путался под ногами. А после, всё обсудил с этим колдуном! Все вы нелюди заодно! Не могу понять, зачем? Хочешь остаться здесь? Или думал, варварийцы придут на помощь в войне? Что я несу! Тебе плевать на войну и на родину! Ты труха! Да! Труха!

— Успокойся, Агидаль! — как можно более сдержано произнёс Тимбер. — Я ничего плохого не планировал. И не сделал!

Агидаль развёл руками и громогласно заорал в небо.

— Ты убил принцессу!

Тимбер не ответил. Гиди сунул руку в карман и извлёк оттуда маленький обгоревший камушек, не крупнее ногтя. Он стал трясти им перед лицом Тима, стараясь при этом что-то произнести, но выходил лишь несвязный писк. Выругавшись, человек швырнул камень в кусты.

Нуониэль попытался сесть, но не смог освободить ногу, запутавшуюся в стремени на лошади.

— Кого убил? — задумался Тим.

Гиди бросился к нуониэлю, запрыгнул на него и стал бить кулаками по голове.

— Кого! — орал он. — Кого! А ну ещё спроси! Давай, труха! Кого!

Тимбер тщетно пытался закрыться от ударов, а они всё сыпались и сыпались.

— Ерунда! Ты пьян! — застонал Тим в ответ. — Или заколдован! Кто наплёл тебе эту чушь?!

— Руки об тебя марать… — зашипел Гиди и слез с Тимбера. — Нелюдь!

— Ложь! — рычал Тим, всё ещё защищаясь от возможных ударов.

— Отродье!

— Я ничего не помню!

— Как удобно! — всплеснул руками Агидаль. — Ты предатель! Убийца! Плут!

— Но я…

— Сдохни, падаль! — заткнул его Гиди оглушительным ором. — Ты убил девчонку, предал фейского короля, заключил союз с варварами и с тхео! Знать тебя не хочу!

— Ложь! Всё ложь! Тебя обманули!

Агидаль указал в небо. Густую синеву разбавляла полоса тёмной дымки.

— Видишь, как горит? — спросил он. — Подожгли. Уже, видать, всё кончено!

— Бред! — стиснул зубы Тим.

— Как скажешь, — спокойно отмахнулся Агидаль. — С меня довольно!

Он почесал окровавленные кулаки и направился к лошади.

В этот момент над оврагом появились двое верхом на конях. Одежды выдавали в них горцев. Увидев Агидаля, один из всадников что-то неразборчиво закричал и стал размахивать топором. Другой двинулся в овраг.

Гиди запрыгнул в седло и рванул прочь. Тимбер вновь попытался встать, но его конь испугался и поскакал. Нуониэля потянуло следом. Краем глаза Тим заметил, что за Агидалем гонятся не меньше пяти варварийцев.

Если бы конь не понёс, горцы точно не пропустили бы нуониэля. Теперь же, избитый, покалеченный волочением по корням, ветковолосый оказался в глухом конце оврага, среди густых мёртвых кустов. Жеребец тяжело дышал, топтался на месте.

Улучив момент, Тим высвободил ногу и встал. Тело стонало от боли, голова кружилась. Из носа на ладонь капала кровь. Не успел посол выбраться из кустов, как увидел перед собой двух бородатых верзил. Один из них замахнулся и сильно врезал Тимберу по виску. От мощного удара нуониэльский посол рухнул наземь. Варвары повязали ему ноги.

Свободный конец они прикрепили к коню. Хватив того под уздцы, они неспешно пошли прочь из оврага. Тим только и успел перевернуться на спину, как его потащило вверх по склону.

Измазанного в грязи и крови до неузнаваемости, его доставили к вставшей лагерем группе варварийцев. Считать их, Тимберу было недосуг: его поставили на ноги и наградили несколькими ударами. Причём гораздо тяжелее, чем это делал Гиди.

— Это он? — спросил кто-то на языке горцев.

— Да, нелюдь-убийца!

— Далеко ушёл.

— Режь ему глотку.

Зазвенел вынимаемый из ножен клинок.

— Не сметь! — сказал третий голос. — Йотгрек решит. Это его пленник. И где второй?

— Удрал. Люди конунга догнали его.

— Тогда он уже труп!

По стоянке прокатился зловещий хохот. Потом кто-то заломил Тиму руки за спину и связал их. От удара в живот, Тим согнулся. Кто-то огромный подлез под него, поднял, отнёс к повозке и выкинул туда, словно мешок с картошкой. Тимбер ударился о плохо-струганные доски, да так, что одна из щеп зашла ему под кожу на лбу.

— Это он убил девку? — спросил кто-то.

Тимберу на глаза обильно полилась кровь.

— Загнал ей копьё в живот. Все видели. Тварь!

Кто-то запрыгнул на телегу, накинул ему петлю на шею и стал душить. Тимбер потерял сознание.

Следующее, что он почувствовал — холодную воду на лице. Из отдаления доносились грубые голоса. В ушах стоял нестерпимый звон. Получив пощёчину, Тимбер открыл глаза. Было темно и неподалёку горел костёр. Кто-то влил ему в рот воды. Потом тяжёлые руки заставили его лечь. Тим забылся сном.

В себя он пришёл в тот момент, как телега остановилась. Тимбер не знал, сколько они ехали и куда. Его стянули на землю, путы на ногах разрезали.

Прибыли в захудалую деревушку. Несколько серых домишек жались друг к дружке у края скалистой балки. Хмурые сосны и ели гнулись от порывов ветра. Землю под ногами истоптали в кашеобразную серо-коричневую жижу. По лицу хлестал мелкий дождь.

За верёвку дёрнули, и Тимбер, словно послушный пёс, зашагал вслед человеку, закованному в кожаную кирасу, подбитую шкурами буанзу. В центре селения находился каменный столб в два человеческих роста, к которому нуониэля и привязали. Ударив одновременно по ногам и по голове, пленника легко повалили в жидкое месиво грязи.

Тим долго пытался выплюнуть жижу изо рта, но песок продолжал хрустеть на зубах. От побоев залитые кровью глаза опухли. Парадная мантия превратилась в драное тряпьё. Промокший до нитки, он лежал в грязи, дрожа от холода.

Вечером, к нему подошёл горец в броне. Он откусывал от краюхи хлеба и запивал из кубка. Швырнув горбушку Тимберу, горец выругался и пошёл прочь. Тимбер помнил, что в день, когда они прилетели обратно в Алиэпато, он почти не ел. А сколько дней прошло? Он дополз до хлеба, выставил руку под дождь, чтобы смыть грязь, потом выжал коричневую воду из горбушки и кое-как, стараясь не замечать песка на зубах, съел. Не имея никаких сил, он свалился лицом в хлябь.

Дождь шёл всю ночь. Утром, тот же варвар принёс деревянную тарелку с каким-то варевом. Плюнув в еду, он швырнул её Тимберу. Тарелка шлёпнулась в земляную жижу, и половина содержимого разлилась. Пленник подполз и жадно загребая ещё тёплую бурду грязной ладонью, проглотил подачку.

Прошло около двух часов. Тимбер сидел, прислонившись спиной к каменному столбу. Тело его ныло от боли, а голова трещала от страшного гудения. Всё же, он нашёл в себе силы, чтобы попытаться понять происходящее. Он наблюдал за пьющими ратниками и снующими по своим делам крестьянами. Тим всё старался сделать какой-нибудь вывод, но думы его смешивались, возвращаясь к последней ссоре с Гиди.

В деревеньку въехал всадник. Он что-то прокричал на языке горцев, чем вызвал всеобщее оживление. Исчезнув он вскорости вернулся, но на этот раз не один: целая процессия выкатила с лесной тропинки. Более двух дюжин воинов ехали верхом, а за ними шла телега, запряжённая двумя лошадьми. На телеге стоял огромный варвар в одних штанах. В одной руке он держал топор, а в другой деревянный бочонок с железной ручкой. Варвар размахивал оружием, кричал и вливал в себя пойло, причём неловко: половина стекала по белому квадрату бороды и по голому пузу. Верзила показался Тимберу знакомым.

Люди тепло приветствовали отряд и предводителя. Они ликовали, сбивались в кучу.

Телега подкатила к пленнику. Жители и воины плотным кольцом встали вокруг. Верзила вонзил топорик в борт телеги, схватился за бочонок двумя руками и стал пить из него, поднимая всё выше и выше. Толпа подбадривала его радостными криками. Опустошив бочонок, верзила треснул его об лоб, раскрошив в щепки. Толпа забушевала пуще прежнего, вознося вояку.

— Hail Jotgrek! — хором орали они. — Hail jarl Jotgrek!

И только когда Йотгрек замахал руками, все успокоились. Верзила поставил ногу в дорогом кожаном сапоге на борт телеги, и, опёршись локтем на колено, склонился над лежащим в грязи Тимбером.

— Хороший трофей! — звякнул он басом, рассматривая пленника.

Тим точно слышал это голос раньше. Он взглянул наверх, но мысль его оборвалась: с борта телеги свисал край чёрного крыла йосан.

— Ты проткнул девчонку копьём! — продолжал Йотгрек, выжимая кулаком брагу из своей седой бороды. — Но не тем, что в штанах!

Толпа загоготала.

— Так получи ярлов подарок! — Заорал он и скинул с телеги отрубленное крыло йосан.

Затем, он скинул второе. Крылья, мятые, изломанные, покрытые белёсым налётом, некрасиво вмазались в грязь рядом с Тимом. Вывернутые наружу куски мяса торчали из-под ровно-перерубленной чёрной кожи в местах, которые должны были сходиться со спиной. Йотгрек спрыгнул с телеги, схватил пленника за грудки и поднял над собой.

— Я тебя сожру! — заорал он ему в лицо, выдыхая смрад, и швырнул в сторону. Тимбер упал на склизкое отрубленное крыло. Прямо перед собой он увидел вывернутый сустав, торчащий из-под разорвавшейся от ссадины кожи.

Кто-то намотал веточки Тима на руку и приподнял.

— Отрежем это! — услышал пленник, заметив, как возле его головы блеснул нож.

— Подожди! — послышалось из толпы. — Вдруг он ядовитый!

Потом сказали что-то ещё, чего Тим не смог понять. Говорящий показал Йотгреку какой-то свёрток. Тимбер присмотрелся и понял — это кипа его записей.

— Вдруг это ворожба? — предположил кто-то.

— Выясним, — гаркнул Йотгрек и приказал не отрезать Тимберу ветки.

Пленника поставили на ноги и мощным ударом в челюсть вновь повалили в грязь.

— А пока, — сказал вожак и снова прыгнул на телегу, — развлекайся со своей подружкой!

И он скинул с телеги мёртвое тело принцессы Аниоэй. То упало в жижу так близко, что брызги окропили лицо нуониэля. Йотгрек слез с телеги, подобрал с земли чёрные волосы покойницы, намотал их на кулак и потянул. Бездыханное тело приподнялось.

— Прости! — оскалился Йотгрек. — Но глаз нет!

Он разразился диким хохотом и выпустил локона несчастной. Голова мёртвой девушки упала подле Тима. Он увидел её обезображенное лицо. Вместо глаз зияли два больших чёрных пятна: пустоты, оставшиеся после выкорчёвывания.

— Смотри! — заорал Йотгрек, поставив ногу Тимберу на висок, чтобы он не смог отвернуться. — Смотри, детоубийца!

Ярл схватил Тима за грудки, поднял и жёстко ударил в живот. Затем, он со всей силы швырнул его об столб. Тим сильно ударился головой и отключился.

Придя в себя, Тимбер открыл глаза и увидел серое небо. Капли дождя заливали глаза. Народ всё так же смотрел на происходящее, а Йотгрек стоял рядом, вытирая руки о белую тряпку, поданную крестьянином. Потом ярл плюнул в сторону пленника и пошёл прочь, хлюпая по каше из песка, земли и воды. Люди стали расходиться.

Оставшись один, пленник провалился в некое беспамятство. Боль тела не беспокоила, а мысли не обретали форму. Но тугое напряжение в голове постепенно кристаллизовалось в нечто ясное, понятное. Пришло осознание, что он избит и даже искалечен. Вернулось чувство голода. Кожа вновь заныла от холодной влаги. «Возможно, я ещё жив», — пронеслось в голове.

Однако эта догадка не принесла ни радости, ни сожаления. Стало тоскливо от мысли, что всё случившееся не принесло плодов, никакого развития, пусть и фатально. Затем, возник вопрос совершенно иного порядка: а кто такой этот «я», который жив? И почему этот «я» столь значим, что о нём промелькнула мысль? Шальная, беглая и ненужная. «Я» — это тот, кто убил? Но разве это постижимо? Сама идея — забрать жизнь — всегда вызывала внутренний протест. А если речь о ней, то подобное попросту невозможно. Нет сомнения, что все они ошибаются. Агидаль видел? Ведь он не говорил, что видел! Или говорил? А эти? Они там не были? Или были? Копьём?

Тимбер захотел повернуть голову, чтобы взглянуть на мёртвое тело, лежащее рядом с ним, но сделать этого не смог.

«Что толку? — подумал он. — Какой смысл узнавать: копьём или нет? И какой смысл узнавать: я или не я? Теперь всё закончено. Теперь её нет. И неважно как».

Но всё-таки «как» было важно. Да, он боялся признаться себе; пустить размышления об этом в разум. Он чувствовал, что если повернёт голову, если посмотрит на неё, то низвергнет всю важность и значимость случившегося до своего собственного тщеславного самооправдания. А оправдать себя было невозможно. Как и винить. Единственная правда заключалась в том, что он действительно не помнил, что же случилось после того, как они встретились взорами. Попытавшись мысленно вернуться в прошлое, он заключил, что не помнит и самого взгляда. Не помнит её глаз.

Он стал перебирать историю своей жизни с самого начала, пытаясь найти что-то ужасное или плохое, что могло бы свидетельствовать о наличии в нём звериного начала, способного жестоко убить девушку, к которой его влекло.

Тимбер с сожалением отметил, что никогда не признавался себе в том, что это именно влечение. И оттого, что это признание случилось теперь стало более чем гнусно. И всё же, он заставил себя искать признаки сумасшествия и неконтролируемой злобы. Вспоминались ссоры с домашними. Но ведь все ссорятся с родителями! В памяти всплывали драки, хотя бы с тем же Агидалем. Но почти все парни время от времени пускают в ход кулаки. Закралось подозрение, что память нарочно не даёт ему увидеть некие моменты своей прошлой жизни, дабы уберечь от невыносимости осознания своего естества.

И тут пленник обнаружил, что врождённый гнев его не скрывается в тёмных глубинах ранних лет, а лежит в обозримом прошлом. Перед глазами ясно возник берег озера, берёзка в ярком солнечном свете и силуэт дриады, рассекаемый выпущенным из рогатки камнем. «Шастают здесь!» — услышал он свой собственный голос.

Внезапно, эти слова начали легко открывать маленькие замочки на маленьких тёмных дверцах в потайных уголках сознания. И за каждой дверцей сидела безмолвная правда. Правда, что эниовин, летевший из рогатки в бестелесное существо, нёс смерть. И что ощущение наслаждения от попадания, пусть едва-ощутимое, пусть надуманное, пусть скрываемое наигранным негодованием под именем «шастают здесь», на самом деле и было тем единственно-желанным, единственно-возлюбленным и единственно-светлым, что заставляло сполна почувствовать вкус сока самой жизни. И стало предельно ясно, что все ссоры, обиды и драки оттого и ощущались чем-то паршивым и неправильным! Вовсе не оттого, что они являлись мерзкими сами по себе, а оттого, что они не обладали вкусом того знакомого сока жизни. Вкусом, что украдкой въедался в естество, пока разум вытачивал на языке фразу: «шастают здесь».

В одно мгновение вспомнились чьи-то слова, что когда умирает дриада, то начинается гроза. Но когда случилось «шастают здесь!» — грозы не было. Оправдать себя этой ничтожностью не вышло. Возможно, про грозу — это слухи! Возможно, этого никто и не говорил! Возможно, гроза и случилась, но память о ней исчезла!

Теория выходила стройная, пугающая и до противного простая. Она подошла бы какому-нибудь необразованному варварийцу или жителю портового района городка Лироди. Она подошла бы Поляну Красному! Сбыва Дело прекрасно заключил бы её в своё коренастое уродливое тело. Что уж там, она здорово легла бы и на берёзового нуониэля Бетта Улаи Бера — консула Школьного Совета Мастеров, который вручил ему грамоту посла в портовом городке Сарамэй. Этот консул воспитан, образован, но до чудовищности прост, как личность! Но на себя… На себя самого пленник никак не мог положить эту теорию. Точнее, положить он мог, и даже сделал это. Но поверить в то, что она изящно легла на это «я», не выходило.

«А может, я просто не ведаю этого «я»? — подумал пленник. — Подобно тому, как Полян красный не понимал, что сам ведёт себя в ту конюшню… Или подобно дедушке Чу, который не понимает — перестал он быть злодеем оттого, что утратил силу, или же наоборот — утратил силу, потому что перестал быть злодеем и стал добрым… Но если я себя не знаю, то должны быть свидетельства внешние! Если я не тот, кем себя вижу, то следы меня в мире я отрицать не смогу. По крайней мере, я достаточно разумен, чтобы узреть их».

Всё упиралось в копьё. То самое, что каким-то образом оказалось в руках в тот роковой момент. Но удар копья оставил бы чёткий след. Дыру.

Само слово «дыра» показалось неподходящим. Но другого слова не было. Другого слова не могло быть. «А если она есть? — подумал пленник. — Станет отвратно? Отчего? От жалости к ней или от жалости к себе? Смогу ли отличить одно от другого?»

Он напряг избитое тело и повернулся набок. Она лежал перед ним. Осталось поднять взгляд… Посмотреть на неё…

«Мои глаза — терзание», — прозвучал в голове голос феи. Он подполз ближе… Капли дождя падали на дорогую ткань женского наряда и исчезали в ней. Пленник коснулся пальцами тела… Положил ладонь на живот и нащупал…

Чтобы точно знать, он снова напрягся и приподнялся над ней.

Тело проколото. И то была смертельная дыра. Это случилось несколько дней назад. Всё тепло, что было в Аниоэй, давно испарилось. Вся жизнь давно изошла и потерялась в пространстве. Крылья лежали рядом в грязи, и сама фея неотвратимо становилась грязью.

Тимбер машинально посмотрел ей в глаза, но снова увидел обезображенное зрелище двух пустых, исковерканных полостей, залитых грязной водой. Милые черты лица едва узнавались в страшной разлагающейся коже. Тим упал на неё и обнял. Размышления и теории превратились в пустой туман. Нескончаемый дождь разряжал его, уничтожал… Мысли кончились.

Так продолжалось неизвестное количество мгновений. Прошли часы, а может быть и годы. Шёл дождь, свет сменялся тьмой. Подходили люди, смеялись, плевали. И ничего не имело значения. Не было того, кто привязан к камню.

Потом появился кто-то в белом. Он произносил неясные слова. Тело из-под пленника достали. Его самого прислонили спиной к холодному столбу. Вечером того же дня рядом горел погребальный костёр. Высокое пламя обжигало бок. Зелёные иголочки на ветках с левой стороны завяли от жара. Утром поднялся ветер, и всё потухло. Вернулся привычный озноб.

Снова появился белый.

— Йотгрек не убил тебя, потому что посчитал волшебником, — донеслись до пленника слова подошедшего. — Мой глупый дядя думал, что это твои магические свитки.

Белый кинул на колени пленному разворошённую кипу пергаментов. Ветер сорвал верхние листки и разметал по грязи.

— Оказалось, это ничто, — продолжал человек.

Он направился прочь, но, не сделав и трёх шагов, остановился:

— Гроа попросила отпустить тебя. Она мудрая женщина. Видать, считает, что ты должен помучиться.

Человек ушёл, а ветер всё раскидывал листки вокруг позорного столба. Каждая строка о камнях, веточках, кочках и деревьях далёкой долины, пали в грязь, размокли, стали нечитаемыми. Чёрные знаки на белых полях потеряли форму, исказились, стали обозначать что-то иное. Смысл кончился.

Скорее всего ранним утром кто-то разрезал верёвку на стёртых в кровь запястьях. В дрожащие руки сунули краюху хлеба и кожаную флягу с водой. Пленника поставили на ноги и хлопнули ему по спине, чтобы шёл прочь.

Бывший невольник вяло переставлял ноги. Он хромал, запинался о торчащие из-под земли корни. Час сменялся часом. Шагалось всё медленнее. Затем путник остановился. Фляга и хлеб выпали на покрытую сосновыми иглами тропу. Он рухнул ничком на землю, не успев вскинуть руки. Силы кончились.

Глава 16 «Ползущие дольмены»

Открыв глаза, Тим понял, что лежит в шалаше из еловых веток. В густом воздухе стоял приятный запах костра. Только что кончился дождь. Под сухими шкурами было тепло. Ощущались лёгкий голод и жажда. Снаружи стоял коренастый человек в потрёпанной одежде путника. Он впёр руки в боки и явно наслаждался видом глухого леса, дышащего свежей хвоей и наступившей весной.

— Хорошо! — произнёс он довольно. — И буанзу нет.

Голос показался знакомым.

В следующий раз Тим очнулся ночью. Он выполз из своего укрытия и осмотрелся. Во втором шалаше спали двое. Догорающий костерок почти не давал света, и сложно было что-либо выяснить о людях, устроивших этот лагерь.

Утром нуониэль открыл глаза и увидел небритых мужчин. Одно лицо было крупным, а второе — вытянутым и молодым. Говорил только коренастый, а второй, тот, что моложе, лишь слушал и всё прикладывал ко лбу Тимбера влажную тряпку. Когда он зачем-то повернулся, Тим увидел у него на поясе исписанные берестяные таблички, сложенные в книжицу.

— Очнулся! — заговорил коренастый. — Не узнаёт!

Тимбер решил приподняться, и ему тут же помогли сесть.

— Забыли! — весело лепетал человек. — А это мы, господин! Избушку вспоминайте! Поляна тоже! Ну?

Тимбер кивнул. Потом он прижал кулак к груди и зажмурился.

— Хворь у него, — сообщил Сбыва Болтуну. Тот отмахнулся, взял нуониэля под руку и помог выбраться из шалаша.

— Продала хозяйка землю-то! — спешно говорил Сбыва, усаживаясь у потухшего костра. — В город перебралась. Нам дела не нашлось. Двинули к мельнику, а у него и без нас забот полон рот. Сказал, чтоб шли на закат. Там, мол, с каменщиками беда. Вот мы и здесь!

Он взял топорик и стал откалывать им от полена щепы.

— А вас нашли на дороге, — продолжал он. — Я-то думал — помёрли, а Улень вцепился и не отпустит. Вот сюда принесли вас. Четвёртый день. А раз вы здоровы, то мы дальше пойдём.

Он сложил щепы на старых углях, добавил бересты и развёл огонь.

— Если вам деваться некуда, то можете с нами! — предложил Сбыва Дело.

Тим кивнул. Улень усадил нуониэля у костра.

Позавтракав, Тимбер снова забрался в шалаш и постарался уснуть. Растрёпанные мысли мешали забыться. А тело, пусть и не горело рвущей болью, всё ещё постанывало от побоев. Справившись со слабостью, Тим стал нагуливать аппетит. Бродить по лесному ковру поначалу давалось с трудом, однако ноги быстро вспомнили, каково это — мерно шагать дальше и дальше. Ходьба успокаивала: не требовалось утруждаться размышлениями.

На следующий день Сбыва Дело, Улень Болтун и нуониэль свернули лагерь. Они выступили на восток по едва-видимой тропинке вдоль хребта Ормийских гор. Шли молча. Лишь изредка Сбыва рассказывал что-то о прошлом или же подмечал причудливый пейзаж глупым, кривым замечанием. Несколько раз они слышали стук копыт и, уходя с дороги, прятались в зарослях. Мимо проносились два или три варварийца, а потом снова всё стихало.

На второй день горная цепь по левую руку истощилась, уйдя под землю. Впереди раскинулась пустынная степь, изрезанная редкими оврагами. Когда стало смеркаться, Тим увидел силуэт далёкой башни. От вида далёкой постройки стало неуютно. Нуониэль поник и до самой стоянки старался не поднимать взгляда.

Заночевали в узкой вымоине, чтобы никто издали не заметил костерок.

— Дурное нынче творится, — кутаясь в шкуру, сказал Сбыва, сидя у ночного огня. — Недоброе. Да и дымом тянет. Мертвецким. И от тебя смертью до сих пор несёт.

На следующий день путники не сразу снялись. Улень несколько часов всматривался вдаль, стараясь понять, увидит ли их кто, если они выберутся из вымоины и пойдут по открытой степи.

Когда они выступили, Тим вспомнил здешние места; эта часть степи лежала между двумя смотровыми башнями йосан — обжитой, где он рисовал молодым ратникам карты, и разрушенной, где отряду принцессы повстречался тхеоклемен.

Тим сел на землю. Его спутники поначалу не заметили этого и ушли дальше. Когда они поняли, что нуониэль сильно отстал, они бегом вернулись к нему. Улень размашисто жестикулировал и мычал.

— Откуда мне знать, что с ним?! — шлёпая Уленя по ладоням, рычал Сбыва. — Да не подвернул он ноги! Пить ему дай, что ли! Он ведь куст.

Занимаясь водой, путники не заметили, что на них из низины вышли двое. Увидев в ста шагах от себя незнакомцев, бывшие разбойники оторопели. Ожидали худшего, но один из появившихся робко махнул рукой в знак приветствия.

Когда двое подошли, стало ясно — это отец и сын. Одежда выдавала в них горцев, причём из простого люда.

— Светом во тьму, — хрипло приветствовал старший.

Улень и Сбыва кивнули в ответ. Сын, а ему было лет двенадцать, покосился на нуониэля и прижался к отцу.

— Не робей! — успокоил его Сбыва, взяв прядь веточек на ладонь, и показывая парню. — Он нелюдь с полудня. На дороге нашли. Помирал там.

Отец подошёл ближе и опустился на корточки подле нуониэля. Сын за ним не последовал.

— Помирал? — переспросил старший, а потом достал бурдюк и дал Тиму испить.

— Тятя, — дрожащим голосом окликнул отца сынишка, — али он самый, кто слепую убил?

Отец вгляделся в лицо Тима, принюхался, словно собака, а потом резко вырвал у него воду. Поднявшись, он отошёл к сыну.

— Уж наверно, — буркнул он, и пошёл с сыном прочь. — Ажно, кто ведает, сколько ныне нелюдей тут бродит? Кабы и не он.

— Нашли его, — повторил Сбыва. — Полумёртвого. Кого он там убить мог?

— Нездешние? — обернувшись, спросил отец.

— Сказали, работа по камню есть, — объяснил Сбыва Дело, поднимаясь и помогая Тимберу встать. — Вот, идём.

Отец указал на запад и сообщил, что в двух-трёх днях пути есть карьеры. Они с сыном также отправляются туда.

— Шибко много молодняка нынче забирают на муштру, — пожаловался он. — Даже, коль в семье один. Так что пусть нелюдь близко к нам не подходит.

Отец с сыном стали первыми попутчиками к карьерам. На исходе дня лагерь устраивала группа уже из девяти человек. Сбыва и Улень предусмотрительно собрали веточки Тимбера в пучок и скрыли под капюшоном. Правда, Тим заметил, что его спутники несколько отдалились: ушли в какие-то свои раздумья.

Встали на ночлег открыто — большой компанией оставаться на виду было не боязно. На юге горизонт дыбился — это начинался горный хребет Кирнургир. Венчала его старая постройка йосан. Её мрачный силуэт хорошо читался на фоне багрового сумеречного заката.

— Там феи жили, — слышал Тим разговоры путников.

— Кончились твои феи! — бурчал кто-то в ответ.

— И в Виспегане всех порешили?

— Монастырь на плато сожгли, говорят.

— Как дворец-то взяли?

— Нахрапом и взяли.

— Победа! — иронично крякнул кто-то. — Теперь заживём!

— Держи карман шире! — рассмеялись вокруг.

Отряд желающих работать на карьерах продолжил увеличиваться. И чем крупнее становилась группа, тем медленнее она двигалась. На привал останавливались чаще, а отдыхали дольше, много разговаривая о всякой всячине. Здесь были варварийцы с гор и йомены. Тихо грелись у костров скромные степные жители в одеждах из шкур буанзу — потомки народа пику. Подтянулись, по большей части молодые, и из Приречья. Все разговаривали на разных языках. Все шли в различных одеждах, и по-разному судили о том, будет ли нынешнее лето жарким или нет. Общим для них оставалось желание заработать на хлеб, вернуться домой и вкусить хоть толику безмятежности. Группы делились пищей, водой, и молча поглядывали на голубоватые звёзды.

В этом всеобщем походе на труд ощущалось некое спокойствие. Впрочем, оно кончилось в тот день, когда нуониэль и его спутники влились в вяло-плетущуюся очередь, что тянулась к наспех сколоченной дозорной вышке. На этой бревенчатой колокольне стоял варвариец и громогласно орал:

— Сильные — одесную! Слабее — прямо!

Так повторял он раз за разом не переставая.

Сложно было различить, что там, за башенкой. Густая белая пыль окутывала землю. Лучи солнца поджигали этот мутный воздух, создавая невиданное зарево. Тимбер вытер потный лоб и увидел на ладони белёсые капельки. Всюду стоял тяжкий запах колотого камня. Карьер шумел работой.

Люди, стекающиеся сюда делились на группы, расходились по секторам, докладывали управляющим. Постепенно разноцветные одежды народа пику, горцев, приреченцев превращались в одинаково-серые пыльники. Если бы они все одновременно замерли, то стали бы неотличимы от камней. Пыль на людях сжалась бы, заковав живые тела внутрь чёрствой и холодной оболочки. Прошло бы множество лет и эти отдельные камни собрали бы, и сложили кирпичами в огромную стену. Люди в камнях лежали бы друг на друге и не знали, что их так много в одном месте. А существа будущего ходили бы подле стены и не знали, что сокрыто в камнях. И если кто-нибудь из скованных мёртвой горной породой решил бы постучать по своей скорлупе, его бы услышали те, кто лежит с ним в одной кладке. Со временем они бы тоже научились стучать. И тогда глухая стена по ночам трещала бы от перестука одиноких пленников камня.

Сбыва Дело первым начал кашлять. Грязный воздух столь люто терзал коренастого человека, что Уленю и нуониэлю пришлось остановиться и напоить беднягу.

— А вы, погляжу, ражие! — сказал им человек, возникший подле. Это оказался пузатый чернобровый варвариец. Белая пыль осела на нём словно снег. — Вам у Стены прозябать незачем! А мне сильные нужны!

Кивком головы он пригласил путников следовать за ним. Бывшие разбойники и нуониэль пошли по кипящему работой карьеру.

Это место напоминало белый муравейник. Здесь, у той самой Стены копошилось множество людей. Они сновали по деревянным лесам, тянущимся на добрую сотню шагов и возвышающимся аршинов на двадцать. За лесами начиналась срезанная гора. Оттуда и клубились облака пыли. Прямо из горы вырезали крупные, размером с небольшой сарай или даже с избу каменные глыбы прямоугольной формы. Их опрокидывали на дорогу из брёвен, а потом канатами тянули куда-та прочь. Тут же теснились лачуги рабочих, полевые кухни, хижины лекарей и палатка ведуна. Люди в одежде побогаче носились, словно ошпаренные и постоянно на кого-то кричали. Старики под веточными навесами сортировали камни. За ними высились кучи булыжников, мелкой крошки и плоских плиток. Строем шли отряды лесорубов с пилами и топорами наперевес. Юнцы и женщины плели верёвки из пеньки, отгружая в тачки десятки, а то и сотни «баранок».

Чернобровый варвариец, позвавший с собой путников, назвался Ториром. Он оказался одним из начальников доставки. Лагерь доставщиков находился поодаль от Стены и поэтому пыли и возни здесь было меньше. Из этого лагеря и отчаливали, словно корабли из родной гавани, огромные, вырезанные из горы монолиты.

Торир остановился у наспех сложенного сруба с крышей из ветоши.

— Бросайте кости! — гаркнул он, отворив дверь размашистым ударом ноги. — Дрыхните! Завтра двинем!

Путники вошли в тёмное помещение, где уже располагались на постой по меньшей мере дюжина человек. Лежали прямо на полу, застланному пересушенной соломой.

— Добрал, таки! — послышалось из угла.

— Легче пойдём! — ответили из другого.

Выспаться Тимберу не удалось. Солома щекотала лицо, а её запах вызывал приступы чиха и кашля. Першило в горле и у остальных. Особенно шибко кашлял Сбыва. Тим слышал, как ночью он выходил на улицу, дабы не будить спящих.

Стоило нуониэлю провалиться в сон, как его внезапно разбудил ор Торира. Бодрый и свежий начальник обозвал всех сонными тетерями и, хлопая в ладоши, подгонял брать в руки свои задницы и спешить в узду.

— Теперь вы бурлаки! — кричал он, грозя кому-то кулаком. — Покажите, на что годны!

Небо затянули тучи. Моросил неприятный дождь, усиливающийся при порывах ветра. Покончив с завтраком на общей кухне, разбитой тут же у сруба, Тимбер вместе со всеми направился делать то, зачем они пришли.

Работа бурлаков заключалась в перемещении гигантских каменных монолитов. Эти продолговатые великаны сгодились бы для того, чтобы выдолбить в них жилище на многодетную семью. Ещё осталось бы место для свинарника. Древние люди натаскивали подобные глыбы на могилы великих воинов. Из книг Тим знал, что такие сооружения называют дольменами. Теперь же, бурлакам предстояло доставить эти «гробы великанов» покупателю.

Монолиты обвязывали верёвками, а люди шли впереди и тянули за собою каменного гиганта размером с длинный дом. Подобно рабам, что идут по берегу и тащат за канаты лодку против речного течения, степные бурлаки упирались пятками в землю, клонились вперёд. Чтобы дольмен не врастал в землю, под него подкладывали брёвна мачтовых сосен, служивших своеобразными «колёсами». Брёвен постоянно не хватало; они быстро перемалывались в щепу. Сложность работы «колесовых» заключалась в том, что надо было умудриться уложить бревно на землю между бурлаками и дольменом. Бурлаки тянут великий груз и не могут переступить через ствол дерева, лежащий на земле. Колесовые хватали брёвна, бежали с ними вперёд, двое ныряли под верёвки, таща один из концов. Когда ствол клали на землю, монолит наезжал на бревно и «колесо» работало. А люди бежали назад, чтобы взяться за новый, высвобожденный из-под дольмена ствол.

Колесовые завидовали бурлакам, а бурлаки завидовали колесовым. Начальник доставки Торир, забравшись на каменную глыбу, восседал там, жуя сухари и попивая брагу. Когда он решал, что камень двигается слишком медленно, он поднимался со стула, брал в руки кнут и хлыстал им воздух, проклиная бурлаков и колесовых за то, что не умеют работать. Кнут его был длинным, и нуониэлю, впряжённому в толпу взмыленных людей, казалось, будто конец этого хлыста щёлкает прямо у него над головой. Это не могло быть правдой, так как от спин бурлаков до монолита выходило добрых пятьдесят шагов, а то и больше.

Рядом с дольменом двойка лошадей тянула обоз с полевой кухней. В первой половине дня они шли слева, в тени камня. К полудню уходили далеко вперёд, раскладывались, готовили снедь. После привала переходили на правую сторону, снова оказываясь в медленно-ползущей тени.

Первый привал сделали, отойдя от карьера совсем недалеко. Дым от тамошних печей и костров был ещё виден в небе на юго-западе. Рабочие уселись в кружок и жадно вгрызались в хлеб, залпом выпивали похлёбку. К удивлению многих, еда оказалась очень вкусной. Хватило на всех, даже с учётом того, что многие просили добавки.

Люди сидели под дождём, и от их уставших тел поднимался пар. Не успев как следует отдохнуть, рабочие, гонимые криками Торира, снова принялись за дело. Тащили монолит до тех пор, пока не село солнце.

В ту ночь все спали как убитые. Все же, нуониэль сквозь сон слышал кашель: нездоровилось коренастому Сбыве.

Как-то раз, пробудившись от послеобеденного сна, Тим понял, что потерял счёт дням. Свыкнувшись с пылающими мозолями на руках и плечах, забыв о разговорах и смехе, бурлаки превратили свои жизни в движение великого камня. Они тащили, сколько могли, питались ровно столько, сколько надо, чтобы тащить, и спали только тогда, когда кончались силы. Никто уже не обращал внимания на крики Торира, на ветер, дождь или палящее солнце. Птице, летящей в небесах, сложно было бы отличить мёртвый ползущий дольмен от живых людей.

В памяти нуониэля мелькали обрывистые картинки былых дней. Когда-то он стоял на горе и смотрел на странную полосу, разрезающую степь. Сверху изжёванные камнем сосновые стволы казались щепками. Теперь, стоя на этой дороге, чувствовалось, как брёвна отяжелели. Ничто в мире не могло поднять их, кроме рук колесовых. Не было в мире сил, способных сдвинуть монолит, кроме окованных верёвками плеч бурлаков.

Когда дорога забирала вверх, нуониэль видел вдалеке такие же каменные повозки, запряжённые людьми. На каждой из них стоял начальник и плетью подгонял копошащихся под ним.

— Красиво! — услышал однажды на привале Тим. Он поднял взор и увидел перед собой улыбающегося колесового. Голый по пояс мужик вытирал снятой рубахой пот с плеч и с волосатой груди.

— Лето! — ухмыльнулся он, кивнув на веточки Тима.

— Эй, Мот, поди сюды! — окликнули колесового друзья, сидевшие в тени монолита. — Не болтай с убивцем!

Мот прорычал что-то невнятное и вернулся к товарищам. Тимбер опустил взгляд и коснулся своих локон. Лиственничные иголочки стали длинными и совсем зелёными. Теперь его голова напоминала нетронутую пушистую лужайку. Проведя рукой по щеке, нуониэль ощутил, что борода, больше похожая на траву, густо облепила нижнюю половину лица. Было время, когда он следил за такими вещами. Раньше ему могло показаться, что густая растительность свидетельствует о мужественности. Нынче это не имело значения.

Как и прочих трудяг, Тимбера привлекли крики, раздающиеся откуда-то сзади. Люди начали подниматься и высматривать: что же там происходит. Местность была холмистой, и чтобы глянуть дальше, потребовалось бы забежать на ближайшее возвышение. Торир, также заинтересовавшийся шумом, забрался на дольмен и приставил ладонь ко лбу.

— Твари! — выругался начальник доставки.

Тут из-за холма стали появляться бурлаки. Это они охали и ухали, стараясь союзно волочить ношу. Медленно, шаг за шагом, они вытягивали в поле зрения огромный монолит. На нём стоял варвариец, стегающий плетью по камню, словно по кобыле.

— Эй Торир, — завопил он, — плохо кормишь сопляков! Не тянут!

Торир яростно завопил, воздев руки к небу. Потом он повернулся к своим людями:

— Что стоите, сброд?! Провалиться мне во мрак, если эти дохляки нас обгонят! А ну кончай пировать! Впрягайся! Колесовые, бегом! Хворост, ты чего зырки выкатил? Хватай канат! Тяни!

Люди кинулись на свои места, и дольмен тут же шевельнулся. Подоспели колесовые.

Соперники приближались. Их камень подошёл совсем близко, и краем глаза, Тимбер уже видел первых бурлаков чужой команды.

Было слышно, как Торир выкрикивал ругательства соперникам и хлестал кнутом в их сторону. Начальник с другого камня также не скупился на брань, но его слова гасли в ритмических «эхах» и «охах» соседних бурлаков. Ребятам и впрямь удавалось быстрее тянуть дольмен за счёт того, что они шагали в ногу и налегали на канаты синхронно.

— Айда как они! — крикнул кто-то из своих. Тут же все начали «эхать». Поначалу вышло в разнобой, но очень скоро команда нашла ритм и дело заспорилось. Только Сбыва Дело, мокрый и хмурый, не торопился орать. Дышал он сквозь зубы, и часто срывался на кашель.

Соревнование продлилось до вечера. За это время они прошли гораздо больше, нежели обычно. На привал встали вместе, а две кухни устроили общий стол. Люди из разных отрядов пытались подшучивать друг над другом, но выходило скверно: ни у кого не осталось сил. Тим как обычно сидел поодаль, так чтобы оставаться незаметным. Он расположился шагах в пятидесяти от костров под старым мёртвым кустарником. Ночь обещала быть тёплой, поэтому нуониэль уже приготовился постелить на землю шкуру и заснуть. Внезапно он услышал, как кто-то подкрался.

Обернувшись Тим увидел Уленя. Гремя своей берестяной книжечкой, он подсел рядом и стал неразборчиво жестикулировать. Тимбер внимательно наблюдал за ним, но в итоге лишь замотал головой, ничего не поняв. Тогда Улень поднялся и стал зазывать нуониэля последовать за ним.

