Сокровища чистого разума

Пролог и Глава 1

ПРОЛОГ

в котором инженер Алоиз Холь становится первым

Весь Герметикон знает, что такое Пустота.

Ни один человек во всем Герметиконе понятия не имеет, что такое Пустота.

Так было всегда и так, наверное, скоро не будет - ведь наука идет вперед, - но пока Пустота являет собой великую тайну.

Что она? Пространство? Время? Прочнейший барьер или дырка в заборе? Мир? Отсутствие мира? Философы задавались вопросом: Пустота первозданна или же бессмысленна? Мертвая или скрывающая жизнь? Дикая или разумная? Поэты искали соль ее, представляя то Хаосом, то Высшим Порядком, недоступным пониманию простых смертных. А вот для прагматичных цепарей Пустота всегда была дорогой, пройденным или не пройденным путем, а еще - преодолением.

Именно так: преодолением.

Пустота заполняла огромные расстояния, отделяющие миры друг от друга, но цеппели покрывали их за считанные минуты. Или не покрывали, потому что Пустота не стеснялась брать кровавый налог за удивительную возможность прыгать от звезды к звезде. И именно поэтому Пустота была для цепарей Преодолением, короткой, но ожесточенной схваткой с тем, чего нет, ради того, чтобы сделать шаг. Преодолением себя, потому что ощущение Бесконечности, прячущейся за хрупкой обшивкой цеппелей, с головой накрывало путешественников покрывалом невообразимого ужаса. Преодолением железа, потому что сверхнадежные, не дающие сбоев астринги соседствовали с обыкновенной техникой и помещались внутри капризных цеппелей, корпус которых могло попросту разорвать действующими в переходе силами. Преодолением страшных Знаков, способных свести с ума, а то и уничтожить и экипаж, и корабль.

Преодолением всего.

Каждый переход - а ежедневно их в Герметиконе совершались тысячи, - становился для цепарей и пассажиров игрой по самой высокой ставке, и потому вызывал изумление тот факт, что целенаправленным, систематическим изучением Пустоты занималось мизерное число энтузиастов от науки. Словно крупнейшие университеты сговорились не обращать внимания на то, чего якобы нет. Словно не волновала и не вдохновляла их Великая Пустошь, пронзенная стрелами межпланетных переходов.

Словно не имела она значения.

Лучше всех в Герметиконе Пустоту знали астрологи - штурманы цеппелей и пилоты астрингов, - ведущие своих спутников от звезды к звезде. Астрологи видели то, что остальные лишь ощущали, бесстрашно ныряли в Пустоту, пропитывались ею и... И потому, наверное, пятая часть из них кончала жизнь самоубийством в течении первой полусотни переходов. Остальные держались, однако зачастую общаться с ними могли исключительно коллеги - слишком уж прихотливыми и неясными становились мысли пилотов Пустоты, слишком похожими на бред... Но самое главное заключалось в том, что даже проваливаясь в Пустоту, астрологи оставались внутри цеппелей, пропитывались ею, но не осязали, и именно этот факт категорически не устраивал Алоиза Холя, именно это обстоятельство знаменитый луегарский инженер вознамерился победить.

- Еще не поздно взять назад.

- Ни за что.

- Упрямец.

- Да, это так, Вениамин, и я этим горжусь.

Невысокий, бритый наголо мужчина с маленьким и довольно красивым для мужчины лицом, которое окаймляла короткая густая борода, покачал головой, однако настаивать не стал, знал, что бесполезно. Особенно сейчас бесполезно, когда до начала эксперимента оставались считанные минуты. При этом Вениамин искренне не понимал зачем взрослый, не поймавший Знак мужчина, собирается самолично идти в Пустоту вместо того, чтобы отправить в столь рискованное предприятие помощников. Не понимал, но давно решил для себя, что Холь слегка чокнутый и тем объяснял многие поступки инженера.

- Но я считаю свое упрямство настойчивостью.

Бородач скорчил быструю гримасу, как будто произнес отчетливо: "Я сделал все, что мог", и шагнул в сторону, уступив место ослепительно красивой женщине лет двадцати двух - двадцати трех, не более, с густыми каштановыми волосами и огромными зелеными глазами.

- Алоиз, пожалуйста... - Артемида Холь верила в мужа, но полностью разделяла мнение Вениамина насчет правильного использования помощников. - Подумай, что ты значишь для науки.

- Дорогая, уже слишком поздно.

- Я говорила с астрологом: мы можем перенести старт на два часа. За это время ты сможешь подогнать костюм под размер Тогледо...

- Не вижу необходимости.

- Ты сильно рискуешь.

- Не более, чем все мы отправляясь в переход. К тому же не будем забывать, что с технической точки зрения я остаюсь на корабле.

- Алоиз!

Нервные нотки в голосе жены подействовали: инженер прервал свое занятие - с помощью троих помощников он облачался в хитроумный скафандр, - протянул к Артемиде правую руку и проникновенно произнес:

- Я хочу быть первым.

Помощники закончили снаряжать эту руку Алоиза, и перед лицом женщины появилась не теплая человеческая рука, а она же, облаченная в грубую, но гибкую защиту и герметично соединенную с ней перчатку.

- Зачем?

- Потому что это естественное желание. - Тело Холя уже скрывал жесткий корпус изобретенного им устройства, поэтому пожать плечами он не смог, однако выражение лица изобразил такое, что супруга инженера почувствовала жест не увидев его.

И растеряно спросила:

- А что делать мне?

- Верить в меня.

Артемида судорожно вздохнула, и вздох оказался удивительно похож на всхлип. Вениамин попытался взять женщину за руку, однако синьора Холь уклонилась от молчаливого выражения поддержки весьма решительным, резким и не укрывшимся от Алоиза жестом. Впрочем, комментировать короткую сцену инженер не стал: он прекрасно знал, как жена относится к его свояку.

- Я в тебя верю, - тихо сказала Артемида, легко прикасаясь к толстой перчатке.

- И это многое для меня значит. - Почти полностью облаченный, он мог прикоснуться к любимой только взглядом и потому постарался вложить в него всю нежность на какую был способен. - Я справлюсь.

- Алоиз... Ты всегда будешь моим героем.

- И я не устану подтверждать, что ты не ошибаешься.

- Пусть не сегодня.

- Сегодня - обязательно. - Холь посмотрел на помощников, заканчивающих возиться с внешней оболочкой "пустотного костюма", на верного Тогледо, внимательно следящего за каждым их жестом, подмигнул Вениамину, после чего вновь устремил взгляд на Артемиду. - Я не военный, поэтому не могу победить в войне. Я не политик, и не способен прославиться на поприще государственной деятельности. Я - ученый. И хочу быть первым здесь, на своем месте.

- И готов рискнуть жизнью? - не выдержал Вениамин.

- А как еще можно стать первым?

И правильный ответный вопрос заставил бородача признать:

- Больше никак. - Он хорошо знал ключевое правило похода на вершину. - Другого пути нет.

- Ты его подстрекаешь! - топнула ногой Артемида.

- Я его понимаю, - спокойно ответил Вениамин.

- Еще скажи, что хочешь увидеть триумф Алоиза!

- Очень хочу, - не стал спорить бородач. - И еще мне интересно, когда рискуют ради риска. Ведь Алоиз собрался в Пустоту не ради земли или золота, так что мы станем свидетелями чистого, ничем не замутненного подвига.

- Наука стоит больше земли и золота, - с улыбкой парировал Холь. Было видно, что он относится к Вениамину гораздо теплее супруги. - Наука даст больше.

- Неужели?

- Увидишь.

- Сколько тебе заплатят за выход в Пустоту? А главное: кто?

- Сегодняшний эксперимент - лишь первый шаг, который позволит перевести исследования в новую фазу. Если я смогу работать над Пустотой во время переходов, передо мной откроются потрясающие перспективы...

- Что можно исследовать в Пустоте?

- Не узнаем, пока не увидим. - Холь гордо вскинул голову. - А первым узнаю я!

- Крикнешь, если что-то пойдет не так, - проворчал Вениамин.

- Шутник.

- Да, я такой.

Артемида снова вздохнула. И снова ее вздох отчаянно походил на всхлип.

Они стояли на открытой палубе - специальной, не предусмотренной конструкцией этой модели цеппелей пристройке к гондоле. Палуба представляла собой площадку приблизительно в тридцать квадратных метров, отгороженную от Пустоты лишь тонкими поручнями. У ее ближнего края, вдоль стены гондолы, были смонтированы и надежно закреплены несколько устройств, которыми Холь собирался воспользоваться во время перехода, однако "гвоздем программы" являлся "пустотный костюм" - испытание которого инженер собирался провести на собственной шкуре.

Прототипом необычного облачения выступил подводный скафандр, но в силу понятных причин Холю пришлось существенно изменить его конструкцию. Для начала инженер существенно облегчил "доспехи", заменив тяжелый металл гидрокостюма ильским сплавом. Переработал систему подачи воздуха, в том числе усилив резину шлангов металлической сетью. Придумал оригинальный шлем, представляющий собой колбу закаленного стекла, обеспечивающую обзор на 360 градусов. Позаботился о создании гибких, но герметичных соединений.

Костюм выглядел громоздко, но надежно, Холь им гордился и не сомневался в успехе, однако Артемида, несмотря на заявление, не демонстрировала обещанного уровня веры в гений мужа.

- Алоиз...

- Дорогая, все решено.

- Я знаю... - чуть помедлив, ответила женщина.

Она собиралась продолжать, возможно, вновь перейти к бессмысленным просьбам, но на палубе объявился новый персонаж и разговоры закончились:

- Синьор инженер! Синьор капитан докладывает, что цеппель готов к переходу.

В присутствии высоких особ, посыльный вытянулся во фрунт и изо всех сил старался не коситься на страннейшее устройство, в которое облачили Алоиза. О "пустотном костюме" ходили разные слухи, но большинство цепарей считало, что богатый изобретатель наглядно продемонстрирует гостям уникальный способ самоубийства.

- Передайте капитану, что мы будем готовы через десять минут.

- Слушаюсь!

Посыльный исчез, и Холь перевел взгляд на Вениамина.

- Уверен, мы еще увидимся.

- Если что - мне будет тебя не хватать.

- Ты умеешь настроить на нужный лад.

- Стараюсь.

- Пока.

- Удачи.

- Спасибо.

Вениамин кивнул и деликатно ушел в кают-компанию, позволяя инженеру попрощаться с женой.

- Я должен быть первым, моя радость, - прошептал Холь, отвечая на ее взгляд. - Ты ведь знаешь.

- Я знаю, что ничего не могу с тобой поделать. - Артемида хрустнула пальцами. - Ты такой, какой есть.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

Она все-таки сумела его поцеловать: привстав на цыпочки, потянувшись - внешняя оболочка придавала немаленькому инженеру дополнительный объем, - и едва коснувшись губами, лишь обозначив ласку. Но этот легкий жест получился необычайно нежным.

- Я буду ждать.

- Я стану первым.

Верный Тогледо установил на место тяжелый шлем, а помощники принялись закручивать гайки.

- Все будет хорошо, - негромко произнес Вениамин, когда Артемида появилась в кают-компании, из которой открывался лучший вид на открытую палубу. - Уверен, Алоиз справится.

Ответа не последовало.

Закончив с гайками шлема помощники торопливо перешли в гондолу, столпившись у тех иллюминаторов, что не были заняты высокими гостями, шедший последним Тогледо запер дверь и убрал ключ в ящик стола.

- Мы перестали двигаться, - громко произнес Вениамин. Перед переходом цеппели всегда замирали в пространстве, дабы не мешать астрологам наводить астринг на цель. - Значит, скоро.

И помахал инженеру. Холь поднял правую руку, выставил вверх большой палец и почти сразу, как по команде, завыла сирена, оповещая, что астролог привел в действие звездную машину, создавая невероятный и пока необъяснимый канал перехода.

А потом прямо под цеппелем распахнулось "окно", Артемида вскрикнула, на мгновение почувствовав себя невесомой, и чудовищной мощи сила увлекла гигантский аппарат к далекой планете.

Через Пустоту.

Но едва ли не впервые в истории Герметикона, она, такая таинственная и опасная, отступила для пассажиров на второй план, поскольку все их внимание было приковано к смелому инженеру.

- Почему он стоит?

- При старте страховочный трос немного натянулся, но сейчас снова в норме.

- Его не сбросило в "окне".

- Почему он не движется?

- Воздух поступает равномерно.

- Он жив?

И сразу же, словно отвечая на вопрос, Холь вновь поднял руку в прежнем жесте.

- Он жив!

- А что ему будет?

- Хвала святому Хешу!

- Неужели получилось?

- Давайте дождемся конца перехода.

- Что он делает?!

- Он идёт!!

- Я не верю!

Первый шаг не получился: нервы давали знать, и несмотря на многочисленные тренировки в обычных условиях Холь двинулся вперед робко и неуверенно, скорее потоптался на месте. Зато второй шаг получился увереннее, тверже. А затем Алоиз освоился окончательно, довольно быстро достиг ближайших поручней, ухватился за них левой рукой и вскинул правую в победном жесте.

- Он сделал, - прошептала Артемида. - У него получилось!

Женщине казалось, что она кричит от счастья, но в действительности на ее слабый шепот никто не обратил внимания. Никто не среагировал, даже голову не повернул. Все замерли, не сводя глаз с иллюминаторов, и оставив несчастную Артемиду в совершеннейшем одиночестве. Наедине с приближающимся кошмаром...ГЛАВА 1

в которой Бааламестре ссорится с уважаемыми людьми, Агафрена познает Камнегрядку, Сада злится на Руди, губернатор Лекрийский любопытствует, а Мерса потряхивает ящиком

"Вы ее видели?

Пустоту.

Ту самую, о которой столько рассказывают. О которой спорят и пишут поэмы. Которую боятся. Ненавидят. Проклинают и снова боятся.

Вы ее видели?