Пришлось согласиться и пойти на холм. Добравшись до вершины, Тим увидел на противоположном склоне яркую точку костерка. Подле лежал кашляющий человек.

Приблизившись, Тимбер увидел Сбыву. Лицо коренастого мужчины блестело от пота.

— Видать, доконала меня карьерная пыль, — сказал Сбыва и снова закашлял.

Улень подсел к спутнику и жестами показал, что к утру тот поправится.

— Поглядим, — ответил коренастый, закрыв глаза. — Если что, придётся вам без меня дальше.

Промучившись с кашлем всю ночь, утром Сбыва совсем ослаб. Грубое лицо его побледнело. Случился жар. Второй монолит уже начал движение, когда Торир появился на гребне холма; он искал отсутствующих. Грубо выругавшись, он подскочил к больному, но тут же смешался, увидев, что дело — дрянь.

— Оплата в конце пути, дружище, — серьёзно произнёс Торир.

— Обойдусь, — отмахнулся Сбыва; лицо его скривило от лихорадки.

Торир упёр руки в боки и задумался. Потом он сплюнул и поднялся на гребень холма.

— Эй! — окликнул он кого-то. — Выдайте хлеба и воды на три дня!

— Болтун, — взяв за руку друга, произнёс Сбыва. — Ты поди с древесным. И половину моей доли у Торира вырви! Пригодится. А потом в большой город иди. Ты письму обучен, а в городе за такие дела платят. Проживёшь. Ну а я тут пока… Тут хорошо… Буанзу нет.

С кухни принесли свёрток с припасами. Начальник забрался на дольмен и скомандовал: «Навались!»

Тимбер и Улень безмолвно простились с больным и впряглись в жёсткие канаты.

— Смелей, гиганты! — заорал Торир. — Один выбыл, но давайте догоним этих дохляков! Покажем, кто тут из камня сделан, а кто из соломы!

Тим продел руки в канатные петли, подложил под них на плечи уже совсем несвежие льняные тряпки, и подался вперёд так, что, не сдерживай его эти жёсткие верёвки — повалился бы лицом наземь.

Бурлаки подобрали ритм и затопали дальше, вослед отдалившемуся шагов на сто монолиту соперников. Когда Тим поднимал голову, чтобы размять шею, он видел вершины ближайших холмов. На одной из них он приметил стаю буанзу. Они некоторое время наблюдали за происходящим, а потом скрылись из виду.

Тащить камень — довольно простое занятие. Само осознание грандиозной работы, собирает все силы тела без остатка; кучкует их, сгущает. Руки и ноги знают, что теперь нет времени болеть. Все зажимы, вся хромота — уходят в спячку до тех пор, пока работа не будет выполнена. Остаётся только и делать, что напрягаться до упора, затем откатываться обратно к бодрости и снова выжимать из себя всё до последней капли. Гораздо сложнее привыкнуть к безысходности судьбы. Выбрав такой путь, сам себя обрекаешь на неволю. Пусть временную, но нестерпимо скучную и пресную. Единственным развлечением становятся незначительные изменения окружающих вещей. Таких перемен ждали, их обсуждали на отдыхе, размышляя о них прикидывали — легче или труднее станет выполнять работу. Подходя утром к верёвкам, люди уже понимали, солнечный их ждёт день или дождливый; налетит ли сегодня ветер, или будет душно. Всё это не играло роли, потому что так или иначе, дольмен должен ползти. Тяжко выходило в любом случае. От дождя размокала земля, и брёвна сильно просаживались. Зато влага приятно смывала пот. Солнце пекло порой до головокружения, но при этом возникало обманное ощущение, что время течёт быстрее. Каждый раз, когда впереди возникал холм, люди гадали, прикажет ли начальник огибать его, или заставить идти вверх. Всё казалось единым. Однако, мгновения до того, как Торир оглашал решение, заставляли беспокоиться, не находить себе места, переживать. И лишь узнавая о том, как будут идти, наступало тупое блаженство. Грядущий путь обретал ясные черты. Требовалось лишь впрячься и тянуть. И чем дольше не требовалось принимать решений, тем легче становился массивный дольмен. Ещё он становился понятным. Понятнее, нежели остальной мир вне его. То, что находилось за холмами превращалось в неясную смазанную тьму, теряло смысл. Жизнь до камня превращалась в исходную точку. Страшило и то, что будет по окончании пути. Внутри росло желание обнаружить там новый монолит и новые канаты.

Ощущение конца появилось тогда, когда группа Торира влилась в вереницу других ползущих камней. Караван из более дюжины гигантских монолитов червём двигался в самый центр бескрайней степи Симпэ-Эрэсту. Там, среди моря травянистых холмов и значился конец пути.

В обширной низине, почти незаметной издалека, крепко вгрызлась в землю каменная твердыня. Незавершённая постройка упиралась в степь невысокими, но толстыми стенами. Центральная крепость, также приземистая, глядела на просторы мелкими, расширяющимися наружу оконцами. Стены, толщиной не менее аршина, грубо отёсанные, темнели холодной горной породой хребта Кирнургир, едва заметного отсюда.

Бурлаки тащили уже не равняясь на свои силы, а подстраиваясь под влечение некой общей волны, повелевающей всеми командами доставщиков. Десятки монолитов перемещались и останавливались в такт хоровому, многоротому гулу «э-эх!», гремящему с равными промежутками над низиной. Когда удавалось поднять голову или глянуть в сторону, можно было заметить скачущих на эллирах кочевников.

Под самый конец дорога пошла вверх. Слышался гомон речи оленеводов. Монолит Торира повернули левее, будто лошадь, направляемую в определённое стойло. Тимбер, как и все бурлаки почувствовал, что уклон стал слишком крут и камень еле идёт. Колесовые уже не подкладывали брёвна, а похватали верёвки и стали помогать тянущим. Подбежали и кочевники. Они кинулись под камень и стали толкать. Степные люди громко кричали, ругались, устраивали споры. Последние сосновые стволы, измочаленные до ворса, выкатывались к ним под ноги. Кочевники прыгали, спотыкались и падали, но помогали толкать дольмен.

И вот, когда брёвен под камнем осталось меньше половины, передний конец гиганта опустился на землю. Твёрдый песчаный грунт промялся. Однако людские силы не сдавались: все толкали и тянули, издавая вой и рычание. На эти звуки превозмогания как на зов стекались новые руки. Тимбер заметил, что и Торир стоит рядом: тянет канат, обливаясь седьмым потом.

— Ещё пять! — орал кто-то, считая количество брёвен под дольменом.

— Четыре! Три! Два!

Последнее бревно так и не вышло из-под монолита: вес камня раздавил его, превратив в лепёшку из щепок.

Все воздели руки к небу и закричали. Бурлаки кинулись обниматься. Торир в неописуемой радости набросился на камень, шлёпал его рукой и целовал. Затем раздались крики о помощи от следующего монолита. Кочевники, колесовые и бурлаки метнулись туда. Тимбер и Улень оказались в этом потоке и «загнали ещё одного коня в стойло».

Потом к бурлакам и колесовым Торира подбежал кочевник и стал энергично зазывать их. Торир кивками дал понять, что так и надо. Тимбер двинулся с остальными. Они прошли к стене твердыни. Здесь были устроены купальни. Люди раздевались, стирали одежды, отдыхали под неровными потоками чистой воды, которую оленеводы выливали на них из бочек со стены.

Голый по пояс Торир, мокрый с головы до ног, притащил откуда-то две корзины сушёного мяса и ещё тёплых лепёшек. Он раздал провиант людям. Все кушали, купались и просто лежали у стены, наблюдая как вечернее степное небо делается светло-сиреневым.

Начальник доставочного отряда обошёл всех лично и выдал жалование. Тим получил три десятка медяков, а Улень сверху ещё и половину жалования Сбывы.

— Завтра утром возьму коня и двину обратно, — сказал Торир. — Если найду — похороню достойно.

Рассчитавшись с варварийцем, Тим и немой уроженец Лироди прошли через главные ворота. Сравнительно небольшое городище полнилось разнообразным людом: кочевниками, доставщиками с карьера и множеством торговцев. Постройки из камня и брёвен теснились друг к дружке и к приземистой крепости в центре. В воздухе реяли белые флаги с изображением головы оленя в профиль. Установленные всюду большие каменные чаши на деревянных треногах пылали светом костров. От запаха эллиров слезились глаза и хотелось чихать.

Под одним из нескольких навесов, Тим и Улень заметили знакомые лица: бурлаки из их группы пропивали там честно заработанное. Люди сидели на шкурах, расстеленных прямо на земле. Несколько больших каменных жаровен давали свет и тепло. Молодые парни из кочевников разносили брагу и жареное мясо, запах которого заглушал даже вездесущую оленью вонь. Нуониэль и Улень вдоволь напились и плотно поели. Прихватив с собой несколько грязных шкур, они зашли на зубчатую стену, отыскали там свободное место и заснули.

Разбудил Тимбера неприятный толчок в пятую точку. Сон был крепок, и поэтому Тимбер не сразу сообразил, что происходит.

— Он самый, — послышался грубый голос. — Поднимайся убийца!

Повернувшись, нуониэль глянул на людей, но яркое утреннее солнце слепило глаз.

— Шевелись, abubu! — снова зарычал кочевник.

Тимбер поднялся и первое, что ощутил — успокоение, оттого, что не требуется впрягаться в канаты.

На нуониэля глядели двое в типичных подбитых шкурами буанзу одеждах оленеводов. Лицо одного показалось знакомым. Мужчины стали громко подгонять Тимбера, хватать его за руки. От шума проснулся Улень. Он кинулся выяснять, что же происходит, но оленеводы не церемонились с ним: оттолкнув немого, они стали кричать на него и размахивать кулаками. Но Улень так сильно схватил Тима за руку, что кочевники стали толкать со стены их обоих.

Спустившись, бывших бурлаков привели к крепости. Два стражника пред дубовыми воротами, больше походившими на просто широкую дверь, дали сигнал часовому через маленькое круглое окошко. Затрещали цепи и врата медленно приотворились. Тим прошёл в темноту.

Там, миновав небольшой коридор, он вышел в комнатушку без потолка. Вверх тянулись четыре каменные стены. Возникало ощущение, что стоишь на дне колодца. Из комнатки было три выхода. В один из них и втолкнули нуониэля. Поднявшись по ступеням Тимбер прошёл в залу, размером чуть больше своей бывшей комнаты в Алиэпато. Улень выпустил руку нуониэля и прижался к стене.

На полу лежали ковры, подушки для сиденья. С каменного потолка, поддерживаемого четырьмя толстыми дубовыми колоннами, свисала люстра из оленьих рогов. Она горела не менее чем полусотней свечей. Свет давали и маленькие оконца на одной из стен. Всё же помещение оставалось мрачным; предметы читались не полностью, утопая в густых тенях. В дальнем углу организовали загон, где на сене лежал крупный эллир. Его рога были увешаны кольцами, повязаны тесьмой и украшены разными мелкими камешками. Путевые жилки в рогах горели бледным голубоватым светом.

У противоположной от входа стены располагалось особое место правителя: подушки для сидения на полу, ковры и стеллажи с копьями и кожаными щитами в форме листьев. Над этим «троном» на стене закрепили крупные ветвистые рога, сильно пожелтевшие от времени. Под ними скрестив ноги сидел Канго. Увидев нуониэля, он поднялся и прошёл к гостю. Осмотрев Тима, он аккуратно взялся за полы истёртой, изорванной и потерявший всякий вид мантии.

— Одежды говорящего, — нахмурился он. — Уже не столь красивы, как ранее.

— Я его по веткам узнал, — произнёс один из сопроводивших Тимбера людей и прошёл в залу к низенькому столику, уставленному яствами.

— Надо его убить! — послышалось из-за колонн.

Присмотревшись, Тим увидел, что в зале заседает не менее двух десятков человек. Многие лица, выхваченные белым светом окон или жёлтым отблеском потолочной люстры, были знакомы нуониэлю.

— Нет, Ману, — ответил Канго. — Время спешных решений кончилось.

— Нечего тут решать! — послышался дерзкий голос.

Из тёмного угла выскочил молодой Инош. Он достал топорик и стал размахивать им.

— Этот нелюдь убил наследницу йосан! — кричал парень. — Он в сговоре с тхеоклеменом и варварийцами! Из-за него напали на фей!

— Тише! — оборвал его Канго. — Мы ничего не станем делать, пока Паву не принесёт вести из башен.

— Уже принёс! — услышал Тим и обернулся. Там стоял Паву. Огромный кочевник тяжело дышал. Оттолкнув Уленя, который мешал ему пройти, он вломился в залу, схватил с ближайшего столика кувшин и осушил его.

— Говори! — приказал Канго.

— Всё так, как рассказывали нам путники, — ответил Паву. — Чёрная Башня разорена. Король Аханиэй пойман. Его разрубили на куски и разбросали по деревне внизу. В самой Алиэпато плотно обосновались горцы. Я думаю — это люди конунга Худрагга Огневолосого. Башня Амвэтохе сожжена. Виспеган также.

— А что с башней Айгониай? — нахмурился Канго.

— Мертва. Как и Змеиная. От Полночной вестей нет.

— Значит, это правда, — Канго принялся расхаживать по зале, задумчиво почёсывая бородку. — Варварийцы появились из ниоткуда, напали на йосан и всех перебили.

— Кто-то им помог, — сказал Ману, усаживаясь за столик. — И этот некто знал про йосан всё. Где они спят… Сколько у них копий…

— Нам всем известно, кто это! — завопил молодой Инош, направив топорик на Тимбера.

— Кустолобый! — зарычал Паву. — Тебя я и не заметил. — Все говорят о том, как ты убил девушку. Варварийцы видели! Феи видели! Проткнул копьём!

— И убежал прямиком в горы со слугой! — гневно добавил Инош.

— Молчать! — заорал Канго так свирепо, что даже эллир в загоне от испуга поднялся на ноги. — Не обгоняйте ветер! Вы торопитесь поверить словам варварийцев. Ветковолосый сам может сказать!

Канго приблизился к Тиму и спросил:

— Ниель Тимбер Линггер, ты убил деву?

Нуониэль прижал ладонь ко лбу, зажмурился. Он посмотрел Каного прямо в глаза и ответил:

— Я не знаю.

— Трус! — закричал Паву и набросился на нуониэля. Канго едва успел вмешаться, но великий кочевник успел швырнуть Тима в угол.

Худое тело ветковолосого врезалось в столик, сломало его и кубарем влетело в стену. Кувшины и разбитые глиняные чашки черепками посыпались сверху. Улень кинулся на помощь.

— Остынь, Паву из лона Воть! — сдерживая богатыря, кричал Канго. — Подумай! И вы подумайте! Если ниель предатель, то зачем убивать девушку? А если он хотел убить её, то зачем варварийцы напали? Всё это не имеет смысла!

— А как же Аламир? — снова заговорил Ману. — Ты веришь ему, как себе! И мы верим! Он подтвердил, что пень убил фею!

— Да, подтвердил, — спокойно ответил Канго, отпустив Паву. — Но это ничего не доказывает.

— Ты ослеп, Канго! — закричал Инош, снова замахав топориком.

— Закрой рот, малец! — буркнул из угла старый погонщик Тук.

— Тук прав, Инош, — не страшась топорика, сказал Канго, подойдя к разгневанному юнцу. — Тебе стоит закрыть рот. Но лишь потому, что ниель и его якобы убийство — не главное нынче. Феи мертвы! А мы — следующие.

— Пусть попробуют! — рассмеялся Ману. — Теперь у нас есть град! Град Канго!

Все гаркнули, стали наполнять кружки чем-то терпким и взахлёб это пить.

— А у них есть тхеоклемен! — едва слышно произнёс Канго. Все стихли. — И я точно знаю, что столь быстро победить фей варварийцам помог именно он. Поистине, велика сила колдунов. Если он продолжит помогать конунгу Огневолосому и его людям, то мы обречены!

— Никогда не поздно уйти по отмели Саксау, — предложил Паву.

— Мы всегда ходили путями эллиров, — ответил Канго. — Они привели нас через Саксау в Симпэ Эрэсту, Шамшу, Суани… Если уйдём, эллиры всё равно вернуться в эти места. Без нас — их убьют варварийцы. То, что теперь у нас есть град — хорошо. Но строительство незакончено. Да и какая разница! Сколько башен было у йосан? Ничто не помогло против тхеоклемена.

— Надо бы и нам такого завести! — жуя мясо пошутил старый Тук.

— Матры говорят, что ты, Канго, якшаешься с неким дедушкой Чу, — произнёс Паву, расхаживая по зале и как-то недобро поглядывая на Тимбера, лежащего тряпкой в углу и Уленя, жавшегося рядом.

— Люди пику верят, что он тоже из тхео, — подтвердил Канго. — Но то старые дела. Теперь он бессилен.

Канго стоял посреди залы, опустив голову. Почувствовав, что к нему кто-то подошёл, он обернулся. Подле первого воина лона Хокк и хозяина нового степного града, дрожа от страха, переминался с ног на ногу немой Улень. В руках он держал свою берестяную книжицу.

— Говори! — приказал Канго, поняв, что парню есть, что сказать. Но долговязый разинул рот, показав кочевнику чёрную кривую язву вместо языка.

Канго неспешно опустился на пол. Улень присел на корточки рядом, вручил предводителю книжку и стал жестами что-то показывать.

Сначала он медленно обтёр себе лицо и поднял руки, выпучив при этом глаза. Так он изобразил тхеоклемена. И убедившись, что все понимают, продолжил.

— Говорит, что сила колдунов в посохе, — сказал Канго после множества жестов. Улень радостно закивал головой.

— Считаешь, если сделать посох, то силы Чу вернутся? — спросил Ману.

И на это Улень кивнул.

— Тебе откуда знать, немой? — гневно зарычал Инош.

Улень сжал кулаки и приложил их к груди. Потом он сделал рукою жест, показывающий говорение.

— Женщина сказала? — рассмеялся Паву.

Но Улень злобно посмотрел на могучего воина, потом сложил руки книжечкой и поднёс к своему лицу.

— Женщина, которая прочитала об этом в книге, — перевёл Канго.

— Колдунья! — нахмурился Тук.

— Как сделать посох? — схватив Уленя за грудки и притянув к себе, зарычал Паву.

Немой правой рукой медленно начертил в воздухе прямую линию, а левую кисть сжал в кулак.

— Он говорит о том необычном деревце в саду дедушки Чу, — догадался Канго. — А это, — и он указал на кулак немого, — точно какой-то камень!

— Какой? — спросил Паву.

— Явно особенный, — задумался Канго и почесал затылок. — Иначе Чу уже давно сделал бы посох.

— Волшебный камень! — мечтательно произнёс старый погонщик Тук.

В углу шевельнулся нуониэль. Осколки битой глиняной посуды осыпались на пол. Тим поднялся и, опираясь на дубовую колонну, вышел под люстру. Он сунул руку за пазуху.

На него побежал Инош замахиваясь топориком. Канго вскочил и схватил молодого ученика за руку. Все замерли.

Тим медленно вытащил из-за пазухи невзрачную тряпку и, развернув её, извлёк на свет блёклый камешек. Не говоря ни слова, он кинул эниовин к ногам Канго.

Глава 17 «Мел»

В центре комнаты, в углублении в полу был аккуратный каменный очаг. Канго и Тим сидели на подушках друг напротив друга. Над сухими, ароматными дровишками колебалось бледное пламя. Широкие окна, затянутые сероватой бумагой, горели яркими светлыми пятнами, скрывая собой солнечный день. Свежеструганные половые доски блестели чистотой. Пустое пространство и отсутствие вещей избавляло от ненужных мыслей. На одном из бумажных окон шевелилась тень деревца во дворе.

— Безвыходное положение, — тихо произнёс ровным голосом Тим, не отрывая взора от огня. — Детская глупость! Зачем-то в Школе придумали загадку про безвыходное положение. Нуониэль оставлен на отмели посреди моря; как ему вернуться домой? Тоже мне, безвыходность! Нам задали этот вопрос на самом первом уроке. Ответить требовалось в конце обучения, через много лет. Но предложили и рискнуть: дать ответ сразу. Угадаешь — получишь посох картографа, и можешь вообще не учиться. В противном случае — выгонят из Школы и обратно не примут. Мастера усмехались. Знали: никто и никогда не рискнёт отвечать сразу. А я рискнул.

— И они выгнали тебя? — спросил Канго.

— Я ответил верно. Мастера сказали, что мне всё же придётся провести в Школе год: но никаких уроков и оценок. Я стал исключением. А когда год миновал, они попросили меня задержаться ещё немного. Это «ещё немного» затянулось. И когда я спросил прямо — где мой посох; Мастера сообщили, что проводят расследование. Они выясняли, у кого я выведал ответ. Не поверили, что сам сообразил. В то время я и так был на взводе… Расследование меня добило: ушёл я от них. А потом обнаружил, что дома моему решению никто не рад. Пришлось уйти и оттуда. И когда я оказался в лесу, один, без крыши над головой, я и подумал, что это и есть настоящее безвыходное положение. Глупость! Теперь-то я точно знаю, как ощущается безвыходность.

— Прости, ниель, но я не верю.

Тим закрыл глаза и, опустив голову на ладони, впустил пальцы в веточки. Он съёжился на полу, превратившись в камень, из которого торчали зелёные пряди.

— Только ты не отвернулся от меня, — прошептал Тим. — Но благодарить не стану. Я действительно убил её.

— Ты этого не знаешь! — настаивал Канго. — Ты ничего не помнишь!

— Я чувствую это.

— Тебе требуется время, — произнёс кочевники и коснулся плеча нуониэля. Тот распрямился.

— Время… — дрожащим голосом, шепнул Тим. — Она…

Лицо Тима исказилось гримасой боли. Нуониэль стиснул зубы. Из глубины тела вырвалось рыдание, которое Тим тут же подавил.

Канго поднялся, ещё раз коснулся плеча Тимбера, а затем вышел из комнаты.

Гостевой домик утопал в зелени. Пройдясь под навесом вдоль стены, Канго увидел сидящих на завалинке у поленницы Ману и пожилого погонщика Тука. Они наблюдали, как молодой Инош, оголённый по пояс, резвится на лужайке под яблонями, тренируясь с топориком.

— Он останется с нашим караваном, — объявил предводитель.

— Вздор! — разведя руками, воскликнул Инош, прервавший занятия. — Ему надо перерезать горло!

Ману схватил полено и швырнул в Иноша. Тот не растерялся и отразил летящий на него снаряд метким ударом топора.

— Пути Ру Шару неведомы, — задумчиво произнёс старый Тук.

— Если хочешь беспокоиться, — обратился к Иношу Канго, — то переживай по поводу дедушки Чу.

— Самое время, — буркнул Тук и достал из кармана трубку.

Канго окинул взором владения провидца. Гостевой домик, избушка самого дедушки, сарай и землянки для слуг — всё покрыла сочная трава. Тёмный еловый лес дышал ароматной хвоей, тающей в тепле солнца.

Когда Канго решил отправится к Чу, с ним вызвались пойти многие. Всё же он взял с собой лишь самых проверенных. Великана Паву он оставил в Твердыне за главного.

К лесу за рекой Стужей гнали во весь опор. Башню Айгониай обошли стороной, опасаясь ненужной встречи с варварийцами. Весь путь одолели за два дня. Прибыв поздней ночью, Канго, Тук, Ману, Инош и нуониэль уставшие и голодные отправились на покой. Утром Канго пошёл на беседу с провидцем, крепко сжимая в кулаке волшебный камень. Разговаривали они несколько часов, после чего Чу остался в одиночестве и придался размышлениям.

— Этот чудак может думать хоть сотню лет! — буркнул тогда Тук.

— С того и звать его Чу: потому что чудак, — пояснил Ману.

— Чудодей, — хмуро отозвался Канго, напряжённо потирая эниовин большим пальцем.

Однако Чудодей не заставил себя ждать вечность: к предводителю кочевников выбежал слуга и передал, что господин вновь желает видеть гостя. Никто из спутников Канго не знал, как сторговались они с отшельником. Чу получил волшебный камень эниовин, а Канго вернулся к товарищам и стал ждать.

Дедушка попросил у слуги мел, топорик и нож. Уединившись в саду, бывший колдун принялся ваять посох.

Первым делом, он выполол землю вокруг тоненького дерева сиртакс. Грядка с деревцем находилась на пересечении садовых дорожек выложенных неровными шершавыми известняковыми плитами. Дедушка тщательно очертил пространство вокруг деревца мелом. Белый круг отрезал седого старика от мира. В ход пошёл топорик: старик аккуратно отрубил корни сиртакса. Ножом отсёк веточки с листьями. Всё, что оставалось от дерева, он тщательно перебирал и складывал в льняной мешочек. Вскоре, в его руках был тонкий деревянный посох. Венчался он мутовкой из пяти кольцеобразно расходящихся в стороны веточек. Чу обрезал их на расстоянии не более ладони от ствола, создав естественное крепление для камня. После этого старик скинул серый балахон с плеч, сел на землю в особую церемониальную позу и замер.

Канго, его люди и нуониэль уже некоторое время наблюдали за ритуалом, спрятавшись в кустах на окраине сада. Когда Чу перестал двигаться, они ощутили глубочайшую тишину, повисшую над лесом и обитаемой опушкой. Пришлось затаить дыхание: казалось, малейший шорох может выдать их.

Дедушка Чу поднял нож и без малейшего колебания резко вонзил его себе в живот.

Инош от неожиданности вскрикнул, но Ману вовремя успел прикрыть ладонью рот юнцу.

Старик размяк и рухнул наземь.

— Подземные твари! — в ужасе шепнул Тук, выронив изо рта трубку.

Несколько минут Чу лежал не шевелясь, а потом начал двигаться. Будто пробуждаясь ото сна, он качнулся, выставил руку, опёрся о камни и стал приподниматься. Снова сев, старик вынул из себя лезвие, сложил левую ладонь чашечкой и набрал в неё крови. Кряхтя и покачиваясь, он поднялся на ноги и стал бережно выливать кровь из ладони на посох, в место схождения пяти веточек.

Наблюдавшие из укрытия увидели, как блестит кровь в лучах солнца. Тёмная жидкость, едва различимая с такого большого расстояния, сияла, будто её наполняли сотни мелких кристалликов. Эти блёстки лучились так, что слепило глаза.

Дедушка Чу медленно приложил эниовин к вершине посоха. Камень с шипением и дымом коснулся дерева. Старик вновь накинул на плечи серый балахон, глубоко вдохнул и посмотрел вниз на меловую линию. Помедлив, он переступил её, выйдя из ритуального круга. Гордо стоял он средь цветущего сада в лесной глуши, держа молодой волшебный посох. Тёмные великанские ели, клонимые ветром, с уважением взирали на тхеоклемена. Старец воздел руки к небесам и звонко закричал.

— Надо уходить! — заскрипел съёжившийся от страха Ману.

Канго схватил его за шиворот, не давая удрать.

Воцарилась тишина. Наблюдающие замерли. Предводитель кочевников выполз из кустов и начал медленно приближаться к тхеоклемену. Он крался на цыпочках, будто родитель, страшащийся разбудить спящего ребёнка. Шагах в двадцати от старца Канго остановился.

— Слова обладают силой, — произнёс Чу, — более значимой, нежели считают люди. Я дал слово, что помогу тебе. Не сомневайся.

— Но ты убил себя! Я видел! Все видели! — не скрывая ужаса, сказал Канго.

— Все видели, как убил? — переспросил тхео, едва-заметно улыбнулся, а потом глянул на белый круг на камнях. — То было за чертой. А ты, Канго из лона Хокк, запомни: никто не может убить волшебника! Тхеоклемены не властны над своей жизнью, но властны над кончиной. Более того — нам известно, как и когда это произойдёт.

— И как же? — немного успокоившись, спросил Канго.

— Ох, — мечтательно протянул Чу, — я умру в тёплой постели, в окружении хороших людей, уважающих и почитающих меня!

— А как умрёт тот — второй?

— Обсудим это, — предложил Чу и жестом предложил Канго пройти в дом.

Несмотря на то, что предводитель ещё до передачи камня много рассказал дедушке Чу, тот всё равно потребовал сызнова выдать ему полную историю. Кочевники собрались в тесной комнатушке и до вечера рассказывали о происшествиях последних двух лет. Услужливая пожилая пара только и успевала подносить снедь с чаем.

Казалось, Канго и его люди уже раза три пересказали всё, что имело отношение к варварийцам, к загадочному тхеоклемену и к уничтожению фей. Однако, Чу продолжал внимательно слушать и задавать самые неожиданные вопросы. При этом он пристально всматривался в лицо нуониэля, который, впрочем, тихо сидел в углу погружённый в свои мысли.

— Потерял друга? — внезапно обратился к Тиму старик.

Нуониэль поднял взор на Чу, но не ответил.

— За ним гнались люди конунга Худрагга Огневолосого, — пояснил Канго. — Они не берут пленных.

— Может быть, он спрятался в Велегоди? — пожал плечами Ману.

— От людей Худрагга не спрячешься, — буркнул старый Тук. — Как и от колдунов.

— Ниель Тимбер — единственный среди нас, кто видел того, второго! — сказал Канго.

— Видел и выжил, — погладив бороду, заметил Чу. — Я не верю в удачу.

— Я тоже! — вскочив с места, воскликнул осмелевший Инош. — Это заговор! Не стоило связываться с ветковолосым предателем! К тому же он убил слепую принцессу.

— Ты встретил его и остался жив, — не обратив внимания на юнца, продолжил старик, рассматривая нуониэля.

— Жив… — тихо повторил Тим, будто бы с насмешкой.

— Будешь моим учеником, — решил Чу. — Пойдёшь, куда я пойду. Делать станешь, что я скажу.

— Нам хлопот меньше! — обрадовался Ману, но, словив на себе укорительный взгляд Канго, тут же присмирел.

— Не пляши, Ману из лона Хокк, — махнул на него рукою Чу. — Я пойду с вами. Засиделся тут.

— Ты станешь защищать нашу Твердыню? — уточнил Канго.

— Нет, — вздохнул Чу. — Мне требуется совершить иное. К тому же, времени у меня не так много. А самое сложное в том, что я до сих пор не понимаю, ради чего мне уготована такая судьба. Мой учитель Хальдри сказал однажды, что моя жизнь неизменно определяется целью. Он сказал: «Примкнёшь ко мне, и цель твоя изменится».

Старик замолчал, и, казалось, вовсе не собирался продолжать.

— И что же потом? — спросил Инош.

— А потом Хальдри покинул нас, — пожал плечами Чу. — И в тот момент, моя цель начала обретать форму. Год за годом она становилась чётче и чётче. Потребовалась ни одна сотня лет чтобы я понял, зачем я существую. И если Хальдри прав, то мой вклад в общее дело поможет защитить не только Твердыню, но и вообще всех. Простите, что говорю загадками: когда много лет думаешь о чём-то, забываешь, что собеседники не могут читать мысли.

— Так что же теперь? — настаивал Канго.

— Теперь надо выяснить имя тхеоклемена, — сказал Чу и занялся приготовлением чая.

Старый Тук вытащил трубку изо рта, прокашлялся, помычал и запел детскую колыбельную:

…Заберёт тебя в леса

Ни буанзу, ни лиса…

Ни крылья, ни корни,

Но абубу Горни!

Наступившую тишину изломал треск свежих дров в камине. Старик поднялся и повесил над пламенем чайник.

— Горни… — задумчиво произнёс Чу, снова усаживаясь с гостями. — Лучше, чем ничего. Когда узнаю его настоящее имя — станет проще. Сейчас же надо достать оружие, чтобы защитить вас от варварийцев.

— Наши эллиры быстры! — надменно заявил Инош. — Наши топоры остры!

— О нет, молодой кочевник! — заулыбался старик. — Я дам вам иное оружие. Если горцы вырезали всех йосан, то они и впрямь сильны. Тут одними топориками не справишься. Пойдём в башню на полночь.

— На полночь только одна башня — фейская Сарайари в полутора днях пути отсюда, — развёл руками Канго.

Старик Чу закачал головой и стал разливать чай.

— Йенноке, — произнёс он, подавая чашку Канго.

Кочевники переглянулись и стали пожимать плечами.

— Если перевести это с ланнийского языка, — заговорил вдруг Тим, — то получится Пик Зари.

— Hokkomoss, — в страхе выговорил Канго. Кочевники насторожились. — Глаз Ру Шару — это башня?

— Возьми в спутники вернейших людей, Канго из лона Хокк, — сказал Чу. — Дорога предстоит не из лёгких.

Каждый в восточной Эритании знает: Пик Зари можно увидеть из любой точки мира, но добраться до него — невозможно. Тим слышал, что западный Пик стоит посреди большого города, а южный, на острове, куда также легко добраться. Тайной окутан лишь Пик, находящийся в непроходимых Драконьих землях. Его-то лучше всего видно в восточных частях Эритании. Что до северного, то его блеклый свет на рассвете всегда казался сказочным, нереальным.

На следующее утро Канго повёл свой небольшой отряд на восток к стоянке кочевников Алу Агу. Два с половиной дня шли они вдоль холмов, по степи, мимо обезвоженных оврагов. Тим смиренно сидел на эллире. Он уже сносно правил ездовым животным, а на привалах, подолгу разглядывал светящиеся рога зверя. Никто не заговаривал с нуониэлем, кроме Канго, но тот чаще был занят обсуждением положения с дедушкой Чу. Сам старик ни на минуту не расставался с посохом. Этот Чу прекрасно владел языком кочевников, а на эллире ездил чуть ли не лучше Тука.

Стоянка Алу Агу на реке Сурб представляла собой пять больших юрт и с десяток хижин, собранных из тонкого валежника. Обитали здесь как кочевники, так и пику. Почти все они промышляли рыболовством. Теперь, когда ближайшую башню йосан разорили варварийцы, местные погонщики эллиров опасались набега горцев и голодной смерти грядущей зимой. Кое-кто поговаривал о том, чтобы уйти на восток.

Кочевники, живущие в Алу Агу принадлежали лону Хокк, а потому уважали Канго. Прибытие того, кто осмелился пойти против матр воодушевило местных; они сразу пообещали помочь отряду. Люди из числа пику узнали Чу и обрадовались появлению своего избавителя. Приход «избавителя» они сочли «верным знаком» того, что власть йосан пала, и народ пику вновь станет свободным и сильным.

Утром следующего дня всё было готово к дальнейшему пути. Канго долго прощался со своим верным Киину. После, отряд погрузился на крепкий ушкуй и вышел вниз по течению к устью реки Сурб. Впереди их ждали буйные волны Змеиного моря. Моряки пику верно правили судном и ещё до восхода следующего дня причалили к Земле Льда, что кочевники именовали Кусу Эрэсту.

Северный берег Змениого моря сильно отличался от прочих уголков Симпегалиса. Никогда ещё Тим не видел столь крупных сосен. За этими великанами сложно было разглядеть горы, встающие мощным хребтом вдоль берега. Канго уверенно вёл свой отряд. Уже в полдень путники зашли довольно высоко, чтобы, обернувшись, увидеть за морем далёкий южный берег Симпегалиса. Но любоваться времени не было — предводитель поторапливал спутников, пугая долгой дорогой. Под вечер взошли на перевал и начали спуск с северной стороны хребта. Идти стало легче, но Канго взял такой ярый темп, что даже молодой Инош еле-дышал. Тук и дедушка Чу сильно отстали, и даже заплутали, потеряв остальных из виду. Северная сторона хребта не обрадовала путников и погодой: воздух был холоден. Уставших людей пробирал озноб, а их выдохи превращались в облака пара.

Когда опустилась ночь и Канго зажёг факел, группа снова воссоединилась. Примерно около полуночи они увидели в холодной тьме тёплое пятно оранжевого света.

— Алу Кибиру, — произнёс Канго, указывая вперёд. — Да, это одна из стоянок народа хокогу.

Появление чужаков вызвало в селении переполох. Стражники, одетые в плотные шубы из тюленьей кожи, выбежали к путникам и наставили на них копья. На сторожевых башнях зажгли сигнальные огни, а во тьму убежали две собаки: их выпустили, чтобы предупредить соседей о внезапном прибытии незнакомцев.

К окружённым дюжиной воинов путникам вышел приземистый человек. Лицо его мало отличалось от лиц соплеменников: раскосые узкие глаза, тугие высокие скулы и жиденькие усы.

— Freso Eni fi! — грозно произнёс он всеобщее приветствие, забыв добавить последнее слово: arnae.

— Eni freu loi! — ответил Чу, поклонившись.

— То слова хорошо! — смутившись, сказал главный страж. — Имена?

— Канго, — ответил предводитель, — из лона Хокк. Со мной Ману, Инош и Тук. Это — дедушка Чу и ниель Тимбер.

Стражник внимательно посмотрел на путников, потом жестом приказал воинам опустить копья. Шагнув вперёд, он приблизился к нуониэлю и стал пристально рассматривать торчащие из головы гостя веточки. Потрогав их пальцем, он обратился к Канго:

— Abubu?

— Он самый, — ответил главарь.

— И старый? — спросил страж, указывая на Чу.

Канго тяжело вздохнул.

— Я знаю Канго, — не дождавшись ответа, продолжил страж. — Матры не любят Канго. Путь Канго — не с матрами! Уважение!

Последнее слово он произнёс, положив ладонь в толстой рукавице себе на грудь.

— Ты, говорить мой отец! — решил страж, и повёл гостей в поселение.

В большом и просторном вигваме, конусом уходящем высоко вверх, путников встретил вождь племени. В центре жилища догорал вечерний очаг, а по кругу уже спали домашние. Главный страж разбудил женщин, те взяли на руки младенцев, растолкали тех детей, что были постарше, и вышли проч.

Когда путники сели, страж шепнул что-то на ухо вождю.

— Я Шош Белый Камень, — произнёс тот.

Выглядел он чуть старше Канго, плечами коренаст. Плоское лицо его, слово яйцо в гнезде, сияло над пушистым воротником плотной шубы. Из головы торчали редкие волосы неопределённого цвета.

— Канго из лона Хокк, — ответил предводитель погонщиков. — Мои люди: Ману, Тук, Инош. И спутники: Чу и ниель Тимбер с полудня.

— Тебя, Тук я помню, — улыбнулся Шош. — Много зим назад я ходил в Старостепь. Ты был стражем у матры Синсар.

— Были времена, когда погонщики и хокогу часто шли одним путём, — дружелюбно отозвался Тук и взялся за своё обычное дело: за трубку.

Шош подозвал стража и шепнул что-то ему на ухо. Тот незамедлительно покинул вигвам.

— Этот abubu, — и вождь указал на Тима, — пахнет смертью.

— Мы все пахнем, — буркнул в ответ Канго. — Дела на полудне плохи.

В шатёр вернулся стражник и привёл с собой ещё двоих. Они были одеты в хорошие шубы, подпоясаны кожаными поясами, на которых висели украшенные ракушками кисеты и ножи с резными костяными рукоятями.

— Старшего уже знаете, — указал на главного стража Шош. — Мой сын Тайгук. Сейчас он первый воин Алу Кибру. Рядом с ним Унук — мой второй. Он ведает много путей. И младший Минлу. Он лучший водоход на Эриамату.

— Что такое Эриамату? — шёпотом спросил у Канго Инош.

— Так они зовут полночное море.

— Зачем пришли? — спросил Тайгук у спутников. Было очевидно, что это добрый малый, а говорит напористо из-за того, что дурно владел наречием кочевников из Симпегалиса.

— Йосан больше нет, — по-простому ответил Канго.

Братья переглянулись, пожали плечами и уселись рядом с отцом. Появились женщины и подали путникам вяленой рыбы и горячего мясного бульона. Снедь пришлась кстати: последний раз ели ещё на перевале.

— Варвары? — поинтересовался Шош. — Конечно они! Ходят по тёплой воде на полдень, заражаются безумием, привозят домой стулья, строят города…

— Я строю город, — невозмутимо сказал Канго.

Шош смолчал. Он медленно отпил бульону из костяной чашки, потом достал из-за пазухи трубку и жестом попросил у Тука травы. Старый погонщик ловко кинул вождю кожаный мешочек.

— Ты поступил правильно, уйдя от матр, — сказал Шош, набивая трубку зельем. — Давно лонам Симпегалиса надо пойти Путём Отца. Но строить город… Где город, там и стулья. Где стулья, там и безумие.

— Теперь, когда йосан нет, только имея крепость мы сможем защитить эллиров. Варварийцы вот-вот пойдут в степи, чтобы охотиться на наших животных.

— Жив ли Аханиэй Тиавари? — спросил Шош.

— Все мертвы.

— Слышал, у него была слепая дочь…

— Тоже мертва, — твёрдо ответил Канго. — И мне неизвестно, кто убил её.

Вождь голыми руками вытащил из очага уголёк, положил его на трубку и принялся тянуть воздух через мундштук. Когда трава стала тлеть, он стряхнул уголёк обратно. Появился сизый дымок.

— Фей Кирэй Эуан из башни на восход — очень достойный воин, — сказал Шош. — Я знаю его. Если род Тиавари прерван, то он может стать королём.

— Ты не понимаешь, Шош Белый Камень, — нахмурившись, произнёс Канго. — Йосан больше нет! Нечем править! Они все убиты! Нет более тёмных крылий над степями! Теперь мы одни!

— А народ пику?

— Они уже не народ.

Шош стал тянуть трубку и думать. Он переваливался с боку на бок и покачивал головой.

— Ты нашёл женщину? — спросил вождь.

— Разве время думать об этом?! — зарычал Канго, сжав кулаки.

— Тебя воспитали женщины, — невозмутимо ответил Шош. — И ты ещё не понимаешь, что надо думать сначала, а что — потом. Женщина даст тебе сыновей, а жизнь будет идти своим чередом. Пойми, что должно быть прежде. Грядёт бой с варварами? Из-за этого у тебя плохое время думать о женщине? Так никаких сыновей не сделаешь!

Шош громогласно захохотал. Потом он повернулся к сыновьям и, очевидно перевёл на местное наречие свою шутку. Те также принялись смеяться.

— Я иметь один дочь! — указав пальцем вверх, заулыбался младший сын Шоша Минлу.

— Вот-вот! — поддержал его отец. — Думай так, что это бой с варварами случился не вовремя: тогда, когда ты думал о женщине!

Местные вновь стали смеяться. Они подпрыгивали на полу в своих шубах, словно пушистые мячики.

— Чего хочет Канго от народа хокогу? — серьёзно спросил Шош.

И кочевник всё ему рассказал. Вождь и сыновья внимательно слушали. Когда Канго сообщил, что они направляются на север за оружием, которое поможет одолеть варварийцев и тхеоклемена Горни, Шош и сыновья нахмурились и стали буйно перешёптываться. Узнав, что дедушка Чу ведёт их в Пик Зари, второй сын Унук громко заявил:

— Hokkomoss найти нет! Унук искал! Шош искал! Вся хокогу искал!

— Я был там, — хрипло заметил дедушка Чу.

Тогда Унук возмутился, вскочил, и расстегнул кожаный пояс. Он вытащил его и освободил от ножен, кисета и обхвата для топорика. Потом парень метнулся к гостям и растянул пояс перед ними на шкурах. Тим сидел поодаль, но даже он смог разглядеть, что по всей длине на поясе нанесены различные знаки. То там, то здесь в кожу были вставлены разноцветные камешки.

— На землевиде нет Hokkomoss! — возбуждённо прорычал Унук.

Несложно было догадаться, что народ хокогу, живущий преимущественно на тонкой полоске суши между Северным и Змеиным морем, не имеет нужды в более сложной карте, чем длинный пояс с местами, помеченными одно за другим. Вся их страна — линейная последовательность прибрежных поселений; единая дорога без развилок и крутых поворотов.

Унук тыкал пальцем в свой землевид и выкрикивал резкие слова о здешних краях, о Северном море, которое хокогу называли Эриамату. Перевернув пояс, он несколько раз провёл ладонью по кожаному ворсу.

— Узри! — агрессивно внушал он Канго. — Веду рукой! Рисунок идёт!

И действительно, ворсинки на тыльной стороне кожи, после того, как по ним проводили ладонью, ложились иначе.

— За водой Эриамату — земля Борастос! — почти ругался он на Канго. — Там ветер. Ветер двигать снежные горы. Землевида нет! Нельзя знать, как видеть путь! Унук был! Много раз! Унук лучший видит путь! В Борастос Hokkomoss нет! Hokkomoss — в небо! Глаз Ру Шару!

Он резко указал пальцем вверх и замер в нелепой позе.

— Я был там, — повторил свои слова Чу.

— Покажи свет на kvarnu! — отчаянно завопил Унук. Братьям пришлось взять его за плечи; до того он разнервничался.

— На рогах эллиров этого пути нет, — развёл руками Канго. — Но если пойдёшь с нами…

Тут Унук зарычал, выбился из рук братьев и вскочил на ноги. Он злобно взирал на спокойного, улыбающегося Канго, и, казалось, вот-вот накинется на него с кулаками. Однако, Унук лишь ткнул в предводителя пальцем и замер. Канго дружелюбно взирал на молодого парня. Не прошло и минуты, как Унук и сам улыбнулся. Затем парня и вовсе одолел смех. Он шагнул к Канго и, протянув тому руку, поднял его.

— Унук идёт! — объявил довольный парнишка.

— Я перевезу вас через Северное море, — отозвался младший сын Минлу. Сказал он это совершенно без акцента. Когда Ману поинтересовался, откуда самый юный из них столь хорошо говорит на южном наречии, Минлу рассказал, что сызмальства ходит не только по Северному морю, но и по Змеиному.

— Почти каждый год в середине лета мы уходим на восход, — объяснил Минлу. — На высокой воде мы проходим через отмель Саксау и добираемся до Приречья. Четыре лета назад мы даже достигли Лироди.

— Решено! — хлопнув в ладоши, заключил Шош. — Унук и Минлу спровадят вас на полночь за Эриамату. Но пройдут они столько, сколько сами посчитают нужным.

— Ата! — обратился к отцу старший Тайгук, — Спровадят должен Тайгук!

— У тебя иное дело! — серьёзно заявил Шош. — Если йосан пали, то кочевники следующие. А дальше — мы. Ты — первый воин Алу Кибиру. Твоё дело — отправится в другие алу и собрать кулак бойцов. Будут помогать Канго защищать эллиров.

— Это щедрый дар моему народу! — положив ладонь на грудь ответил Канго и глубоко поклонился. — Сколько воинов ты дашь?

— Тайгук попросит по два бойца с каждого алу. Всего он объедет десять мест.

— Двадцать ратников? — не на шутку смутился Канго.

Шош подался вперёд, глянул Канго прямо в глаза и не особо любезно ответил:

— Это щедрый дар.

Приготовления начались ранним утром. Старший сын Тайгук немедленно отправился собирать воинов. Средний Унук взял на себя всё, что касалось обеспечения партии. Младший Минлу готовил к отправке длинный ушкуй. Эта хмурая лодка с парусом отличалась от симпегальских собратьев внушительными размерами и множеством торчащих во все стороны гарпунов из тюленей кости. Судно выглядело значительно и величаво. Потёртая древесина указывала на то, что этот зверь не раз ходил по суровым волнам Северного моря.

Сборы заняли два дня. На утро третьего, партия отчалила. На борту ушкуя уместились путники, два брата и ещё три воина из Алу Кибру. В задней части судна улыбалась дюжина мохнатых лаек. Всё прочее место занимали припасы — еда, сани, шкуры. Но больше всего Унук переживал по поводу древесины. Меж братьями даже возник жаркий спор по поводу того, выдержит ли ушкуй то количество дров, которое старшой рассчитал взять с собой.

Тимбер забился в шкуры и первый день путешествия просидел почти не двигаясь. Лихие волны высоко подбрасывали жалкую скорлупку и не жалея обдавали лица людей острыми каплями серой воды. Небо не скупилось на дождь и град. Собаки выли и скулили. Нелепо расставив свои толстые лапы, они в страхе смотрели на людей, не понимая, отчего пол идёт ходуном. Животные норовили спрыгнуть за борт, надеясь спастись, но шлейки крепко держали их на привязи.

Хокогу не обращали внимания на холод и непогоду, а вот погонщики эллиров показались нуониэлю встревоженными. Дедушка Чу, как заворожённый рассматривал волны, обнимая свой посох.

Три дня и три ночи шли они по неспокойным водам. После погода совсем испортилась и судёнышко стало бросать словно листик в горном ручье. Двое суток они боролись со стихией, не ведая двигаются ли вообще, или стоят на месте. Когда всё успокоилось, ушкуй подошёл к высоким белым громадинам, торчащим прямо из воды. Хокогу радостно приветствовали эти ледяные горы — землю Борастос. Войдя в пролив, зажатый ледяными стенами, судёнышко почти остановилось: ветер перестал наполнять парус. Люди сели на вёсла.

Два дня шли по узкому заливу. Ледяные великаны становились всё ниже, и, наконец, превратились в пологий снежный берег.

— Неужели поедем на собаках? — спросил Инош Унука, когда причалили к берегу. — Где же ваши толстые безрогие эллиры?

— Снежный берен не для поездок! — фыркнул средний сын вождя. — Снежный берен для войны!

— Жаль, — расстроился Инош. — Однажды я видел, как быстро бежит коричневый медведь. На ваших беренах мы бы в миг добрались до башни!

— Её ещё найти надо, — заметил Минлу, готовящий судно к длительной стоянке.

Берег выглядел до печального скучно. Белый снег скрывал землю то вырастая в холм, то исчезая впадиной. В сизом мареве иногда читались то ли силуэты далёких гор, то ли ползущие над горизонтом тучи.

За час приготовили сани и распределили поклажу. На двух санях умещалось два-три человека, а в группе было одиннадцать. Унук пояснил, что одни сани будут перевозить припасы, а другие — людей. Те, кто ждут саней сами могут идти вперёд, таща груз на себе.

— Канго! Чу! — позвал Унук. — Едем первые! Ищем путь!

Канго подошёл к Тиму и сел рядом с ним, облокотившись на ящики с дровами.

— В море я много думал о смерти, — начал предводитель погонщиков. — И понял, что не верю в то, что ты это сделал.

— Ерунда! — брякнул проходящий мимо с охапкой шкур Инош.

— Он прав, — отозвался понурый Тим. — Судя по всему, я не такой уж и хороший нуониэль. Я признаю, что убил её.

— Вздор! — ударив Тима в плечо кулаком, взорвался Канго. — Даже если ты и сделал это; я не верю!

— Да хватит уже! — швырнув шкуры на снег, взъелся молодой Инош и ткнул пальцем в Канго. — Ты строишь город, как безумцы с юга! Ты пошёл против матр, как безумцы с юга! У тебя женщина из воздуха! Да-да! Все уже знают! Ты дружишь с абубу и с колдуном! Но твои люди не они, а мы!

В этот момент к Иношу подошёл старый Тук и со всей силы ударил юнца по голове. От такой атаки парень рухнул лицом в снег. Взбесившись, он задёргался, стараясь подняться, но Тук навис над ним, крепко сжимая кулак.

Все бросили свои дела и подбежали смотреть — что же дальше?

— Когда твои мать и отец погибли от мертвянки, — свирепо начал старый погонщик, — матры и тебя хотели убить. Думали — заразный. Тогда Канго поднял тебя на руки и поцеловал в лоб, показав всем: он не верит, что ты больной. Помнишь это?

Инош не ответил.

— Помнишь? — заорал Тук, что было мочи.

— Я помню! — огрызнулся Инош и снова попытался встать, но тяжёлая шуба народа хокогу стесняла движения.

— Если абубу признаёт, что убил принцессу, а Канго не верит, то ниель ошибается!

Он помог Иношу подняться.

— Мы идём на край света! — громогласно произнёс Тук. — Будем ссориться, не станем держаться вместе — упадём в пропасть!

Усталость подавила всех. Белая пустошь и холод вымывали из людей силы телесные и духовные. Тим отрешённо шагал рядом с прочими, не особо обращая внимания на слова, ссоры, невзгоды. Холод жалил его тело, но Тим не закрывал лица от ветра. У него спрашивали о еде или о пути, но в ответ он молчал и пожимал плечами. Время в Борастосе не имело значения. Ночь никогда не наступала: в наиболее ясные дни было заметно, как бледный диск солнца колесит по небосводу в пелене пурги, не скрываясь за горизонт.

Тим шёл, проваливаясь в сугробы, ехал на санях, спал в иглу, прятался от ветра в ледяных пещерах. Тяжелее всего людям было, когда стихал ветер: холод будто придавливал путников к снегу. Тогда кому-нибудь на спины крепили специальные клетки в которых разводили костры. Обвесившись шкурами, люди жались к этим идущим кострам, тщетно стараясь согреться. Иногда костёр нёс Тим.

Белое безмолвие не кончалось. Ссоры прекратились. Дрова кончались. Тимбер продолжал отрешённо смотреть за понурым Канго, хмурым дедушкой Чу и отчаявшимся Унуком. Однажды Тим понял, что все хокогу исчезли, забрав и собак.

Как-то, после особо ярой пурги, Тим огляделся и не увидел вообще никого. Он стоял посреди снежной бесконечности в полном одиночестве, держа за спиной клетку с горящим внутри костром.

Нуониэль шёл и шёл вперёд, пока небеса не стали тёмно-синими. Костёр за спиной и сама клетка сгорели и осыпались углями на бесконечный снег.

Тимбер не понимал, как долго он брёл невесть куда. Ничего вокруг не менялось: ровная снежная гладь леденела сизой тьмой небес.

Однажды, он увидел что-то крупное, направляющееся в его сторону. Тим остановился и стал ждать. Прошло около часа и нуониэль увидел, как по ледяному полю медленно движется белый медведь исполинских размеров. Он был ещё крупнее, чем та безногая лошадь из забытого прошлого. Медведь-гигант тяжело шагал по снегу, не проваливаясь ни на перст. За собой в воздухе зверь оставлял белёсый свет, похожий на застывшую пургу. Мириады блестящих частиц холода исходили от шкуры медведя, выводя в пространстве толстую белую линию. Будто невидимая гигантская рука чертила медведем-мелком полосу, разделяющую холодное пространство.

Чудище остановилось шагах в ста от Тима и посмотрело на путника. Чёрные глаза зверя напомнили крылатых существ, парящих над зимними просторами далёкого Симпегалиса.

Медведь отвернулся и продолжил медленно шагать, вычерчивая из себя белую полосу, аршинов шесть, а то и семь в высоту. Около часа Тим простоял на месте, глядя, как удаляется гигант. Меловая линия так и осталась перед нуониэлем, словно деля мир на до и после.

Когда зверь скрылся за пеленой ветра, Тимбер Линггер подошёл к линии и коснулся её. Ничего не почувствовав, нуониэль шагнул в неё и прошёл насквозь.

Всё казалось прежним: холод, ветер, снег и гнетущий, нарастающий сумрак. Тимбер крепче вжался в шубу, опустил взор и шаг за шагом стал продвигаться дальше. Со временем он заметил, что снежинки не падают, а наоборот вздымаются.

Поняв, что впереди есть что-то тёмное, Тим поднял взор. Перед ним горели звёзды: будто бы он стоял у обрыва в безоблачную ночь. Этот обрыв начинался шагах в пятидесяти, и едва читался в снежной буре, крутящей беспорядочные снежинки. Сделав усилие, Тим двинулся дальше, превозмогая метель. Щурясь и закрывая руками лицо, спасаясь от колющей вьюги, нуониэль приблизился к краю, ощетинившемуся аршинными сосульками, торчащими во все стороны. Из-за края вверх сплошной стеной бил снежный поток. Порыв ветра ударил Тима в бок и нуониэль повалился на обледенелый край скалы.

Раздался громкий треск, и крупная масса под Тимом шевельнулась, наклонилась и устремилась вниз в пропасть, сквозь столб снега, поднимающегося вверх неведомым ветром.

Падение внезапно замедлилось, и Тим ощутил, что будто плывёт на куске льда по прозрачному морю. Ветер успокоился, а снежная пурга отступила. Нуониэль осмотрелся: он стоял на четвереньках на плоском куске льда, плывущем в пространстве. Сверху и снизу сияли звёзды. Не было ничего. Лишь позади Тим увидел, как земля Борастос и вместе с ней вся Эритания, медленно отдаляется, унося с собой ветер, воздух, снежную бурю, каждого нуониэля, что когда-либо жил и всё, что когда-либо происходило и будет происходить в мире.

Глава 18 «Хладографилит»

Маленький нуониэль сидел на залитой солнцем лужайке и рассматривал зелёные шишечки, появившиеся на его лиственничных веточках. «Где Тимберия?» — услышал он голос отца, прозвучавший вдалеке у деревни. Нуониэль поднялся и вприпрыжку побежал по ясному дню к утопающим в летнем мареве домикам. Там, перед господским домом собралась толпа. Мать сидела верхом на огромном скакуне. Старший брат гордо гарцевал на чёрном жеребце. «Прощайся с родительницей», — приказал отец, указывая на красивую женщину, чьи зелёные, пушистые веточки струились аж до стремян. Вплетённые в локоны оранжевые ленты развивались на ветру, вызывая восхищение у собравшейся вокруг черни. Сын нерешительно подошёл к коню матери и опасливо глянул на наездницу. «Брата обними, — скомандовал отец. — Иннер отправляется в Шоли надолго».

Зима. Река Лингерия скованна льдом. Всё вокруг бело-чёрное, укутанное холодом и сном. Нуониэль-отрок бездельничал на причале. Он швырял камешки на лёд, наблюдая за тем, как далеко они будут скользить. Камешки, выложенные в линию, на обледенелых досках причала, покорно ждали своей участи. После очередного броска, нуониэль заметил, что этот камешек, скользит и скользит не переставая. Нуониэль спустился на реку, добежал до него, поднял и рассмотрел. Этот отличался от прочих: белёсый, лёгкий, создающий ощущение, будто внутри что-то есть. Вернувшись на причал, парень обнаружил ещё два подобных. Исследованиям помешал отец: он появился у берега с луком и колчанами, полными стрел. «Возле Альхона неспокойно, — хмуро буркнул он. — Чернь бунтует. Мы с Квивером — туда. Что это ты там в кармане прячешь?»

Молодой нуониэль сидел на небольшом выступе прямо над долиной и над деревней: единственное место, куда можно уйти от неприятностей. А их дома — полон рот: мать в ярости из-за того, что младший сын бросил Школу. Отцу и вовсе неинтересно, чем занимается «этот, который похож на девчонку». Ведь он ломает все планы породниться с домом Оксали. Старший Иннер тоже выдал: «Чтобы меч мой более не трогал!». Пришло и письмо от другого братишки: «Направляемся в Салион. Консул Бера доволен нашими успехами. Про мало́го слышал, как и все в Школе. Тут мне сказать нечего».

Тимбер завершил медитацию и открыл глаза. Он увидел звёзды и колеблющуюся снежную пыль. Пластина льда так и зависла в невесомом пространстве. Впереди, сверху, снизу и по сторонам ничего не было, кроме тьмы и мерцания голубоватых точек. Позади Тимбера — аршинах в двадцати — висела Эритания, а точнее, край обрыва. Снежный ветер вырывался снизу, из-под обледенелых камней, исчезающих где-то в глубинах мрака. Смотреть туда вниз Тимберу было сложно: холодный ветер бил в лицо, а свет, пусть и не яркий, почему-то сильно резал глаза. Воздуха не хватало.

Вспомнив всё, о чём он размышлял, Тим невольно ухмыльнулся. «Безвыходное положение», — пронеслось в голове. От этой мысли нуониэля почти одолел смех. Обессиленный он распластался на своём парящем в невесомости осколке.

— Один! — еле-сдерживая нервный смех, произнёс он, а потом грозно прокричал кому-то: — Разве было иначе?

Он поднялся на ноги и пожал плечами.

— Невероятно! При этом я вечно всем нужен! Поди в Школу! Поди женись! Поди послом! Пошли с нами камни таскать! Будешь моим учеником!

Тим сжал кулаки, топнул и заорал в пустоту:

— Да вы-то сами скольких убили! Десятками людей валите! Ножами, стрелами, копьями! Стоило мне один раз… Случайно! Шельмецы вы все! Паскуды!

Он поскользнулся и упал. Ледяная пластина тяжко хрустнула. Поднимаясь на четвереньки, он, охрипший, дрожащий от холода и ярости, продолжал:

— Да я лучше с портовыми шлюхами водиться буду, чем хоть одному из вас слово скажу!

Снова выбившись из сил, Тим опустился на лёд и начал жадно глотать разряженный воздух. Он попытался вспомнить хоть кого-то достойного, но всё заканчивалось убийством Аниоэй и последующим порицанием. В воображении возникла фигура Аламира Пса, но и этот варвар не подошёл.

— Умный, сильный, — презренно шептал съёжившийся на льду Тим, — аж тошнит!

«Аханиэй Тиавари, — подумал он. — Нет уж! Корольки и господинчики точно не годятся. Прав был Агидаль на счёт всех богатых: они живут металлом. Дробят камни, добывая руду, плавят её и чеканят. А на выходе: монета да пыль! Конунг Огневолосый не берёт пленников! Что-то Аламир Пёс продолжает ему служить при этом. Тоже мне, услугу оказал: не убил привязанное к столбу беззащитное существо. Мерзавец, как и прочие».

Копаясь в собственных мыслях, желая снова предаться медитации, но не находя сил, Тим столь увлёкся разбором тех, кого он знал, что пришёл к неожиданному выводу: Полян Красный был прав! Причём прав почти во всём, что касалось вещей значительных. Скудоумие землепашца не позволило ему осознать своего истинного гения. Эх… Полян Красный! А ведь именно он — он тоже был старшим братом! Таким же как Иннер и Квивер. И, в отличие от этих успешных и обожаемых в семье мужей, именно Полян проявил то чувство, что не стоит лишний раз упоминать. Проявил, через кровь. Потеря брата лишила Поляна опоры. Словно кто-то отсёк ему ноги. И без этой опоры, без Триединства, несчастный землепашец оказался в ситуации, когда загубленная истинная привязанность превратилась в смерть. А после — для него наступила тьма.

«В этом и есть истинный смысл Триединства, — открылось Тимберу. — Свет, жизнь и сила, что не будет лишний раз названа! Лишившись её, мы остаёмся только с жизнью и светом. Но эти два оказываются слабы и также исчезают. А что же в моём случае? Либо не было этой силы, либо я не убивал».

— Но ведь я убивал, — обратился он к звёздам.

«Значит, не было её. Или я всё напутал: увидел в её глазах всё то глупое одиночество, что следует за мной с рождения? А к чему оно? Неужели, мне самого себя не хватает? Зачем мне кто-то здесь, за краем света? Свет… Неназываемся сила, жизнь, свет. Так свет тоже кончился! Никого не осталось».

Внезапно в разум Тима ворвалось воспоминание, как погонщик эллиров Канго скачет по степи, отпустив поводья и раскинув руки в стороны. Вспомнилось и то, что Канго единственный, кто отказался верить в убийство. А когда случившееся стало очевидным, и вопрос о вере перестал иметь значение, Канго отказался принимать действительность. Первый воин лона Хокк — этот невзрачный, узкоглазый, улыбчивый оленевод — оказался единственным в мире существом, сказавшим вселенной «нет!».

«Почему он пошёл против очевидного, — задумался Тим. — Не оттого ли что сохранил внутри силу, которую не стоит лишний раз упоминать?»

Тим снова вскочил на четвереньки.

— Янфа! — воскликнул он и стал ощупывать свою шубу и те тряпки под ней, которые раньше были мантией лесного посла. Замёрзшие пальцы коснулись свёртка, пришитого к внутренней стороне. Совершенно верно: семена идэминеля всё ещё там!

«Не станем держаться вместе — упадём в пропасть», — вспомнились слова старого погонщика Тука. Тим глянул на двадцать аршин пустоты между ледяным осколком и бушующим пургой краем обрыва. Лицо нуониэля исказилось злой ухмылкой. Он поднялся на ноги и стряхнул с себя снежную пыль.

Сложно было понять и даже вспомнить, что именно задумал дедушка Чу. Тим ощущал, что хочет помочь Канго. Они направлялись к Пику Зари, значит туда и надо идти! Дело за малым: вернуться из-за края света в Эританию. Вот она, там — в двадцати аршинах за белёсой пеленой, взмывающей вверх, словно перевёрнутый снегопад.

Перепрыгнуть не выйдет. Далеко. Но раз лёд дрейфует будто на поверхности невидимого озера, то можно зацепиться гарпуном и подтащить себя к берегу. Тимбер осмотрел то, что на нём осталось: шуба хокогу, изорванная мантия посла под ней, две коротких верёвки, которыми была привязана сгоревшая клетка для костра. Всё это годилось для того, чтобы сплести нечто длинное и прочное. Сам крюк можно сделать либо из ножа, либо из двух обгорелых палок, всё ещё болтающихся за спиной. Нож слишком важен чтобы швырять его через пропасть.

Тимбер взялся мастерить гарпун из палок и одежды. Первым делом разрезал на лоскуты шубу и нижнюю часть штанов. Стало гораздо холоднее, но, связывая толстые куски шкуры в верёвку, Тим согрелся. Длины всё ещё не хватало, и поэтому в ход пошла мантия. Скинув её с плеч, первым делом Тимбер срезал свёрток с семенами идэминеля и крепко привязал его к внутренней стороне пояса. Затем он разрезал то тряпьё, что осталось от мантии и сплёл в верёвку. Теперь длина стала подходящей, но не осталось материала, чтобы закрепить заточенные палки, которые смогут «зацепиться» за ледяные «стенки» Эритании.

Осмотрев свой островок и самого себя — в сапогах, обрезанных штанах и драной рубахе, в которой больше дыр, чем ткани — Тим опустился в позу для медитации, глубоко вдохнул, закрыл глаза и поднял перед собой нож. Другой рукой он взял прядь веточек. Не дыша он обрезал её возле самой головы.

Тим открыл глаза и посмотрел в гладкую поверхность клинка. Там отражалось жёсткое, угловатое лицо. Под худыми скулами начиналась густая желто-коричневая борода из увядшей травы. Маленькие глаза злобно смотрели из тёмных впадин под густыми измятыми бровями. Слева из головы торчали коричневые обрубки, горящие свежими косыми срезами.

Ветками нуониэль прикрепил палки к верёвке и подошёл к краю льдины. Полуголый, злой, с коварной ухмылкой — он внимательно оглядел «противоположный берег».

«Если ветер взмывает снег вверх, то и мой гарпун тоже поднимется, — размышлял он. — Возможно, я смогу закинуть его за те крупные сосульки, что свисают с обрыва. Ветра поднимут мой деревянный крюк. Он застрянет возле оснований сосулек, и я смогу подтащить льдину ближе. Когда ветра поднимут и её, я попробую запрыгнуть на этот паршивый Борастос».

Тим со всей силы швырнул гарпун. Он взмыл вверх, но тяжесть верёвки быстро опустила деревянный зацеп. Однако, он не упал совсем, а как-то вяло повис, будто мякиш хлеба в толще воды, привязанный к леске.

Нуониэль попробовал ещё раз и ещё. Ничего не выходило. Тогда он стал раскручивать зацеп и постепенно отпускать верёвку, удлиняя окружность вращения. Деревянный зацеп крутился, пролетая над головой Тима, а потом внизу, под льдиной. Очень скоро нуониэль достиг конца верёвки, а крючок, описывая большой круг, почти достигал белёсого ветра. Тим приблизился к краю льдины.

Зацеп ударил по ледяной стене, и Тимбер даже почувствовал, как отдаётся удар в толстой верёвке. Однако момент вращения сбился и пришлось начинать заново. Попытка за попыткой нуониэль старался зацепиться за край света. И вот, наконец, деревяшки, прикрепленные к верёвке, врезались во что-то твёрдое и не упали. За снежной пеленой Тим не различил, насколько хорошо он «схватился».

Аккуратно он начал тянуть верёвку на себя. К счастью, конец крепко застрял в чём-то и отказывался отцепляться. Тим навалился на верёвку, но стал скользить по льдине и упал у самого края.

«Думай! Думай, сорняк обыкновенный», — ругал он себя, дрожа от страха.

Не отпуская верёвки, Тим вонзил в льдину нож по самую рукоять и, не вставая, упёрся в него ногой.

Снова стал тянуть. Он хватал верёвку одной рукой, потом другой. Подтягивал её к себе. Не ощущая движения льдины, Тим понимал, что прошёл уже почти половину пути. Но тут, что-то треснуло и противоположный конец отделился от края света. Льдина покачнулась и накренилась. Тим схватился за нож и чудом не свалился в звёздное пространство.

Покачиваясь словно на волнах, льдина дрейфовала на всё тех же двадцати аршинах от Борастоса. «Получилось однажды, получиться ещё раз», — успокоил себя нуониэль, но тут же понял, что требуется искать другой путь.

Аккуратно он стал ковырять ножом льдину в самом центре. Он методично прорубал тонкое отверстие, такое, чтобы можно было просунуть руку и верёвку. Пробив свой ледяной плот насквозь, Тим стёр холодный пот со лба.

Нуониэль взял свободный конец верёвки и продел в дырку. Опустив всю верёвку, он приложил скрещённые палки ко льду и убедился, что они лежат плотно. Затем он вытащил верёвку назад примерно до половины и, используя гарпун, зацепил болтающийся внизу свободный конец верёвки через край льдины. Поймав его, Тим снова опустил верёвку в дыру до конца. Умелец получил что хотел: свободный конец верёвки в руках и гарпун, зацепленный за что-то крепкое.

«Какая разница, за что цеплять, а что посылать к Борастосу!» — возрадовался про себя Тим, хотя отлично понимал, что просто подбадривает себя перед глупой и рискованной затеей.

Он стиснул зубами нож, взялся обеими руками за верёвку и сел на край льдины, свесив ноги. Ярость обуяла его.

— Ррраааах! — зарычал он, стараясь дышать, как можно глубже и закрыл глаза.

В мыслях возник образ пустого холодного зала, озарённого лунным светом. Стены его разрушены, и повсюду царит запустенье. Тим увидел себя, взирающего на древнюю мозаику, в которой не хватает множества камушков. Однако те, что остались, разноцветно сияют, отражая диск луны. Подле Тима появилась чёрная фигура. Она приблизилась, шелестя крыльями, стелящимися по гладким плитам пыльного пола. Фата, скрывающая верхнюю половину лица усыпана блёстками, но даже они не мешают различить крупные закрытые глаза. За чернокожими веками ясно ощущается голубоватое сияние невероятной силы. Принцесса повернулась к нему, приоткрыла рот, готовясь что-то произнести.

Тимбер открыл глаза. Сердце его билось ровно, а дыхание стало размеренным. Он крепче сжал верёвку и аккуратно сполз с края льдины, всё ещё держась за неё локтями. Отпустив одну руку, Тим проверил, крепок ли гарпун. Когда больше не осталось сомнений, он отпустил льдину.

Тимбера качнуло, и вот он оказался висящим на верёвке под льдиной. Нуониэль пошевелился. Гарпун крепко держал верёвку. Тимберу показалось, что он стал немного легче, чем обычно.

Не теряя времени, Тим спустился к концу верёвки. Мысли об Аниоэй отгоняли страх и сомнения. Льдина сверху превратилась в маленький осколок, что словно якорь держал его в полной пустоте, среди бескрайней, усыпанной звёздами тьмы. Тим осмотрел и край света. В белой вьюге, вздымающейся вверх, читались продольные острые скалы и прожилки, по которым, словно по руслам горных рек, тёк бесконечный ручей снежинок.

Тим намотал конец на руку и стал раскачиваться словно маятник. С каждым разом он оказывался ближе к скалам, скрытым снежной бурей. Он раскачался так сильно, что уже ощущал колкие снежинки, щиплющие лицо. Каждый раз отдаляясь от края света на максимальное расстояние, Тимбера сковывал страх, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. И вот, вновь оказавшись дальше всего от стены, Тим схватился за нож.

Подлетев к стене, он врезался в густую струю ветра, что била снизу. Собрав остатки сил, Тим вонзил нож в гладкий лёд. К его удивлению, нож крепко засел там. Сам Тимбер остался висеть в возносящемся снежном вихре. Правая рука держалась за нож, а левая за конец верёвки.

«Что дальше? — пронеслось в голове, когда он понял, что застрял. — Отпустить нож или верёвку?»

Поспорив сам с собой, и решив, что оба варианта хуже, Тим убедил себя, что и эта ситуация не безвыходная.

«Только вверх! И я определённо стал легче».

Тимбер расшатал нож, подтянулся на нём, а затем резко вынул и снова воткнул со всей силы в лёд. Это подняло его почти на локоть. Сделав три глубоких вдоха и выдоха, Тим повторил трюк и снова немного поднялся. Понимая, что каждый раз он здорово рискует сорваться и снова отлететь под льдину или же вообще сорваться невесть куда, нуониэль отбросил сомнения и сконцентрировался на своих ощущениях. Он чувствовал, как тяжела верёвка и как плотен лёд вокруг лезвия. Раз за разом он вонзал нож в ледяные скалы и подтягивался.

Так, без всякой надежды на успех он продвигался вверх, пока не понял, что наклон скал изменился. Теперь они не нависали над ним, а стали более пологими. Тело Тима перестало свисать, а уже почти лежало на холодном льду. Двигаться стало легче, а вот пурга усилилась. Но теперь острый снег, щиплющий лицо не раздражал, а подбадривал.

Наконец, он понял, что последний раз вонзает нож. Дальше можно зацепиться руками за обледенелые выступы скал не боясь сорваться вниз.

Оказавшись на поверхности, Тим упёрся ногами в выступ и потянул на себя верёвку. Она поддалась. Когда Тимбер подтянул к краю света свою льдину, порыв снежного ветра увлёк её вверх. Там она перевернулась, скользнула в сторону и упала рядом с Тимбером, расколовшись пополам.

Это здорово обрадовало Тима; он громко рассмеялся, распластавшись на снегу. нуониэль стал дрыгать усталыми ногами и руками, а потом кинулся целовать рукоять ножа и каждую пядь верёвки от начал до конца. Сев на снег, он осмотрел край света, который ощетинился на звёздную тьму сосульками с человеческий рост.

Позади послышалось грозное рычание. Обернувшись, Тим увидел в сотне шагах от себя белого медведя. Нет, это было не то гигантское чудовище, из которого исходила мерцающая полоса, но самый обычный белый медведь. Зверь рычал и бил лапой по снегу, проявляя явно недружественные намерения.

Тимбер стёр со лба холодный пот, шмыгнул текущим носом и рассмеялся. Медведь взъярился. Зверь поднялся на задние лапы и заревел. Резко опустившись, он побежал на свою жертву, выбивая куски льда из-под чёрных когтей. Тимбер Линггер, издал оглушающий воинственный крик…

***

В дозор вышли Канго и Тук. Связанные верёвкой не длиннее трёх аршин, они стояли среди белого безмолвья и вглядывались в молочную непогоду. Ветер приступом шёл с востока на запад, двигая в пространстве бессчётное количество снежинок. Они неслись так быстро, что казались вытянутыми иглами, остро жалящими кожу.

Канго, прикрываясь рукою от снежного шквала, почувствовал, что Тук дёргает за верёвку. Кочевник оглянулся. Старый товарищ махнул рукой, намекая, что пора возвращаться. Канго последний раз всмотрелся в пустую бесконечность, и повернул к лагерю.

Лагерь представлял из себя одну единственную, но большую и́глу, пристроенную к высокой чужеродной стене. Белая, облепленная снегом и льдом стена, шла полукругом вдаль, ритмично выдаваясь вперёд выступами на подобие контрфорсов. Высоту её определить было невозможно: она, вздымалась вверх сквозь непогоду, и, таяла в пелене снежных туч.

Отодвинув шкуру на входе, Канго и Тук пролезли в и́глу. Инош и Ману спали. Чу покачиваясь сидел у малюсенького костерка. Дозорные устало подсели к робкому пламени. Тук вытянул руки, чтобы согреть пальцы. Недовольно рыкнув, он отполз к деревянной клетке с поленьями.

— Девять, — сипло произнёс Чу, не открывая глаз.

Тук взял одно и расколол его. Одну половину он положил обратно, а другу принялся расщеплять.

— Восемь с половиной, — добавил Чу и тяжело вздохнул.

Вскоре новые щепы затрещали в пламени. Света стало больше. Чу поднялся и подошёл к чужеродной стене. Несколько дней назад путники счистили с неё слой льда, обнажив светлую, гладкую поверхность. Канго тогда спросил у Чу, из какого камня она сделана, но в ответ дедушка лишь пожал плечами. Здесь же находилась и дверь, выполненная из того же материала. Зазор между дверью и стеной оказался очень тонким, так что поддеть дверь чем-то твёрдым и выломать, оказалось невозможно. Да и гладкий белый материал не крошился и не мялся под отчаянными ударами орудий кочевников. Путникам удалось обнаружить лишь узкую щель, идущую сквозь стену подле двери. Щель была не толще пальца. Когда с помощью огня в ней растопили лёд, выяснилось, что толщина стены — пядь. В эту щель могла бы пролететь муха, но, дедушка Чу не умел в неё превращаться.

— Ты же колдун! — греясь у костра негодовал Инош, узнав, что Чу бессилен, и внутрь не попасть.

— Колдун, но не шарлатан! — гордо ответил старик, тщетно придумывая, что же делать далее.

— Нашли башню, которую невозможно найти, и не можем отворить! — развёл руками молодой кочевник и в отчаянии опустился на обледенелый снег.

Тхеоклемен часами сидел перед дверью, раскачиваясь взад-вперёд и бормоча что-то себе под нос. Канго не мешал колдуну думать, хотя порой сомневался, что это вообще дверь. Тёмная щель в виде прямоугольника, чуть выше человеческого роста, могла оказаться просто странным рисунком.

Дрова кончались. Однажды, Канго поднял полено и рассказал, как первый советник короля фей Ингирэй Эуан взял копьё и сделал так, чтобы из него росла ветка. К сожалению, дедушка Чу не умел проделывать и этот волшебный трюк.

На следующий день Канго вышел в дозор с Ману. Буря поутихла и видимость увеличилась. Ману лежал на снегу и глазел на башню. Канго сидел рядом и всматривался вдаль.

— Дерева хватить на два дня, — равнодушно произнёс друг.

— Можно поймать медведя, — пожал плечами Канго. — Растопим жир, пропитаем одежды и станем жечь.

— Может быть, поэтому говорят, что Пики Зари нельзя найти? Потому что все, кто находил — умирали под ними.

— Я кого-то вижу, — устало произнёс Канго.

— Женщину из воздуха?

— Медведь вроде.

Канго поднялся и поднёс ладонь к носу, чтобы яркий снег перестал слепить глаза. Кто-то приближался. Канго дёрнул за верёвку, отчего Ману недовольно заворчал. Всё же, помощник предводителя поднялся.

— Человек, — понял Ману, увидев фигуру вдалеке.

— С какой стороны мы пришли?

Неизвестный шагал по насту, опираясь на кривой посох. Канго отвязался от Ману и приказал помощнику оповестить остальных. Сам он стал дожидаться путника.

Когда между ними осталось не более полусотни шагов, Канго улыбнулся: нуониэль, которого они потеряли во вьюге много дней назад, вернулся! Одет он был в лоскуты медвежьей шкуры, привязанные к телу обледенелыми сухожилиями животного. Тяжёлый посох был составлен из потемневших костей северного хищника. Из-под замаранной кровью головы медведя на Канго сурово взирала пара ясных глаз. Коричневатые сосульки бороды потрескались, когда Тимбер попытался улыбнуться. Не говоря ни слова, Канго кинулся обнимать друга.

Через полчаса все грелись у костерка и слушали рассказ Тимбера. Одежда из освежёванного медведя произвела на Иноша такое впечатление, что юнец даже позабыл свою былую ненависть к нуониэлю.

— Ты подтягивался на одной руке держась за нож? — переспросил Ману.

— Это оказалось несложно, — глядя в пламя, спокойно отвечал Тим. — Снежный ветер, бьющий снизу, будто тоже подталкивал меня. Я понял это уже потом, когда втащил в него свою льдину. Её подняло совсем высоко, а затем она рухнула вниз, разбившись подле меня.

— А как же медведь? — с нетерпением выкрикнул Инош. — Его толстую шкуру не пробить ножом!

— Когда он побежал на меня, я понял: есть только одна возможность — отскочить с пути в последний момент. Я надеялся, что он не успеет остановиться и соскользнёт с края света. Так и случилось. Но по случайности мой гарпун зацепил его ногу. Когда медведь оказался в снежном потоке, его стало относить прочь. Однако он не падал, не возносился. Тогда я потянул за верёвку, и медведя выбросило прямо на сосульки, что торчали из края обрыва. Тушу зверя пробило в трёх местах. Сосульки обломились, и уже мёртвый медведь рухнул передо мной. Я распорол ему живот и забрался внутрь, чтобы согреться. Потом я съел его печень.

Тимбер раскрыл перед всеми что-то пушистое, напоминающее подорожную сумку. Внутри лежали обледенелые красные полоски.

— Всё мясо я не смог взять, — пояснил Тим, раздавая еду. — Но и этого хватило с лихвой.

Кочевники и дедушка Чу охотно взялись за лакомство. А Инош, после слов «съел печень» подсел к Тимберу и, открыв рот, вперил взор в нуониэля и даже как будто перестал моргать.