Нет, не сидя в безопасном цеппеле... Заткнитесь! Я знаю! Я знаю, чтоб вас всех в алкагест окунуло, что безопасных цеппелей не бывает! Я знаю! Но когда астринг несет твой корабль к другому миру, а между тобой и Пустотой прочный корпус или закаленное стекло иллюминатора - это одно. Присутствие Пустоты щекочет нервы или вызывает ужас, Знаки могут тебя убить или свести с ума, но за тебя играют математические вероятности и есть надежда остаться живым. Пустота в шаге, но преодолеть его ей так же трудно, как адигену стать чиритом.

И совсем другое дело...

Когда...

...она рядом. Дышит в лицо. Не в затылок... Хотя в затылок тоже... Дышит со всех сторон, потому что Пустота всюду и бежать некуда - приходится встречать. И лицом, и затылком, и всем телом. Прикасаешься к ней... Осязаешь...

Холодеешь...

Когда...

...она дышит, а ты дышать не можешь, потому что ее дыхание с нашим не дружит. Или она, или мы...

Вот что значит видеть Пустоту.

И я, чтоб вас всех в алкагест окунуло, ни разу не хвастаюсь. Я рассказываю, как было.

Я видел.

Я холодел.

Я не цепарь, но не думаю, что многим цепарям довелось пережить то, через что мне с ребятами довелось пройти. Нет, вот так: вряд ли кто-то еще пережил то, что выпало на нашу долю. Не думаю, что кому-то кроме нас троих доводилось нырять в чужой переход на расстрелянном паровинге, предпочитая смерти неизвестность. Слышать свист уходящего воздуха и тишину работающих двигателей. И спокойно осознавать, что даже преодолев переход мы скорее всего уйдем в глухое пике. Ведь паровинг не цеппель, он тяжелее воздуха...

И когда я говорю "спокойно", я снова не хвастаюсь. Мы - ученые, мы знаем, что далеко не всякий эксперимент обязан завершиться цветами, игристым, восхищением коллег и податливыми лаборантками, мы знали, что можем проиграть, и тот факт, что на кону стояли наши жизни ничего не менял. Паники не случилось. Мы с Бааламестре заспорили о правильном положении штурвала во время выхода из "окна", а Гатов, стервец, расхохотался:

"Заткнитесь, братья, мы не разобьемся. Точнее, разобьемся, но потом, после того, как задохнемся".

Я уже писал о свисте, с которым воздух покидает кабину?

Самый паскудный звук из тех, что я слышал. Звук полной безнадеги и, что самое противное - бессилия. Щелей полно, ведь стандартный паровинг не герметичен. Плюс дырки от пуль. Много дырок, вы уж мне поверьте: приотцы лупили по нам как заведенные. В общем, не заделаешь все отверстия, чтоб меня в алкагест окунуло, никак не заделаешь.

Да мы и не пытались.

"Четыре минуты, - сказал тогда Бааламестре. - Больше не протянем".

Четыре поганые минуты. И это при том, что "быстрые переходы", которые тридцать секунд - минута случались крайне редко, стандартные начинались от трех и до четырнадцати. Пятнадцатой, кстати, никогда не было, все зарегистрированные переходы укладывались в четырнадцать минут, это время жизни, но у нас, к сожалению, отсутствовала возможность продержаться настолько долго.

Четыре минуты.

Если путешествие затянется, мы потеряем сознание, не сможем вывести паровинг из пике и погибнем. Нет, погибнем раньше, когда задохнемся...

"Кажется, я видел канистру".

Каронимо Бааламестре пошел в десантный отсек паровинга, в надежде отыскать хоть что-нибудь, способное нас спасти.

Дышать в канистру? Почему нет?

Я поднялся, чтобы присоединиться к поискам, но сидящий за штурвалом Гатов махнул рукой:

"Смотри, какая красота, Олли. Сто цехинов против кучи дерьма, что ты никогда не видел ничего подобного".

Я собрался огрызнуться, но вовремя прикусил язык, поняв, что Павел полностью отдался в руки судьбы. Мы не управляли переходом. Никто в Герметиконе не способен управлять переходом и точно сказать, сколько времени он продлится. От нас ничего не зависело, и потому Гатов предался созерцанию.

"Согласись: красиво?"

"Очень", - подтвердил я, дуя на руки. В кабине постепенно холодало.

И становилось меньше воздуха.

Мы летели вслед за грузовым цеппелем, лигах в трех от его гигантских рулей, и напоминали, наверное, дохлую кошку, которую сорванцы привязывают к каретам и автомобилям...

Дохлая кошка... Странно, что тогда мне пришло в голову именно это сравнение.

Как бы там ни было, мы летели в кильватере здоровенного грузовика, но несмотря на то, что наш нечаянный проводник полностью закрыл фронтальный обзор, насладиться было чем: Пустота предстала перед нами во всей красе. Наверное, специально улыбалась перед тем, как погубить.

"Необыкновенно..."

Обычно Пустота видится путешественникам серой, немного размазанной, как будто неумелый художник упражнялся в создании оттенков, невнятной... Но сейчас все было иначе. Я видел алые разводы, окружающие переход так, словно он проткнул живую плоть. Видел желтые штрихи, слетающиеся на красное с тем, чтобы вновь обратить его в серое. Видел голубые, размером с хороший стог сена искры, что переливаясь формировали контур цеппеля.

"Так выглядит переход со стороны", - прошептал Гатов.

"Я догадался. - А потом, чтоб меня в алкагест окунуло, зачем-то сообщил: - Минута".

И тем разрушил удивительную магию момента, растоптал тот зачарованный миг, который навсегда отпечатался в моей памяти.

"Минута".

"Кто умеет задерживать дыхание?" - хмыкнул Павел.

"Канистры нет, - бодро доложил Бааламестре. - Вообще ничего нет, чтоб меня пинком через колено".

"Даже презерватива?"

"Гений!"

Я помню, как улыбался Павел глядя на судорожно распечатывающего презерватив Каронимо. Я помню, как спешил толстяк. А потом я широко и заразительно зевнул. День получился совершенно сумасшедшим и я устал. Мне надо поспать.

"Даже если ни хрена не получится - было весело, - произнес Гатов, легко трогая меня за плечо. Он знает, почему меня клонит в сон. Он немного печален. - Извини, что втянул тебя во все это..."

Две с половиной минуты.

Я больше не слышу свист.

Бааламестре из последних сил надувает презерватив. Я громко говорю какую-то пошлость, но фраза не выходит из меня даже в виде шипения. Каронимо медленно валится на бок. Гатов не дышит. Снова созерцает Пустоту и улыбается с закрытыми губами. Его руки устало лежат на штурвале. Руки дрожат от холода.

"Почему он не хочет спать?"

Я закрываю глаза.

Я не вижу, как наш паровинг вылетает из Пустоты..."

из дневника Оливера А. Мерсы alh.d.

* * *

Все сферопорты Герметикона походят друг на друга, как счастливые семьи.

Не внешне, разумеется, походят, поскольку архитектурные пристрастия в разных мирах отличались разительно, зачастую образуя уникальные, ни на что не похожие стили, и спутать порты больших планет могли или неопытные, или крепко выпившие путешественники. Поэтому не внешне - внутренне, строением. Подобно людям: под кожей и костями одинаковый набор органов, исполняющих одни и те же функции, а снаружи собственный образ, который стараются украсить в меру способностей и возможностей.

Каждый межзвездный причал Герметикона строился вокруг Сферы Шкуровича - негасимого монументального сооружения из астрелия, служащего маяком для бредущих через Пустоту астрологов. Над Сферой, как правило, покачивался на длинном якоре, или без оного, ощетинившийся орудийными стволами вижилан, а вокруг, насколько того требовала необходимость, привольно раскидывалось посадочное поле, равномерно или изредка тыкающее в небо металлическими пальцами причальных мачт. В иных мирах мачт насчитывалось единицы, иногда - вообще одна, хорошо, если не проржавевшая, зато на богатых планетах, через порты которых проходил оживленный поток пассажиров и грузов, мачты строили десятками, а то и сотнями.

На краю поля, власти обычно устраивают административные портовые сооружения, пассажирские залы, таможню и часовню Братства Доброй Дочери, медикусы которого внимательно осматривают прибывающих на предмет опасных инфекций. С двух других сторон к полю выходят эллинги для ремонта и хранения цеппелей, иногда прямо к полю подводят рельсы железной дороги, связывая воздушный и наземный транспорт в один узел, но в основном все остальное окружающее сферопорт пространство занято складами. Зданиями, ангарами, элеваторами и цистернами, меж которых снуют телеги, грузовики и даже паротяги. Но главное - меж ними снуют деньги, огромные деньги. Большой сферопорт - место торговое, вокруг него ежедневно заключаются сотни сделок, а поскольку далеко не все из них законны, то неподалеку от складов или же среди них всегда возникает территория Омута: кварталы темных дел, в которые крайне редко заглядывают полицейские и жандармы.

И именно здесь в полной мере проявлялось главное отличие Шпеева от собратьев с других планет: владения Омута - Пекарня Ли, - занимали добрую половину сферопорта Менсалы, а по сути им же и являлись. Что же касается полиции, точнее, милиции, то она следила лишь за тем, чтобы бандиты не особенно злоупотребляли насилием и не лезли в Чистый Парк - территорию легальной коммерции и проживания приличных людей. При этом следует отметить, что на Менсале понятие "приличный человек" трактовалось крайне широко, и многие негоцианты жить предпочитали в Парке, а деньги делали в Пекарне. И деньги нешуточные.

Но грязные.

Пребывающая в состоянии перманентной гражданской войны и не имеющая собственной, сколь-нибудь заметной промышленности, Менсала в первую очередь импортировала оружие: разнообразное, в больших количествах, и потому торговцы Шпеева прекрасно разбирались в продукции лучших военных корпораций Герметикона. Они продавали бронетяги, эти огромные чудовища доставлялись на Менсалу с помощью специальных грузовых цеппелей. Продавали пушки и минометы, боевые газы - в одно время они стали весьма популярны, - а также новомодные бронеавтомобили и аэропланы. Через руки менсалийских торговцев прошло столько стрелкового оружия, что они определяли производителя по звуку выстрела и считались лучшими экспертами Герметикона в области совместимости боеприпасов. Другими словами, удивить менсалийцев было практически невозможно, но попытки предпринимались постоянно, и автором сегодняшней стал рослый мужчина с круглым простоватым лицом, абсолютно не вяжущимся с энергичными манерами. Внешность белобрысого вводила в заблуждение: волосы светлые, но глаза темные, глуповатые, нос картошкой, губы и щеки толстые - он походил на увальня с ближайшей фермы, но при этом ухитрился собрать на испытание "чудо-оружия" самых авторитетных торговцев Шпеева.

- Итак, добрые синьоры, я рад приветствовать вас на нашей маленькой демонстрации и гарантирую, что она никого не оставит равнодушным. А кое-кто окажется в серьезном выигрыше, в очень-очень серьезном. - Белобрысый выдержал паузу, на мгновение приобретя удивительное сходство с балаганным зазывалой, после чего продолжил: - Один из вас, добрые синьоры, совершит настоящий технологический прорыв в деле истребления живой силы противника, и сможет предложить своим клиентам...

- Чем гарантируешь? - перебил белобрысого Уру Клячик.

- Что? - не понял тот.

- Чем готов подтвердить свои сказки? - желчно повторил Клячик.

- Ах, это... - Белобрысый простодушно улыбнулся, сменив маску зазывалы на образ хуторского болвана, и легко, как само собой разумеющееся, ответил: - Жизнью, разумеется. - Поразмыслил, и на всякий случай, словно сомневаясь в интеллектуальных способностях собеседников, уточнил: - Своей.

Однако оскорбительный намек прошел незамеченным.

Трое коллег Уру степенно кивнули, подтверждая согласие с обязательством белобрысого, кто-то из них даже шуточку отпустил, мол, никто дурачка за язык не тянул, а вот угрюмый Клячик помрачнел еще больше. Он тоже не услышал оскорбления, но в отличие от коллег, оценил скорость смены масок и недовольно отмахнулся от подлой мысли, что лохом в их скромном коллективе может оказаться отнюдь не белобрысый увалень, представившийся изобретателем с Кааты.

С другой стороны, как ему выкрутиться?

Бельгердейн - именно так представился якобы каатианец, - назначил местом встречи укромную лесную поляну в трех лигах от Шпеева. Тщательно оговорил время, состав участников и терпеливо ждал сбора, опершись на нечто, укутанное плотным брезентом. На охранников, - а каждый из торговцев прибыл в сопровождении трех боевиков, - взирал равнодушно, словно двенадцать вооруженных до зубов громил ничего в его расчетах не меняли, и речь начал ровно, не сбиваясь, всем видом давая понять, что спокоен, как наевшийся удав. И столь же хладнокровен.

- До вас, добрые синьоры, наверняка доходили слухи об удивительном "Гаттасе", шестиствольном пулемете, изобретенным Павлом Гатовым для кардонийской армии. Это мощнейшее оружие использует стандартный боеприпас "шурхакена" и прекрасно зарекомендовало себя как в воздушных, так и в наземных боях.

- Мы слышали, - коротко кивнул Уру. Упоминание "Гаттаса", производство которого пока не было налажено за пределами Кардонии, против воли заинтриговало Клячика, заставив позабыть о подозрениях. - Ты его привез?

- Или можешь достать?

- Кардонийцы делают его только для себя! У них война идет!

- Поэтому я предлагаю не "Гаттас", а...

- Решил нас кинуть? - ощерился Рахи Лежан.

Пара боевиков неуверенно двинулась к белобрысому, но Уру, оценивший спокойствие Бельгердейна, жестом велел им остановиться. Коротким, решительным жестом и боевики, несмотря на то, что сопровождали Рахи Лежана, остановились: ни одна шпеевская шавка не смела противоречить Уру.

- У тебя есть, что показать? - тихо осведомился Клячик, тяжело глядя на изобретателя.

- Разумеется, - с прежним хладнокровием отозвался тот. - Затем и пришел.