Тим подал ему мясо. Тот, не отрываясь от созерцания небритого лица своего нового героя, зажевал красный кусочек.

— Теперь ты отворишь нам ход в глаз Ру Шару? — спросил он с придыханием.

— Я здесь не за этим, — и Тимбер достал откуда-то из шкур измятую, грязную скрутку старой ткани. Нуониэль поднялся, подошёл к Канго и, опустившись на одно колено, вручил ему этот странный подарок.

— Для Янфы, — пояснил Тим.

Канго удивился, но смолчал. Кочевник осторожно развязал упаковку и нахмурился, разглядывая четыре чёрных точки на грязной материи.

— Семена идэминеля, — пояснил Тимбер присаживаясь рядом с Канго. — Из Лойнорикалиса. У нас такой цветок — большая редкость. Никто: ни люди, ни нуониэли, ни йосан не умеют выращивать идэминель. Твой друг Аламир считает, что на это способны только дриады.

Канго ничего не ответил. Все прочие также смолчали. Тут дедушка Чу хмыкнул, а потом и вовсе захихикал.

— Вот уж не думал, — сказал он, — что кто-то будет знать нечто, неизвестное мне! Прав был Хальдри: надо вести летопись; постоянно записывать новое. А теперь выходит, что человек, кому и полувека нет, разбирается в чём-то получше древнего старца!

— Молодняк всех нас обскочит, — поёжившись в шубе, буркнул Тук. Чу согласился.

— Однако, — почесав лоб, начал старик, — если дриады могу сажать эти семена, значит, они способны их двигать, поднимать…

— Нам какая разница! — отмахнулся Ману и завалился спать на шкуры у снежной стены.

— А такая, что эту дверь можно отворить лишь изнутри, — продолжал Чу. — А дриады — это духи, которые могут проходить сквозь стены.

Чу попросил Канго положить четыре чёрных точечки себе на ладонь. Все тут же приблизились, чтобы посмотреть. Ману, недовольный тем, что его никак не оставят в покое, тоже подсел и стал наблюдать.

Чу взял в руки полено.

— Дриада — бестелесна, — говорил старик. — Она не может удержать на руке, скажем, полено. Но если она может удержать семечки, то…

И он положил полено на ладонь Канго.

— Деревяшка будет лежать не на её руке, а на четырёх семечках. И если она двинет рукой, то и семена сдвинуться. Следовательно, переместится и полешко!

— Надо послать дриаду сквозь стену, — сказал Ману, — дать ей семена и попросить снять с двери засов! Она сможет поднять его, если у неё на ладони будут семена! Она поднимет засов семенами!

— Сообразительный у тебя помощник! — ухмыльнулся Чу, глядя на Канго.

Хмурый главарь кочевников отложил полено, а семена осторожно ссыпал на грязную тряпочку.

— Токмо, женщины из воздуха у нас нет, — пожал плечами молодой Инош.

— А ну-ка, — поднялся старый Тук. — Давай-ка малой в дозор со мной! И ты, Ману — тоже.

— Парами же ходим! — отмахнулся Ману и снова полез на лежанку. — И был я сегодня уже.

Но Тук пнул его по мягкому месту и жёстко выругался. Ману удивился подобному обращению, но, видя, что Канго продолжает молчать, смекнул, что старый погонщик неспроста задумал всё это.

Через несколько минут кочевники покинули иглу. Канго, Тим и Чу молча сидели у догорающего костерка. Никто не решался нарушить молчание. Наконец, Чу прокашлялся и тихо произнёс:

— Дриады появляются там, где есть живые деревья. И нам повезло, — он взглянул на Тимбера, — что рядом как раз есть одно. А семена мы можем передать ей через ту дырочку у двери.

Канго продолжал смотреть в огонь. Он хмурил брови. Сопел.

— Она не инструмент… — сквозь зубы произнёс предводитель.

— Это обычная просьба… — начал Чу, но тут Канго вскочил и стал метаться по юрте.

— Не инструмент! — закричал он. — Я не стану ей пользоваться! Матры пользовались мужчинами на протяжении столетий! Конец! Если мы решили всё изменить, то мы не пойдём по пути наших врагов! Нас заставляли делать семьи! Заставляли лежать с теми, с кем мы не хотели! Мы шли туда, куда нас отправляли те, кто не желал и слушать, что мы думаем по этому поводу! Люди моего города не станут использовать спутников жизни для достижения собственных целей!

Он подошёл к двери в стене, упёрся в неё лбом, а потом сильно стукнул кулаком по гладкой поверхности.

— Тим? — обратился Канго к нуониэлю.

Чу с надеждой посмотрел на ветковолосого, но тот показался ему безучастным.

— Я согласен с Канго, — ответил нуониэль. — Быть тем, кого желают использовать — прискорбно. Но я также думаю, что… — он замялся, нахмурился, тяжело вздохнул, — Я плохо понимаю, зачем я вернулся. Возможно, в этом нету смысла. А возможно, это и есть тот единственный смысл, который заложен в моём существовании. Погонщик Тук совершенно прав: «если не будем держаться вместе, то упадём в пропасть». И речь здесь не только о дружбе и товариществе. И мужчинам, и женщинам всех рас надо понять это.

На минуту Тимбер смолк. Канго вздохнул и посмотрел на сидящих у костра.

— Слова, — снова заговорил нуониэль, — надо использовать не для того, чтобы возводить бесчисленные стены, а для того, чтобы рушить их. Как бы ты ни решил, я считаю, что подарок стоит вручить. Нет смысла откладывать такие дела на завтра. Ведь завтра может ускользнуть.

Помедлив, Канго вернулся к костерку. Он сел напротив Тимбера и долго тыкал щепой в угольки.

— Тебе, дедушка Чу, лучше подождать снаружи, — сказал кочевник. — Кто знает, как она отнесётся к колдуну…

Тхеоклемен вышел. Тим и Канго некоторое время сидели молча. Потом Тимбер встал и пробил своим костяным посохом дыру в снежной кладке иглу. Сквозь отверстие размером с кулак тут же ударил луч белого света. Потянуло морозным воздухом и всюду заплясали серебристые снежинки. Нуониэль вернулся к костру, глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Канго швырнул щепу на тлеющие угли и произнёс имя дриады. Ничего не произошло. Щепа затрещала и воспламенилась. Снаружи доносились приглушённые голоса кочевников. Тим неподвижно сидел в позе медитирующего мудреца.

— Служить матрам, — тяжело вздыхая, произнёс Канго, — было гораздо легче, чем строить город. Двадцать семь зим я шёл их путём. Потом я нашёл своего Киину. По традиции, когда садишься на нового эллира — позволяешь ему выбирать ваш совместный первый путь. И Киину отвёз меня к горе Артохонн. Я едва узнал те края. Знаешь, ниель, ведь на склонах этой горы всё и произошло. Там, когда мне было девять зим, я впервые повстречал Аламира. Ему было шесть. Многие в степях знают эту историю… Происшествие с детьми… Я верю, что Киину привёл меня туда, чтобы я вспомнил, каково это — быть свободным. Каково потерять отца… найти друга… сделать собственный выбор… Спасти кого-то. Ведь Аламир мог погибнуть! А теперь погляди на него: сильный, мудрый, женат на смелой женщине… В той истории много героев: Вилуд, его друг — главарь города Лироди по имени Стан, и конечно же первый советник короля фей Ингирэй. Там он и потерял своё крыло… Ради спасения двух человеческих детей.

Канго с минуту помолчал.

— После происшествия, когда всё кончилось, — снова заговорил он, склонив голову, будто сильно устал, — я вышел к берегу реки и в первый раз увидел солнечный свет, бьющий сквозь утренний туман. Я был голоден, напуган. И до того самого дня, как Киину привёз меня в те места ещё раз, я был уверен, что лучистый женский силуэт просто почудился тому далёкому девятилетнему мальчику. А когда я увидел его снова, то понял, как много скрыто от нас, если мы идём чужим путём. То сияние у реки стало для меня не просто светом… Это стало моей жизнью… И…

Канго не успел договорить, потому что раздался едва-слышимый перезвон; будто кто-то уронил крошечные бубенчики. Луч света бьющий сквозь отверстие в снежной стене, стал объёмным. Сотканный из дыма костра и снежного серебра, он пришёл в движение, изогнулся, увеличился… Блёстки закрутились спиралью и соткали неясный силуэт женского тела. Она будто лежала на луче, но потом встала и переместилась в затенённую часть иглу, озарив её по-новому.

Канго поднялся и подошёл к лучезарной фигуре. Она будто начала всасывать в себя снежинки из воздуха, с пола и со стен. В несколько мгновений вся она покрылась острыми снежинками, горящими изнутри желтоватым солнечным сиянием. Тимбер увидел, как она парит над обледенелым полом. Тонкие лучики мерцали за плотной снежной кожей, напоминающей обледенелый ворс.

Предводитель кочевников заробел, снял с головы треугольную шапку и стал мять её. Собрав волю в кулак, он приготовился обратиться к духу, но Янфа повела рукой. Она коснулась скулы Канго тыльной стороной пальца. Будто острейшей бритвой срезала она нечёсаную густую бороду со щеки кочевника. После, она обрила другую щёку. Затем она положила ладони на его лоб, внедрила свои серебряные пальцы в засаленные волосы до самого затылка.

Длинные чёрные локоны человека стали падать на плечи. Однако, Янфа не остановилась: она положила ладони на щёки Канго и сбрила большими пальцами его брови.

Отпустив человека, она застыла перед ним, покачиваясь, будто в невесомости.

— Я… — только и успел вымолвить Канго.

Янфа приложила указательный палец к его губам. Тим сидел шагах в пяти-семи от них, но всё же различил, что по пальцу оснеженной дриады и по выбритому подбородку человека потекла алая кровь.

— Не пой слов, — зашипела Янфа. — Ибо я вижу всё, что было в твоём сердце.

Неподвижная, она стала перемещаться к гладкой стене с запертой дверью, будто бы её сносил поток ветра. Отведя руку назад, она стала проходить сквозь невиданный материал великой постройки. Снежинки, сталкиваясь со стеной, осыпались. Последней исчезла ладонь Янфы, оставив на белой поверхности каплю крови.

Переглянувшись, Канго и Тим подошли к стене Пика. Канго аккуратно поднёс тряпочку с семенами к щели. Стараясь не дышать, он высыпал чёрные точечки в щель.

Неопределённое ожидание внезапно прервалось грохочущим гулом и лязгом. Подобно тому, как сосны раскалываются изнутри в лютые морозы, Пик Зари яростно громыхнул.

В и́глу вбежали охваченные страхом спутники Канго. Все уставились на дверь. Продолговатый контур с закруглёнными углами шевельнулся. Затем, то, что все считали дверью, словно провалилось внутрь и отворило взорам царящую в Пике тьму.

Люди, вцепившись друг в друга, с опаской смотрели на чернеющий проход. Землю под ногами пробрала дрожь. Послышались далёкие и близкие хрусты льда. Великая башня будто проснулась, стряхнув с себя обледенелость северной земли Борастос. Во внутренней тьме возникли точки света. Из прохода в лица ожидающих ударил поток морозного воздуха, блестящего ледяной пудрой.

Канго высвободил руки из объятий Иноша и Ману. Надев свою треугольную шапку, главарь решительно ступил в Пик Зари.

Тимбер вошёл последним. Он медленно шагнул через портал раскинув руки, будто слепец. Длинный проход, созданный из гладкого материала, освещался инкрустированными в стены и потолок камнями, источающими блеклый голубоватый свет. Эти светильные камни неестественно правильных форм пугали своим совершенством. Пол прохода скрывала сероватая пелена, доходившая Тиму почти до колен. Лёгкая и холодная, она поднималась в воздух от легчайшего касания. Идущие впереди проложили в ней тропинку, словно в прозрачном снегу. Коснувшись пелены, нуониэль ощутил, как эта обледенелая пыль тает от тепла пальцев.

Коридор вывел Тимбера в обширный зал. Весь он горел светом каменных светильников правильной формы. Симметрия стен, орнаментов и пространств подавляла любые догадки о том, что это за место, кто его создал и зачем. Что за дерево использовалось в строительстве? Или это полированные камни? Возможно, это металл? Или же некая обледенелая глина? Какой мастер нанёс краски столь искусно, что не видно ни мазка? И возможно ли выложить стену ровнее, чем озёрная гладь в тёплую безветренную ночь?

Тимбер продолжал идти по облакам обледенелой пыли. Тропа перед ним разделилась. Нуониэль видел, как кочевники разошлись по разным концам залы и рассматривают светящиеся камни. Людям попадались и другие предметы, формы которых Тим ранее никогда не видел. Все они были гладкими, угловатыми. В некоторые были инкрустированы квадратные драгоценные камни. На каждом из таких самоцветов были выведены знак или руна, значения которых Тимбер не знал. Нуониэль видел столы необычной формы, уставленные плоскими продолговатыми кирпичами чёрного цвета. Некоторые из них были не толще ладони. Словно забытые древние книги стояли эти тусветные блоки в вечных объятьях замёрзших серых облаков.

Скоро Тим оказался один. Он шёл вперёд по коридору, который очень плавно и долго уходил куда-то вправо, словно река, огибающая едва-ощутимую возвышенность. В правой стене появились проходы — одинаковые, больше похожие на арки. За ними Тим увидел большой круглый зал. В центре был пьедестал круглой формы. На нём ещё один и ещё. Продолговатые светящиеся камни, врезанные в стены залы, тянулись от пола до потолка. Из труб, закреплённых над головой, на центральную цилиндрическую пирамиду били лучи яркого света.

Тимбер прошёл в зал. Там, на вершине пирамиды начинался белый столб, толщиной со взрослую берёзу. Он тянулся вверх, пронизывал потолок и далее, по трубчатой шахте уходил куда-то высоко за границы видимого. Тим приблизился к круглому возвышению, коснулся его ладонью. Ледяная пыль, скрывавшая поверхность, начала таять. Капельки росы опускались на поверхность неизвестного материала. Тим ещё раз посмотрел вверх на белый столб. Очевидно, это было самое сердце великого сооружения.

— Пик Зари, — услышал он позади голос Чу. Старик вошёл через арку из дугообразного коридора. С ним появились и кочевники.

— Именно этот столб видно в небе перед рассветом, — сказал дедушка.

— Что это за камень? — спросил Канго, приблизившись к пьедесталу.

— Мы называем его хладографилит. Самый прочный материал. И самый лёгкий из камней. Он рождён не природой, но неведомыми мастерами древности.

— Зачем он тут? — поинтересовался Инош.

— Лишь те, кто были в Лабиринте, знают ответ, — сказал Чу. — Я не из их числа. Где-то здесь есть оружие из хладографилита. Ищите!

Тимбер словно заворожённый двигался по зале, рассматривал белый столб, безмолвные стены, светящиеся камни. Он обошёл кругом, а потом заметил во внешнем коридоре причудливое мерцание. Тим приблизился к арке и заглянул в проход. Один из камней там то загорался, то гас. Это спешное мигание света сопровождалось едва-уловимым потрескиванием. Подойдя ближе, нуониэль положил на него руку. Камень оказался тёплым. Тут Тимбер увидел, что в глубине коридора есть ещё помещения. Вход в одно из них отличался тёплым свечением.

Оглянувшись, нуониэль увидел, как кочевники наклоняются и извлекают из ледяных облаков длинные мечи такого же белого цвета, как и столб в центре башни. Медленно, словно во сне, люди склонялись, а потом поднимали вверх изысканное оружие. Оставив всех, Тим пошёл к тёплому свету.

Это была полукруглая комната с потолком в виде купола, изрезанного прожилками светящегося камня. Стены переливались мозаикой из множества самоцветов. На столах у стен тоже лежали цветные камушки, но они не выпали из мозаики, а ещё не были вставлены туда. Будто мозаичных дел мастер приостановил работу и удалился на перерыв. Тимбер всмотрелся в изображения и нашёл фрагмент, похожий на разрушенную мозаику в своей пещере. Теперь он увидел рисунок почти полностью, но понять его не смог.

В центре комнаты, из ледяной пыли и проблеска света возник женский силуэт. Янфа поднялась под купол и указал рукою на мозаику.

— Это история народа йосан, — произнесла дриада. — Давным-давно боги по имени ахейцы вырезали из белых камней фигуры необычайной красоты. То и были йосан — холодные, неподвижные, хранящие в себе замысел своих творцов. Однажды через Лабиринт пришли тхео. Увидев, что в белокаменных йосан заключено само время, колдуны похитил его и стали бессмертными. Лишившись бесконечности бытия, йосан почернели и пришли в движение. В стремлении вернуть украденное, феи кинулись через Лабиринт за колдунами и пришли в наш мир. Обретя дом в Дарналисе, йосан осознали, что обратной дороги нет. Они взялись учиться понимать время и мир вокруг. Они начали летать и видеть красоту, которую когда-то сами порождали. Когда жадные тхео узнали, что феи видят то, что незримо другим, они возжелали отнять у йосан и это. Колдуны похищали фейских детей… Они вынимали их чёрные глаза, в надежде узнать секрет, сокрытый в них. Однако феи надёжно скрывали тех, кто видел запредельное. Их называли марифеи — те, кто обладает радужными глазами. А когда тхеоклемены в своей алчности перешли все границы мыслимого и немыслимого, началась великая война. Мир охватил хаос, и только раскол в стане самих тхео покончил с тёмной эпохой. Но вместе с тем пришло и Великое Горе: мир раскололся на части. Дарналис, Эритания, Гранёная Луна и прочие осколки до сих пор парят среди звёзд, напоминая небесным светилам о некогда целой и красивой земле Псау. Цена — непомерно великая. И всё же, техо так и не заполучили ни одного камнезора.

Тим посмотрел на последнюю мозаику. Там, маленькая фигурка феи стояла на коленях, держа в руках два сияющих синеватых шарика. Воздев голову к небу, она молча смотрела на силуэт Гранёной Луны, парящий в вышине.

— Эта история окончена, — меланхолично произнёс Тим. — Фей больше нет.

Дриада опустилась к нему. Он близко увидел искривлённые лучи света, усыпанные искристым сиянием ледяной пыли. Вырисовывался образ красивого женского лица. Янфа протянула руку к веточкам Тима — тем, что ещё остались с правой половины головы — но лучистые пальцы словно воздух прошли сквозь древесные локоны.

— Поступки, которые ты совершил, — начала она, — я не могу принять. Но ты дал мне Канго. Я чувствую, что просыпаюсь. Можешь просить у меня всё, что желаешь.

Тим опустил взгляд.

— Не покидай его, — произнёс нуониэль.

Она переместилась вглубь полукруглой комнаты, туда, где за одним из столов сидел закутанный в лохмотья скелет небольшого существа. Древний мастер будто спал, не завершив своей работы. Его окружали инструменты, самоцветы, прочая мастеровая утварь.

— Я чувствую, словно я и есть хладографилит, — сказала Янфа. — Я легка, как он. Холодна. А естество моё прочно, как ни один из существующих камней. Но Канго — совсем другой. Сердце его горячо. Оно отягощено грузом былых тревог и грядущих неопределённостей. И оно хрупко, как иссохший осенний лист.

На столе перед мёртвым мастером лежал один драгоценный камень, отличный от прочих. Он был чуть крупнее, размером с ягоду клубники. Похож он был на осколок льда в форме нераскрывшегося до конца цветка. Прозрачный по краям, внутри он горел цветом красной смородины в лучах закатного летнего солнца.

— Я меняюсь, — прошептала Янфа и, к удивлению Тимбера, подняла этот красный камешек. — Я становлюсь теплее. Я научусь быть иной. Научусь плакать.

Она обернулась и взглянула на вход. Там стоял Канго. В руках он держал странный меч: тёмный, короткий, изогнутый, не обоюдоострый. Фея подлетела к человеку и поднесла красный самоцвет к рукояти меча. Канго пальцем коснулся драгоценного камня, и тот мгновенно прикрепился к концу рукояти, будто это его родное место. Будто он был предназначен украшать невзрачный изогнутый клинок.

Тим незаметно покинул полукруглую комнату. Он долго бродил по тусклым коридорам, беспокоя облака обледенелой пыли. Нуониэль размышлял о кучах чёрных глаз и стариках, что рыщут в них, надеясь отыскать лучистые камнезоры. Желание оставить Чу и следовать путём Канго обрело законченную форму. И когда в одном из коридоров Тимбер встретился взглядом с тхеоклеменом, седовласому старику всё стало ясно без слов.

Глава 19 «Чёрный зяблик»

Старый, поседевший от соли ушкуй, мотало из стороны в сторону. Стальные волны подкидывали судёнышко так, что пузо его, ощетинившееся сосульками, взмывало над водой. Жёсткий снег бил в лица хмурых мореходов. Сын вождя Минлу сидел на кормиле. Свободной рукой он туго натягивал шкот, заставляя леденеющий парус вздуваться и трещать.

Минлу наткнулся на путешественников случайно. Он много недель ходил вдоль южного побережья Борастоса, в надежде найти отправившихся туда ещё весной путников. В середине лета Минлу ни с чем вернулся домой. Промучившись сомнениями несколько недель, в конце месяца жнивеня, младший сын вождя Шоша снова вышел в море. На этот раз он добрался до дальних ледяных скал Борастоса, обследовал множество глубоких фьордов. Холодные ветра предвещали скорую зиму. Минлу, рискуя застрять во льдах, не остановил поиски и однажды ночью увидел во тьме тусклый оранжевый свет.

Подойдя к берегу Минлу сильно испугался: увидев безволосого и безбрового Канго, воин хокогу решил, что увидел злого духа. Всё же, убедившись, что это предводитель оленеводов с друзьями, Минлу, не теряя времени принялся помогать путникам погрузиться в свой ушкуй. Прождавшие на берегу две недели не скрывали радости: они кидались на морехода с объятьями, трясли его руки, хлопали по спине. Но опытный Минлу лишь отмахивался от них, кричал. Хокогу как мог старался объяснить нашедшимся, что лёд вот-вот скуёт море и домой будет не попасть. Осознав, что путь ещё не завершён, Канго и его спутники спешно стали грузиться на корабль. Минлу очень удивился, увидев сани, под завязку нагруженные белыми мечами. «Оружие? — подняв руки, будто он сдаётся, закричал хокогу. — Не можно! Тяжело! Утонем!» Но увидев, как молодой Инош одной рукой потащил сани, капитан ушкуя понял, что эти мечи гораздо легче костяных или железных.

За трое суток Минлу перевёз путников через Эриамату. Ступив на холодную землю в кромешной тьме, Канго попросил отвести его к Шошу, но сын вождя разочаровал кочевника:

— До Алу Кибру пять дней ходить! На ушкуе нельзя! Завтра — лёд!

Оказалось, пристали к берегу они много восточнее стоянки вождя Шоша. Минлу хорошо знал берег и быстро сообразил, где ближайшее поселение. Туда он и повёл путников.

Переночевав у гостеприимных хокогу, Канго немедля выдвинулся домой. Местные объяснили кочевникам, как пройти через межгорную долину в Старостепь. Те края Канго уже хорошо знал.

— В долине есть йосан! — предупредил Минлу, прощаясь с путниками.

— Знаю. Там башня, где служит Кирэй Эуан, — объяснил Канго. — Он — в родстве с однокрылым Ингирэем.

— Воины, которых собрал мой брат, ушли в степи. Они прячутся у стоянки на правом берегу реки Сурб. Ты их найдёшь.

— Да пребудет с тобой Ру Шару! — поклонился в ответ Канго.

— Воины хокогу сильны! — потрясая кулаком над головою, улыбнулся Милну. — Они спасут тебя и эллиров! Но помни — хокогу не будут воевать, если светит Гранёная Луна!

В полдень следующего дня компания подошла к узкой словно стрела башне. Не приметив ни одного фея, Канго решился войти внутрь.

Отворив незапертые ворота, путники ступили в тёмное помещение с колоннами. Тук и Инош втащили за собой и сани с оружием. Свет бил из узких окон, находящихся где-то высоко. Никаких лестниц или дверей тут не было — имеющим крылья не требовалось лишнее.

Ману зажёг факел и прошёл вперёд. Вверху, за колоннами что-то шевельнулось. Инош выхватил из саней белёсый меч и замер в нелепой позе: юнец не привык к длинному клинку.

Когда глаза освоились во мраке, Тим различил на колоннах под потолком тёмные фигуры йосан. Они прятались там, готовые в любой момент метнуть в незваных гостей тяжёлые копья.

— Без бровей и волос тебя сложно узнать, Канго из лона Хокк, — произнёс кто-то, стоявший во мраке в дальнем углу.

— Несите свет сквозь тьму, йосан Дома Туманов! — сказал Канго, сделав шаг вперёд.

Послышался шелест крыльев. К гостям вышла высокая чёрная фигура. Под тёмными крыльями, накинутыми на плечи, словно дождевик, виднелась дорогая кираса из тонких металлических пластин, набитых на толстую чёрную кожу. Ноги фея защищали штаны с такими же блестящими щитками и наколенниками. Изящная броня скорее всего не отличалась прочностью, но подчёркивала статус своего владельца.

— Неси свет сквозь тьму, стайник Кирэй! — повторил Канго.

— Кончился свет, — ответил йосан. — И я не вижу причин, отвечать вежливо на всеобщее приветствие тебе, кочевник. Ты пришёл с тхеоклеменом и с убийцей принцессы Аниоэй.

Кирэй медленно обнажил короткий кинжал, висевший на поясе.

— Со мной давно известный тебе дедушка Чу и ниель Тимбер Линггер. Лично я не видел, как он убивал девушку.

— Зато я видел! — резко заорал Кирэй, и расправил огромные крылья. Сверху спрыгнули четверо фей и направили копья на путников.

— У варваров есть настоящий тхеоклемен! — сказал Канго. — Поэтому не стоит доверять даже своим глазам.

— Я видел, как принцесса, пронзённая копьём, пала на стене! — кричал Кирэй, медленно подходя к Канго с поднятым кинжалом. — Лесной посол держал то копьё! Сражённый её взором, он пал рядом с ней! Жалкий человек-слуга вытащил его со стены и увёз в сторону гор! Туда, откуда напали варварийцы! Я знаю, что в наших землях завёлся колдун! Я знаю, что варварийцы подослали нам предателя! Я знаю, что убита Аниоэй Касдемини — последний луч света в этом насквозь прогнившем мире!

— Если вы хотите… — заговорил Тим, но тут же осёкся: Кирэй завопил и метнул в нуониэля кинжал.

Тим не успел увернуться. Клинок просвистел в пяди от головы и с громким лязгом врезался в каменную стену позади.

— Откроешь рот ещё раз, и я убью тебя! — кричал изо всех сил йосан. — И всех вас!

— Кроме меня, — спокойно произнёс дедушка Чу. Кирэй удивился. Он вытянул руку, и его крылатый собрат тут же кинул ему копьё. Кирэй не глядя поймал оружие. Он коснулся остриём каменного пола и стал прохаживать взад-вперёд, царапая половые плиты.

— Я умру не сегодня, — равнодушно продолжал Чу. — И если тебе хоть что-то известно о таких, как я — ты не станешь поступать опрометчиво.

— Я знаю, что в Симпегалисе есть ещё колдун, — сурово сказал Кирэй; он слегка умерил свой пыл. — Аниоэй рассказала мне о встрече в башне Фурамвэ. Также, она часто рассказывала и о тебе, дедуля Чудодей.

Тут Кирэй запнулся и приложил ладонь ко лбу, будто головная боль резко одолела его. Махнув одному из соратников, стайник подождал, пока ему не поднесли поднос с кувшином и кубком. Фей наполнил кубок и осушил его.

— Как всё смешалось, — зажмурившись, произнёс Кирэй. — Время стало течь неровно. Это он меняет его! Тхео горцев…

— Ты уверен в этом? — серьёзно спросил Чу.

— Ощущение, будто стоишь в горной реке, которая внезапно превращается в озеро, — объяснил стайник. — А затем поток вновь сбивает тебя с ног, но уже ледяной! Твёрдый! Позже — вновь тишина, покой!

— Кто из вас ещё ощущает это? — громко спросил Чу у других фей. Они пожали плечами.

— Я заметил много жуков и муравьёв в нашей башне, — ответил тот, что держал поднос.

— Башня Лиэ Амантоэ стала выше, — сказал другой.

— Позвольте угадать, — шагнув вперёд, произнёс Чу. — Ты боишься высоты. А ты, — он указал на воина с подносом, — страшишься гнуса и ползучих гадов. Что до тебя, стайник Кирэй Эуан, то твой страх — не освоить время.

— Пытаешься меня запугать? — зарычал фей.

— Не я, — спокойно ответил Чу. — Горни. Это его колдовство. Он видит страхи живых существ. Но самое ужасное: он способен их оживлять. Кошмары и чудовища обретают форму и стремятся вас погубить.

Дедушка очертил себя по полу концом посоха и что-то шепнул себе под нос. Выставив вперёд ладонь, будто преграждает кому-то путь, Чу резко выдохнул и закрыл глаза. В воздухе повис одинокий звон невидимого колокола, а очерченный круг на каменном полу, на мгновение воссиял блеклым светом.

— Истинное имя этого тхеоклемена — Узур, — прошептал Чу. — И без защитных чар его не стоит произносить.

— Какое нам дело до его имени? — презренно буркнул Кирэй.

— Теперь мы знаем, какой именно тхеоклемен выступил против нас, — пояснил Чу. — Горни — очень силён. Он плетёт своё колдовство годами, прежде чем обрушить на врагов смертоносные путы. Но опаснее всего он во время Гранёной Луны. Тогда его сила невероятна.

— Луна ещё не скоро, — вздохнул Канго.

— Через десять дней, — ответил Кирэй.

Путники переглянулись.

— Уже грязник? — удивился Канго.

— Шестое число, — сказал фей.

— Нас не было почти полгода, — пробормотал кочевник, задумавшись. — Как же моя Твердыня?

— Дозорный летал в тех краях неделю назад, — успокоил его Кирэй. — Она всё ещё твоя. Но варварийцы собирают несметные войска у кряжа Гудрур. Похоже, там не только горцы, но и йомены Раумари.

— Идут на Симпэ-Эрэсту, — закивал Ману.

— Они используют дорогу камней, — добавил Тук.

— И нападут они в ночь, когда появится Гранёная Луна, — заключил дедушка.

— Были бы живы йосан — конунг Худрагг Огневолосый не дошёл бы до Твердыни, — выпив ещё настойки, сказал Кирэй.

— Ты — фей, и ты не мёртв, — хмуро заметил Тим.

Кирэй метнул на нуониэля злобный взгляд:

— Тебе конец!

Фей крепче сжал копьё и уверенно зашагал на Тима.

— Научись, наконец, правильно выбирать врагов! — прикрикнул на него Тимбер. Кирэй замер в метре от ветковолосого, замахнувшись грозным оружием. Бывший посол не двинулся с места.

— Что ты сказал? — зашипел фей.

— Успокойся, стайник! — вмешался Канго, встав между нуониэлем и йосан. — Тим прав. Тхео принесли много страданий вашему народу, а ниель оказался не в том месте не в то время.

— Чего? — нахмурился Кирэй.

— Эх, забудь! — махнул рукою Канго. — Неважно! Это такое выражение. Главное — Чу и Тимбер помогли нам добыть оружие.

Канго подошёл к саням, скинул с груза шкуру, взял наконечник копья и кинул его фею. Кирэй не поймал. Он провёл рукою перед глазами и лишь потом увидел на полу перед собой острый хладографилитовый шип белёсого оттенка. Подняв и изучив необычный наконечник, Кирэй кинул недоверчивый взор на Тима.

— Другой тхео существует, — размышлял вслух стайник, откручивая от древка железный наконечник. — И, возможно, ты, старик, не в ладах с ним. Пусть так. И я могу допустить, что чары глаз Аниоэй затмили слабый разум бескрылого пня. Но почему тогда я не вижу слуги лесного посла? Почему с вами нет того, кто увёз убийцу принцессы в сторону Ормийских гор?

— Его пленили люди конунга, — ответил Тим.

— Ты глуп! — усмехнулся Кирэй и стал прилаживать белёсый наконечник на древко. — Огневолосый не берёт пленников! Если твоего слугу настигли воины конунга, то твой слуга мёртв. Как же тебе удалось выжить?

— Меня схватили люди другого клана, — опустив голову, ответил Тим. И только он собрался продолжить, как Кирэй грозно прокричал:

— Смотри мне в глаза, убийца!

Тим поднял ядовитый взор и медленно пошёл на фея.

— Хочешь, чтобы я рассказал о плене? — сухо начал Тимбер. — О том, как били? Как я терял сознание? Как не понимал, что происходит? О том, как я привык ко вкусу крови и нескончаемому звону в ушах? Или тебе поведать, как меня привязали к камню и оставили гнить под дождём?

Он подошёл к Кирэю вплотную продолжая:

— Может, ты желаешь послушать, как они швыряли в меня принцессу Аниоэй?

Тим схватил руку фея и стал дёргать её перед лицом стайника.

— Швыряли по кускам! — зарычал Тимбер.

Кирэй резко высвободился и хотел отступить. Тим тут же нагнал его и вновь вцепился в чёрную руку.

— Смотри! Мне! В глаза! — проорал Тим, трясясь от ненависти и проводя рукой йосан перед ошеломлённым лицом. — Они швыряли ей в меня! Кусок за куском! Куски её тела! Изорванные крылья! Вывернутые кости! Гниющее мясо!

Тимбер схватил фея за ворот дорогой кирасы и принялся бить по лицу. Стоявшие рядом йосан кинулись на выручку своему стайнику. Тимбер повалил крылатого на каменный пол и гневно отоваривал кулаками. Канго и Ману попытались оттащить нуониэля, но тот ловко вывернулся, оказался позади одного из чёрных воинов, отобрал у него копьё, швырнул в стражников.

— Думаешь, я видел её глаза? — не унимался смутьян, снова прыгая через головы фей на распластавшегося по полу Кирэя. — Не было у неё глаз! Не было! Ничего не было! Должно было быть всё! Вообще всё! В глазах тех было всё! И не тебе, углекожий урод, требовать от меня смотреть в глаза! Не тебе угрожать! Я видел, как дождь наполняет её пустые глазницы, а затем слезами стекает по разлагающимся щекам!

Канго и Ману ухватились за руки нуониэля и оттащили от стайника. Тимбер безуспешно пытался вырваться. Пятеро воинов йосан построились стеной перед Кирэем и выставили вперёд острые копья.

— Да, я убил её! — кричал Тим, валяясь на полу в руках сдерживающих его кочевников. — Я даже не знаю, как! Почему! Да, я — чудовище! Да, я вас всех ненавижу! Но я не предатель! И мне плевать! Убей меня! Отомсти! Хватит с меня такой жизни! Ненавижу! Ненавижу всех чёртовых крылатых тварей! Провалитесь во мрак с вашими глазами, с вашим Дарналисом и со всеми вашими башнями и дворцовыми тайнами!

Кирэй Эуан приказал своим феям опустить копья. Тыльной стороной ладони он стёр с губы кровь.

— Крыло Онихиона, — произнёс он гневно. — Возможно ты, лесной пень, и не предатель.

Тим перестал дёргаться.

— Это случалось и раньше, — продолжил Кирэй. — Финэй Энитан однажды предал короля. Ты должен помнить это, колдун.

— Я помню, — отозвался дедушка Чу. — Финэй из крыла Энитан был потомком одного из сыновей первого короля йосан в Симпегалисе. То было более четырёхсот лет назад. Король Алманэй Адэго Первый имел множество жён и множество детей. Всех их он держал в строгости. Однако один из его сыновей ослушался отца и заключил тайный союз с феей из крыла Энитан. У них родился сын, но, из-за тайного союза, семейное имя отца он получить не мог. Он взял имя крыла матери — Энитан. Когда первый король Симпегалиса умер, его дети начали кровопролитную войну за крылья власти. В конечном итоге все они погибли, а править стало крыло Тиавари. Тот ребёнок с семейным именем матери не участвовал в этом дележе и выжил. Все его потомки принадлежали крылу Энитан, но хранили память о том, что они — Адэго. И вот, у Финэя Энитан и Ониэй Энитан рождается сын — Тэкалиэй. Мать погибает во время родов. А отец, в отчаянии улетает к Ормийским горам. Там он заключает сделку с варварийцами и похищает ребёнка, который мог бы стать конунгом у горцев. Этот случай называют Происшествием с детьми. Но всё срывается, и Финэй, потеряв всякий рассудок, нападает со своими воинами на Лироди. Там он и находит свою кончину. А младенец Тэкалиэй, выросший без родителей, узнаёт, что является потомком древнего рода Адэго. Он берёт себе своё истинное семейное имя, чем вызывает недовольство как правящего короля, так и верных ему йосан.

— Тэкалиэй Адэго! — гневно прорычал стайник Кирэй. — Решил пойти по стопам отца! Решил предать Аханиэя Тиавари! Надо было убить выскочку, когда выпал шанс! Если всё это его рук дело, то он будет с конунгом, когда тот нападёт на твою Твердыню, Канго.

— Кто бы ни был с варварийцами — мы будем сражаться с ними! — ответил Канго.

Кирэй подошёл к фею с подносом, осушил до краёв наполненный кубок и глубоко вздохнул. Потом он закружился, обернувшись в крылья, взмахнул копьём с белёсым наконечником и со всей силы метнул им в стену за спинами кочевников.

Раздался треск, подобный раскату близкой молнии. Копьё с наконечником, созданным в Пике Зари, пробило каменную стену башни и вылетело за её пределы, вонзившись в землю. Отверстие, в которое легко бы пролезла толстая крыса, светилось красноватым светом остывающего раскалённого камня. В воздухе запахло чем-то горьким, удушливым.

Оторопев от мощи нового оружия, Кирэй некоторое время смотрел на шипящее отверстие в толстой стене. Приблизившись к дыре, стайник прошептал:

— Отныне, тебе никого не запугать, абубу Горни.

Канго и его друзья немедленно выступили на юг в Старостепь. Стайник Кирэй пообещал, что он и его бойцы помогут в битве с варварийцами. Также, он намекнул, что есть и другие, кто желает дать по носу горцам и морским налётчикам. Однако ни Канго, ни его спутники не питали иллюзий на счёт предстоящего сражения: судя по всему, конунг Худрагг Огневолосый собрал под своими знамёнами несметное воинство. А вместе с тхеоклеменом, он, возможно, вообще непобедим. И кто бы ни согласился биться за кочевников — шансов на победу нет. К тому же, и сами оленеводы оставались разобщены: Канго сумел убедить всего несколько караванов в том, что власть матр — тирания. Большинство всё ещё следовали старыми путями и не желали видеть опасности, исходящей от горных народов.

За два дня Канго достиг мест, которые оленеводы называли Старостепью — обширные просторы на восточном берегу Змеиного моря. Тут, подле стоящих камней, кочевники оседлали свободных эллиров. Теперь оставалось пересечь море по тонкой отмели Саксау, появляющейся с отливом в конце лета. Эта временная полоса суши издавна была естественным путём, которым эллиры попадали в Симпегалис из Старостепи и прочих восточных краёв. В середине месяца грязника отмель Саксау вновь уходила под воду. Однако, Канго хорошо знал это место и превосходно понимал эллиров. Звери слушались его и, даже не видя земли, смело скакали вперёд по водной глади, из которой торчали острые кончики степных трав. Издалека могло показаться, что люди скачут на эллирах по водному зеркалу.

Сразу за отмелью Канго повёл группу к стоянке Алу Саксау, где его встретили весьма недружелюбно. Властвовала там матра Анака, которую, к счастью путники не застали. Провожая гостей, один из кочевников шепнул Канго, что их повелительница ушла в паломничество к стоящим камням Хокк — в родные края Канго, Ману, Тука и молодого Иноша.

— Надо обойти те места, — нахмурился главарь, когда они выступили из Алу Саксау.

— Дадим крюк, и не поспеем до Гранёной Луны, — отметил Тук.

— Если нас поймают матры, мы вообще никуда не поспеем! — отозвался Ману.

— Ну что, дедушка Чу, — обратился к тхеоклемену Канго, — защитишь нас от матр?

— Хочешь заставить старика драться с женщинами? — усмехнулся Чу.

— Должна же и у тебя быть какая-то чудная сила! Не зря ведь тебя кличут Чудодеем!

— Моя сила — видеть тайные пути, — ответил Чу. — Во всех возможных смыслах.

— Тогда езжай первый и смотри в оба! — сказал Канго. — Увидишь огромных тёток на колесницах — дай нам знать!