Каатианец был одет по принятой среди ученых и механиков моде: поверх белой когда-то сорочки, рукава которой по случаю теплой погоды были подвернуты до локтя, он носил кожаный жилет с накладными карманами, откуда торчали карандаши, блокноты, линейки и даже ручки какого-то мелкого инструмента. Из некоторых карманов не торчало ничего, однако сами они раздувались от чего-то мелкого и сыпучего, то есть тоже не оставались без дела. Штаны белобрысого стилистически продолжали жилет: те же карманы, петельки и застежки для подсумков. Затем следовали перчатки с обрезанными пальцами, цепарские башмаки и круглая шляпа с загнутыми полями. Левую руку изобретателя украшали защищенные часы в массивной походной сбруе, левое ухо - золотое кольцо, а в правом поблескивал бриллиантовый "гвоздик".

Ничего странного. Ничего необычного. Ничего опасного. И настораживали Клячика лишь неподдельное спокойствие Бельгердейна и быстрая смена "масок" в начале разговора. Настораживали, но не пугали. В конце концов, мошенников за свою жизнь Уру повидал достаточно, и смерть еще одного "хитреца" не станет ни первой, ни последней.

- Показывай, что у тебя есть, - распорядился Клячик.

Однако на каатианца магия его авторитета не действовала.

- Сначала я должен увидеть деньги, добрые синьоры, - широко улыбнулся белобрысый. - Позвольте напомнить, что у нас коммерческая встреча, а не благотворительная лекция в познавательных целях.

- Ты ничего не показал.

Я один, я полностью в вашей власти, добрые синьоры. - Изобретатель растопырил пальцы, пытаясь как можно полнее представить чистоту помыслов, и выдал умильную улыбку деревенского пьяницы. - Так дайте мне сил продолжить выступление. Покажите золото.

Торговцы переглянулись, затем их взгляды устремились на самого авторитетного - на Уру, а тот, помедлив, кивнул.

Они ничего не теряли от демонстрации.

Собирая встречу, Бельгердейн особо подчеркнул, что его интересует аукцион: он предлагает нечто уникальное, торговцы соревнуются в выкладывании цехинов, победитель получает все. Стартовый взнос определили в сотню монет, и теперь помощники торговцев выставили на походный столик шкатулки с золотом.

- Какое приятное зрелище, чтоб меня пинком через колено, - прокомментировал происходящее изобретатель. - Говорят, на золото можно смотреть бесконечно. Я, конечно, не пробовал, но...

- У нас нет столько времени, - грубовато оборвал каатианца Уру. - Ты увидел деньги, теперь продолжай.

- С удовольствием. - Тот легко прикоснулся к шляпе. - Так вот, добрые синьоры, "Гаттас" достаточно сложное в производстве оружие, и потому вы обречены покупать его в других мирах. Однако к нашей общей удаче, мне повезло побывать на Кардонийской военной выставке, а там - покопаться в устройстве этой удивительной машины, в результате чего я разработал упрощенный четырехствольный пулемет, который можно производить даже здесь, на Менсале.

Клячик изогнул бровь, что означало крайнюю степень удивления. Лежан отпустил негромкое ругательство. Двое оставшихся торговцев переглянулись, мысленно подсчитывая возможные барыши. А довольный собой Бельгердейн откинул часть брезента.

- Встречайте, добрые синьоры: "Бельгер 4"!

Выглядел пулемет внушительно. Четыре ствола, которые опытные менсалийцы определили как стандартные "шурхакенские", скреплялись меж собой двумя круглыми пластинами и уходили в черную коробку, хранящую основные секреты конструкции. Справа в коробку подавалась патронная лента, снизу приходили электрические провода, а сзади были приделаны рукояти, за которые сразу же взялся каатианец.

- Дистанция двести метров, - сообщил он притихшим торговцам. - Не забудьте про беруши и бинокли.

И открыл огонь прежде, чем удивленные зрители воспользовались советом.

В двухстах шагах от места встречи была установлена мишень - большой деревянный щит из четырехсантиметровых досок, - и именно ее щедро поливал свинцом Бельгердейн. В конкретное место не целился, просто лупил по дереву, постепенно стирая его в труху и вызывая все большее и большее изумление у видавших виды менсалийцев. Дикий рев, крутящиеся стволы, гильзы, вылетающие со скоростью опилок из-под циркулярной пилы, но главное, результат - бессчетные пули не просто растерзали щит, они его уничтожили, испарили, оставив на месте мишени лишь щепки, да облако пыли, - все это заставило торговцев и их телохранителей раскрыть рты.

- Привод электрический! - рявкнул изобретатель, отпуская гашетку. - Скорострельность не высчитывал, но она огромна, приходится соединять по три-четыре ленты. Мощь... Ну, вы видели сами. - Бельгердейн картинно облокотился на слегка разогревшееся устройство. - Делайте ваши ставки, добрые синьоры, мне до крайности требуются наличные.

- Гкхм... - кашлянул Уру, потирая вислый нос.

- Серьезная бандура, - признал Рахе, ковыряясь в ухе.

- Щит в щепки, - протянул третий, отнимая от глаз бинокль. - А он даже минуты не стрелял.

- Сколько лент ушло?

- Четыре.

Торговцы переглянулись.

- И ты сможешь делать эти пушки здесь?

- Победитель получит подробную информацию о производстве, - серьезно подтвердил изобретатель. - Я лично обучу ваших мастеров и не уеду пока не удостоверюсь, что они способны самостоятельно создавать оружие. Я подарю вам золотую жилу. - Затем каатианец широко улыбнулся и поинтересовался: - Кто начнет торги?

- Гкхм... - повторил Уру. И почти с грустью произнес: - Полагаю, что никто.

Многие обыватели Герметикона искренне считали, что главным источником дохода Омута является рэкет. Другие ставили на торговлю наркотиками или оружием. Третьи напоминали о проституции и азартных играх, но никто, абсолютно никто из обывателей не мог представить, что самую большую прибыль в Омуте приносила честность.

Соединив разбежавшиеся во Вторую Эпоху Распада миры, Герметикон создал для преступных сообществ уникальные перспективы и широчайшее поле деятельности, на которое они не преминули выйти, занявшись контрабандой всего и вся. Прибыль от нелегальной межзвездной торговли достигала тысячи процентов, но возникла проблема: человеческая природа. Криминальные группировки охотно шли на контакт друг с другом, но соблазн "кинуть" партнеров был прямо пропорционален расстоянию между мирами и многие перспективные проекты умерли - и хорошо, если без крови, - из-за банальной жадности участников. Перспектива создания колоссального криминального спрута, раскинувшего щупальца по всему Герметикону, оказалась под угрозой и именно тогда на сцене появились деятели вроде Умного Зума: авторитетные ребята с длинными руками, способные не только гарантировать честность сделки, но и жестоко покарать обманщиков.

Они не участвовали в сделках, они обеспечивали их, получая небольшой процент с каждого цехина, что гулял в криминальных карманах, и они, фактически, являлись хребтом Омута.

Систему, созданную Умным Зумом и его коллегами, поняли. Систему оценили. И довольно быстро - всего за пару лет, - внедрили по всему Герметикону.

Систему, основанную на честности.

Гарантированные Омутом сделки проходили без сучка и задоринки, но Бельгердейн не продемонстрировал свою связь с межзвездным криминалом, и жадные менсалийцы сочли его законной добычей.

- Гкхм... - повторил Уру. И почти с грустью произнес: - Полагаю, что никто.

- То есть, я не смог заинтересовать вас своим изобретением? - печально осведомился каатианец.

- Как раз наоборот: мы крайне заинтересованы в твоих секретах, но платить за них не станем. - Клячик скрестил на груди руки и благодушно ощерился.

- Ты просто все расскажешь, - пообещал Лежан.

- Иначе мы будем тебя пытать.

- И ты все равно расскажешь.

- Решили меня кинуть?

- Пулемет разряжен, - с гадливой усмешечкой напомнил Лежан. - Мы видели, как закончилась лента.

Два или три боевика коротко и весело гыкнули, но даже шагу не сделали в направлении подавленного изобретателя. Во-первых, не велено. Во-вторых, они чувствовали себя хозяевами положения: страшный "Бельгер" молчит, поляна окружена, каатианец один и если хочет выжить, то примет менсалийские условия. Те условия, которые на предварительной встрече торговцам озвучил Клячик: полгода рабства - за это время он расскажет все, что знает, - после чего, возможно, щедрая премия в десять цехинов и билет прочь.

- Извини, парень, ты просто не рассчитал, с кем имеешь дело, - почти добродушно произносит Уру.

- Как раз наоборот - рассчитал, - отзывается Бельгердейн, и небрежно машет рукой, как будто слова авторитетного мужчины из Пекарни Ли это не более чем надоедливые мухи, которых можно разогнать одним движением.

Но Бельгердейн не просто машет. Перед тем, как сделать жест, он с ловкостью фокусника извлекает из кармана жилета маленькую бомбу и взмахом отправляет ее в полет. И в то мгновение, что она движется к земле, Уру успевает осознать, что место встречи выбирал каатианец, и у него была тысяча возможностей подготовить его по своему вкусу.

Уру успевает осознать, но не успевает ничего сделать. Да и никто не успел бы.

Грохочет первый взрыв.

Бомбочка из рукава становится детонатором, который приводит в действие всю минную систему поляны.

Взрыв.

Первый. Короткий. Но оглушительно громкий. У него две задачи: вызвать цепную реакцию и ошеломить. И он справляется с обеими на сто процентов.

Взрыв.

Боевики машинально отшатываются, стараясь оказаться подальше от опасного места. Трусливые торговцы пригибаются, надеясь, что охранники справятся с проблемой. Ступор овладевает менсалийцами, и две следующие секунды принадлежат каатианцу. Точнее, другим его бомбам. В следующие две секунды взрываются еще двенадцать заложенных ранее снарядов, и поляну заполоняет не только грохот и огонь, но и густые клубы жгучего дыма, рвущего легкие и заставляющего слезиться глаза. Бомбы изобретатель установил алхимические, и судя по действию газа - высочайшего класса: достаточно лишь вздоха, чтобы надолго выйти из игры, и все присутствующие менсалийцы успевают его сделать. Теперь они катаются по земле, ругаются, стонут, плачут и рычат. Трава истоптана, перепачкана выделениями, поляну окутывает отвратительная резкая вонь, вызывающая дополнительные рвотные позывы, и все это будет продолжаться до тех пор, пока ветер не рассеет газ.

Бельгердейн же свои две секунды потратил с умом: вытащил из-под брезента маску и натянул ее на круглую физиономию, которую теперь никто не назвал бы простодушной. Обезопасив себя от газа, каатианец полностью сбрасывает брезент - как оказалось, пулемет был смонтирован на мотоциклете галанитского производства, - заводит двухколесную машину, лихо подруливает к столику, сгребает драгоценные шкатулки в седельную сумку и дает по газам. Двигатель ревет, обдает катающихся по земле менсалийцев вонью сожженного бензина, и мотоциклет уносит разбогатевшего седока прочь.