С тех пор, как путники расстались со стайником Кирэем и его ратниками, кочевники почти не говорили с Тимбером. Казалось, всех занимала лишь дорога, олени и сон. Однако, то ли возвращение в степи, то ли яростный гнев нуониэля, прорвавшийся через ткань прошлого в Доме Тумана, вновь заставили людей отдалиться от бывшего лесного посла. Теперь, когда они мчались по степи Шалгу-Эрэсту, где главной опасностью были не варварийцы, а матры, у кочевников от тревоги развязались языки. Особенно словоохотлив стал Ману. Он будто специально выбрал Тимбера в слушатели и не переставая рассказывал ему о здешних местах и о матрах.

Сам Тимбер не особо вникал в слова кочевника. Мешали спутанные думы и всяческие неудобства: нуониэль давно сменил свои самодельные медвежьи шкуры на более удобную одежду народа хокогу, но и от её меховых подкладок вечно становилось до потливости жарко. Ветер же леденел с каждым днём, что не позволяло снять или даже расстегнуть колючий тулуп. Низкое солнце сильно слепило, отчего быстро начинала болеть голова.

Дедушка Чу шёл впереди и выбирал путь. За ним двигался Инош, эллир которого тянул сани с оружием. Далее: Канго и Ману с Тимбером. Пожилой Тук вёл своего скакуна чуть в стороне, часто заходя на сопки и холмы, чтобы осмотреться.

— Сейчас мы в землях лона Хокк, — сказал Канго Тимберу, когда они проходили скучные места, ничем не отличимые от тех, что миновали вчера или позавчера.

Тук, стоявший в это время на ближайшем возвышении, резко направил своего эллира к каравану. Старый погонщик махал рукой и что-то выкрикивал.

— Идут! — выпалил он тревожно. Его олень чуть не врезался рогами в животное под Канго. Звери забеспокоились.

Ману обнажил белёсый меч. Инош развернулся и хотел было подъехать ко взрослым, но главарь приказал мальцу скакать вперёд не оглядываясь.

— Я буду биться! — возмутился Инош.

— Довези оружие! — прикрикнул на него Канго. — Мы их остановим!

Тим увидел пыль, поднимающуюся из-за сопки. На возвышении появились одинокие фигурки всадников на эллирах. Они словно муравьи рассыпались по склону и помчались в атаку. Тимбер обнажил длинный белёсый меч и крепче взялся за поводья.

Тут он увидел, как за одиночными всадниками на склон выкатили матры. Тим не сразу понял, что же это такое. Всмотревшись он различил трёх эллиров, скачущих вряд. Их рога были массивнее и крупнее, чем у иных оленей. Они походили на раскидистые кусты или даже деревья. Ветви их туго переплелись в единое целое, создав безобразную костяную сеть, походившую на серо-коричневое облако над головами животных. Тройка этих безвольных, связанных воедино рогами эллиров, тянула тугие канаты, прилаженные к колеснице. Размером боевая машина была крупнее зимних саней кочевников и имела два массивных колеса в два человеческих роста. Правила колесницей женщина чудовищных размеров. Даже великий воин Паву из лона Воть показался бы рядом с ней недорослем. Седовласая в серых оленьих шкурах, она походила на живую каменную статую. В руках она держала массивный топор из китовой лопатки, украшенной прожилками серебряной руды.

— Матра Анака! — с ужасом закричал Канго и погнал своего эллира прочь за Иношем и Чу.

— Ещё одна! — указав левее, воскликнул Ману.

Там, из-за возвышенности на них летела такая же колесница, запряжённая единорогой тройкой. На ней стояла массивная женская фигура, облачённая в развивающиеся на ветру одежды из красных хвостов буанзу. Её рыжие косы, длинною в добрую сажень горели на солнце подобно живым языкам пламени.

— Айса! — злобно произнёс Тук. — Дёрнем!

И они с Ману поспешили за отступающим Канго. Тим, зачарованный увиденным, продолжал стоять на открытом месте. Враги стремительно приближались.

Матра Айса взялась за лук, приложила к тетиве стрелу и, прицелившись, выстрелила в Тимбера.

Стрела с хлопком вошла в землю у ног эллира. Животное вздрогнуло. Если бы Тим не видел в руках матры лука, он бы подумал, что в него выпустили не стрелу, а сулицу или даже полноценное копьё.

Рассыпанные по степи прислужники великанш из отдельных чёрных капелек превратились в единый грязный поток, несущийся на Тима.

Нуониэль стеганул эллира и устремился вслед за Канго.

Преследователи дышали в спину. Несколько раз пришлось пригнуться, вдыхая едкий запах гривы оленя: в ход пошли метательные топорики, засвистевшие над головой.

Один из приспешников матр оказался резвее прочих и подъехал совсем близко. Он взмахнул боевым топором, но Тим парировал удар. Преследователь выкинул треснувшее оружие и приготовился прыжком сбить Тимбера со спины эллира. В этот момент над степью прогремело оглушительное и протяжное:

— Ка-а-н-г-о-о-о!

Олени тут же подняли дикий рёв и понесли кто куда! За считанные секунды расстояние между Тимбером и резвым кочевником сильно увеличилось.

Гон от зова предводителя закончился столь же внезапно, как и начался. Животные пришли в себя и вновь стали слушаться наездников.

Теперь Тим скакал совсем близко от Ману и Тука. Последний, взяв поводья зубами, сел задом наперёд и стал стрелять из лука в приближающиеся колесницы матр. Эти две боевые машины обогнали своих приспешников и угрожающе нависли над убегающими.

Почему-то Канго оказался поодаль. Матра Айса погналась за ним, не давая сомкнуться с товарищами. Тройка единорогих эллиров постепенно настигала одинокого предводителя.

Айса вновь наложила тяжёлую стрелу на тетиву огромного лука. Поставив ногу на борт колесницы, она оголила большое розовое бедро, украшенное узорами из шрамов.

Тим погнал скакуна на колесницу Айсы, но та шла слишком быстро. Глухо хлопнула тетива, и стрела полетела в Канго. Лихо свесившись набок, кочевник увернулся. Стрела срезала часть рогов эллира и вонзилась в землю далеко впереди.

Канго в последний момент подхватил поводья и заставил скакуна перепрыгнуть громадную стрелу, опасно торчавшую на пути.

Тим вознёс меч и закричал.

Айса кинула на нуониэля гневный взгляд и вынула из колчана новую стрелу. Тим прижался к спине оленя.

— Ближе! — услышал он совсем рядом мягкий, но решительный женский голос. Осмотревшись, он заметил в воздухе подле себя светлые струйки тумана. Снова издав боевой клич, Тим воспрянул и погнал эллира на врага ещё быстрее.

Айса выстрелила, но промахнулась. Издав истошный визг, матра снова схватилась за колчан. Двое кочевников, что ехали с ней, помогли ей подняться. Упираясь ногами в борта колесницы, она встала и наложила стрелу на тетиву. Её слуги взялись метать в Тимбера копья.

Нуониэль не отставал. Лавируя кошкой, он держался как можно ближе к колеснице.

Айса прицелилась в Канго; он шёл слишком близко, чтобы она промахнулась.

Тимбер понял — другу не помочь. В этот момент нуониэль увидел, как прямо перед Айсой воздух сгустился и развернулся разноцветным пятном. Будто огромный цветок распустился перед глазами великанши. В центре цветка появилась дриада Янфа и, раскинув руки, устремила на Айсу ледяной взгляд звёздных глаз.

Матре пришлось зажмуриться. Заревев, она выпустила стрелу наобум. Та прошла сквозь дриаду, но цели своей не достигла. Колесницу тряхнуло. Айса едва не выпала. Тройка эллиров пошла вправо и увезла боевую машину на склон оврага, усыпанного крупной галькой. От тряски одно колесо слетело, и вся конструкция затормозила, взрывая каменистую почву и поднимая облака пыли. Канго и Тим устремились прочь, забирая влево, к своим товарищам.

Дорогу им перерезали всадники. Обогнать их не получалось, а обойти сзади — рискованно. Приспешники матр шли кучно. Тут в небе появилась чёрная фигура йосан. Она спикировала вниз, обогнала наездников, развернулась и метнула копьё в того что шёл первым.

Всадник выпал из седла. Нога застряла в стремени и эллир остановился. Идущие следом замедлились и стали растекаться по степи. Это дало Канго и Тиму те нужные секунды, чтобы обойти врагов и примкнуть к Ману и Туку. Эти двое пытались увести боевую колесницу от Иноша и дедушки Чу. Однако матра Анака поняла, что именно груженые до отказа сани, легко скользящие по увядающей траве и есть главная добыча в этой погоне.

Теперь, Ману и Тук пытались защитить груз от нападений всадников и от колесницы, что неотвратимо настигала их. Ману уже убил двоих. Тук — одного. Но против тройки со сплетёнными рогами кочевники оказались бессильны. Серо-белая Анака возвышалась над двумя своими слугами, что правили канатами. Она крутила великий костяной топор над головой вытягивая вперёд руку и шевеля кривыми пальцами, будто хотела схватить жалких предателей.

Эллиры Анаки почти настигли убегающих. Тут над колесницей появился Кирэй со своей стаей. Феи распугали оставшихся всадников, а сам стайник, ехидно подмигнув матре, метнул копьё в спину центрального в упряжке эллира.

Копьё из хладографилита пробило животное насквозь. Крайние олени продолжили скакать, а мёртвый посередине — бездыханно болтаться.

Пытаясь отыскать копьё, стайник Кирэй отстал.

Колесница замедлилась. Тогда Анака подпрыгнула и, ступив раз на спину одного из эллиров, забралась на копну сплетённых рогов.

Серебряные прожилки её костяного топора сверкнули в солнечном свете. Одним ударом она отсекла тело мёртвого оленя. Тушу тут же затянуло под колесницу, перемололо и выплюнуло позади боевого механизма.

Над степью прогремел боевой клич могучей матры:

— AkRu Sharu!

Обернувшись, Тим увидел, великаншу, стоящую во весь рост на сплетённых рогах двух оленей-тяжеловесов. Прямо под матрой мешком тряслась оленья голова орошавшая степь чёрными каплями крови из рваной шеи.

Справа на Анаку спикировал йосан. Матра присела, вставила топор в сплетения рогов. В момент, когда фей метнул в неё копьё и расправил крылья, чтобы взмыть вверх, Анака подпрыгнула и схватила его за ногу.

Вместе с йосан она рухнула на колесницу, которая страдальчески затрещала и накренилась. Чёрный воин высвободился и попытался снова взлететь. Не удалось: матра ухватилась за крыло. Потянув на себя, она оторвала часть кожаного опахала. Анака потеряла равновесие и чуть не выпала из колесницы — слуги едва удержали её. Раненый фей забрался на эллира и хотел отпрыгнуть в сторону, но великанша схватила его. Она швырнула тщедушную чёрную фигурку крылатого воина на сплетение рогов. Запрыгнув на него, матра Анака обнажила два кинжала и, неистово визжа, стала колоть фея.

Удар за ударом наносила она по телу несчастного. Десятки, сотни раз клинки пронзали кожу. Кровь текла вниз по рогам и на болтающуюся под ними оленью голову. Клочья чёрной плоти летели во все стороны, обезображивая искривлённое злобой лицо воительницы. Наконец, она вырвала сердце из вскопанной клинками груди, воздела его к небесам. Истошно заорав, она швырнула сердце в сторону Канго. Подобрав свой могучий топор, великанша снова поднялась на ноги. Врытые в рога остатки мёртвого фея лоскутами бились о степной ветер, вырывающий из них остатки остывающей крови.

Тимбер словно заколдованный следил за матрой. Когда он опомнился, то увидел, что скачущий рядом Канго держит за уздцы и его эллира.

Слуги матры остались далеко позади: пикирующие с небес феи рассеяли их, превратив в лёгкую добычу.

Пена била изо ртов оленей. Они теряли силы. Ману, Канго и Тук отчаянно стегали несчастных животных. Лица людей побледнели от ужаса.

Тим увидел впереди оленя дедушки Чу. Старик резко остановился, а затем, развернувшись, повёл животное прямиком на колесницу Анаки. Воздев посох над головой, белый Чу со всей силы стегал скакуна.

Поняв, что сейчас они столкнутся, Люди тут же забрали кто вправо, кто влево.

Эллир дедушки Чу, видя перед собой врага, опустил голову. Его острые рога со свистом рассекали степной воздух.

Матра зарычала и топнула ногой по переплетению рогов, заставив и своих животных приготовиться к тарану.

За миг до столкновения Анака замахнулась топором, дабы отсечь голову тхеоклемена.

Стайник Кирэй спикировал на старика, схватил его за руку и потянул вверх.

Раздался хруст рогов. Чёрный йосан и белый старик взмыли, колесница и олень столкнулись, а матра Анака, подпрыгнув, хватила топором. Лезвие едва коснулось дождевика тхеоклемена.

Великанша рухнула наземь.

Фей помог старику забраться себе на спину и, рассекая ветер, умчался за кочевниками и нуониэлем. Погоня матр потерпела неудачу.

***

Тимбер проснулся в тесной комнатушке. Каменные стены, влажный запах плесени и озноб напомнили пещеру в родной долине.

Сев на лежанку из сена, нуониэль заметил напротив тёмную фигуру. Кто-то сидел на полу и пытался заточить наконечник копья из хладографилита. На полу пошевелились чёрные крылья.

Йосан Кирэй Эуан поднял взор на ветковолосого. Влага на немых тюленьих глазах сверкнула отблеском света крошечного окошка под потолком.

— Говорят, феи не видят время, — произнёс Кирэй, проводя точильным камнем по беловатому клинку. — Это не совсем так. Мы видим прошлое. Люди — видят настоящее. А Канго… Канго — другой. Он видит будущее.

Кирэй поднял наконечник и провёл по острию пальцем.

— Такое копьё может служить вечно, — задумчиво произнёс он, глядя то на оружие, то на Тимбера. — Первый воин лона Хокк начал строить Твердыню много зим назад. Он видел, что придут варварийцы. И дружбу с дедушкой Чу он завёл, будучи совсем юным. Потому что видел, что старый тхеоклемен вновь обретёт силу. Он увидел и то, что великий воин Паву встанет на его сторону. Он даже поставил свою жизнь на кон. Такой вот он — Канго. Однако, я не понимаю, почему он не видит то, что сотворил ты? Это колдовство?

— Имей я способности, — заговорил Тим, — мастера Школы нашли бы мне применение получше. Уж точно не сослали бы сюда.

Кирэй взвесил наконечник на ладони и бросил его Тимберу.

— Сослали, — повторил фей. — Когда этот выскочка Тэк во всеуслышание заявил, что мой дядя Инги украл у него идею, мне пришлось вызвать мерзавца на поединок. Зяблик прекрасно знал, что я опытный воин. Ему стоило извиниться и не принимать вызов. Но он принял. До сих пор не верится, что он выжил после того, как я разрезал ему лицо. Наконечник копья был такого же размера, как и этот. Правда, немного затупившийся. Парня вылечили, а меня сослали в Лиэ Амантоэ.

— Ссылают тех, кого лень убивать, — пожал плечами Тим.

— Нет, — покачал гловой Кирэй. — Ссылают тех, кто мешает всем меняться в худшую сторону.

— Но ведь идея о Крыле Онихиона…

— Что идея? Принадлежала Инги? Кто теперь это узнает? Инги мёртв. Все мертвы, кроме меня и Тэка.

— Так ты сомневаешься? — спросил Тим и бросил наконечник обратно фею.

Кирэй поймал его и стал прилаживать к древку.

— Тэк согласился на поединок, — хмуро заметил фей. — Гнусный, въедливый, изворотливый зяблик! Такие не рискуют жизнью напоказ. Сомневаюсь ли я? А ты не в чём не сомневался? В том, что помогал своим правителям? В том, что оберегал своего слугу человека? Что выбрал правильную сторону? Что убил Аниоэй?

— Я уверен в одном, — сказал Тим. — Настоящий я — сидит где-то глубоко внутри. А всё, что я делаю, о чём думаю, и чего хочу — просто отражения происходящего. Истинный Тимбер Линггер отгородился от мира толстыми каменными стенами.

— Сокрытое в камнях… — кивнул Кирэй вздохнув.

— Сокрытое в камнях, — повторил Тим.

Йосан поднялся и сложил крылья. Он подошёл к двери и замер.

— Я часто мечтал, — начал фей. — что она обратит на меня внимание не как на личного охранника и не как на друга, но как на будущего мужа. А потом, в монастыре — за день до твоего прибытия — она поведала мне всё… Как лучшему другу. О тебе, о вербных ветках на празднике зимы, о шмеле… Она прекрасно понимала, что ничего не получится. И по правде сказать, у неё ни с кем не получилось бы. Ни с тобой, ни с Тэком, ни даже со мной. Возможно, её гибель была неизбежна. А то, как она рассказывала про тебя… Думаю, то, что в последний миг с ней оказался именно ты — это хорошо.

Кирэй глубоко вздохнул и отворил дверь.

— Давай посмотрим, что там сокрыто, — мстительно произнёс он и вышел.

Миновав тёмные коридорчики крепости, Тимбер оказался на дворе Твердыни. Кочевники во множестве сидели на земле подле костерков. Кто-то точил оружие, кто-то ел. Многие чинили подбитые шкурами кожаные доспехи. Немногочисленные женщины тащили связки копий с костяными наконечниками и вязанки стрел. Под навесами кипятили воду, жарили мясо, толкли в ступах порошки для боевой окраски лиц. На невысоких стенах, наспех сложенных из грубо-отёсанных булыжников, колыхались длинные красные хоругви. Четыре бревенчатые башенки по углам квадратной Твердыни коптили крупными костровыми чашами.

Тимбер поднялся на мост над главными воротами в западной стене. Там, Канго и Паву наблюдали за лагерем варварийцев. Сотни серых шатров усыпали склон впадины, в которой и прятался тайный город кочевников. Флаги разных домов развивались над далёкими шатрами. Всадники сновали с донесениями, а ражие хлопцы тренировались столь люто, что до слуха доносился лязг боевых топоров.

— Дюжина сотен, — буркнул Паву, кивнув Тимберу в знак приветствия.

— Если не больше, — добавил Канго, разглядывая войско врага.

— У нас две с половиной сотни и эллиры, — усмехнулся Паву. — Им нас не взять.

В небе появились три йосан. Они описали круг над Твердыней и опустились на мосток над воротами. Это были ратники Кирэя.

— За склоном ещё воины! — сказал один из них Канго. — Столько же, сколько видно отсюда.

— Тогда две дюжины сотен, — пожал плечами Паву.

— Мы не сможем оседлать эллиров и биться так, как привыкли, — нахмурился Канго.

— У нас есть стая Кирэя, — заметил Тимбер, — Ещё тхеоклемен и волшебные мечи.

— Белый флаг! — закричал кто-то с правой башни.

Все всмотрелись в поле. Со стороны шатров к Твердыне выступил всадник с высоко поднятым белым флагом. Одежды его также сияли белизной. Следом за ним скакали пятеро: один в белом, двое чёрные — очевидно йосан, и ещё двое в типичных кожаных доспехах варварийцев.

— Аламир Пёс! — догадался Канго и направился к воротам.

Вскоре, делегации встретились на открытом пространстве перед Твердыней. Со стороны варварийцев стоял Аламир с женой, его дядя Йотгрек и фей Тэкалиэй с верным сопровождающим Воро, которого Тим помнил ещё по охоте на плато Пегиам. Канго привёл с собой Тимбера, Ману, Паву и фея Кирэя.

— Не думаю, что всеобщее приветствие уместно, — начал Аламир, почесав затылок. Канго не ответил.

— Я буду говорить от лица конунга Худрагга Огневолосого, — продолжил Аламир. — Он командует объединённым войском горцев и йоменов. Наш народ восхищён твоими свершениями, Канго из лона Хокк.

Аламир выдержал паузу, но Канго продолжал молчать.

— Ты хорошо ведёшь дела. Ты оформил выгодный союз с йосан и построил город. Ценой за это было всего-то несколько оленей. Почему бы и теперь не заключить выгодную сделку? Не станем биться! Бери всех людей и эллиров, что сегодня с тобой и переходи под власть конунга! Он дарует всем твоим людям жизнь. Тебе даст титул ярла и земли на плато Хельвирстад.

— Он не может дать мне плато Хельвирстад, — ответил Канго. — Оно принадлежит дому Псов.

— Я стараюсь предотвратить битву, Канго, — объяснил Аламир.

Предводитель кочевников замотал головой.

— Почему ты не конунг? — спросил Канго.

— Это не тот вопрос, который мы должны обсуждать, — ответил Аламир. — С нами две с половиной тысячи воинов. С нами хирд Белых Саванов. С нами стая йосан и колдун. Твоя Твердыня не достроена, Канго. У тебя мало людей. Вы не умеете защищать стены городов. Худрагг Огневолосый не желает вашей смерти. Ему нужны эллиры, чтобы накормить свой народ.

— Почему же ты не конунг, Аламир Пёс, — вздохнул Канго.

— Я твой друг, Канго! — рассердился Аламир. — И завтра я не стану сражаться с твоими людьми! И я прошу тебя, как друга — заключи сделку с Огневолосым!

— Завтра, не с кем будет заключать сделку! — нагло выкрикнул Кирэй Эуан. Эллир под ним дёрнулся, и фею пришлось расправить крылья, чтобы удержаться в седле. — Или ваши люди научились летать и защищать небо над своим конунгом?

— С нами йосан принца Тэкалиэя! — сказал Аламир.

— Одного правителя Тэк уже предал, — заметил Кирэй.

— Как смеешь ты! — закричал спутник Тэкалиэя крупный, закованный в свиную кожаную кирасу фей Воро.

— Возвращайся к варварийцам, Воро, — ответил ему Кирэй. — Собери йосан и ночью убей конунга. За это я возьму тебя в свою стаю.

— Эти переговоры — дерьмо! — зарычал Йотгрек.

— Такие же, как ты! — к удивлению всех, произнёс Тим, не глядя на дядю Аламира.

Тут Йотгрек зарычал и снял с бедра боевой топор.

Канго немедленно повернул эллира и выставил вперёд короткий изогнутый меч с тёмным полосчатым клинком.

— Угрожаешь мне ножиком! — рассмеялся Йотгрек.

Только он хотел приблизиться к Канго, как между ними встала Гроа и подняла руку.

— Разговор окончен! — раздался её звонкий голос.

Канго, Ману и Паву нахмурились, взялись за уздцы и повели эллиров за стены Твердыни.

— Вперёд, оленеводы! — раздался ехидный голосок Тэкалиэя. — Делайте, что приказывает женщина! Были бы у конунга сиськи, вы бы уже давно своих зверушек ему на блюдечке поднесли!

Кирэй выхватил копьё и направил на Тэка. Тимбер в последний момент подкатил к фею и остановил его.

— Что, Кирэй, — злорадствовал Тэк, — не умеешь жить без того, чтобы тобой понукали? Гляжу, теперь слушаешь команды гнилого пня?

— Завтра, — гневно произнёс Кирэй, — я лично убью тебя, зяблик!

Последнее слово стёрло улыбку с обезображенного шрамом лица Тэкалиэя. Он весь затрясся, крепко сжал поводья и уже начал расправлять крылья. Но тут Йотгрек стал разворачивать коня и ненароком задел фея. Эта мелочь сбила с толку чёрного принца. Он смешался. Подошла Гроа, взяла уздцы его коня и повела в лагерь. Тимбер и Кирэй спешно вернулись за стены Твердыни.

В отсутствие Канго, Паву многое сделал для укрепления городища. Могучий воин завершил восточную стену и начал класть первые ряды камней на южной. Теперь первое городище кочевников стало почти неприступным для конницы. Над воротами в южной стене укрепили систему падающих камней, которую можно будет обрушить на головы врага, если они всё же пройдут снизу. На северной стене возвели высокие бойницы, чтобы безопаснее стрелять из лука. Восточная стена была самой высокой: она являлась частью внутренней крепости — каменной постройки в три этажа с множеством комнат и переходов. Самой уязвимой частью Твердыни оказалась стена южная. В некоторых местах её можно было запросто перепрыгнуть. В этой части Канго выставил всадников на эллирах. Они должны будут защищать стену рогами, или выйди в бой за стену. Также вокруг Твердыни кружился отряд всадников из пятидесяти самых резвых наездников.

Тимбер весь день не находил себе места. Он пытался есть, спать, искал безопасное место. Нуониэль встретил и немого Уленя. Паренёк занимал позицию лучника на северной стене. Тимбер ничего не сказал человеку, а лишь обнял, чему тот здорово обрадовался.

Вечером пошёл дождь. Когда стемнело, Канго провёл Тимбера по коридорам крепости к лестнице, ведущей вниз. Спустившись, они оказались в сырой пещере. Канго присел на колени подле одного выступающего камня.

— Вот сердце городища, — произнёс он, взял руку нуониэля и сунул её под камень.

Тимбер ощутил, как по ладони течёт холодная вода.

— Родник, — сказал Канго. — Я нашёл его много лет назад. Это источник чистой воды посреди степи, где нет рек и лесов. А теперь посмотри туда!

Он указал вверх. Тимбер поднялся и прошёл вглубь пещеры, где пол уходил куда-то под потолок. Повеяло свежим воздухом. Тимбер присмотрелся и увидел наверху влажную от дождя решётку, за которой, в прорехе между туч, блестели голубоватые звёзды.

— Когда дело пойдёт худо, — продолжил Канго, — ты сможешь незамеченным выйти здесь за восходную стену.

— Я не планировал бежать, — нахмурился Тимбер.

— Знаешь, куда я поставил Иноша? В летучий отряд за стеной! И знаешь, зачем?

Канго держал Тима за руку, но нуониэль вырвался.

— К чему тогда начинать битву? — возмутился бывший посол.

— Слушай меня, ниель! — схватив того за обе руки, воскликнул Канго. — Нет смысла умирать за груду камней!

— А что говорит Чудодей? Он умрёт завтра?

— Он — как всегда: «Спокойно умру в постели в окружении любящих людей».

— Так зачем показывать мне тайный ход? — резко высвободившись, спросил Тим.

Канго откинул полу кожаного кафтана и отстегнул от пояса ножны с тонким изогнутым мечом.

— Вот, — шепнул Канго, покосившись на вход в пещеру. — Этот меч из Пика Зари. Он не такой, как другие. Я смотрел на линии, которыми усыпан клинок и чувствовал, что-то странное. Тим, я не могу доверить это Чудодею! Если всё пойдёт плохо, ты должен будешь унести этот меч подальше отсюда. Я не хочу, чтобы он попал в руки конунга Огневолосого или, ещё чего, в руки Горни. Возьми его!

— У меня уже есть меч, — холодно ответил Тимбер. — Он тоже из Пика Зари. И мы победим.

Канго сел на пол и захихикал.

— Ты вырос, ниель Тимбер Линггер, но всё же остался юным. В войнах никто не побеждает. Вы на полудне должны хорошо это понимать.

— Некогда нам на полудне понимать, — вздохнул Тим, — всё что-то делим, да поделить не можем. Да и нету теперь никакого полудня. Как раньше не было Симпегалиса.

Не дождавшись ответа, Тимбер вышел из пещеры, поднялся к себе в коморку и рухнул на подстилку из соломы. Он обнажил прямой белёсый меч и, в тусклом свете лучины, рассмотрел клинок. Не увидев ничего необычного, Тим швырнул меч на пол и отвернулся к стене, накинув на голову тряпку, которая раньше была парадным одеянием посла.

Разбудил Тимбера неистовый крик за дверью. Нуониэль вскочил, поднял меч и побежал в темноту. На пути ему попадались взволнованные люди. Они сновали по коридорам, толкались плечами и громко ругались. У каждого третьего в руках был хладографилитовый меч или копьё.

Пробившись к выходу, Тимбер выбежал на двор. Дневной свет ослепил его. Низкое солнце било над рваным силуэтом незавершённой южной стены. Камни вокруг блестели от ночного дождя. Дул хладный осенний ветер.

— Берегись! — закричали со стен.

Тим глянул вверх и увидел сотни горящих стрел, падающих на двор, на навесы, на камни и на людей с оленями, копошащихся вокруг. Тимбер прыгнул назад в чёрный коридор крепости.

Горящие стрелы усеяли Твердыню. После залпа Тим осторожно выглянул и увидел, как с неба низвергаются горящие круглые снаряды, размером с кулак. Эти тяжёлые огненные шарики десятками и сотнями сыпались на двор. Навесы уже горели. Угловые башни задымились. Отовсюду слышались истошные крики.

В проход, где сидел Тим, ввалился окровавленный человек. Его спина горела. Он кричал, цеплялся за нуониэля крючковатыми пальцами, смотрел округленными от боли и страха глазами. Не понимая, что делать, Тим оттолкнул человека и заполз дальше в коридор. Тот упал на живот и забиться в конвульсиях. Внезапно Тимбер выбросил меч схватил человека за руку и перевернул на спину. Побивая его по бокам, нуониэль погасил пламя.

Коридор заполнила едкая гарь. Человек стал кашлять. Тим поднял меч, взял обгоревшего за руку и вытащил наружу. Посадив его у стены, Тим крикнул ему в лицо:

— Дыши!

Ошарашенный кочевник вздрогнул, кивнул нуониэлю и стал нарочито быстро глотать воздух.

— Спокойно! — ударив того по плечу, приказал Тим. Человек закивал.

Тим огляделся: двор затянули чёрные клубы дыма. Всюду валялись тлеющие шары из соломы, обмазанной чем-то тугим, блестящим, маслянистым. Горящие люди лежали на земле, вытягивая дрожащие конечности. К несчастным подбегали с вёдрами и тушили. Тимбер, спотыкаясь об шары и стрелы, побежал к стене. Забравшись туда, он увидел группу, среди которой возвышался Канго. Он воздел вверх изогнутый клинок. Те кочевники, что не стаскивали со стены убитых стрелами, стояли подле предводителя и ликовали, потрясая оружием.

Впереди, в поле Тимбер увидел конный строй. За ним — группы варварийцев. В каждой кучке — около тридцати человек — был воткнут флаг с гербом. Разноцветные полотна колыхались на ветру.

В Канго и его людей летели редкие стрелы. Иногда кто-то приседал, и стрела звонко билась о камни позади кочевников или уходила куда-то на двор.

Тим прижался к камню стены и выглянул в бойницу. Он чётко увидел вдалеке пару фигур в белом — чету Псов. Они скакали к группе всадников под длинными красными хоругвями, похожими на живых змеюк, дрожащих над степью.

***

Аламир и его жена Гроа приблизились к Йотгреку и Тэкалиэю, которого сопровождали двое йосан.

— На завтрак — оленина! — пошутил Йотгрек, и улыбнулся племяннику кривой улыбкой.

— Дальше, вы сами! — ответил на это Аламир и повернул коня.

— Невероятно, — раздался глубокий скрипучий голос.

Аламир обернулся и увидел, как к нему на чёрном коне медленно подъезжает мрачная фигура. Слоистые полосы доспеха из толстой красноватой кожи, скреплённые медными заклёпками придавали наезднику строгие черты. Лысая голова человека была покрыта мутным изображением пламени. Длинные усы и борода заканчивались латунными кольцами изысканной работы. За спиной этого немаленького воина висел большой круглый щит, а на поясе — длинный меч с малахитовым камнем в навершии. На вид человеку было не более сорока.

— Да здравствует конунг Худрагг Огневолосый многие лета! — выпалил Йотгрек. Стоящие позади люди разразились кратким громогласным рёвом.

— Невероятно! — спокойно повторил конунг Худрагг, поравнявшись с белым конём Аламира. — Законоговоритель Аламир Пёс и его хирд оставляют свои притязания на богатую добычу!

Аламир смолчал.

— Иди, сын Скалли! — снисходительно и как-то устало сказал конунг. — Нам больше достанется!

— Берегись, сын Фирниса, — ответил ему Аламир. — Кочевники не так слабы, как кажутся.

— Ха! — гаркнул Худрагг, и аж подпрыгнул в седле. — Оленеводы, которыми командуют бабы! Нас таким не напугаешь!

— А чем тебя напугаешь? — грозно спросила Гроа.

Все тут же обратили на неё удивлённые взоры. Группа пеших, стоящая позади, замерла в ожидании.

— С нами духи гор, женщина, — вальяжно ответил ей конунг. — А они не боятся никого, кроме пожирателя богов — волка-великана Фирдира!

Конунг повернул коня к своим людям и громогласно спросил у них:

— Есть ли такой среди оленей?

— Нет! — заорали в ответ варварицйы, воздев мечи к небу.

— Есть ли такой среди оленей? — брызгая слюной от воодушевления, завопил Огневолосый.

— Не-е-т! — взбесились воины. Топоры и мечи задрожали над тяжёлыми шлемами.

Худрагг обнажил меч и направил клинок на Твердыню.

— Till Bardagi! — протяжно заорал конунг.

Обезумевшие варварийцы кинулись в атаку.

***

— AkRu Sharu! — воздев к небу изогнутый меч, завопил Канго.

Тимбер вздрогнул, когда позади него, на дворе Твердыни поднялся рёв десятков эллиров. Нуониэль отошёл всего на шаг от стены, и его место тут же заняли готовые к битве кочевники.

— К стене! — закричал Канго, выхватив лук у воина рядом. — Цельтесь навесом! Пли!

Он поднял лук и пустил стрелу вперёд. За одной последовали десятки.

На городище бежали более двухсот ратников со щитами, копьями и мечами. Они тащили длинные шесты со ступеньками для штурма.

Канго последний раз выстрелил из лука вниз и вновь схватился за меч.

— Бой! — завопил он, залез на бойницу и ловким ударом убил первого забравшегося на стену врага.

Кочевники воодушевились. Завязался бой. Нападающим пришлось несладко: плотные ряды ощетинившихся клинками людей не давали им ни единой возможности зацепиться наверху. Варваров кололи, секли, сталкивали вниз. Им отрубали пальцы и кисти.

Тим держал меч наготове, но стоял за спинами кочевников, не имея возможности подойти к бойницам и помочь.

Нахлынув на стену, тёмная волна нападавших рассеялась, обтекла её, дошла до угловых башен. Теперь люди превратились в единую щетинистую массу. Она безмозгло нащупывала слабое место или брешь, волнами накатывала на стену и рваными кровавыми брызгами расплёскивалась вниз.

В ход пошли тяжёлые деревянные лестницы. Нападающие ставили их на стены и подпирали внизу брёвнами. Поток неприятеля усилился; со стен полетели и убитые кочевники.

Справа от ворот, шагах в сорока от Тимбера, варвары прорвали оборону. Трое горцев уже стояли на стене и расчищали путь своим товарищам, карабкающимся по лестнице. Тимбер поднял меч и, затаив дыхание, направился на врагов. Залитые кровью, волосатые бородачи размахивали топорами, словно пёрышками, отражая удары мечей и копий. Тим заметил, что у него у единственного поблизости волшебный меч. Преисполнившись решимостью, нуониэль поспешил в битву.

Тут ему под ноги упал убитый стрелой кочевник. Тим запнулся, наступил в лужу крови, поскользнулся и упал на бревенчатый мосток над воротами. Подняв голову, он увидел, как Паву ударяет ногой в грудь одному из варваров. Тот, словно соломенная кукла подлетел вверх и упал куда-то во двор городища. Ударом топора Паву разрубил голову второго. Третьего он пронзил белым мечом. Затем, разогнавшись, первый воин лона Воть прыгнул на лестницу, оттолкнулся от стены и повалил её вместе с собой и всеми повисшими на ней врагами вниз на толпу нападающих.

Оказавшись внизу, в окружении варваров, Паву заревел и стал крошить всех, кто подходил к нему. Многие горцы встретили свою смерть, но число вражеских копий и мечей оказалось слишком велико. Одинокого воина потеснили к стене.

— Верёвки! Верёвки! — закричал Канго.

Паву схватил конец одного из канатов, спущенного со стены. Тимбер подбежал к людям, что тянули за верёвку и стал помогать. Человека перед ним убило стрелой. Ещё одна стрела выбила искры, попав по камням бойницы.

Таща синхронно с остальными за канат, Тим весь сжался, будто бы это помогало от шальных стрел.

Паву перевалился через стену и рухнул на камни.

— Полдень! — тут же услышал Тим крик Канго.

Глянув на низкую южную стену, ветковолосый увидел, как через неё во двор городища лезут враги. Паву хлопнул нуониэля по плечу, зовя за собой, и помчался вниз к эллирам.

Едва успев схватить меч, Тим, сломя голову, поспешил за своим новым командиром. А Паву добежал до группы всадников и вскочил на своего эллира-великана Элека.

— Стена рогов! — заорал он.

Какой-то юнец всунул в руки Тима уздцы эллира и подставил руки, чтобы помочь забраться в седло. Через мгновение Тимбер на олене вклинился в плотный строй наездников. Посередине находился Паву на Элеке.

— Низ! — скомандовал Паву, и эллиры опустили рога к земле.

Затем строй галопом пошёл на вражью пехоту. Горцы кинулись сбиваться в кучу. Они закрылись круглыми щитами и выставили наружу острые клинки. Однако это не помогло против натиска боевых эллиров: несколько десятков человек в мгновение разорвало стеной из остроконечных рогов. Единицы выживших были растоптаны тяжёлыми копытами.

Тимберу в лицо хлынула кровь. Пришлось зажмуриться. Когда он вытер глаза, то увидел, что его отряд эллиров уже за стеной.

— Назад! — услышал он крик Паву. Ряд всадников растянулся: эллиры развернулись и снова сошлись плотнее. К этому моменту на стену снова хлынул враг. Паву приказал опустить рога и атаковать. И ещё раз стена из острых ветвистых рогов смела варваров подчистую.

Наездники остановились во дворе городища. Тимбер приготовился к новой атаке.

— Увязнем! — услышал он голос старого Тука, который оказался рядом с ним.

Тим увидел, что теперь враг идёт плотным потоком: эллирам не хватило бы пространства, чтобы разогнаться и пробить такой строй.

— Не спешимся — они перебьют зверей! — догадался Тим.

В следующее мгновение нуониэль увидел, как правый фланг врага принял удар летучего отряда кочевников. Стремительные наездники с копьями и луками галопом врезались в пехоту, смяли её и рассеяли.

— AkRu Sharu! — закричал Паву, и ряд всадников снова пошёл в атаку.

Тимбер снова зажмурился, но тут же открыл глаза. Эллир под ним пал, а сам нуониэль свалился в пыль и лужи бурой крови. Сильно ударившись о стену, он увидел, как кочевников рассеяли и по одному бьют копьями.

Поднявшись, он увидел летучий отряд. Однако стрела из полусотни эллиров не ударила по бегущим на Тимбера варварам, а устремилась в степь, откуда на городище двигалась конница врага: почти две сотни скакунов чёрной тенью поглощали землю под собой. Сквозь крики нападавших слышался глухой рокот копыт. Крохотный летучий отряд серошерстных эллиров отчаянно скакал на дикую чёрную волну, затопляющую весь склон низины.

Поняв, что вокруг нет своих, Тимбер побежал назад. Плотный ряд копейщиков впустил его и сомкнулся, встав в оборону у низкой стены. Заметив, как группа кочевников хватает из кучи сбитые в щиты тяжёлые доски, нуониэль поспешил на помощь. Он и ещё трое потащили один из щитов к стене. Защитники там уже окропили свои копья в красный цвет.

Только группа Тимбера установила свой щиток у линии камней, как в деревянную защиту застучали стрелы. Кто-то вытолкнул Тимбера из-под щита и занял его место. Не успел нуониэль опомниться, как его потянули назад. Он побежал. Не прошло и минуты, а они снова несли очередной щит к южной стене.

Одному из носильщиков стрела пробила ногу. Щит мгновенно стал тяжелее. Останавливаться — не вариант! Тим, взмокший, разбитый ушибами и ссадинами, дотащил оборонительный заслон до места. Обессиленный, он упал навзничь. Глубоко вдохнув, Тим захлебнулся пылью.

Откашлявшись он увидел, как лучники с угловых башен осыпают стрелами врагов на южной стене. Ряды копейщиков взорвались радостным воем: врагов проклинали, славили бога Ру Шару.

Подбежал Ману. Он помог Тиму подняться и потянул за собой на западную стену. Всучив в руки Тима колчан и лук, он указал ему на место у бойницы. Только нуониэль приблизился к щели меж камнями, как все вокруг радостно закричали. Лучники смеялись. Некоторые весело стреляли навесом. Выглянув на врага, Тим увидел, что тот отступает.

— Низ! Низ! — услышал он взволнованный крик Канго. Главарь кочевников, залитый кровью с ног до головы, бежал по стене, хватал людей за плечи и вдавливал в пол.

— Щиты вверх! — раздался голос на угловой башне.