* * *

Война. Плохое слово придуманное для обозначения плохого дела. Слово, состоящее из крови, насилия, смерти, ужаса, грязи, жестокости... И при этом - понятное каждому. Не требующее перевода и объяснений. Беспощадное, как удар сабли. Меняющее все и сразу. Меняющее навсегда, поскольку рубец войны, даже самой маленькой и быстрой, ложится не только на тех, кто воевал, но на его семью, на детей и внуков. Ложится рассказами переживших кровь, насилие, смерть, ужас, грязь и жестокость. Ложится грубо, глубоко, а заживает плохо, потому что желание мстить медленно и очень неохотно превращается в главу из учебника истории, очень неохотно. Война рвет жизнь, но у любой кровавой мясорубки существует цель: дойти, захватить, освободить, уничтожить... Любая мясорубка заканчивается, и лучшая война - короткая, пусть кровавая, но быстрая, чтобы армия не успела устать, а победа не превратилась в поражение. Худшая же - гражданская, война всех против всех, без надежды и милосердия. Война народа, но не народная. Война самоубийц. Именно такая полыхала на Менсале вот уже двадцать с лишним лет. Иногда жаркая, когда горел весь континент, в воздухе бились цеппели, а бронетяги вытаптывали целые города; иногда вялая, огрызающаяся пограничными перестрелками да бесчинствами "свободных сотен", но всегда идущая, непрекращающаяся. На Менсале росло уже второе поколение войны, росли дети, которых с пеленок учили убивать, которым нравилось убивать, которые не знали другой жизни, кроме как отнимать жизнь чужую. Здесь было больше оружия, чем на любой другой планете Герметикона, а в сферопорту отсутствовало такое "ненужное ограничение", как таможенный контроль: экипажи приходящих цеппелей в обязательном порядке показывались братьям Доброй Дочери - за нарушение этого правила Астрологический флот мог демонтировать Сферу Шкуровича, - но в грузовые отсеки никто не лазил. И это обстоятельство инженер Холь ценил очень высоко, поскольку оно позволило не привлекая ненужного внимания перевезти на планету необходимое для экспериментов оборудование. Хотя нет, пожалуй, больше отсутствия таможни Холь обрадовала возможность заполучить в полное распоряжение действующую точку перехода - место, откуда цеппель нацеливался и прыгал в соседний мир. На Луегаре, родной планете инженера, все точки использовались с такой интенсивностью, что о сохранении эксперимента в тайне не могло быть и речи, и потому предложение Вениамина Мритского Алоиз расценил как чудо: укромный уголок планеты, гарантирующий отсутствие свидетелей, действующая, но при этом неудачно расположенная и потому почти заброшенная точка перехода - об этом можно было только мечтать. Что же касается кровавой и вечной менсалийской войны, то она Холя интересовала слабо: Вениамин сказал, что войны поблизости не будет, а Вениамин слов на ветер не бросал. - Сколько уловителей установлено? - Триста два, - доложил Тогледо, не сверяясь со своим вечным спутником - блокнотом. Триста два из трехсот шестидесяти. С одной стороны - работа почти закончена. С другой - последний уловитель на этом аппарате следовало закрепить и откалибровать как раз сегодня. Алоизу не терпелось приступить к эксперименту, и возникающие то и дело задержки приводили инженера в неистовство. Опытный Тогледо без труда заметил на лице Холя признаки зарождающейся бури, и поспешил с объяснением: - Отставание от графика существенное, но два калибровщика свалились с лихорадкой, а один Винс едва справляется. - Действительно заболели? - отрывисто осведомился Холь. - Искупались на Камышовом пляже, - сообщил Тогледо. - Вода там особенно теплая, приятная, но грязновата. Застаивается... - Знаю! - с прежней отрывистостью бросил инженер, продолжая разглядывать пустые ячейки под уловители. - Всех предупреждали о Камышовом. В ответ на это замечание Тогледо оставалось лишь руками развести, показывая, что не в силах держать ответ за человеческую глупость. - Когда поправятся? - Медикус надеется, что послезавтра утром хотя бы один вернется в строй. - Тогда завтра я буду калибровать лично, - решил Холь. - А при расчете на Луегаре оштрафуешь обоих. - С удовольствием, синьор инженер. - Тогледо позволил себе улыбку. - На недельное жалование. - С удовольствием. Алоиз достал платок, приподнял шляпу и вытер вспотевшую лысину. - Менсалийская весна оказалась жарче бахорского лета. Боюсь представить, что будет дальше. - Искренне надеюсь, что вы завершите эксперимент до наступления местного лета. - Согласен. - Холь водрузил шляпу на место и глубоко вздохнул. - Иначе мои шестеренки расплавятся. Крупные люди, как правило, с трудом переносят жару, а Алоиз был именно таким: рост два метра, кость широкая, размашистая, мяса на нее наросло соразмерно, так что выглядел инженер великаном. Пусть потным, зато действительно большим. Его черные, с густой проседью волосы давно отступили с макушки, сосредоточившись за ушами и на затылке, а чтобы им не было скучно, Алоиз отрастил на лице роскошные вислые усы, не менее роскошные, пышные, как сельбартанская сирень, бакенбарды, и брови, которые сделали бы честь бровастому прыгунчику с Хамоки, если бы Лингийское Географическое общество сумело подтвердить факт его существования. Голубые глаза Холя когда-то называли умными и веселыми, сейчас же - только умными. Его большой нос добродушно нависал над густой растительностью, а толстый подбородок упрямо выдавался вперед, деловито расталкивая усы. Другими словами, выглядел Алоиз Холь солидно, в строгом соответствии со своим положением промышленника и изобретателя. - Что у нас еще плохого? - Дальше - только хорошее, - поспешил заверить Тогледо. - Монтаж второго аппарата движется четко по графику. - Потому что еще не брались за уловители. - Там их понадобится вдвое меньше. - Единственное утешение... - Еще один взгляд на пустые ячейки, короткое проклятие в адрес бестолковых монтажников, и Холь повернулся к подошедшему радисту: - Новости? - Десять минут назад на связь вышел доминатор "Повелитель неба", флагман губернатора Мритского, - доложил тот. - Они прибудут в Карузо через полтора часа. - Они? - Инженер удивленно приподнял брови - он ждал одного Вениамина. И тут же последовал ответ: - Синьор губернатор изволит путешествовать с супругой.