Тимбер прижался к стене. В каменный пол у его ног ударила стрела. Металлический наконечник разбился, и из него посыпались искры. Затем упала ещё стрела. И ещё. Десятки стрел зазвенели по камням. Слышались глухие удары по деревянным щитам и мосткам. Тим прижимал к себе ноги, сжимался в клубок, съёживался. Нуониэль уже был готов взорваться, как увидел, что люди вокруг поднимаются и ликуют. Вскочив на ноги, он глянул в степь. Там, летучий отряд эллиров врезался в ровные прямоугольники лучников. Сотни стрелков смешались и начали расползаться, забыв о приказе стрелять. Серошерстный многокопытный зверь, увенчанный рогами словно ёж иглами, летел по степи, разбивая стройные ряды противника. За летучим отрядом тщетно следовала чёрная кавалерия варваров. Грозная конница заметно отставала в скорости. Те жеребцы, что могли бы догнать эллиров, не решались вырываться вперёд и драться с лихими кочевниками в одиночку.

— Это Инош! — закричал кто-то. Люди на стенах взорвались именем юного кочевника.

— Марук пал! — кричали вокруг. — Инош ведёт бой!

Тим глянул на Канго. Открыв рот, главарь тревожно наблюдал за движением отряда.

От шатров неприятеля к городищу в низине потянулись две линии. Люди с тяжёлыми щитами и длинными копьями, двумя стенами отрезали подходы к распавшимся отрядам лучников с правого и левого флангов. Летучий отряд едва успел выскочить из западни и уйти вдаль. И хоть атака Иноша и положила почти сотню варваров, не менее четырёх сотен луков снова собрались в ровные прямоугольники. Теперь, с защитой по флангам, стрелкам стали не страшны всадники кочевников. Чёрная конница горцев также собралась в кулак и поспешила за назойливым Иношем.

На склоне низины показались тёмные ряды свежих бойцов. Они медленно спускались к городищу, всасывали в себя разрозненные группы атакующих из первой волны, проходили сквозь прямоугольники стрелков и, набирая скорость, устремлялись под стены Твердыни.

— Уходите! Прочь! — закричал Канго, отгоняя всех с правой стороны от главных ворот.

Тимбер вскочил и побежал вниз во двор. Навстречу ему и другим лучникам бежали люди с ящиками. Они несли камни и собранные во дворе недогоревшие снаряды неприятеля.

— Все сюда! — услышал Тим зов Паву. Великий воин стоял у ворот и широкими жестами звал подмогу. — Навались! Сейчас вдарят!

Нуониэль кинулся к воротам. В руки ему всучили копьё. Меч пришлось бросить. Тимбер вошёл под тёмную арку. Сверху, от возни на стене и мостках, в глаза сыпался песок. Под потолком в углу, держась невесть как за верхнюю скобу ворот, сидел человек. Тимбер узнал его — это был один из колесовых, с которым они тащили дольмен от карьера.

— Готовься! — кричал он, глядя в щель и жестикулируя свободной рукой. — Ещё! Ждать! Давай!

И все с ором навалились на стену. Тимбер обнял копьё и телом надавил на тех, что стояли перед ним. В следующий миг раздался мощный удар, от которого заложило уши. Тело нуониэля отбросила на добрый аршин назад.

— Давай! — снова заорал колесовой под потолком.

Все рванули вперёд. В этот раз Тимбер оказался ближе к вратам. Следующий удар оказался не таким мощным.

Из-за двери слышались истошные крики, возня и стоны. Тимбер, слушая команды колесового, что было мочи напирал плечом на шершавые брусья. Заметив, что ноги скользят, Тим посмотрел вниз. Из-под двери густо затекала почерневшая от грязи и песка кровь.

— Навались! — заорал командир. На Тимбера надавили.

Ворота качнулись. Что-то большое треснуло.

— Ещё раз! — протяжно крикнул колесовой, но люди плохо отреагировали. Навалился только первый ряд.

Удар!

В глазах потемнело. Ноги подкосились и Тим на мгновение лишился слуха. Выронив копьё, он повёл рукой. Его поймали и вывели из-под арки. Нащупав стену, нуониэль склонился, а потом и вовсе рухнул на колени. Его стошнило. Левое плечо сильно болело. Осмотревшись, он увидел, как от врат выносят потерявших сознание кочевников.

Собрав остаток сил, Тим подобрал свой меч и встал. Сделав несколько шагов, он оказался на дворе городища. Здесь сражались с прорвавшимися через южную стену.

Рядом издали боевой клич. Тим повернулся и увидел, как на него несётся бородатый горец с топором. Взмахнув мечом, Тим неловко отбил удар, но сам тут же упал. Пока он поднимался, какой-то кочевник проткнул атакующего копьём.

Едва удерживаясь на ногах, Тим взял меч обеими руками и приготовился драться. Пробегающие мимо кочевники задели его, и нуониэль вновь повалился в грязь.

Когда Тимбер открыл глаза, он обнаружил, что лежит у стены крепости. Воздух показался очень холодным. По двору бегали кочевники. Кто-то помогал раненым, иные спешили на стены. Мелькали белые мечи, эллиры с окровавленными боками бесцельно носились кругами. Сверху падали редкие стрелы.

В лицо ударила струя воды. Тим фыркнул.

— Живой? — спросил Ману, дав нуониэлю пощёчину. — Беги на стену! Сейчас они прорвутся!

— Сколько я спал? — спросил он, но Ману лишь потянул его за руку и поставил на ноги. Всучив ему меч, кочевник поспешил помогать другим раненым.

Тимбер пошатнулся, но всё же нашёл силы бежать. Сначала он кинулся к воротам, но обороняющиеся там стали махать ему, чтобы спешил наверх. Тим повернул к ступеням и увидел, как низкая южная стена превратилась в высокую баррикаду из камней, оленьих рогов и тел погибших. Несмотря на это, кочевники едва сдерживали натиск.

От ударов тарана по вратам ритмично содрогалось всё вокруг. Тим взошёл на стену, усыпанную телами кочевников и варваров. По камням стекала кровь. Грязные люди копошились у бойниц, вяло отбиваясь от обезумевших и полных сил варварийцев.

Человека перед Тимбером проткнули копьём. Доблестный кочевник схватился за оружие врага и не дал тому вытащить его. Преодолевая боль, он подался вперёд и вместе со своим убийцей повалился под стену.

Бойница перед Тимом осталась открытой. Нуониэль увидел, как снизу к ней подползает рычащий варвариец. Вот он взялся за камень и подтянул себя по пояс. В руке у него блеснул топор. Тим направил на врага остриё меча.

Над битвой раздался оглушительный зов горна, привлёкший внимание каждого. На южном крае низины, на фоне багровеющего неба, показались силуэты трёх десятков всадников. Высокие пики их венчали длинные чёрные хоругви. Одинаковые как на подбор доспехи блестели светом остывающего дня.

Горн вновь запел. Блеснули копья. Всадники клином помчались в низину прямиком на линию пехоты, которая защищала лучников и нападающих от летучего отряда Иноша.

Тим приготовился сражаться, но враги стали спускаться с лестниц. Варварийские десятники кричали и подгоняли воинов, чтобы те спешили на помощь к оборонительной линии.

Присмотревшись к всадникам, Тимбер различил на щитах белый обоюдоострый топор: дом борянина Варийя Гайлина из Мидверграда.

Стройный клин кавалерии легко пробил оборону варварийцев и пошёл крушить всех на своём пути.

— Безумец с полудня выбрал верную сторону! — загоготал подбежавший к Тимберу Канго. Грязное лицо кочевника сияло радостной улыбкой. Он хлопнул нуониэля по плечу и крепко обнял.

— Враг! — закричали люди, указывая за южную стену. Оттуда, на отряд Вария шла почти двухсотконная кавалерия конунга Огневолосого.

— Они его сомнут! — ужаснулся Ману, появившийся из неоткуда.

Но на чёрную волну вражеской конницы с небес, свистом рассекая воздух, спикировали йосан Кирэя Эуана. Сам стайник шёл первым и мигом пронзил белёсым копьём сразу двух наездников.

Люди на стенах трясли оружием над головами и радостно выкрикивали имя короля Аханиэя. Восторженные возгласы подхватили и нападающие, когда наперерез чёрным крылатым воинам вылетела стая Туканиэя. Дюжина копейщиков, ведомая коварным принцем, ввязалась в воздушный бой. Сражение у стен почти прекратилось: все наблюдали за небесным танцем чёрных бестий. Ратники Кирэя отбивались от атак сверху, и пикировали вниз на всадников. Чёрная конница тем временем прорезала ряды атакующих и стрелков: она спешила догнать отряд Вария. Заморский гость уже потерял двух товарищей. Разделив своих людей на три группы, он ловко лавировал между врагами, переходя с правого фланга на левый.

Добравшись до противоположной защитной линии, он атаковал её сзади. Варвары не успели развернуться и понесли серьёзные потери. Сам же Варий вывел людей в открытую степь и соединился с летучим отрядом под предводительством Иноша.

С неба упали несколько чёрных тел. Кто погиб в воздушном бою, Тимбер не понял.

Снова раздались глухие удары по воротам. Стены задрожали. Враги вновь ринулись штурмовать бойницы.

— Гляньте! — закричал Ману, и побежал на правую башню западной стены. Канго хлопнул по плечу Тимбера и кинулся следом. Нуониэль не отставал.

Ману и Канго бежали впереди и успевали помогать обороняющимся убивать врагов. Тимбер же лишь уворачивался от падающих тел.

Когда они вбежали на башню, Тим увидел, что люди Вария и летучий отряд, от которого осталось чуть больше половины, остановились на склоне низины. Громадная кавалерия врага собиралась в кулак, готовясь нанести по ним решающий удар. За кавалерией строилось новое войско, вышедшее из палаточного лагеря. Две или даже три сотни копейщиков готовились помочь кавалерии сразить назойливых скакунов.

— Им конец! — схватившись за волосы, взвыл Ману.

Раздались крики десятников, и чёрная кавалерия пошла в бой. Пустая земля между сводным отрядом и варварийцами начала быстро умаляться.

— Отходят к подлеску, — заметил Канго. — Зачем?

— Какая разница! Их, считай, больше нет! — отчаянно вздохнул Ману.

Тим всмотрелся в подлесок и редкий ельник за всадниками. Острый взгляд нуониэля различил движение, скрытое от прочих за колючими кронами невысоких деревьев.

В следующее мгновение из леска выскочил белый медведь. На нём верхом сидел человек с длинным копьём. Следом появилось ещё два десятка медведей с наездниками.

— Хокогу! — вскинув руки вверх одновременно закричали Канго и Ману.

— Двадцать воинов! — рассмеялся Ману и кинулся обнимать друга. Затем они оба набросились на Тима, но быстро вернулись к наблюдению за сражением.

А воины на медведях прошли сквозь всадников Вария и эллиров Иноша, и устремились прямиком на почти две сотни конников врага. Увидев решимость северян, Варий и юный кочевник ринулись следом.

Когда белые хокогу врезались в чёрную волну, они даже не замедлились. Одного удара медвежьей лапой хватало, чтобы насмерть свалить лошадь. Копья у хокогу были гораздо длиннее варварийских. К тому же воины севера быстро метали сулицы, показывая чудеса меткости.

Мощные белые хищники разбили строй кавалерии. Наездники Вария и Иноша начали славную охоту за раздробленным врагом. Однако триумф продолжался недолго: медведи налетели на пехоту и увязли в нескончаемом войске копейщиков. Поредевшая чёрная конница снова собралась позади сводного отряда. И пусть варваров в седле осталось чуть больше полусотни, Варий и Инош уступали им числом.

— Как же их много! — ужаснулся Ману, оглядывая пространство между вратами и лагерем из серых шатров на краю низины.

Тимбер приблизился к бойнице. Он увидел сотни орущих горцев, сотни стрелков, бьющих навесом. Белые точки — медведи — превратились в больших красных чудовищ, тщетно силящихся убить нескончаемый сонм варваров. От летучего отряда осталась примерно дюжина. Эллиры неслись между вражьих рядов, насаживая на рога одиночек, решившихся выйти на открытое пространство. Копейщики Вария держались вместе. Тиму показалось, что они перестали нападать и просто стараются не попасть в окружение.

— Стена! — закричал Канго, когда на дворе городища зазвучали рожки.

Последнее, что видел Тимбер, это как на медведей с небес пикируют феи. Спускаясь, он столкнулся с Уленем: бывший разбойник тащил на башню вязанки стрел и новые луки. Человек узнал его и добродушно улыбнулся. Висок у него был в крови, а руки, забинтованы грязными тряпками.

— Вперёд! Вперёд! — звал за собой Канго, уже спустившийся на двор.

Тимбер сбежал вниз по лестнице, чуть не сбив с ног Канго и Ману. Они встали как вкопанные и с ужасом наблюдали за происходящим. От южной стены врассыпную бежали кочевники. Неосёдланные эллиры носились среди людей, задевали друг друга рогами, врезались в стены, в груды тлеющих шатров и хижин. На баррикадах южной стены, на фоне тускнеющего багрового неба, возвышались силуэты врагов: стрелки, горцы с круглыми щитами, копейщики. Но выделялись среди них около десятка рослых воинов в светлых плащах или пыльниках. У каждого из них было по два длинных меча. Двигались они медленно, и быстро расправлялись со всеми, кто рисковал приблизиться к ним.

— Белые Саваны! — ужаснулся Ману.

— Бежим! — закричал Канго и рванул к крепости.

Тимбер словно зачарованный наблюдал за изящными, выверенными движениями Белых Саванов. Нуониэль не заметил, как Канго и Ману добрались до входа в крепость и зазывают с собой всех, кто оказался рядом.

— Паву! Уходи со стен! — услышал Тим.

Могучий Паву принялся гнать людей к ступеням во двор. Тимбер заметил, что стрелки на башне не реагируют на приказ отступать. Он побежал вверх по лестнице. Только он коснулся плеча Уленя, как шальная стрела вонзилась в глаз немому бедняге. Улень Болтун упал замертво.

Тимбер замер в нерешительности. Убегающие схватили его под руки и спустили с башни. На дворе тем временем всё изменилось: Белые Саваны и те, что шли с ними, дошли до крепости. Канго пришлось запереться внутри. Паву с жалкой кучкой людей старался поймать испуганных оленей, а через пробитые врата внутрь саранчой влетали десятки разъярённых варварийцев.

Паву удалось оседлать тяжеловеса Элека. Рёв великого зверя заставил прочих эллиров собраться вместе. Люди, отбиваясь от настигших их врагов, прыгали в седло.

— Путь! — заорал Паву и повёл Элека по двору к южной стене.

Тимбер приметил свободного эллира и побежал к нему. В следующее мгновение на зверя запрыгнул кочевники. Тим остановился, но в шею кочевника тут же вошла стрела, и несчастный рухнул наземь.

Тимбер занял его место и примкнул к отступающим.

Паву мчался первым. У него на пути встал Белый Саван. Один меч он поднял над головой, а другой выставил вперёд и присел, будто готовясь к прыжку. Тяжеловес Элек мотнул головой, и ветвистые рога «зачерпнули» жалкого человека, проткнув его мягкое тело. Белый Саван отлетел не менее чем на десять аршинов. Окровавленный труп разбился об острые камни.

Следуя за остальными, Тимбер преодолел баррикады южной стены и оказался в степи на склоне низины. Рядом кружились пять или даже шесть десятков кочевников: они роились вокруг Элека, хозяин которого ещё не решил, что же делать.

Тим увидел край низины — пустой, тихий и спокойный. Ветер тревожил высохшие травинки, холоднеющий закат расплескал по небу пурпурные краски.

«Что я делаю здесь? — пронеслось в голове нуониэля. — Я бесполезен! И опять думаю о себе! Снова о себе!»

Потянув за уздцы Тимбер развернул эллира и увидел, как в Твердыне добивают оставшихся на стенах и во дворе. К крепостной двери подтаскивают таран. В степи йосан терзают оставшихся медведей, а сотни лучников и нескончаемая пехота варваров топчет и жмёт копьями отряды Иноша и Вария. Кирэй и его феи беспомощно парят высоко над битвой, не решаясь приближаться к вражьим лучникам. И самое страшное: прямо на них, на тех, кто только что в последний момент выскочил из павшего городища, галопом неслась чёрная конница. Пять десятков обезумевших от битвы всадников направили свои почерневшие от крови копья на ещё живых эллиров и людей. Тимбер различил алый блеск заката на копьях врагов. Толстый слой крови неровно запёкся на остриях и сам стал острым. Теперь он походил на грубо-обколотый чёрный агат башни Алиэпато. Алые блики пёстро играли на десятках шипах из этой каменной крови. Земля под ногами задрожала. В нос ударил запах конского пота и слюны.

«Бежать!» — придумал Тим и тут же засомневался. «Зачем? От чего? Куда? Бросить Канго? Бросить всех? За что я здесь умру? За дружбу? Но друзья бы хотели, чтобы я жил!»

Внезапно Тим почувствовал, что истощён. Сил не осталось. Голова пошла кругом. Уши заложило от волчьего воя. Сотни волков выли, рычали, скулили.

Тимбер коснулся лба и щеки. Он пытался стереть кровь Белки с лица, но почему-то ничего не выходило. Йотгрек убил Белку копьём, и кровь течёт на лицо… Почему не получается стереть её?

«И почему они всё ещё воют? — подумал Тим, глядя на конницу врага. — Они ведь умерли!»

Обернувшись, Тим увидел на краю низины буанзу. Потом второго. Красные волки появлялись из-за склона и бежали вниз. Нуониэль различил среди них и серых южных волков. Стая росла, множилась, разливалась по низине бесчисленным потоком хищников. А на фоне неба показались хрупкие фигуры в широких соломенных шляпах. Облачённые в лёгкие мантии, десять человек размахивали посохами, повелевая живыми волчьими волнами.

И вот на склон взобрался чудовищных размеров зверь. В пять раз крупнее самого большого белого медведя, шире тройки лошадей и тяжелее ползущего дольмена волк медленно влез на край низины. В клокастой шерсти чудища застряли грязь, трава, камни и ветки. Некоторые из них так долго были там, что проросли кустами и деревцами. На холке, держась за длинную шерсть, сидела вожатая Стаи Волка Рика Оксали.

Дева встала во весь рост, воздела к небу посох и прокричала заклятье на неведомом языке. Чудище под ней топнуло передней ногой и зарычало. Рокот сотни драконов, тысячи тигров и тьмы бешеных собак был бы заглушён этим горластым громом.

Гигант встал на дыбы, и в два прыжка оказался рядом с отступившими из городища кочевниками. Врыв в землю когтистые лапы, волк-гигант вновь зарычал.

Конница врага смешалась: звери гарцевали, несли, скидывали всадников. Разбегающиеся варварийцы бросали оружие, щиты и шлемы.

— Фирдир! — выкрикивали они в ужасе. — Пожиратель богов! Великан!

Тим увидел, как Паву, на своём тяжеловесе подкатил к Рике. Казавшийся ранее грозным животным Элек выглядел ничтожно-маленьким и хрупким на фоне питомца вожатой.

— Бой ярости варваров! — закричала Рика, глядя на Паву. Тот воздел белый меч над головой и ответил протяжным: «Бо-о-й!»

В следующее мгновение Рика взглянула на Тимбера. Нуониэлю показалось, что она едва-заметно, кивнула ему. Тим поднял меч и крепче сжал уздцы.

Зверь вожатой сорвался с места и кинулся на неприятеля. Он не рвал их пастью, а просто топтал тяжёлыми лапами. Тела людей разрывало на части под когтями, размером с человеческую руку.

Тим, Паву, Варий Гайлин и Инош сомкнулись в едином строю и двинулись вслед Рике. Над головами у них появились феи стайника Кирэя. Наездники хокогу на белых медведях стали пробиваться к новому объединённому отряду. Сотни волков, обгоняя эллиров, мчались вперёд; пасти их пенились слюной.

Враг собирался в группы и ощетинивался копьями, но это не спасало их. В сгущающихся сумерках прямо перед глазами варварийцев из ниоткуда появлялись женские силуэты, мерцающие радужным светом. Ослеплённые дриадами и ветридами, вороги промахивались по нападавшим, падали, отбивались от группы.

Силён оказался натиск совместных сил. Через полчаса Рика спрыгнула со своего зверя. Огромное чудовище метнулось на двор Твердыни и в два счёта разорвало сразу трёх Белых Саванов. Все, кто видели это, тут же кинулись бежать прочь через южную стену.

Вскоре двор снова заняли кочевники. Паву завалил вход камнями. Варий и его люди встали на баррикадах, а Кирэй со своими феями сидел на угловых башнях, готовый подняться в воздух в любой момент. Союзницы рассаживали серых волков в ряд. По степи за стенами Твердыни бегали стаи красных буанзу, нападая на всех подряд.

Тимбер полулежал на ступенях, ведущих на стену. Уставший, опустошённый, неспособный ни о чём думать, он уставился на белый клинок меча, который так никого и не сразил.

Послышалось робкое ликование: это кочевники приветствовали Канго, выходящего из крепости. Подле Тима воздух шевельнулся, и возникла призрачная фигура Янфы. Она некоторое время наблюдала за тем, как верные люди обнимают Канго.

— Так много света, — задумчиво произнесла она.

Возле Янфы появились ещё дриады и ветриды. Возникла и фигура вдвое крупнее прочих. Она сияла насыщенными радужными цветами, а с её волос ниспадали и исчезали образы золотых кленовых листьев. Великанша взглянула на Тимбера. Он невольно встал и вежливо поклонился.

Не успел Тим придумать, что сказать, как к нему подбежала вожатая Рика Оксали.

— Надо спешить! — деловито выпалила она. — Вот-вот взойдёт Гранёная Луна: волки будут неуправляемы!

— Вас я ожидал увидеть здесь меньше всего, — поклонившись, ответил ей Тимбер.

За Рикой появились союзницы. Тимбер сразу узнал Лиридию.

— Тропа в эти края и впрямь длинна и полна опасностей, — сказала лиственничная нуониэлька. — Мы нашли вас только благодаря королеве Анари.

Лири, Рика и остальные союзницы поклонились радужной дриаде великанше. Та ответила гордым молчанием.

— Мы снова часть лесного посольства, — сказал Рика, подойдя к Тимберу.

— Посольства уже нет, — опустив взор ответил Тим.

Союзницы переглянулись. Рика подняла факел и осмотрела посла. Из-под рваных доспехов кочевника виднелись тряпки, отдалённо напоминающие парадную мантию. Веточки на левой половине головы срезаны почти под корень. Остальные поломаны и спутаны. Лицо посла в кровавой грязи, а взгляд потухший.

— Йосан нет, — продолжил Тим. — Ничего нет.

Он снова сел на ступени. Рика тревожно посмотрела на своих спутниц. Те лишь пожали плечами.

— Ты был в пути целый год! — возмутилась Лиридия. — Наша стая пошла против Совета, чтобы добраться до тебя! Ты говорил с королём Аханиэем? Он даст войска?

Тимбер хлопнул себя по коленям и резко поднялся. Он подошёл вплотную к Лири и схватил её за грудки.

— Нет никакого короля! — зарычал он ей в лицо.

Взволнованные союзницы наставили на Тимбера боевые посохи. Однако Тим лишь устало глянул на них. А когда он шагнул в сторону ополчившихся девиц, те робко отступили.

— И, если хотите знать, Аханиэй не дал войска! И я потерял все драгоценные подарки. Грамоты посла у меня также нет. Сейчас я занят тем, что помогаю другу не потерять своих оленей.

— Сейчас надо покинуть это место! — затараторила Рика. — С остальным разберёмся позже!

— Мы ни с чем разбираться не будем! — гневно буркнул на неё Тим. — Потому что нет никаких «мы»!

— Нуониэлька права! — раздался голос дедушки Чу. Он появился из мрака вместе с Канго и Кирэем. Союзницы в страхе спрятались за спиной вожатой.

— Тхео! Колдун! — зароптали они друг дружке.

— Луна лишит разума зверей, — продолжал Чу.

— Она лишит разума Суйоке Дзю! — строго произнесла Рика, указав на своего громадного питомца, возвышающегося на мостке над заваленным проходом в городище.

— И оставшимся четырнадцати медведям! — добавил подошедший хокогу Шош.

— Гранёная Луна даст силу Горни! — сказал Чудодей. — Это колдун в стане варварийцев! Мы проиграли эту битву!

— У нас сотня человек, летающие воины и дикие звери, — бодро заявил Варий. — И женщины-духи здорово мешают врагу. Мы сможем сдержать этот город!

— Ты не ведаешь силы тхео! — пригрозил Варию пальцем Чудодей. — Он видит страхи людей и воплощает их наяву.

— У нас есть оружие! — уверенно заявил Канго, обнажив свой маленький изогнутый меч.

Чудодей посмотрел на тёмный клинок и алый камень в навершии.

— У вас есть оружие, — устало вздохнуло старик. — И всё же, женщинам стоит покинуть это место.

— Я согласен с Чу, — произнёс стайник Кирэй. — У меня осталось шестеро воинов. Кто отомстит принцу Тэкалиэю, если мы все погибнем? Сегодня я пытался поймать его в бою, но наглец прятался за спинами своих людей. В большом сражении он ускользнёт от меня. Мы готовы отвезти лесных женщин в безопасное место. Справимся за два захода.

В центр вышел хокогу Шош и сказал:

— Коль мы сейчас же выступим, то сможем увести медведей на безопасное расстояние. Мы отпустим их и постараемся не потерять из виду. Утром, когда Луна уйдёт, мы оседлаем их и вернёмся к Змеиному морю.

— Если летающие ратники, нуониэльки и белые медведи уходят, то и моим людям тут делать нечего, — гневно произнёс Варий. — Семеро моих людей уже пали смертью храбрых. Жаль, всё это напрасно!

Он плюнул на землю и спешно покинул собрание.

— Это бессмысленно! — завопила Рика. — Как мог ты всё испортить?!

Вожатая рвала и метала. Молодые союзницы касались её плеча, брали за руку, но Рика продолжала буйствовать.

— Тебе доверили наши леса! Тебе доверили титул! Дары! Ты ничего не добился! От тебя нет толку! Мы вернулись за море, собрали Стаю и прошли пешком через полсвета! Ради чего?! Ты не посол! Никогда им не был! Ты — никто! Ты — бесполезный!

— Хватит! — закричал Канго. — Кирэй, унеси женщин! Конник, тебе благодарность за бой! Шош, я не забуду и вклад твоего народа. Остальные — в крепость.

На этом все разошлись. Рика и Лири улетели первыми. Варий увёл свой отряд на юг, а хокогу скрылись в северном леске. Двор городища опустел. Потом Кирэй забрал оставшихся союзниц.

— Тим! — окликнул Канго. Он стоял у двери в крепость. Все остальные уже спрятались внутри.

Нуониэль посмотрел в небо. Кромка далёкого горного хребта сияла белым заревом — Гранёная Луна должна была вот-вот выйти на небосвод. По стенам Твердыни двигались неясные фигуры духов.

Янфа стояла среди пожарищ, усыпанных телами людей и оленей. Дым от головёшек огибал её бестелесную сущность, будто тончайшая ситцевая ткань на ветру. Подле дриады, переливаясь цветами радуги, возвышалась крупная, но женственная фигура королевы Анари.

Кочевник и дриада молча смотрели друг на друга до тех пор, как белый свет Гранёной Луны не упал на страшного зверя Суйоке Дзю, возвышающегося над заваленным проходом. Глаза гиганта блеснули отражением луны. Он взвыл. Сотни волков и буанзу вторили ему.

Осматриваясь, Суйоке Дзю остановил свой хищный взор на Канго и открытой двери.

— Время прощаться, — произнесла королева Анари.

Янфа устремилась к Канго, но чудовищный волк уже спрыгнул на двор. Тимбер втащил кочевника в тёмный проход и захлопнул за ним дверь. Янфа приблизилась ко входу и протянула вперёд руку. Её ладонь коснулась брусьев. Янфа остановилась и взглянула на свои пальцы. Пошевелив ими, она кинула взор на дверь. Ладонь дриады оставила на ней влажный отпечаток, как если бы это коснулся человек.

Волк Суйоке Дзю подбежал к Анари и, встав на дыбы, приготовился раздавить её. Королева раскинула руки, издала неестественный визг и влетела в грудь чудовища.

Суйоке пошатнулся и пал. Потом неведомая сила оттащила его по земле в сторону и подняла на ноги. Он зарычал, задрожал и упал замертво. Через мгновение из его грязной, засаленной шерсти с торчащими в разные стороны палками начал сочиться радужный свет. Затем тело зверя покрылось разноцветными листьями, горящими, словно пламя.

Волк-гигант, поднялся на ноги, отряхнулся. Сияя радугой он в один мах перепрыгнул западную стену и побежал на лагерь врага.

***

Аламир Пёс со своей женой сидели в шатре за трапезой и тихо о чём-то говорили. Блеклый свет жировых горелок лоснился на чистых овечьих шкурах, разложенных по полу. В шатёр заглянул человек и кивком головы попросил своего господина выйти.

Временное жильё Аламира находилось на дальнем краю лагеря. Пёс пришёл к Твердыне лишь со своим верным хирдом, не взяв ни единого рекрута из деревень.

Аламир окинул взором ночной лагерь. Костры освещали серые шатры, среди которых ходили люди. Часто слышались крики раненых и гулкий мужской плачь по погибшим.

Подле двух своих стражников, Аламир увидел две крупные фигуры. Оба облачены в пропитанные кровью саваны. Один из них стоял, а другой сидел, опираясь на руку товарища; скорее всего он был сильно ранен.

К господину подошёл человек с подносом. Аламир наполнил два бокала брагой, шагнул к гостям и вручил им напиток.

— Вас вроде, десять было? — спросил Аламир и вернулся, дабы налить и себе. Не дождавшись ответа, он добавил:

— Слышал, вы обещали конунгу взять Твердыню к ночи.

— Не многие выстоят против Фирдира — пожирателя богов, — ответил тот, что сидел.

— А скольких богов вы знаете? Пятерых? И сколько из них уже сожраны? Ни одного? Так, возможно, это не пожиратель богов?

— Не важно, — ответил второй Белый Саван. — Чудище мертво. А тебя желает видеть конунг.

— Так вы решили в посыльные податься? — съехидничал Пёс.

— У Худрагга с посыльными нет проблем, — ответил сидячий.

— Зато с кочевниками есть, — ответил Аламир, отдал человеку кубок и пошёл по ночному лагерю к конунгу.

Откинув полу и войдя в просторный шатёр, Аламир обнаружил там сидящего в полном одиночестве фея со шрамом.

— Неужели меня пригласили на военный совет? — пожал плечами Аламир и сел напротив принца Тэкалиэя.

— С чего бы им тебя не приглашать? — заплетающимся языком спросил йосан и поднял перебинтованной рукою кубок с настойкой из идэминеля. Осушив свою чашу, фей зажмурился и положил голову на стол.

— Ты у них вроде как мудрый, — добавил Тэк.

— По крайней мере за сегодняшний день я не потерял ни одного человека, — ответил Аламир, налив себе вина из запасов конунга. Вкусив изысканного напитка, Пёс удивлённо поднял брови и одобрительно кивнул на бокал.

— Да, — согласился фей, — Этот Огневолосый любит заморские штучки. Но позвал он тебя не горло мочить.

— Ещё бы! Меня зовут лишь тогда, когда надо решить проблему.

— Неужели! Может, и мою решишь?

— Тут нечего решать! — отмахнулся Аламир и, осушив кубок, громко бахнул им по столу. — Батя твой наломал дров, а остальные не смогли сделать так, чтобы ты почувствовал себя в своей стае. Здесь ты ни в чём не виноват.

Тэк удивлённо глянул на Аламира. Забинтованная рука потянулась к кубку с настойкой.

— Продолжай, — шепнул, будто выдохнул Тэкалиэй.

Аламир пожал плечами.

— Зря ты пошёл против советника Ингирэя, — закачал головою Аламир. — Он дельный мужик! Твоё предательство его подкосило.

Тэк внезапно стукнул кулаком по столу.

— Он первый меня предал!

— Брось! — поднялся Аламир подошёл к кубку с настойкой и помог фею наполнить бокал. — Ведь запретить все йосанские крылья — это его идея, а не твоя!

— Моя!

— И как теперь это узнать?

— Инги бы сказал, что это он придумал! Его слово против моего! И один из нас врёт! К тому же, один из нас мёртв! Как ты решишь такую задачу, законоговоритель?

— Я решу её таким образом, — и Аламир уселся на стол. — Ты — Тэкалиэй Адэго. Твоего отца звали Финэй Энитан. И деда — Энитан. И прадеда… Но ты присвоил себе имя дальнего предка — Адэго! Первого короля йосан в Симпегалисе! Семейное имя для тебя — не пустой звук! Такой, как ты не предложил бы уничтожить именные крылья, заменив их всех одним придуманным крылом Онихиона!

Аламир замолчал. Потом он взглянул на Тэка. Тот сидел, держа в руках наполненный до краёв кубок и смотря в пустоту перед собой.

— Ты знал, что она не была слепой? — неожиданно спросил Тэк.

— Да, — снова пожал плечами Аламир. — Выяснил лет десять назад: я был частый гость в монастырской библиотеке.

Аламир почувствовал, как Тэк коснулся его ладони. Удивившись, горец нахмурился и хотел отдёрнуть руку, но, заметив, как фей смотрит на него своими большими чёрными глазами, Аламир обошёл стол и подсел к собеседнику. Фей склонился к Псу и шепнул на ухо:

— Она не должна была умереть. Что-то случилось. Что-то плохое! Я опасался этого больше всего! И оно произошло! И это не ветковолосый. Точно не он, как все молвят. Тут иное! Иной!

Аламир нахмурился, а фей продолжал шептать:

— Кочевники называют его Горни. Ваши люди тоже стали использовать это имя, когда по деревням пошла молва о его появлении в горах. Он мудрее тебя, Пёс!

— Кто-то всегда оказывается мудрее и сильнее, — шёпотом ответил Аламир.

— Нет! Ты не понимаешь! Он сказал мне, что моя судьба не определена! Я либо возвышусь над всеми йосан, либо упаду с небес так, что больше не взлечу.

— Тхеоклемены известны своей хитростью. Горни тебя задурил!

— Он меня задурил, — выдохнул Тэк. Голос его дрожал, а крупные чёрные глаза налились слезами. — Я и впрямь возвысился! Ведь все теперь мертвы, а я ещё дышу! Чем не величие?! Я лишён всего! Как и всегда. У меня не было своего крыла… Аниоэй не могла быть моей… Даже имя моё презирали! А Инги… Инги был моим единственным другом. Учителем! Он предал меня, Аламир! Крыло Онихиона придумал я. Когда Инги предложил мою идею королю, я не выдержал! А его племяш-выскочка запетушился и кинулся в бой! Зяблик! У него было всё! Его дядя — советник! Дирай, умеющий колдовать ветки! Кирэю под командование дали башню! Ему позволили охранять Аниоэй! Они собирались отдать её ему! Этому зяблику всё подносили на блюдечке! С рождения!

— Он заступился за честь дяди, — погладив фея по сложенному крылу, сказал Аламир. — Разве можешь ты судить его за проявление чести?

— Он меня предал! — зарычал Тэк.

— Если тебя кто и предал, так это Инги! Может бы и король Аханиэй. И уж точно твоё доверие предал тхеоклемен Горни. Стайник Кирэй тебе не враг.

Тэк резко повернулся к человеку, схватил того за грудки и указал на свой безобразный шрам.

— Видишь?! — шипел он, скрипя зубами. — Видишь?!

Аламир грубо схватил его за руку.

— Он тебя не убил! — хмуро шепнул Пёс. — А мог бы! Сам подумай: что ему мешало? Кто бы встал за тебя?

В шатёр вошёл конунг Худрагг Огневолосый. Увидев фея и Пса, он раскинул руки и улыбнулся.

— У меня в гостях самый мудрый муж и самый сильный фей! — засмеялся он, подошёл к столу и отпил вина сразу из кувшина.

— Он рассказал тебе? — обратился конунг к Аламиру. — Нет? Этот чёртов Фирдир загорелся каким-то волшебным огнём и твёрдо решил отправить нас всех на тот свет! Но вонючая псина и до лагеря не добежала! Тэкалиэй и его стая пригвоздили мерзавца к земле копьями! Ещё бы! Сволочь ни черта не видела во тьме! Тем более над собой! Славная победа! Хотя, я бы предпочёл пленить чудище!

— С каких пор конунг Худрагг Огневолосый берёт пленных? — поинтересовался Аламир.

— Особенные гости меня всегда интересовали! — крякнул Худрагг, расстегнул кирасу, пододвинул трон к столу и бухнулся на него.

В шатёр вошёл дядя Аламира Йотгрек, двое выживших Белых Савана и тхеоклемен.

— Тысяча мёртвых, — доложил Йотгрек, шлёпнув на стол свою нечищеную после битвы секиру. — Полтысячи раненых. Конница разбита.

— Оленеводов осталось меньше сотни, — махнул рукой конунг Худрагг. — Нас — более тысячи! Да и волки их ночью погрызут. Может, и Фирдир кого убил среди них. Шестеро фей ещё в строю. И двое Саванов.

— Не стоит недооценивать кочевников, — буркнул один из мастеров боя с двумя мечами.

— Это у вас такая поговорка новая появилась? — засмеялся конунг. — Плевать! Я одержу победу!

— Ты уже проиграл, — тихо заметил Аламир.

Конунг нахмурился, подался вперёд и опёрся локтем на стол.

— Разве ты имеешь право голоса, Пёс? — прикрикнул Худрагг. — Ты ведь не бился с нами сегодня!

— Не хочешь меня слушать — не зови на совет! — спокойно ответил Аламир. — А позвал — слушай! Тем более, тебе некому здесь доверять, кроме меня. Белые Саваны — из Раумари. Они не горцы и пришли лишь по приказу Совета. Фей ненавидит нас не меньше, чем своих собратьев! А мой дядя хорошо чувствует себя лишь на поле брани, но не над ним. Он не видит всей картины. А картина дрянная: за день ты потерял половину самого большого войска варварийцев за всю историю нашего народа. А что завтра? Снова пойдёшь в атаку? Даже если ты сравняешь эту Твердыню с землёй, ты понесёшь потери. Сколько ещё человек ты готов оставить в степи? Сотню? Если кочевники станут биться до последнего, то сотни не хватит! Три? Пять? А сколько умрут по дороге домой? Если кочевники выйдут в степь и нападут на тебя в пути? А если нападут матры? Тебе повезёт, если отделаешься ещё лишь сотней трупов. Ты готов вернуться в Ригнунтверд с четырьмя сотнями? Готов расстаться с теми, что пришли к тебе из Раумари? Думаю, это будет примерно половина. Дашь завтра бой — останешься с двумястами воинами. Считаешь, это будет победой?

Конунг звучно выдохнул, опустил голову, забарабанил пальцами по татуированной пламенем лысине.

— Ты обещал мне победу! — зарычал недовольный правитель.

— Я? — удивился Аламир.

— У нас был уговор! — продолжал скалится Худрагг Огневолосый. — Я отдаю тебе глаза этой твари, а ты даруешь победу над кочевниками! Я свою часть выполнил!

— Ты сделал своё дело, Отражение, — глухим басом отозвался тхеоклемен, стоящий у входа в полумраке: света каганцов едва хватало столу. — Прочее не имеет значения. И всё же, я слишком долго создавал тебя, Худрагг. Это было непростое заклинание. Будет жаль отдавать тебя в лапы отчаянию. К тому же, многие стали забывать, насколько мы сильны. Время напомнить, чего действительно стоит бояться.

— Мы знаем, чего стоит бояться, старик! — дерзко заговорил Йотгрек, взяв со стола свою секиру. — Бояться надо врага, который заучил тысячу ударов!

Тхеоклемен откинул полу шатра, открыв взорам присутствующих ночной мрак. Ноги людей обнял холодный воздух.

— Завтра на рассвете Твердыня падёт, и ты не потеряешь ни единого человека.

Старик почти вышел, но, в последний момент остановился и, посмотрев через плечо на конунга добавил:

— Бояться надо того, кто разучивал один удар тысячу раз.

***

Тимбер сидел в маленьком закутке на одной из лестниц внутри крепости. Каменный пол, потолок и стены без единого окна давили шершавой и холодной чернотой. По проходам тихо завывая гулял ветер. Восковая свеча догорала.

Появился Канго.

— Не спится? — спросил кочевник, присаживаясь рядом.

— Когда я жил в пещере, — ответил Тим, — я боялся, что камни обрушаться на меня и задавят. Я не хотел признаваться себе в том, что боюсь такой чепухи. Всё время говорил, что в мире полно более страшных вещей. Теперь мне кажется, что бояться вообще не стыдно. И не важно, что это — камни или чудовища.

— В моём случае, это одно и то же, — усмехнулся Канго.

— Камни, похожие на abubu? Я помню, как ты рассказывал мне!

— Когда я был маленьким и мы шли в каменистых краях, мне казалось, что ночью камни треснут и из них выскочат чудища.

— Кин! — закивал с пониманием Тимбер. — Собакоголовые люди с болот умеют налеплять друг на друга грязь, засушивать её и маскироваться под камни. Они часто делают так засады на наших воинов.

— Теперь нам нечего бояться! — вздохнул кочевник и стал рассматривать красный камень на рукояти изогнутого меча.

Утром кочевники вышли из крепости и осторожно поднялись на стены. Они увидели, что степь пуста: лишь небольшая группа варварийцев стоит на склоне низины. Острый глаз Тимбера различил Аламира, крупного Йотгрека и тхеоклемена Горни. Он стоял отдельно от остальных — немного ближе к твердыне. Колдун воздел голову к небу и развёл руки, будто делает глубокий нескончаемый вдох. Свой чёрный посох он воткнул в землю перед собой.

— Начинается, — безысходно вздохнул дедушка Чу. — Он сплетёт заклинание, и всё кончится.

— Что он творит? — спросил Паву, крепко сжимая меч.

— Оживляет страхи.

— Чьи?

— Сейчас узнаем.

Тимбер и Канго одновременно посмотрели друг на друга. Нуониэля встревожил ошеломлённый взгляд кочевника.

Земля задрожала. Тимбер, предчувствуя дурное, вцепился в каменную стену: это был грубо-отёсанный булыжник размером с бочку, вбитый между множества прочих камней. На его тёмной поверхности виднелись белые сколы, оставленные вражьими стрелами.

Камень треснул. Из трещины высунулись чёрные когтистые пальцы. Затем безобразная, покрытая жёсткой чёрной шерстью, лапа. Потом вторая. Кто-то изнутри раздвинул трещину.

Оттуда на Тимбера прыгнуло что-то вроде собаки или обезьяны. Нуониэль упал на спину. Рядом оказался Паву. Ловким взмахом меча он разрубил тварь пополам.

Громкими хлопками стали лопаться другие камни, булыжники и даже огромные дольмены в основании стен. Из каждого вырывался бешеный чёрный зверь. Твари прыгали на людей, рвали их когтями и клыками. Они рычали и брызгали кровавыми слюнями. Двигались они проворно, ловко уклоняясь от ударов мечей и копий. Всё же, когда оружие из хладографилита поражало такую тварь, она мгновенно издавала жуткий визг, начинала биться в конвульсиях и, испуская чёрный дым, падала и иссыхала, уменьшаясь в размерах чуть ли ни вдвое.

— Бегите! — кричал Канго, отбиваясь своим коротким мечом от прыгающих тварей, которых становилось всё больше.

Тимбер схватил за руку дедушку Чу и подбежал к Паву и Ману, подле которых уже собралась группа из пяти воинов: кочевники встали в круг и неплохо держались против прыгающих со всех сторон чудовищ.

Городище трещало и осыпалось. С каждым новым треснутым камнем кладка ослабевала, а высвободившаяся тварь неслась в атаку, не заботясь о своей жалкой жизни. Десятки, а потом и сотни чёрных чудищ хлынули на защитников Твердыни.

— Уходим! Седлайте Эллиров! — орал Канго, уже по колено утопавший в гадких трупах.

Паву повёл свою группу к эллирам, но добравшись до туда увидел, как гордых животных растерзывают на части множество чёрных гадов. Великан Элек издал предсмертный рёв и пал. Десятки чудищ впились в его бока своими узкими пастями и принялись вырывать куски плоти, тут же выплёвывая их.

Паву впал в ярость. Он ринулся прочь от группы к своему эллиру и стал рубить мразей. Ману пытался звать его, но великий воин не слышал. Не прошло и минуты, как десятки собакоподобных гадов свалили Паву наземь и растерзали.

Тимбер, таща за руку Чудодея юркнул в крепость. Тёмные проходы и коридоры будто ожили: стены шевелились, потолок осыпался каменной пылью, пол дрожал. Нуониэль сам не понимал, куда он бежит, но хлопки лопающихся позади камней и рычание тварей подгоняли бывшего посла.

Очутившись в пещере под крепостью, Тимбер затворил дубовую дверь и повесил на неё засов. Некоторое время он прислушивался к происходящему: отовсюду доносились крики, рычание и стоны.

— Сюда! — указав белым мечом на луч света, крикнул Тим и потащил Чу к решётке.

Выбив железные прутья, нуониэль выбрался за стены Твердыни. Бросив меч, он опустился на колени и, сунув руку в дыру, вытащил оттуда Чудодея. Старик еле держался на ногах и задыхался.

Позади нуониэль услышал ржание коней. Обернувшись он увидел Аламира. Варвариец спрыгнул со скакуна и подбежал к Тимберу.

— Канго! Где он? — воскликнул Пёс.

В этот момент один из дольменов в основании стены лопнул, высвободив пятерых чёрных тварей. Аламир схватил белый меч нуониэля, лежавший у него под ногами и кинулся в атаку.

— Уходите! — приказал он Тиму.

Ещё два дольмена лопнули. Часть стены обрушилась и на Аламира кинулась дюжина гадов. Тимбер оседлал коня, посадил полуживого Чу перед собой и галопом полетел прочь от павшего городища.

Аламир не сходя с места рассёк на части всех уродов и приготовился к новым атакам. Однако, камни более не лопались. Варвариец полез через разлом в стене и очутился на дворе.

Внутри всё было залито кровью, пропитанной каменной пылью. Навстречу Аламиру выпрыгивали единичные гады, которых он с лёгкостью убивал белым мечом. Всюду царила тишина.

Услышав визг, Аламир поспешил вперёд. Посреди гор людских трупов, изломанных оленьих рогов и черношерстных ошмётков колдовских исчадий стоял живой Канго, залитый кровью с ног до головы.

Пыль вокруг него осела и Аламир увидел, как к кочевнику подошли конунг Худрагг, дядя Йотгрек, Белый Саван и около десяти хмурых бойцов. Канго повернулся к варварийцам, поднял над головой маленький изогнутый меч и, еле-дыша, кашляя, просипел:

— AkRu Sha…

Аламир подбежал к кочевнику и схватил его за руку.

— Канго, нет! — выпалил он, но тот высвободился.

Конунг рассмеялся. Остальные стали стал злобно ухмыляться.

— Он пленник! — объявил Аламир.

— Ни за что! — тяжело дыша, опираясь на колени обеими руками, засопел Канго.

— Конунг не берёт пленников, — сказал один из Саванов.

— Он мой пленник! — нахмурился Аламир и направил клинок на Савана.

— Ты даже не бился с нами! — заметил Худрагг.

— Я на поле брани! — ответил ему Пёс. — Мой клинок в крови. И это мой пленник, Худрагг Огневолосый! Захочешь убить его — подумай о вире, которую я спрошу с тебя за это. О, я спрошу с тебя столько золота и серебра, что ни тебе, ни твоим потомкам до седьмого колена не выплатить её! А если возьмёшь это дело в Большой Тинг, то знай — никто за тебя не вступится! Ты потерял здесь людей многих тигнарменов! Они будут не против избавиться от тебя, поддержав мои притязания. Убьёшь кочевника, и твоему миру конец, Огневолосый! Конец твоему роду и правлению!

— Предатель! — закричал вдруг Тэк; чёрное лицо исказила гримаса гнева, а крупные глаза превратились в раскосые щели, злобно глядящие на белокурого варвара.

— Ты так и не понял, фей, — усмехнулся Аламир. — Они тебе не друзья! Тебя возьмут, засунут в самое пекло, поджарят, разжуют и выплюнут. И ты, размазанный в кашу будешь лежать на острых и холодных камнях, истекая кровью. Ладони твои будут касаться грязной земли, а на зубах скрипеть песок. И тогда ты поймёшь: те, кто отдают приказы — не друзья тебе! Ибо друзья — не приказывают!

— К чему слушать того, кто за всю жизнь никем не стал? — рассмеялся конунг. — Ты мог стать Белым Саваном, но не захотел. Мог попытаться стать конунгом, но струсил! Всю жизнь Аламир Пёс только чешет языком!

— Так убей кочевника! — огрызнулся белокурый варвар. — Посмотришь, насколько острый у меня язык!

На баррикаде южной стены появился всадник.

Приложив ладонь ко лбу, чтобы не слепило восходящее солнце, конунг всмотрелся в незваного гостя. То была Гроа Пёс. Она вынула стрелу из колчана и приложила к тетиве лука, который, впрочем, пока ещё не решилась поднять.

— Твой пленник отправится в мою новую башню, — объявил конунг. — А там — посмотрим.

Белые Саваны подошли к Аламиру и Канго. Варвариец положил ладонь на клинок друга. Тот, хмуро глядя в глаза товарищу, вздохнул и опустил оружие.

***

К полудню шатры осадного лагеря исчезли. На юг потянулась вереница угрюмых людей и повозок с ранеными. Братские погребальные костры закоптили большими клубами чёрного дыма. Конунг и его ближайшее окружение выступили к Алиэпато.

Поначалу шли бодро, но с каждым часом силы покидали скакунов, измученных вчерашним сражением.

На ночь остановились в открытой степи. Слуги конунга выставили шатры, разожгли костры и приготовили ужин. Принц Тэкалиэй отправил пятерых оставшихся йосан невесть куда, а сам полетел на охоту в ночную степь. Вернулся он с полуживым буанзу, которого тут же и съел в сыром виде.

Аламир, который ещё утром наказал жене брать хирд и немедленно скакать домой, остался один на один с людьми конунга. Ярл долины Моссгейр молча сидел у костра, крутил в руке короткий изогнутый меч Канго и крепко о чём-то размышлял. Мимо сновали уставшие воины. Несколько раз по лагерю прошёл и тхеоклемен Горни.

На следующий день отряд добрался до подножья горного хребта Амвэннэн и пошёл вдоль него к Чёрной Башне. По правую руку стелилась гладкая степь, а по левую грубыми выступами высились холодные камни. Невиданный плуг великана будто вспахал мягкую землю, вывернув из неё твёрдые глыбы безжизненных камней.

— А вот и наши птички! — указав на отвесный склон, ухмыльнулся Йотгрек. Там, наверху, виднелась одинокая фигура йосан. Фей сидел над обрывом и явно наблюдал за отрядом.

— Стайник Кирэй! — с отвращением произнёс принц Тэк, узнав извечного соперника.

— Он здесь один, — добавил тхеоклемен.

— Убей его, наконец, — равнодушно приказал конунг своему крылатому воину.

— Он сильнее меня, — отказался Тэкалиэй.

— Возьми помощника, — вальяжно махнул рукой Худрагг. — Аламир!

Вздохнув Пёс подкатил к Йотгреку, передал ему меч Канго и слез с коня. Фей тоже спешился и взялся за копьё.

— Нет, — махнул ему Аламир. — Возьмём только мой меч. Он легче.

Тэкалиэй взял длинный светлый меч, покачал его в руке, пожал плечами и вернул Аламиру. Беловласый варвариец и фей поднялись на небольшое возвышение. Аламир запрыгнул на спину йосан. Тот побежал вниз, расправил крылья и понёсся над самой землёй. Тэк взмахивал крыльями, которые били по жухлой степной траве, но никак не мог набрать высоту. Наконец, зарычав и напрягшись до предела, принц поймал степной ветер и тяжело воспарил вверх.

— Ослабел, зяблик? — ехидно спросил его Аламир.

Тэк не ответил, но стал шибче взмахивать крыльями, быстро приближаясь к обрыву.

Чёрная Фигурка Кирэя поднялась в воздух и полетела в горы, скрываясь в лабиринте из рваных облаков тумана.

— Давай выше! — похлопал фея по плечу Аламир. — Я спрыгну на него.

Тэк стал резко забирать вверх. Воздух сделался холоднее. Изо ртов пошёл пар.

Внизу, в прорехах тумана мелькала чёрная фигурка стайника. Он нёсся над острыми скалами, возвышающимися над коричневыми пучками иссохших пролесков.

— Тебе стоит знать, человек, — заговорил фей. — Мы говорим «зяблик», но не потому что хотим сравнить йосан с маленькой птичкой. Зяблики — это маленькие камушки, похожие на ровные кубики. Они бывают разных цветов, но форма у всех одинаковая. Если зяблик откалывается от своего граната, то его легко различить среди прочих бесформенных камней. «Зяблик» — не оскорбление, а подчёркивание твёрдости и упорства. Теперь — приготовься!

Аламир крепче сжал меч. Он знал, что феи хорошо ориентируются в полёте. Варвариец был уверен, что Тэк точно рассчитает, когда надо будет прыгать, чтобы верно приземлиться на Кирэя. Оставались сомнения в верности принца.

— Сейчас! — скомандовал Тэк и перевернулся.

Аламир устремился вниз. В ушах хлопал бешеный ветер. Глаза слезились. Тело пробрала неконтролируемая дрожь. Раскинув руки и ноги, Аламир совладал с полётом и перестал кувыркаться. Теперь он шёл точно на Кирэя, который двигался прямо, внимательно осматриваясь.

Человек рухнул прямо на спину фею. Крылья заломились, и два тела — чёрное и белое, кубарем пошли вниз, на каменные лезвия скал.

— Кирэй! — кричал человек. — Успокойся! Слушай меня!

Аламир крепко вцепился ему в спину. Наконец, фей снова вошёл на бреющий полёт, а затем нырнул в туман.

— Ты смерти ищешь? — спросил йосан, и на миг сложил крылья.

Они тут же стали падать.

— Поднимайся! — закричал Аламир. — Слушай меня, стайник Кирэй Эуан! Взлетай как можно выше!

— Ты — Аламир! Я знаю тебя! Что ты задумал?

— Надо обойти принца!

Из густого тумана на них выскочила острая как бритва скала. Кирэй резко забрал влево, а варвар чуть не свалился вниз.

— Что с Канго? — спросил стайник.

— Канго мой пленник! Я не дам им убить его! А теперь поднимись над Тэком. Да так, чтобы он нас не засёк!

Стайник Кирэй стал набирать высоту. Он шёл в тумане, стараясь не наткнуться на скалы.

Оказавшись над горами, они увидели впереди фигуру Тэка. Тот парил кругами на бреющем полёте, явно высматривая противника. Кирэй нырнул обратно в туман, набрал чудовищную скорость и, забрав вверх, взмыл в самые облака.

— Держись! — успокоил пассажира стайник, почувствовав, как тело человека дрожит.

Аламир начал задыхаться.

— Я скину тебя, — крикнул ему фей. — Сделай дело, а я тебя поймаю.

Аламир попытался закрыть глаза, но зрачки уже заледенели. Как он ни старался, а вдохнуть не мог.

В следующий миг он понял, что фей сбросил его. В ушах снова захлопал воздух.

Заметив на фоне тумана чёрную точку, Аламир взялся за меч двумя руками. Он воздел оружие над головой приготовился ударить по врагу. В последний момент всё потемнело.

Очнулся Аламир от резкого удара. Он увидел перед собой разъярённое лицо со шрамом. Вверх поднималась струя крови: белый меч вошёл в основание крыла у левой лопатки. Они стремительно падали.

— Предатель! — захрипел Тэк, ударил человека по лицу и стал душить.

Аламир заломил левую руку фея, отчего тот заорал и дёрнулся так, что Аламир чуть не выпустил его тело из рук.

— Не более, чем ты! — охрипшим голосом ответил Аламир и схватил фея за почти отвалившееся крыло.

Рядом появился Кирэй. Сложив крылья, он старался держаться как можно ближе, но с каждым мигом дерущиеся падали всё быстрее.

— Бросай его! — закричал Кирэй. — Я не удержу двоих!

Аламир схватил Тэка за воротник кирасы и притянул к себе. Противники гневно посмотрели друг другу в глаза. Тэк схватил Аламира за волосы и хотел оттащить прочь, но варвар не поддался. Он приблизился так близко к лицу фея, что их носы почти соприкоснулись. Увидев своё отражение в тюленьих глаза, Аламир заорал:

— Till Bardagi!

И мощным ударом ноги в грудь, он отпихнул от себя Тэка прямиком в объятья стайника Кирэя. Тот резко расправил крылья. Белая фигура варвара тут же устремилась вниз в рваные клочья тумана, среди каменных стен и колонн, торчащих из мёртвых лесов.

Кирэй отчаянно взмахивал крыльями, стараясь удержаться от падения. Раненый Тэк бился в агонии, старался ударить врага и кричал, что было мочи. Наконец, стайник оседлал ветер и вынес принца на ближайший уступ.

Тэкалиэй рухнул на голые камни и, покатившись кубарем, врезался в скалу. Отрубленное крыло при этом окончательно отделилось от тела и, приподнимаемое шальным ветром, понеслось в сторону.

Сложив Крылья, Кирэй подскочил к принцу и приподнял его. Стайник увидел окровавленное лицо со шрамом, осыпанное каменной пылью. Губы юноши дрожали. Он едва приоткрывал глаза.

— Кир! — выдохнул он и потянулся забинтованной рукою к стайнику. — Кир!

— Всё хорошо, Тэк, — успокоил его Кирэй. — Приземлились! Мы уже приземлились.

— Я убил всех, Кир! Я убил! — стонал принц.

— Брось! Теперь ничего не поделаешь.

— Я всех предал! Он обманул меня, а я поверил. Я виноват!

— Я виноват не меньше, — ответил стайник. — Мне не следовало верить дяде. Наша дуэль — ошибка! Я каждый день спрашивал себя: «а не лжет ли Инги?»

— Так ты мне верил? — спросил Тэк, и щели его крупных глаз налились слезами.

— Теперь да! — улыбнулся Кирэй, и тоже заплакал.

— Не бросай меня, Ки!

Стайник прижал голову фея к груди и погладил по кудрявой макушке.

— Как же я брошу фея из моего крыла? — засмеялся сквозь слёзы Кирэй. — Из крыла Онихиона!

Тэкалиэй приобнял стайника и протяжно заплакал.

— Срежем кожу с отвалившегося крыла, — дрожащим от слёз голосом предложил Кирэй и шмыгнул носом. — Дядя научил меня перевязывать раны кожей с крылий. Уж он в этом знал толк.

Тэк вытер слёзы и одобрительно кивнул.

— Вот и славно! — хлопнул его по груди Кирэй. — А потом полетим в Ринас. В старых руинах древнего монастыря мы будем в безопасности.

Глава 20 «Груда»

Коня пришлось бросить. В кромешной тьме, наощупь, Тим вёл дедушку Чу невесть куда. Уснули, спрятавшись под старыми валунами. Костра не развели.

Утром Тимбер осмотрелся и понял, что они добрались до горного хребта Амвэннэн. Острые, как бритва скалы резали двигающийся меж ними туман. Землю под мрачными каменными великанами покрывал лес, ушедший в спячку. Деревья перешёптывались сухими листьями. Пахло прелым дёрном.

— Туда, — указал кривым пальцем Чу и пошатнулся.

Тимбер поймал падающего тхеоклемена.

— Недолго мне осталось, — посетовал тот, и, тяжело опираясь на посох и на нуониэля, поковылял на взгорье, в чащи среди скал.

Тим безмолвно помогал старику. Тот, хоть и кряхтел, но привалов не делал. Наконец, сам нуониэль сильно устал. К тому времени они зашли глубоко в леса, окружённые серыми каменными стенами.

— Ещё немного! — подбодрил Чу нуониэля, после того, как они перелезли через очередной завал в узком проходе.

— А разве мы идём в какое-то определённое место? — спросил Тим. Полдень ещё не настал, а нуониэль уже выбивался из сил, замёрз и испытывал сильный голод.

— Конечно! — выдохнул старик. — И нам надо добраться дотуда, как можно скорее!

— И как же это место называется?

— Никак.

Тимбер остановился. Он выполз из-под руки старика, заставив того сильнее опереться на посох.

— Место, которое никак не называется? — нахмурился Тим; он почувствовал, как внутри накапливается раздражение.

— Это между старой осиной и тремя молодыми липами. Земля там покрыта завялой осокой. Возле кривого корня лежит острый камень, а в ямке в трёх шагах оттуда две гнилые шишки.

— Что это за нелепость? — возмутился нуониэль.

— Считаешь это нелепостью?

Тимбер всплеснул руками, хотел что-то ответить, но внезапно замер и задумался. Он опустил голову и тяжело вздохнул.

— Кто знает?! — пожал он, наконец, плечами. — Я и сам когда-то… Во всяком случае, теперь неважно.

Тим снова взял за руку старика, и они побрели дальше. Через два часа Чу остановился и стал осматриваться.

— Здесь, — заключил он и легонько надавил Тиму на грудь, показывая, что тому надо посторониться.

— Не похоже, — немного отойдя, сказал Тимбер. — Однако деревья на месте и трава…

Нуониэль остановился на краю пологого склона, изрезанного торчащими из земли острыми камнями и спящим кустарником. Отсюда виднелась и степь.

— Знаешь, Чу, — начал Тим подбоченившись, — Если жизнь преподаёт мне какой-то урок, то я не вижу в нём смысла. Сначала я делал то, что от меня хотели. И куда меня это привело? На край света! Тогда я просто стал помогать Канго. Теперь я даже не знаю, жив ли он! А ты — ты точно знаешь, к какой кочке тебе надо подойти! Подобной целеустремлённости можно позавидовать.

— Все живые выбирают, как им жить, но не выбирают, как умереть, — мрачно произнёс Чу. — Тхеоклемены — наоборот. Не выбирают, как жить, но вольны выбрать свою смерть. Со мной всё сложнее. Мой учитель восстал против Ордена. И я последовал за ним. С тех пор моя судьба в моих руках. Я волен выбирать, как поступить, но я всё ещё скован знанием того, что сделать необходимо. Я сотни лет пытался понять, почему со мной всё случилось именно так. Почему я должен поступать определённым образом. Почему должен сегодня прийти на эту опушку. Мой учитель знает ответы на многие вопросы, но я уже много столетий не видел его.

— А как ты должен поступить? — поинтересовался Тим, продолжая смотреть на осенний пейзаж.

— Должен вновь отдать посох.

— Отдать? — нахмурился Тим. — Так скоро? Кому?

— Посох — одноразовый ключ в Лабиринт. Он — возможность на миг отворить туда дверь.

Тимбер хотел обернуться, но услышал в воздухе странный звук. Что-то то ли гудело, то ли похлопывало. Звук усиливался.

Тим обернулся увидел, что дедушка Чу держит посох над головой. В следующий миг нечто рухнуло прямо на посох.

Ослепительная вспышка поразила нуониэля. Раздался грохот, и взрывная волна отбросила Тимбера.

Откашлявшись от пыли, нуониэль поднялся на ноги и подбежал к старику. Тот лежал плашмя на выгоревшей траве. Подле него валялся расколотый надвое посох. Тонкий ствол посоха разорвало вдоль по всей длине. Конец, где раньше крепился эниовин, горел красным угольком. В воздухе стоял терпкий запах серы.

Тимбер схватил старика, оттащил от горелой травы и стал приводить в чувства. Лёжа на руках Тима Чу долго стонал, не в состоянии раскрыть глаза. Потом он закашлял и открыл чёрный рот, стараясь вдохнуть как можно глубже.

Тимбер почувствовал, как задрожала земля: приближались всадники. Ожидая, что Чу вот-вот умрёт, нуониэль не стал ничего предпринимать.

На опушку выкатил отряд Худрагга Огневолосого. Воины, завидев Тима и старика стали перешёптываться. «Тхеоклемен! — услышал нуониэль их пересуды. — Это дедушка Чу»

— Кто бы мог подумать! — раздалось знобящее шипение. Спешившись, вперёд вышел Горни. Он медленно приближался к Тиму, совсем не опираясь на длинный посох, увенчанный чёрным раздвоенным камнем. — Предатель, кто прячется за кличкой «Чудодей»! Снова лишился посоха?

Старик на руках Тимбера кашлянул, крепко вцепился в лохмотья своего спутника и посмотрел на врага беспомощным взглядом.

— Мой учитель — прав! — затараторил дрожащим голосом Чу. — Вам не победить! Мы низвергнем Орден! Мы вернём древних! Мы откроем пути и восстановим целостность!

— Молчи, — насмешливо остановил его Горни, и снисходительно повёл рукою. — Ты слеп! Учитель до сих пор водит тебя за нос! Ведь он использовал именно твой посох, чтобы убежать от нас в Лабиринт, когда Орден прижал вас к стенке в прошлый раз! Это он обрёк тебя на столетия слабости! И что же теперь? Кого ты отправил к нему теперь? И зачем? Передать послание? Просить вернуться?

Горни громко рассмеялся и продолжил:

— Пускай возвращается! Пускай использует свой посох, чтобы попасть к нам! Попасть без посоха! Потешно будет наблюдать сразу за двумя слабаками, что рыщут по миру в поисках семян сиртакса, а потом сто лет полют грядки!

— Ты боишься его! — едва-дыша произнёс Чудодей. — Боишься тех столетий, что он провёл в Лабиринте, изучая магию, тебе не доступную. Ты даже не представляешь, что он теперь знает! Не ведаешь, насколько он стал силён.

На мгновение лицо Горни сделалось серьёзным и даже озабоченным. Однако тхеоклемен быстро пришёл в себя. Он снова нахмурился и извлёк из-за пазухи мешок, сквозь ткань которого изливался голубоватый свет двух круглых сфер.

— Как тебе такая сила, Чудодей? — грозно прошипел он, показывая трофей.

Тимбер нахмурился. Рука потянулась в сторону и нащупала камень покрупнее.

— Если он обессилел, — сказал вдруг Йотгрек Секиробородый, — давайте убьём!

— Глупец! — хрипло ответил Горни. — Тхеоклемена нельзя убить.

— Тогда убьём этот пень, — пожал плечами Йотгрек и достал секиру.

— К чему это! — остановил его Горни. Колдун подошёл ближе к Тимберу, наклонился и пристально рассмотрел нуониэля. — Он свою роль отыграл.

Тхео протянул руку к веточкам Тима, но тот, почувствовав замогильных хлад, отстранился.

— Прекрасный образ для моего Отражения! — просипел Горни и вернулся к отряду. Ловко запрыгнув в седло, тхео уставился на конунга. Тот, почувствовав себя неловко, шмыгнул носом, выправил грудь и провёл ладонью по своему лысому черепу, украшенному татуировкой пламени.

— Оставьте этих двоих на милость скал и тумана, — сказал Горни, развернул коня и двинулся прочь с опушки. Конунг со своими людьми молча последовали за колдуном.

Дедуша Чу не мог идти самостоятельно. Тим взвалил старика на плечо и побрёл по лесу, стараясь выбирать путь полегче. Двигался нуониэль медленно, ведь он давно не ел, и сил совсем не осталось. Тимбер обходил ухабы, не спускался в овраги и не рисковал подниматься на холмы. Под вечер зарядил дождь. Путники вымокли до нитки. Блуждая во мраке, под дождём, обессиленный нуониэль потерял всякую надежду на спасение. И тут он увидел впереди маленький прямоугольник тёплого света — окно избушки. Залаяли псы. Тим крепче приобнял старика и двинулся на свет. Через несколько минут он услышал голоса.

Когда путники добрались до первого плетня, к ним вышли люди. Кто-то держал на поводках грозных лающих собак. Иные освещали дорогу факелами и фонарями. Кто-то шёл с вилами.

— Кого там принесла нелёгкая? — ворчливо спросил один.

— Тут нелюдь! — в страхе закричал другой.

— Нелюдь! — послышалось со всех сторон.

Собаки почувствовали беспокойство людей и стали лаять ещё пуще, огрызаться, рвать поводки.

— Тише вы! — рявкнул мужик с фонариком и подбежал к Тимберу. Он вгляделся в лицо нуониэля, а потом приподнял белые волосы дедушки, что спал, на плече своего помощника.

— Это Чудодей! — объявил мужик. — Помните меня, господин нелюдь?

Тимбер не сразу, но догадался, что перед ним мужичок, что прислуживал тхеоклемену в домике на реке Стуже.

— Пройдёмте в дом! — замахал он рукой.

Деревенские взяли дедушку Чу под руки.

Не прошло и получаса, как Тим, мокрый насквозь, сидел у кровати Чудодея. Старика переодели в сухое и уложили на мягкую перину. Нуониэль, повесив голову, наблюдал, как с длинных веточек на пол капает вода. У некогда красных, а теперь, изодранных до безобразия сапог разлилась лужа. В воде отражался огонёк лучины, вставленной в резной деревянный штатив.

— Я никого не убил, — произнёс Тимбер.

— В каком смысле? — спросил, лежащий с закрытыми глазами Чу.

Тимбер глянул на старика. Тот повернул голову набок и устремил на нуониэля добрый, мягкий взор.

— В сражении, — пояснил Тим. — Не сразил ни одного врага.

— Велика беда! — спокойной вздохнул Чудодей.

— Наверное, мне надо чувствовать себя предателем, — пожал плечами Тим.

— Если бы каждый стал предателем своих господ — войны бы прекратились, — прошептал Чудодей.

Рука старика скользнула с кровати. Тим почувствовал, как старческая ладонь коснулась его запястья.

Дверь в комнату со скрипом отворилась. Внутрь заглянул слуга. Тимбер вышел прочь, уступив место крестьянам. В этой деревне народа пику каждый захотел увидеть тхеоклемена. Из перешёптываний Тим понял: они уверены — это именно Чу сделал так, что йосан пали.

— То был иной тхео! — доносилось до Тима из толпы, стоявшей у двери в спальню. — То и был Чудодей! Он раздвоился! А как же варварийцы? Они ведь всех побили! Заколдовал их Чудодей! Верно говоришь!

Слуга тхеоклемена проводил Тимбера в хлев. Он принёс ему воды и хлеба, а ещё дал несколько одеял. Тимбер разделся, поел и собрался уже залезть на сено и заснуть, как вновь появился человек.

— Вот и всё, господин нелюдь, — тихо вздохнул слуга и уселся на скамейку, поставив фонарь к ногам. — Вышел наш тхеоклемен. Великому мужу — спокойная кончина.

Тим замер. Он держался за лестницу, а одна нога его уже стояла на первой ступеньке. Не найдя, что сказать нуониэль подошёл к человеку и молча сел рядом.

— Вы, господин нелюдь, идите почивать, — добродушно произнёс слуга, поднимаясь и забирая фонарь. — Я вас завтра до зари разбужу. Лучше вам пораньше выйти. Народ у нас, знаете ли, к хожалым — не очень…

Он подошёл к двери, аккуратно, будто боясь разбудить кого-то, отворил её и снова обернулся к нуониэлю:

— А старика мы сами похороним, будьте спокойны!

Тимберу показалось, что он и не спал: так скоро его разбудили. Услужливый мужичок собрал путнику узелок на дорогу. Видимо, очень хотел, чтобы нуониэль поскорее покинул деревушку.

Слуга указал Тиму тропу, что вела на юг к башне Алиэпато. Нуониэль отблагодарил человека поклоном и, подняв перед собой подаренный фонарик, пошёл по лесу. Через полчаса сонливость исчезла. Дорожка вела под гору, а прохладные осенние чащи молчали безмятежностью. Шагалось легко и спокойно.

Первый привал Тим сделал прямо на тропе, усевшись на кривой сосновый корень. Путник съел несколько полос сушёного мяса и свежее, ароматное яблоко. Отдыхая, он осмотрел подёрнутый туманом осенний лес. Приглушённые краски и редкий звук капли, падающей на лист, напомнили о доме.

«Собственно, я могу никуда и не уходить отсюда, — подумал Тим. — Здесь совсем, как в Линггерийской долине! Даром, чуть прохладнее. Да и куда мне идти? Недавние походы показали, что моё место действительно где-нибудь под камнем или в пещере. Куда бы я ни пошёл — всюду натыкался на нечто противное. На нечто сдерживающее мои истинные порывы, но приказывающее мне совершать что-то абсолютно для меня бесполезное! Могу ли я сказать, что ни на что не способен? Конечно, у меня есть таланты! И я развил бы их до мастерства, ежели к тому меня привели окружающие. Нет, я не ждал, что меня поведут за руку, будто младенца. Напротив, я всегда был готов двигаться сам. Мне требовалась всего лишь толика понимания. Почему никто никогда не говорил мне, что я двигаюсь в правильном направлении? Отчего любой мой шаг все обсуждали с сомнением? Ушёл в Школу — так ведь не в тот класс! Ушёл в посольство — так надо вернуться, ведь дары украли!»

Тим поднялся, отряхнул дорожный дождевик и побрёл дальше. Мысли его смутились, и по большей части оттого, что обижался он на вещи, давно минувшие. А ведь с тех пор прошло так много времени и случилось столько всего! И никто его не корил за путешествие с Канго в долину Хльёфур. Никто не порицал за путь в Борастос. И ни один человек не выругал за то, что он потерялся в снегах и чуть не упал с края света!

В то же время Тиму не давало покоя, что все до единого — кроме Канго — обвинили его в смерти Аниоэй. Думать об этом было непросто: образ обезображенной феи, лежащей на грязи под дождём в горной деревушке сильно ранил. В груди становилось тяжело, жар подступал к горлу, а сердце билось сильнее, отчего всё тело пробирала неугомонная дрожь.

«Белка тоже погиб, — попытался успокоить себя Тим. — Полян Красный, Вигдис, Улень, Паву. Теперь вот — дедушка Чу. Кто знает — возможно, Инош, Ману и Тук также убиты».

Тимбер в голос усмехнулся: «Сначала я познакомился с Туканиэем, Инги, королём фей и воинами в той башне, а теперь они все мертвы! И то же самое произошло с кочевниками! Их всех уже нет! Кончились! Как много раз смерть проходила мимо меня! Почему же я до сих пор жив? Неужели я лучше прочих? Нет, не лучше! Может быть, это удача? Или предназначение? Извольте! Предназначение — это у Рики и Лиридии. Они — союзницы и точно знают свою судьбу. Однако, они выбирали тропу сознательно. Отчего бы мне не выбрать? Не стану же я вечно скитаться бесцельно, как сейчас! Не остановлюсь же я!»

Тимбер встал как вкопанный. Идея о том, что он может никуда не идти поразила его. «Да и к чему двигаться, если мы ходим кругами по груде камней, плавающей среди звёзд?»

Тим зашагал дальше и стал размышлять о людях с предназначением. Вигдис служила госпоже Гроа, Исира — принцессе йосан, а Шош — своему племени. Вспомнился мальчик из Лироди и парнишка из Чёрной Башни; они вряд ли задавались подобными вопросами. Добравшись до Агидаля, Тим нахмурился и тяжело вздохнул. Уже давно он не вспоминал о своём старом помощнике. Вот кто и впрямь имел предназначение с самого рождения! Смущало лишь то, что Гиди был явно не рад перспективе всю жизнь батрачить на мастера Инрана.

«Что же получается, — удивился Тим, — нет никакой судьбы? Нет пути? Есть лишь те, кто командуют, и те, кто исполняют? И нет никакой свободы? Никакой воли? Снова клетка? Но ведь я до сих пор свободен! Ни оттого ли, что никогда не следовал до конца тем путём, которым мне приказывали идти? Ни оттого ли, что каждый раз, при всех господах надо мной — я оказывался предателем, а потом шёл своим путём? Полян не смог плюнуть в лицо тому воину, и пропал! А Гиди смог! Но ведь и он пропал! А если нет? Если этот лысый дурак с разрисованной башкой всё это время держал посыльного взаперти? Судя по лицу, этот Огневолосый живёт на свете не дольше меня, а уже стал правителем. Говорят, даже знает тысячу ударов! Мог бы я стать таким? Полной противоположностью себя!»

Тим заночевал в холмах. Деревьев стало меньше, а камней, что торчали из-под жёлтой травы — довольно много. Костерок, устроенный на плоском валуне, тревожно дрожал неровным пламенем. Поначалу сон не шёл, но затем озноб отступил, и терпкий запах гулей заставил забыться. Дым и туман застлали ночь и разум нуониэля. Тимбер тревожно бродил по тёмным коридорам, раздвигая руками белёсую пелену перед глазами. Бесконечные тоннели и ступени, ведущие то вверх, то вниз, влекли Тима вперёд. Он старался добраться до цели, но, как часто бывает во снах, постоянно сбивался с пути, попадал в тупик, выбирал не тот поворот. После утомительных блужданий, он добрался до широкой лестницы, освещённой жёлтыми факелами. Туман отступил. Тимбер, облачённый в чистую мантию лесного посла поднялся в тронную залу главной башни йосан. Золото и блеск как всегда ударили в глаза, ослепили его. В этот раз богатство убранства вызвало восхищение, радость и желание жить, жить, жить! Масса людей и фей собрались на неизвестный праздник. Из толпы к нему выбежала смеющаяся Аниоэй. Она обняла его и провела рукою по гладковыбритой щеке. Тим поцеловал её в повязку на глазах, нежно взял за руку, привлёк к себе.

Они закружились в танце. Вокруг стояли люди и наблюдали за тем, как красивая пара двигается, парит над узорчатым полом. Тимбер увидел Аламира и Гроу. Рядом — Агидаль и его жена Древа с сыновьями. В другой части залы Тим заметил Канго. Подле, в лучах золотистого света, парила над полом бестелесная Янфа, сотканная из тумана и капелек росы. Она держала кочевника за руку, словно обычная женщина.

Проснулся Тим от холода. Костерок потух, а с безоблачного неба опустились заморозки. После этого сна нуониэля снедало тяжёлое чувство одиночества. Да и путь теперь лежал не через лес, а по голым холмам, плавно перетекающим в скалистый горный массив. Впереди, за крутым склоном уже показался чёрный стан величественной Алиэпато.

«Наверняка занята варварийцами, — подумал он. — Хотя это неважно: abubu они не тронут».

Послышался тихий звон. Тим обернулся и увидел, как ветер гонит травы по кругу. Круг сузился, воздух приобрёл беловатый оттенок и над землёй возник женский силуэт.

Тим, хоть и знал, что тут уже нет деревьев, всё же глянул окрест.

Дриада Янфа приблизилась к нему, но взор её был направлен на вершину Алиэпато. Тим смутился, но, не проронив ни слова пошёл дальше. Он часто оборачивался; женский силуэт не отставал. Тревога нарастала и Тим зашагал быстрее.

Вскорости, он вышел прямиком к агатовой громадине. До основания оставалось несколько сотен шагов. Дриада продолжала молча смотреть вверх.

Тимбер прищурился и увидел вверху, на одном из мостков, фигуру человека. Тот стоял в полный рост на самом краю с воздетой к небесам головой. Тим сразу узнал этого пленника башни.

— Канго! — закричал нуониэль и побежал вперёд.

Тим споткнулся, упал и кубарем покатился с холма. Поднявшись на ноги, он снова закричал и побежал дальше.

— Тим! — услышал он зов кочевника сквозь ветер. Предводитель встал на четвереньки и махал рукою из своей вознесённой над степью невольницы.

Янфа устремилась вперёд, а потом начала подниматься к пленнику. Находясь прямо под Канго, на полпути, она остановилась, будто сдерживаемая незримыми путами.

— Деревья! — судорожно прошептал Тим. — Наверху нет деревьев! Она не может отдалиться от моих живых веток!

Он побежал вперёд, спотыкаясь о травяные кочки.

— Канго! — кричал Тим. — Я поднимусь! Я сейчас!

— Нет! — замахал ему рукой кочевник. — Ниель! Тимбер, нет! Слушай меня!

Боясь не расслышать слова Канго, Тим остановился.

— Они заключили сделку с матрами! — крикнул кочевник. — Сделку на отлов эллиров. Я — часть платы! Они намерены вернуть меня матрам! Но я не вернусь!

— Канго! — истерических закричал Тим, снова побежав и в очередной раз рухнув на землю. — Канго!

— Слушай меня, ниэель! Послушай, друг! Возьми!

И он скинул свой короткий изогнутый меч. Высота была значительной и поэтому Тимберу снизу на мгновение показалось, что клинок повис в воздухе. Всё же, оружие упало на землю, но Тим не видел, куда.

— Сделай, что я просил, друг! — крикнул Канго и снова поднялся на ноги.

— Друг, — дрожащими губами прошептал Тимбер; он уже знал, что вот-вот произойдёт. — Друг…

Тимбер пополз вперёд, не отрывая взора от стоящего на краю человека. Он же — в прошлом первый воин лона Хокк, а ныне первый градостроитель кочевого народа — посмотрел вниз на Янфу, парящую в воздухе и что-то тихо сказал ей. После, он раскинул руки и, что было мочи, закричал:

— К-а-а-а-н-г-о-о-о!

Тим вскочил и побежал вперёд.

Предводитель оленеводов шагнул в пустоту.

Ноги у Тимбера подкосились, он опустился на колени.

Тело человека камнем слетело вниз. Тим вцепился в свои ветки и затаил дыхание.

Канго, раскинув руки, падал прямо на дриаду. Она приготовилась поймать его в свои объятья. Но человек пролетел сквозь неё, словно дева была облачком.