Камнегрядка наступала постепенно, неторопливо, не удивляя внезапностью, а с ленивой медлительностью подготавливая наблюдателя к своему появлению. Сначала закончился лес. Северо-восток Мритии славился им, густым, влажным, тянущимся на сотни лиг, за которые глаз успевал свыкнуться с ветвистой зеленью, и когда она внезапно сменилась мягкостью длиннющей, выше человеческого роста, травы, Агафрена не сдержала изумленного восклицания. - Трава?! - В ней водится больше зверья, чем ты можешь представить, - подтвердил стоящий рядом Вениамин. - Деревья здесь приживаются плохо, но в траве полно жизни. И почти сразу же молодая женщина разглядела среди трепещущих травяных волн черные рога антилоп. С высоты полета - а цеппель шел примерно в четверти лиги над поверхностью, - каждое отдельное животное было бы не различимо, но стадо двигалось плотным потоком, вот и попало на глаза. И не было сомнений в том, что антилопами животный мир не ограничивается. - Местные называют эту область Сочностью. - Местные? - удивилась Агафрена. - Здесь живут люди? В ее представлении большую глушь невозможно было представить. - Живут, и их довольно много, - подтвердил Мритский. - Твои? - помолчав, осведомилась женщина. - Мнят себя свободными, - хмыкнул Вениамин. Неприятно хмыкнул. Не со злобой, а презрительно, словно обещая "мнящим" крупные неприятности. Агафрене не нравилось, когда муж начинал вести себя подобным образом, и она поспешила в каюту, отделавшись заурядным объяснением насчет заболевшей головы. К тому же ее действительно слегка укачивало в цеппелях, и потому следующие два часа супруга губернатора провела на диване: горничная читала ей вслух и периодически делала уксусные компрессы. За это время поймавший попутный ветер "Повелитель" преодолел почти сотню лиг, а Сочность сдалась на милость Камнегрядке. Сначала трава стала ниже, потом желтее, а еще через десяток лиг островки жухлой растительности превратились в редких гостей на голой и твердой, словно вытоптанной миллионами марширующих солдат, неплодородной земле, которую в массовом порядке вздыбливали крупные камни, валуны и даже небольшие скалы - началась знаменитая и безжизненная Камнегрядка, занимающая весь северо-восток главного менсалийского континента. - Первые сотню лиг еще попадаются оазисы, но они быстро заканчиваются, - объяснил Вениамин поднявшейся на капитанский мостик супруге. - На основной части Камнегрядки ничего не растет и никто не живет. Угрюмый пейзаж, на который ложилась темная тень цеппеля, подтверждал слова Вениамина и, казалось, был воплощением Мертвенной Безнадежности. - Зачем же она нужна? - не удержалась Агафрена. - Камнегрядка безжизненна, как смерть. Кошмарное пространство пугало мрачной бледностью образа, ощущением заброшенного кладбища и отсутствием души. Казалось, словно сама Пустота взяла эту часть континента в аренду, и женщина против воли вздрогнула. Ей словно привиделся Знак. - Так было задумано, - спокойно отозвался Мритский. - Даже в этой проклятой земле есть частичка замысла Создателя и капелька благочестия святого Игвара. - Не сомневаюсь, - негромко произнесла женщина. - Куда уж тебе, - так же тихо, чтобы язвительное замечание осталось неслышным капитану "Повелителя", бросил Вениамин. Агафрена привычно подавила короткий вздох. Подобно высокородным адигенам, губернатор Мритский являлся убежденным олгеменом, требующим от буйных подданных если не почитания, то хотя бы почтения к древней религии, и именно в его столице, а не в сферопорте, как обычно, располагалась резиденция архиепископа Менсалийского и кафедральный собор планеты. Вениамин верил искренне, и это было здорово. И это было страшно, учитывая, что он творил. - Форт Карузо находится в самом большом из оазисов Камнегрядки, - продолжил, тем временем, губернатор. - Несколько лет назад геологи предположили, что в этой глуши есть залежи валериция и убедили меня начать экспансию. Я построил форт, наполнил его припасами - он должен был стать форпостом моего продвижения в Камнегрядку, - снарядил две экспедиции, но валериция не нашел. - Ты был зол тогда, - обронила Агафрена, припомнив жуткие истерики, что случались с разочарованным Вениамином в течение целого месяца. - Было жаль средств и противно за несбывшиеся надежды, - легко ответил Мритский. И протянул жене бинокль. - Видишь палку над воротами? - Вижу. Доминатор приблизился к крепости настолько, что с помощью хорошей оптики можно было разглядеть даже столь мелкий объект. - А череп на ней? - Да. Она не вздрогнула, несмотря на то, что зрелище вызывало у нее искреннее отвращение. Вениамин не был "добреньким" губернатором, поскольку добренькие среди менсалийских князей не попадались, но никогда не позволял себе столь варварских жестов. - Это все, что осталось от Фернандо Карузо, геолога, который убедил меня вложить кучу денег в освоение никому ненужной Камнегрядки. Как видишь, ему повезло: не всякий бестолковый рудознатец удостаивается чести стать географическим названием. Череп таращился в безоблачное небо так, словно намеревался сбить тяжелый крейсер взглядом пустых глазниц. Он не пугал, подобно Камнегрядке, но от него делалось тоскливо. - Однако теперь форт пригодился, - заметила Агафрена. - Ты построил его не зря. - Тогда я об этом не знал. - Но перебил всех геологов. - Они меня обманули, - очень спокойно произнес Вениамин. - А все, кто меня обманывает - умирает. - Они ошиблись, - сказала она. - Не имеет значения. Еще один подавленный вздох, и молодая женщина вернулась к созерцанию открывающегося из окна гондолы вида: окруженное скалами озеро, крепость коричневого камня - как все в этой безжизненной стране, - и висящий над ними импакто. - Сначала я надеялся, что нас будет хранить только тайна, все-таки медвежий угол... Но потом решил подстраховаться и пригнал сюда крейсер. - Всего один? Агафрена была менсалийкой и прекрасно понимала, что враги Мритского, соберись они проверить, что затевает губернатор на дальней окраине своих владений, отправят в Карузо не менее трех крейсеров, и потому слегка удивилась, что осторожный супруг решился выехать из столицы в столь слабо защищенную крепость. - Не забывай, что когда я строил Карузо, я предполагал, что ему придется защищать путь к месторождению валериция, и уделил его подготовке особое внимание, - ответил Вениамин. - Даже сейчас, с третью гарнизона, форт способен выдержать полноценную осаду. - Теперь я тебя узнаю. - Что же касается импакто, то это "Легавый Ке" - самый быстрый крейсер Менсалы. Заметив противника, он не станет драться, а сразу же отправится за помощью. Добренькие среди менсалийских губернаторов не встречались, а вот умненьких и хитреньких хватало. Отправляясь в путешествие, Агафрена готовила себя к тому, что увидит нечто необычное. Не форт, разумеется, крепостей она насмотрелась. Синьора Мритская готовилась увидеть грандиозную лабораторию, развернутую инженером в чистом поле, и не осталась разочарованной. Но сначала - озеро. Полсотни лиг по Камнегрядке приучили к скудному пейзажу, к мысли, что пустошь пришла навсегда, а потому огромное по местным меркам озеро выглядело прихотью могущественного чародея, пожелавшего удивить и напоить усталых путников. Плинг было единственным озером Камнегрядки, остальные оазисы возникали вокруг источников, и неудивительно, что именно на его берегах Вениамин Мритский устроил свой форпост. Крепость Карузо, естественно, опиралась на скалы, и потому представляла собой не стандартный для Менсалы шестиугольник, а неправильной формы укрепление с тремя башнями, удачно расположенными артеллирийскими и пулеметными огневыми точками и тремя воротами, главные из которых - Западные, - выходили к озеру, а Северные и Южные играли вспомогательную роль. Стены оказались невысокими, однако в современной войне большее значение имела их толщина, а с этим показателем в Карузо все было в порядке: артиллерии противника придется очень постараться, чтобы прогрызть в них дыру. Однако сам форт, несмотря на необычность формы и местонахождения, не приковал внимание путешественников с "Повелителя" - они во все глаза смотрели на "хозяйство" Холя, что раскинулось к северу от форта, там, где скалы вновь становились камнями, которые можно было сдвинуть с помощью строительных паротягов, и их сдвигали, наваливая по периметру участков грубые пирамиды из сваленных в кучу валунов. Первым, ближе всего к крепости, шел палаточный лагерь, за ним протянулась складская зона, состоящая из больших палаток и навесов, под которыми прятались ящики, мешки и бочки. Склады заканчивались двумя огромными цистернами, сразу за которыми начинались мастерские, где собиралось и монтировалось на цеппели оборудование. И именно эта часть привлекала главное внимание путешественников, поскольку монтировались разработанные Холем устройства на рундеры - уникальные цеппели тороидальной формы, диаметром в триста метров каждый, которые были притянуты и крепко пришвартованы к земле. С высоты "Повелителя" повседневная жизнь лагеря представлялась ненастоящей: человечки виделись малюсенькими букашками, домики и палатки - вырезанными из папье-маше игрушками, краны и паротяги - деревянными моделями, однако рундеры выглядели внушительно, и их важный вид позволил отнестись к открывшейся картине с должным уважением. Капитан "Повелителя" цокнул языком, повернулся к губернатору и поклонился, не забыв произнести несколько глубоко обдуманных льстивых слов. Рулевой осмелился поддакнуть, и дерзость была принята благосклонно. И даже Агафрена, которой не было никакой нужды лишний раз выказывать мужу почтение, не смогла удержаться и вздохнула: - Удивительно... - Она действительно была зачарована видом. - Никогда не подумала бы, что вы с Алоизом сумеете организовать столь мощное производство в такой глуши. - Нам пришлось. Потому что в первую очередь требовалось сохранить тайну: ради этого Холь отказался проводить эксперимент на Луегаре, пошел на огромные траты и уговорил пойти на них Мритского. Тайна стала главным условием их сотрудничества. - Я всегда знала, что ты способен на многое, Вениамин, - ровно продолжила женщина. - Но сейчас я потрясена. И восхищена. - Спасибо, дорогая, - сдержанно кивнул Мритский. Агафрена чуть улыбнулась и плавно повела рукой, словно очерчивая пальцем и форт, и лагерь, и рундеры: - Все это выглядит... величественно. - Скорее - перспективно. Алоиз сказал, что если эксперимент пройдет удачно, мы перевернем ход истории Герметикона, - спокойно, словно они обсуждали меню второго завтрака, произнес Вениамин. - Мы обретем экономическое могущество, а вместе с ним - власть. Наши имена окажутся во всех учебниках истории. - И мы вырвемся с Менсалы? - тихо спросила женщина. - Мы навсегда забудем это грязное название, - твердо пообещал губернатор. - Навсегда.