Тимбер завопил так, что у него заложило уши. Голос сорвался на панический хрип. Нуониэль дрожал и злобно тянул себя за ветки. Они хрустели, лопались и вырывались с корнем. Выходя из-под кожи на голове, они оставляли открытые кровоточащие раны.

Не чувствуя боли, Тимбер тянул из себя ветви, а с макушки на лоб и лицо ему изливались чёрно-красные струи. Когда пот и кровь залили ему взор, Тим дёрнулся, упал на спину и, продолжая орать стал драть те ветки, что ещё остались на окровавленной голове. Когда всё было вырвано, он забился в конвульсиях и стал расцарапывать себе лоб и затылок. Дёргая ногами, нуониэль наносил себе удар за ударом по лицу, хлестал себя по плечам и сильно стучал кулаком в грудь.

Затем он резко остановился и посмотрел на тающую дриаду. Она опустилась к погибшему и будто желала коснуться упавшего сквозь неё тела.

— Стой! — испуганно зашептал он и потянулся к расплывающейся Янфе. Поняв, что происходит, Тим судорожно стал собирать разбросанные вокруг себя веточки.

— Постой! Нет! — он собрал пучок окровавленных веток, поднялся и, воздев их над головой, побежал вперёд.

— Не уходи! — кричал он надорванным голосом. — Не уходи! Они ещё живые! Ты можешь быть здесь! Сюда! Сюда!

Но Янфа потеряла очертания и исчезла, будто её и не было.

Тим рухнул на колени. Он сжал веточки так, что с них засочилась кровь. Уткнув в них лицо, нуониэль зарыдал.

Над горным хребтом прогремел гром. Небо быстро затянуло тучами. Заморосил дождь. Раскаты грома отдавались эхом в горных ущельях.

Из деревни под башней высыпали люди и, несмотря на непогоду, принялись глазеть на нуониэля. На мостках сверху появились варварийцы. Несколько стражников выбежали из главного входа и остановились рядом с крестьянами.

Придя в себя, Тим подошёл к впадине прямо под тюремным мостком. Тут, в луже, среди мусора и гниющих досок, некрасиво лежало тело кочевника. Рядом из песка торчал клинок в берестяных ножнах. Густые капли холодного дождя били по эфесу.

Разбавленная небесной влагой кровь стекала по лбу и впитывалась в брови нуониэля. Вытерев рукавом лицо, Тим взял меч и направился в деревню.

Поравнявшись с людьми, он услышал из толпы опасливые: «Нелюдь! Это же посол! Посол из леса жив! Варвары его не тронут! Откуда здесь нелюдь?»

Не обращая на них внимания, Тим приблизился к крайнему дому, снял с гвоздя лопату и вернулся к впадине. Там, под раскаты грома, он выкопал яму и похоронил друга. Обложив край холмика камушками, нуониэль взял три палочки и связал их вырванными из себя веточками в фигуру, похожую на букву «н». Вставив этот знак в свежий могильный холмик, Тим сел рядом и закрыл глаза. В руках он держал изогнутый меч.

Дождь прошёл. Дунул зябкий ветер и воздух наполнился свежестью с запахом железа.

— Да следует дух твой за ветром, — начал Тим и запнулся. — За ветром по степям.

Голос задрожал и нуониэлю пришлось глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться.

— Я возьму этот клинок, друг, — произнёс нуониэль. — Сделаю всё, как ты просил.

Раскрыв глаза, Тим увидел, что у могилы стоит эллир Киину. Нуониэль подошёл к животному.

— Вот и всё, дружище, — шепнул он оленю. — Ты теперь сам по себе. А меня отвези туда, куда сам пожелаешь.

Он вскочил в седло и взялся за поводья. Киину медленно пошёл вперёд, а потом засеменил рысью. Эллир двинулся сквозь толпу зевак. Те молча расступились.

Пройдя деревню, Киину стал забирать влево и двинулся вдоль горного хребта. Оттенок сухой травы, ветер и запах — всё казалось иным, чем по ту сторону скал. «Шамшу-Эрэсту», — вспомнил Тим название этой степи. В памяти возник день, когда он в первый раз услышал это название. Невольно на лице появилась улыбка: «Симпегалис! Для нас — одна большая степь, а для кочевников — целый мир».

Когда спустились сумерки, Тим заметил, что прожилки в рогах Киину стали короче. Свет таял в них, уходил из кончиков, как если бы дерево стало расти вспять — сокращая длину своих веток, вбирая их обратно в ствол.

На следующий день Киину ушёл от горного хребта Амвэннэн на юго-восток. Нацелился он прямиком на горный пик Артохонн, торчащий из покрытых желтоватым лесом холмов.

Двигались быстро и уже к предвечерью Киину остановился в роще у каменистого ручья.

Тим спешился. Прожилки на рогах эллира полностью погасли. Зверь отступил от нуониэля, фыркнул, стал мотать и кивать головой. Его ветвистые рога отвалились. Они ударились об острые камни. По роще прокатился звук, будто раскололи большущий орех.

Нуониэль подошёл к Киину, отстегнул седло и ослабил узду.

— Канго рассказывал мне о месте, куда ты привёл его в ваше первое путешествие. Оно похоже на эту рощу.

Тим снял со зверя сбрую. Тот фыркнул, стукнул копытом по камням, развернулся и ушёл.

Подыскав уютное, безветренное местечко, Тим развёл костёр. На плотном валежнике он нашёл съедобные грибы и, используя плоский камень, подвешенный над пламенем, зажарил их. Напившись родниковой воды, нуониэль отметил, что здешние места очень добры к путникам.

«Но ведь это уже и не степь!» — напомнил он себе и подкинул в пламя толстую ветку.

Ночью, Тим наблюдал за отражением Гранёной Луны, дрожащем в виднеющейся далеко внизу реке. Рощу затянул холодный, ломанный свет, а тёмные рога эллира теперь напоминали просто срубленную ветку.

Привязав рога к спине ремнями от сбруи, Тим выступил на юг. На тонкой кожаной подкладке седла он стал делать наброски карты. Вспоминая места и расстояния между ними, Тим составлял план у себя в голове. На привалах он рисовал его обугленным кончиком тоненькой палочки. Хоть рога Киину больше не светились, прожилки пути всё ещё можно было различить по их гладкой фактуре, контрастирующей на фоне шершавого рога. Тимбер всё время сличал свою карту с рисунком прожилок.

К вечеру второго дня пути он вышел к косогору, увенчанному руинами старой крепости. Тим уже знал, что это старый замок народа пику Дириан. Именно здесь год назад Канго отпугнул борянина Вария, заступившись за беззащитного посла и его спутника.

Приблизившись Тимбер заметил, что место это не такое и заброшенное. У ворот в землю воткнуты палочки; явно для того, чтобы привязывать коней гонцов. Внутри — запах костра.

Тим поднялся по лестнице, прошёл по галерее, заглянул во внутренний дворик, заваленный камнями развалившейся башни. Из пустых окон послышался шорох — будто камешек упал.

Сняв со спины рога, Тимбер на цыпочках прошёл в тёмный коридор. Коснувшись рукояти меча Канго, нуониэль поднялся по винтовой лестнице в комнату. Тут он увидел застеленную кровать, стол, уставленный посудой и ковры на полу. На полке у стены стояли несколько книг. Тим заметил, что камин недавно топили.

Скрипнула дверь. Тимбер молниеносно обнажил клинок и резко повернулся. Створка старого шкафа приоткрылась, а за ней пошевелилось что-то чёрное.

— Уходи! — услышал Тимбер испуганный старческий голос.

Опустив меч, Тим подошёл ближе и отворил дверь гардероба. Там, сгорбившись и дрожа, прятался фей.

— Тимбер! — удивлённо произнёс йосан и вышел из темноты. Старый, однокрылый первый советник короля Ингирэй положил чёрные ладони на грудь нуониэля и с мольбой взглянул снизу в глаза гостя. — Жив! Ты жив, сынок!

Вскоре оба сидели за столом. В камине уютно трещали сырые поленья; за окном накрапывал дождик.

— Когда напали варварийцы, — рассказывал Инги, вцепившись двумя руками в ладони Тима, — я сидел у себя, как обычно. Думал, придётся сражаться. А что толку было бы от той моей тросточки?! Аламир меня и спас. Он вбежал в комнату и спрятал меня дурака за книжную полку. Когда ворвались горцы, он объявил им, что эти палаты и всё в них принадлежит ему. Дождавшись ночи, он посадил меня на коня и велел спрятаться тут. С тех пор я в этих развалинах.

Старик крепко, но по-старчески нежно сжимал ладони нуониэля. Пальцы его дрожали.

— Раз в неделю приходили его люди, — продолжал Инги. — привозили еду и вещи. А где-то через месяц пришёл и он сам. Рассказал, о нападении на Алиэпато, о твоём плене… И что Гроа убедила его и Йотгрека отпустить тебя. Тогда я ему всё и рассказал.

Тимбер нахмурился.

— О том, что это был не ты! — пояснил Инги, заметив замешательство на лице гостя. — Что не ты убил Аниоэй!

Тим высвободил руки, убрал их под стол и сгорбился.

— Но то был я, — хмуро вздохнул нуониэль.

— Слава Дарналису, нет! — шёпотом ответил Инги, подсел ближе к Тиму и снова взял его за руки. — Дитя моё, неужели ты так мнишь? Я стар и слаб, но глаза мои никогда меня не обманывали! Ведь я сам всё видел!

Старик стал рассказывать, что произошло в тот день, а Тимбер — то хмурясь, то затаивая дыхание, постепенно распрямлялся, поднимал подбородок, расправлял плечи.

— Как обычно, я сидел у окошка и смотрел на стену, — говорил Инги, глядя в пространство перед собой. Морщинистая кожа вокруг его больших чёрных глаз увлажнялась слезами. — Аниоэй стояла там в одиночестве, явно взволнованная. Она была без повязки. Потом появился ты. Вы заговорили, а потом… Потом она посмотрела тебе в глаза и… Ты словно окаменел! Она же сомкнула очи и на ощупь забралась на бойницу. Уж не знаю, что она тогда задумала… Крылья у неё были сложены. Я увидел, что она вроде как хочет сделать шаг в пустоту. Тело её уже подалось вперёд, как тут ей в грудь ударило варварийское копьё. Я тут же поднялся, чтобы посмотреть в поле и увидел, как из-под снега выскочил сам конунг! Уж его лысую голову я хорошо различил! После того, как он ринулся вперёд, из-под снега стали выпрыгивать другие воины.

Ингирэй тяжело вздохнул. Затем старик наполнил бокал водой и выпил.

— Он метнул то копьё! — потряс пальцем в воздухе фей. — А принцесса, она не упала со стены. Её качнуло назад. Падая, она повернулась и свободный конец копья задел тебя. Вы оба рухнули на стену. Тут же появился стражник. Он закричал: «Убийца!» Подоспел Гиди и оттащил тебя. А там варвары полезли из всех щелей!

Тим молча поднялся со стула и подошёл к камину. Опираясь руками на прогретые камни, нуониэль уставился в пламя.

— Печально, что всё это время ты верил в самое ужасное! — с сожалением произнёс Инги.

— Я был на краю света, — заговорил нуониэль. — Ходил по залам Пика Зари… Я жил в сугробах, спал, прижавшись к спинам эллиров и думал лишь о чудовищах внутри себя! А теперь оказывается, нет никаких чудовищ? Нет безногого коня? Нет медведя?

— Есть лишь один зверь!

— Да, — согласился Тим и повернулся к Инги. — И звать его — Худрагг Огневолосый.

Инги, кряхтя и пыхтя, поднялся со стула, подошёл к гостю и коснулся его плеч. Внимательно разглядывая голову нуониэля, фей сказал:

— И досталось тебе!

Порывшись в припасах, добродушный хозяин собрал ужин. Фей не разрешил гостю помогать в готовке, ссылаясь на то, что после долгого пути надо отдыхать. Инги долго извинялся за то, что неловко пожарил вымоченное мясо, но Тиму, после стольких дней, проведённых на подножном корме, и такой стол казался пиром.

— Канго погиб, — ответил Тим, когда за трапезой Инги спросил о кочевнике. — Спрыгнул с Алиэпато. Я похоронил его там же. Аламира я последний раз видел у Твердыни. Судя по всему, никто из кочевников, кроме Канго оттуда живым не вышел. А вот Кирэй и его стая — улетели накануне решающей битвы. И принц Тэкалией, наверное, жив.

Инги тяжело вздохнул, потом подошёл к сидящему за столом Тиму сзади.

— Дай-ка я попробую, — произнёс он и поднял свои ладони над головой нуониэля. Инги закрыл глаза и стал шевелить пальцами. Он заметно напрягался, но ничего не происходило. Наконец, старик охнул и тяжело опустился на кровать.

— Не могу! — отчаялся он. — А ведь раньше заставлял ветки расти из всего, что когда-то цвело. Бывало, ради забавы из стульев и шкафов стебли тянул.

Тимбер помог фею лечь, и накрыл его одеялом.

— Я хорошо помню твоего отца, — заговорил Инги, лежавший сомкнув очи. — И когда увидел тебя впервые, подумал: «отличная работа, Ларий!» Но чем больше я тебя узнавал, тем крепче убеждался — быть отцом, не так-то просто. Я понимаю, что тебе здорово досталось там, на родине. Все твои лишения здесь смоет течение времени. Но раны, полученные дома, ты будешь залечивать до старости. Утешай себя тем, что все мы биты судьбой. Каждый по-своему. Я мечтал, что у меня будет сын, но жизнь не подарила мне наследника. К принцу Тэкалиэю я относился с большим теплом. Малец придумал самую нелепую, самую наивную и простодушную вещицу — бросить ко всем тварям эти крылья и перестать делить фей на тех, что летают высоко и на тех, что стелются у самой земли. И чтобы каждый простой йосан мог заключить брак с тем, кого выберет сердцем, а не закладкой в книге сословных древ. А ведь Тэк кое-что понимал в этих вещах! Он прекрасно знал, каково это — не иметь имени, быть никем, быть ниже и служить без возможности подняться в глазах господ. Все мы в Чёрной Башне были слепы, а он знал: йосан — не единое целое! Мы расколоты! И он, будучи чистым и честным юношей, предложил то, что и надобно сделать — уничтожить сословия. Дать каждому новое имя — Онихион! Чтобы каждый стал лишь тем, кто он есть по своим делам, но не по рождению или имени.

Инги закашлял. Тим подал ему воды, но фей не взял.

— Я понимал, — продолжал он, — что ни король, ни знать не захотят снизойти до простых фей. Даже ради усиления и сплочения нашего вида. Предложи тогда Тэк такую штуку — его бы сочли предателем, да и отравили бы по-тихому. Вот я и заявил во всеуслышание, что «Крыло Онихиона» — моя выдумка. Очевидно, что из моих уст это будет звучать не как угроза власти крыла Тиавари, а как благородный посыл, который так и останется красивыми словами, сказанными в золотом зале, где в кубках плещется дорогое вино. Я хотел спасти его, Тим! А в итоге погубил.

Ингирэй замолчал. Он положил руки на грудь и стал медленно дышать, лёжа с закрытыми глазами. Седые кудряшки на его голове казались жёсткими и похожими на шапку из войлока.

— Завтра будет снег, — вздохнул старик, не открывая глаз, и заснул.

Тимбер устроился у камина. Он выложил на полу шкуры буанзу и укрылся одним из шерстяных одеял; благо тряпья у Инги оказалось в обилии.

Проснулся Тим от озноба. Камин давно погас, а воздух в комнате стал таким морозным, что изо рта выходил пар. За окнами шёл снег и всё — на сколько хватало взора — стояло в белом убранстве. Тимбер приблизился к окну и высунул наружу руку. Снежинки коснулись его ладони и сразу растаяли.

В кувшине с водой нуониэль обнаружил корочку льда. Смочив горло, он вышел во внутренний дворик, пристегнул меч Канго к поясу, расставил ноги и глубоко вздохнул. Затем он выхватил клинок из ножен, взмахнул им и сделал резкий выпад. Вышло у него всё довольно неплохо, несмотря на то, что он уже очень давно не практиковался. Повторив приём, Тим с подозрением рассмотрел меч: лёгкий, тёмный, иссечённый странными линиями металл или камень выглядел искусно и красиво. Нечто пугающее закралось в разум Тимбера, когда он присмотрелся к лезвию. Стряхнув с себя смурное чувство, нуониэль повторил приём. И снова у него получилось очень хорошо. Тут Тимбер догадался, что движения вышли ровными и стремительными из-за того, что меч этот короче, чем меч брата, и не прямой, а изогнутый.

Тим поднял клинок перед собой, направил вперёд и медленно обернулся вокруг себя.

«Продолжение руки!» — подумал нуониэль.

Тимбер бодро вошёл в комнату.

— Инги, проснись! — сказал он фею, но тот не ответил. Тимбер снова обратился к спящему. Он хотел уже начать накрывать на стол, как вдруг замер.

— Ингирэй! — тревожно позвал он старика и метнулся к кровати.

Лоб фея, его щёки и руки были холодны. Чёрная кожа посветлела. Бывший советник крылатого короля не дышал.

Похоронил его Тимбер у входа в замок. На склоне холма, запорошенном снегом, появился чёрный земляной холмик, увенчанный рогами Киину. Снежинки медленно опускались на подмороженный чернозём. Со временем здесь всё снова станет одинаково-белым.

Сидя перед свежей могилкой, Тим услышал стук копыт. Обернувшись, он увидел конный отряд. На тёмной рваной хоругви хорошо читался белый обоюдоострый топор.

Поравнявшись с могилкой, Варий Гайлин остановил коня. Сонный отряд нехотя скучковался и встал. Тим заметил, что многие всадники ведут за поводья коней без наездников. Не ускользнули от взора и широкие соломенные шляпы союзниц. Женщины, укутанные в бесформенные шубы, съёжились, превратившись в дрожащие от холода комочки, выдыхающие тоненькие струйки пара.

— А ты, брат, живуч, — склонившись к гриве коня, обратился борянин к нуониэлю.

Лиридия спешилась и подбежала к Тимберу. Она сняла шляпу и, открыв рот, уставилась на могилу, а потом молча перевела взгляд на бывшего посла. Тим дружески коснулся её плеча.

— Будете в Лироди, — не глядя на неё, произнёс он, — найдите капитана Ланко. Думаю, он всё ещё там. Пусть не отчаивается: я всё устрою.

— Тимбер! — воскликнула она, но нуониэль перебил её.

— Осталось одно дело. Теперь — я сам.

Подняв с земли подорожную сумку, он направился на запад.

— Посол! — окликнул его Варий. — Хоть коня возьми!

Тим оглянулся и, не ответив, ушёл прочь. Пожав плечами, уроженец Мидверграда вяло тряхнул рукой в воздухе. Отряд двинулся дальше.

К вечеру второго дня Тим добрался до деревеньки Сонге, что на озере Сундурдир. Уже стемнело. Моросил то ли град, то ли дождь. С трудом пробираясь сквозь кусты, Тим увидел впереди дрожащие огоньки факелов. Один из них взмыл вверх и упал совсем рядом.

— Hverrist fahr?[1] — донёсся из темноты грубый голос.

— Tilli![2] — раздался другой голос справа.

Тимбера тут же окружили факелы. Он увидел выхваченное из тьмы оранжевым светом женское лицо. Воительница прицелилась в незваного гостя из лука. Тим узнал её: то была Гроа Пёс.

— Limi… — нерешительно произнёс Тимбер.

— Limihar[3], — поправила его Гроа, опустила лук и обратилась к своим людям:

— Thess jer limihar! Vin o Alamir![4]

Воины помогли Тиму выбраться из зарослей на дорогу. Рассмотрев нуониэля с ног до головы, Гроа нахмурилась. Сняв с Тима капюшон, женщина коснулась его макушки. На мокрой коже, сквозь ещё незажившие ранки начали пробиваться новые веточки. Многие раны загноились. Часть веточек не проклюнулись, отчего кожа поднялась маленькими бугорками. Увиденное не понравилось ей: она брезгливо поморщилась.

Кивком, она пригласила Тима следовать за ней. Не прошло и получаса, как нуониэль оказался в тёплой хижине у большой белой печи. Старый слуга госпожи Пёс помог Тиму снять мокрое тряпьё и укутал в шкуры.

Вскоре вошла Гроа. Она сняла дождевик, взяла с полки сильно-пахнущие травами горшочки и корзинку с прочими вещами для врачевания. Затем она мотнула головой, зазывая гостя в соседнюю комнату.

По углам маленького помещения стояли каганцы со свечами. В центре, на толстых циновках сидел человек под шерстяным одеялом. По длинным волосам, Тим понял, что это Аламир. Выглядел он усталым и больным.

Всё же, узнав гостя, ярл долины Моссгейр подскочил к Тиму, взял его за обе руки и провёл в центр комнаты.

Гроа усадила гостя на низенький табурет. Она придвинула один из каганцов и столик, а затем разложила на нём принесённые полотенца, щипцы, травы, снадобья. Женщина принялась аккуратно обрабатывать ранки на голове нуониэля. Аламир же сел напротив и внимательно всмотрелся в лицо Тима.

— С малых лет, я не мог понять, что не так с феями! — заговорил, улыбаясь Аламир. — Как можно не понимать время?! Теперь же я сам чувствую себя, как крылатый черныш!

Тимбер дёрнулся: врачевание оказалось не безболезненным. Гроа, покачав головой, сказала мужу что-то на языке варваров.

— Она считает тебя счастливчиком, — перевёл Аламир. — Ты пережил многих великих воинов. Гроа очень умна!

Он с нежностью посмотрел на жену. Та, видимо, смутилась, потому что Аламир усмехнулся, покачал головой и отвёл взор. Тим приметил, что варвариец исхудал. Лик его осунулся, кожа стала сухой и тёмной. Он постарел.

— Когда она отправилась к дедушке Чу, чтобы просить вернуть мужа, я не мог понять, что же она делает! Ведь я никуда не пропадал! Оказывается, я всё-таки пропал; просто случилось это в другое время. Она чувствовала, что я попаду в беду. Вот и обратилась к Чу. А всё это из-за тебя, Тимбер Линггер из Линггерийской долины! Не считай, однако, что я виню тебя. На такое у меня нет права.

— Ты говоришь загадками, — нахмурившись, заметил Тим.

— Да, мой дорогой друг! — схватив ладони нуониэля, заулыбался Аламир. — Да, милый мой ниель! Я постараюсь тебе объяснить, хоть это и сложно. Скажи, известно ли тебе, что такое Лабиринт?

— Оттуда пришли йосан, — ответил Тим. — Тхео привели их оттуда.

— Да! Всё же, феи пришли не из, а через Лабиринт! Это нечто вроде моста, ведущего на многие берега. И каждый берег — новый мир! Тхео могут попадать туда через свои посохи. Чу открыл свой за мгновение до того, как я рухнул на него с небес!

Аламир замолчал. Тим заметил, что воспоминания тяготят человека. Ярл поднялся, отошёл к столику и наполнил две кружки чаем. Подав тёплый напиток гостю, Аламир снова сел и стал греть руки о деревянный сосуд.

— Я видел наш мир со стороны, Тим! — дрожащим голосом произнёс человек. — Тебя видел. Даже самого себя. Все мы были сотканы из некой магии. Мы были набором чёрных отметин, символов на гигантских светлых простынях. Будто бы наши тени раскрошили, а затем высыпали на снег. Я видел, как мы с тобой сидим в этой комнате. Поначалу я просто считал, что погиб; разбился о землю. Но позже, мне объяснили, что всё гораздо запутанней. Там был кто-то, Тим! Мой проводник! Я помню далеко не всё: образы ускользают от меня. Этот некто был учителем дедушки Чу. И у него был посох. Он сказал, что пробыл в Лабиринте тысячи лет. Я тут же спросил, хочет ли он вернуться? И он ответил, что вернуть назад меня гораздо важнее. И он использовал свой посох, чтобы я вновь оказался здесь.

— Чудодей говорил мне об учителе, — кивнул Тим. — Но немного.

— Тысячелетия в Лабиринте! — замотал головой Аламир, будто не слыша слов Тима. — Хуже смерти.

— Насколько я могу судить, этот Учитель весьма мудр, — вздохнул Тимбер. — Почему же он посчитал, что твоё возвращение столь важно?

— Я могу сказать тебе всё, — твёрдым голосом ответил Аламир, глядя Тиму прямо в глаза. — Всё, что произойдёт завтра, послезавтра, через десять лет. И даже тогда, когда я умру. Я могу рассказать тебе, что такое Пики Зари. Но я не стану этого делать: у меня не хватит времени. Потому что завтра утром мы отправимся в Ригнунтверд в чертог конунга Худрагга Огневолосого.

Тимбер нахмурился. Он отстранил рукой Гроа и поднялся с табурета.

— Откуда ты знаешь, что мне нужен конунг? — спросил нуониэль.

— Учитель, — многозначительно ответил Аламир.

— Если ты знаешь будущее, скажи — у меня получится?

Аламир поднялся, подошёл к Тиму вплотную.

— Получится ли у тебя? — переспросил он ехидно. — Ты существуешь в мире, где есть башни, достигающие звёзд; где есть существа, живущие вечно; где земля может в миг расколоться на тысячу осколков! Получится ли у тебя? Конунг — всего лишь твоё Отражение! Он — инструмент, оружие в руках тхео! А ты — ты просто родился в нужный день. И ещё, однажды ты засиделся допоздна, рассматривая цветные камушки, и с утра не пошёл на раннюю охоту. Тем самым, ты не избежал встречи с Агидалем. И вот ты здесь! Ты не герой, Тимбер! И не избранный! Получится ли у тебя? Всем плевать!

Аламир поставил кружку на стол и вышел из комнаты. Тим опустился на табурет и позволил Гроа закончить обрабатывать раны; нуониэлю было о чём подумать.

На рассвете Аламир, Гроа и Тим оседлали коней и выдвинулись на запад. Они прошли потайными тропами в долину Моссгейр и там, в одной из деревень, наспех перекусили, сменили коней и пошли к перевалу в долину Ригнун — вотчину конунга. Взойдя на пологую, ветреную седловину, чета Пёс спешилась и, найдя укрытие от ветра под валуном, встала на ночлег.

Утром Гроа собрала путникам завтрак. Трапеза оказалась столь доброй, что Тиму пришлось согласиться с Аламиром: иметь хорошую женщину в пути — совсем недурно.

К полудню они добрались до долины и увидели плато Ригнунтверд — величественные каменные стены, вздымающиеся вверх среди острых горных пиков. Проходя по косогору, Тим понял, что плато двойное: на нижнем — широком, есть ещё одно — поменьше. Его стены испещрены чёрными точками — шахтами. И ото всюду чадит сизый дым костров.

— Когда заканчивается время урожая, — объяснил Аламир, — люд стекается сюда, чтобы работать в копях конунга. Сложно найти топор, выкованный не в здешних кузнях.

— Должно быть, там работают и пленники, — предположил Тим.

— Узнаем, — ответил Пёс и шибче повёл своего скакуна.

Через два часа путники подошли к крупной деревне Бьярглокк, где стоял терем конунга. Массивное строение из старых, окаменелых брёвен — толстых настолько, что и не обхватить в одиночку — тяжело сидело на каменном основании — на остатках древних руин. Запорошенные снегом, инеем, чёрные камни эти отличались от цвета горной породы вокруг.

Аламир снял комнату в корчме и наказал жене с Тимбером ждать его там. Лишь под вечер он вернулся и объявил: «Пора!»

— Горни? — тревожно спросила Гроа.

— Исчез, — ответил ей муж.

Холл конунга Худрагга Огневолосого вмещал много людей. Всё же размером и убранством он уступал тронному залу короля Аханиэя. Здесь было темно и душно. Обилие красных хоругвей на стенах создавало впечатление, что всё тут красное: люди, столы и даже сам воздух. Потолок был сделан из сведённых вместе сосновых брёвен. От этого зал походил на гигантский деревянный лесной шалаш. В центре стояла большая костровая чаша. Дым от неё поднимался вверх и уходил сквозь несколько маленьких оконцев в шалашной крыше. Холодный лунный свет бил сквозь эти отверстия, создавая из дыма яркие толстые лучи, пронзающие красное тело холла.

У стен, на дубовых столах бесновато танцевали женщины в нижнем белье из шкур буанзу. Танец их следовал барабанному ритму, что задавал полуголый толстяк, часто отвлекающийся на то, чтобы глотнуть браги из бочонка.

Вкруг стояли столы, ломившиеся от яств. Не было на скамьях свободного места: ярлы, форинги и десятники шумно пировали. Меж столов суетились слуги с огромными подносами в руках. Пахло жареным мясом, кислой брагой и тёплой блевотиной.

В центре зала, вокруг костровой чаши — пустое пространство с песчаным полом. За ним, напротив входа — возвышение с троном, перед которым высилась куча подарков владыке. На самом возвышении, на каменном сиденье, беспорядочно устланном шкурами диких зверей, расселся конунг Худрагг в красноватых доспехах. Круглый щит его и длинный меч с малахитовым навершием покоились рядом.

— Конунг Огневолосый! — выкрикнул кто-то. — Да здравствуй многие лета!

Все подняли кубки и бокалы. Раздался дружный одобрительный крик. Брага потекла в глотки, и под деревянными сводами холла пошло затяжное срыгивание. Барабан бил невпопад, все шумели и горланили. Иногда кто-то ссорился и начинал драку. Только Аламир, сидевший напротив дяди Йотгрека, хмуро наблюдал за происходящим.

— Ярл Гудрунссон прибыл! — громогласно объявил привратник в шутовском костюме, стоявший у входа.

В зал вошёл пузатый бородач, вскинул руки и получил в ответ всеобщий одобряющий гомон и поднятые бокалы. Пройдя в центр, Гудрунссон отвесил конунгу поклон. Двое слуг поднесли к возвышению владыки свёрток шерсти для паруса.

Худрагг приподнял бровь, одобрительно кивнул и, вальяжно отмахнулся, позволяя новоприбывшему присоединиться к пиру.

Снова пошли веселье и шумиха. Все кричали, пели и даже выли. Один рёв оказался громче остальных: крупный мужик, расставив руки будто слепой, встал из-за стола и, покачиваясь, двинулся зигзагом в центр холла. Он рычал и несвязно бормотал что-то, будто спорил сразу со всеми. Споткнувшись о канат, отделявший центральную часть от мест для столов, мужик рухнул на песок. Во время падения его вырвало, и он вмазался лицом в собственные нечистоты.

К бедолаге подбежали слуги, взяли под руки и повели к выходу.

— Форинг Харальд Лосось покинул нас! — весело объявил привратник, опустившись в изящный реверанс для большего комизма.

И снова толпа разразилась грохочущим хохотом. Приходили новые гости, делали подарки конунгу, усаживались за столы. Тех, кто хватил лишнего, выносили под всеобщее улюлюканье.

Мерно бил барабан, превращая пир в бесконечный смрадной сон, из которого нет выхода. Аламир же пристально следил за привратником. Кто-то из-за двери передал тому записку. «Началось!» — подумал Пёс.

— Посол Лойно… Лой… Лоркалинса Тимбер Лин…Ринглен! — еле-выговорил привратник, вглядываясь в мелкий текст бумажки.

Все рассмеялись и стали поднимать кубки. Никто не вошёл. Некоторые смешались, но всеобщий гам несильно угас.

Наконец, в зал шагнул облачённый в дождевик Тим с капюшоном на голове. Он бодро двинулся в центр и остановился, подле костровой чаши.

Конунг приподнялся и подался вперёд, чтобы рассмотреть тёмную фигуру на фоне яркого огня.

Тим резко снял капюшон. Постепенно пир смолк. Подзатыльниками успокоили и самых неугомонных на задних рядах.

— Неси свет сквозь тьму! — сурово произнёс Тим, не поднимая взора на правителя.

Конунг скривил ехидную улыбку, глубоко вдохнул и громко харкнул в сторону Тимбера. С тихих рядов пирующих послышались отдельные смешки.

— Ты, — как можно громче закричал Тим, — отдашь пленника Агидаля Инранова!

Худрагг снова развалился на троне.

— Представь! — пожал он плечами. — Не отдам!

Гости сдержанно посмеялись.

Владыка медленно поднялся с трона и расстегнул застёжку на кирасе.

— Ты пришёл на мой праздник, — говорил он, снимая броню и скидывая её на пол, — без подарков! Ты требуешь и унижаешь меня при всех!

Оголённый по пояс, Худрагг взял меч и щит; стал медленно спускаться на песочный пол.

— Мне известно, кто ты, — рычал конунг. — Ходячий кустарник одного кочевника, который решил полетать как йосан. Оказалось, дурак был камнем!

С собственной шутки Худрагг загоготал. Остановившись шагах в десяти от Тима, правитель яростно отшвырнул круглый щит. Тот пролетел над головами пирующих и, от столкновения со стеной, раскололся надвое.

— Я Худрагг Огневолосый! — в исступлении заорал варвариец, схватившись за меч двумя руками. — Я — конунг горцев! Владыка долины Ригнун! Правитель трёх дюжин деревень! Сын Фирниса сына Торвольда! Я — потомок Гуннара Властителя и законный господин варварийцев Эритании! Я — владеющий тысячью ударами!

Вознеся меч над головой, конунг ринулся в бой. Тим отвёл левую ногу назад, схватил рукоять меча Канго и — задержав короткий вдох — выполнил единственный известный приём: обнажил клинок одновременно с выпадом вперёд, защитился мечом от удара сверху и резко полоснул по врагу.

На песчаный пол брызнули тёмные капли. Меч с малахитовым камнем выпал из слабеющей руки конунга. Рассечённый от пояса до плеча голый торс Худрагга багровел. Кровь чёрным пятном впитывалась в штаны знатного, но умирающего человека.

Тим стоял на согнутых ногах с отведённым в сторону мечом. Красная струя стекла по тёмному клинку до неподвижного кончика и вязкими каплями бесшумно срывалась в грязный песок.

Рухнув на колени перед победителем, правитель трёх дюжин деревень испустил дух и комично шлёпнулся лицом в песок.

Время в зале остановилось. Многоголовая толпа мгновенно протрезвела от столь внезапной перемены ситуации. Тут на стол забрался Аламир, воздел руки к потолку и закричал:

— Худрагг Огневолосый мёртв! По праву законоговорителя, объявляю новым правителем варварийцев Йотгрека Секиробородого, внебрачного сына Гудруга Душителя, сына Торольфа Душителя, как прямого наследника Гуннара Властителя по мужской линии.

Спрыгнув со стола, Аламир схватил дядю за руку и спешно вытолкал в цент холла, а потом чуть ли ни затащил на возвышение, где и усадил на трон.

— Конунг Йотгрек Секиробородый! — заорал Аламир, выхватив кубок у какого-то ярла, что сидел ближе прочих. — Да здравствует он многие лета!

Знать в недоумении вставала, поднимала кубки во славу нового правителя. Аламир красиво пел о том, как много людей погибло в битве за степных эллиров. Много сказал о промахах убитого Худрагга. Напомнил всем, сколько предстоит исправить, дабы вернуть былую мощь горцев и приготовиться к грядущим битвам. И все согласились с ним.

— Да будет первым волеизъявлением конунга — выдача виры чужеземцу, — заключил Аламир. — Дабы нечестиво обнажать оружие на послов! К тому же есть закон, позволяющий убить, коль вам не ответили на всеобщее приветствие! И конечно же, негоже убивать нелюдей без одобрения ведунов!

И снова все присутствующие согласились с законоговорителем.

— Что хочешь ты, ветковолосый? — спросил Аламир.

— Гиди, — сухо ответил он.

— Да будет так! — провозгласил Аламир, положив руку на плечо дяди.

— И я считаю, конунгу нет нужды в маленькой ладье «Пёрышко», — добавил нуониэль.

— Ты получишь ладью! — закричал Аламир, заметив, как по рядам пошло возмущение. — Пусть этот подарок будет знаком того, что мы начинаем строить великое морское воинство! На нём мы пересечём море и завоюем далёкие земли!

Зал взорвался диким восторгом. Толстяк вновь забил в барабан, а танцовщицы пустились в пляс. Под всеобщие выкрики недовольства тело Худрагга вынесли из холла. Пир разгорался с новой силой.

Когда Аламир вывел Тима из дома конунга, нуониэль увидел, что перед входом во всеоружии стоит верный хирд Пса с Гроа во главе.

Не прошло и получаса, а Тимбер уже шагал по плато, среди костров и множества пыльных людей. Он вспомнил степной карьер, Уленя Болтуна и Сбыву Дело.

Узнав у местной охраны, где содержат невольников, Тим прошёл к старым шахтам. Теперь эти некогда рудоносные дыры стали пустыми каменными пещерами, в которых ютились замерзающие голодные люди, привязанные верёвками к крючкам, крепко вбитым в щели между валунами.

Тим остановился у самой последней пещеры. Стражник прошёл внутрь. Тим прищурился и увидел, как тот перерезает верёвку, тянущуюся от железной скобы куда-то в темноту. Гаркнув что-то по-варварийски, человек ушёл.

Конец верёвки шевельнулся. Затем, из мрака медленно появилась человеческая фигура в драных тряпках. Растрёпанные волосы, безобразная, торчащая во все стороны борода и едва заметное лицо были покрыты каменной пылью. Ожившая статуя робко, сутулясь, приблизилась к границе между пещерной темнотой и вечернем закатным светом.

Тим не сразу узнал в щурившемся человеке того бойкого мужичка, с которым прошёл полмира. На глаза выступили слёзы. Радостно вздохнув, Тим протянул товарищу руку. Агидаль нахмурился.

— Ты нужен мне, человек, — произнёс нуониэль. — И прости за всё!

Подняв глаза и увидев, как Тим плачет от радости, Гиди улыбнулся и бросился обнимать своего друга.

[1] Кто там?

[2] Вперёд!

[3] Ветковолосый

[4] Это ветковолосый — друг Аламира.

Глава 21 Эпилог

«Пёрышко» доставило Тимбера и Агидаля в Лироди, где на ладью вернулась старая команда и капитан. Законоговоритель загрузил маленькое судёнышко такими дорогими подарками, что Ланко Сивый в итоге даже получил прибыль от всего предприятия.

Конунг Йотгрек не договорился с матрами об отлове эллиров. Разразившийся конфликт принёс конец матриархату женщин-великанш. Оставшиеся кочевники разделились: часть из них ушла через отмель Саксау искать новые пути, а прочие остались в Симпегалисе, смешались с народом пику, избрали себе правителей и поклялись вечно сражаться с горцами.

Борянин Варий Гайлин в том же году отбыл в Мидверград, откуда, после непродолжительного отдыха, ушёл на запад в Илларию. Злые языки говорили, что Гайлин бежал от войны с Лойнорикалисом.

Аламир Пёс и Гроа правили в долине Моссгейр и заселили плато Хельвирстад, устроив оттуда выгодную торговлю с предместьями Лироди. От этого долина реки Симпы вновь расцвела. Деревня Кремни — гиблое место нищих каменщиков — исчезла.

Сыновья Вилуда, построили дорогу в Хельвирстад через топи истоков Симпы и разбогатели. Состарившись, они любили рассказывать многочисленным внукам, как охотились в Ирэне на сайгаков и как встретили нуониэля.

Некий жрец из Илларии написал в одном из своих трудов о нелюдях, будто неназванный путешественник обнаружил в Драконьих землях склеп, надгробье в котором гласило: «...Онихион — Последний Король Йосан».

Консул Бетт Улаи Бера очень удивился, когда Тимбер предстал перед ним и перед мастерами в одной из рощ Школы. На вопрос консула, что полезного он привёз Лойнорикалису, Тим указал на Агидаля. Возмущённые мудрецы потребовали от молодого посла объяснений. Тимбер Линггер призвал освободить людей от рабства, дабы сплотить всех, кто живёт в лесах для защиты от иноземцев. Зазнавшиеся старики подняли недоучку на смех. Однако, когда он рассказал, как, из-за внутренней вражды пали йосан, как ослабли варварийцы, поделённые на горцев и йоменов, как кочевники исчезли из-за нежелания меняться согласно с духом времени — мастера Школы и консулы призадумались.

Не дождавшись их решения, Тимбер увёл Гиди и его семью в Линггерийскую долину. Вернувшись в родную деревню новым хозяином, Тим некоторое время мирно занимался домашними делами. К сожалению, или к счастью, долг вскоре потребовал от него участия в решении общественных вопросов. Отбыв однажды в Школу, Тим не предполагал, что вернётся домой лишь через тридцать лет, когда уже не будет ни Агидаля, ни Древы.

О многих свершениях Тима расскажут летописцы. О многих умолчат. Позднее, когда имя великого картографа и мастера меча Тимбера Линггера предадут осмеянию, а потом и забудут — найдётся тот, кто поднимет его изогнутый клинок и ринется в бой, одолевая тьму.

Конец