Сокровища Бармалея

1. Тайные дела в баре «14»

Подвальный пивной бар под лаконичным названием «14» был заведением чистым и дорогим — и всё равно пользовался самой скверной репутацией.

Он расположился в историческом центре города, по соседству с Мариинским театром. Так что если приспичило, а сортир, как всегда, занят, можно было вскарабкаться и сделать своё дело прямо в кустах Никольского сада.

Никто не стал бы мешать: сейчас, в 1995 году, с посетителями таких заведений предпочитала не связываться даже милиция. К тому же подобная непосредственность была в тогдашнем Питере в порядке вещей.

Голые своды сходились полукругом — и каждому, кто осмеливался сюда спуститься, казалось, что он очутился в недрах огромной подводной лодки. Неудобные квадратные столики — на столешницах с опасными острыми углами белеют шрамы от ножей. Сам воздух отяжелел от дыма дешёвых сигарет, запаха пота и едва уловимого аромата чужой усталости.

В самом дальнем углу, возле туалетов, чернел бильярдный стол с потёртым сукном. Шары цвета прокуренных жёлтых зубов, кии — кривые, как судьбы игроков. Парень с татуировкой паука на шее забивал «восьмёрку» и получал за это пачку купюр с гвоздём посередине. Деньги взял, гвоздь оставил на столе — намёк понятен без слов.

Из невидимого источника пульсировала безликая электронная музыка.

Неуютное место, сюда просто так не зайдёшь. Да и цены на пиво такие, что случайному человеку делать здесь нечего.

Впрочем, какая-то публика в баре всегда имелась. Вся как на подбор: молодые, коротко стриженные, в кожаных куртках и с колючими, стреляющими глазами. Эти глаза поблескивали в полумраке холодно, как битое стекло. Поэтому каждый, кто сюда заходил, невольно ощущал, как цепкие взгляды скользят по нему, оценивая и прикидывая, не враг ли зашёл и вообще — достоин ли он здешнего общества.

Здесь собирались ребята с криминальным прошлым, а также настоящим и будущим.

Так что определённый доход это местечко всё-таки приносило. Частично за счёт выпивки по ценам, рассчитанным на тех, кто деньги не пересчитывает, но ещё больше — за счёт уважения подобных людей.

В глубине бара, за столом, испещрённым царапинами от ножей, сидели двое.

Саша Каракатица — коренастый, с шеей быка, физиономией, напоминающим мокрый булыжник, и глазами, в которых застыло холодное безумие. На его левой руке — татуировка: осьминог, обвивающий кинжал. Не просто так его прозвали Каракатицей — он умел выпускать чернила, когда нужно было скрыться, и сжимать жертву в смертельных объятиях, когда приходило время убивать.

Напротив него — Гоша Жаров. Длинный, жилистый, с лицом, которое словно вытянулось от постоянного напряжения. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, оставляя следы на липкой поверхности. На правой скуле — шрам в форме полумесяца. Он был правой рукой Регента, человеком, который решал проблемы, не привлекая лишнего внимания.

— Слушай, а почему этот бар называется так: «14»? — спросил Каракатица.

— Песня была такая, «14». «Аквариум», популярная группа.

Надо же, тут даже бандосы в музыке разбираются! Какая культурная эта столица!

Впрочем, про «Аквариум» даже Каракатица что-то слышал. И даже как-то видел это название на заборах из окна поезда, когда подъезжал к Витебскому вокзалу.

— А песня эта — она про пиво? — поинтересовался Каракатица, — Или про девочку, которой четырнадцать лет?

— Девочки ни при чём. Песня просто четырнадцатая на альбоме, ничего особенного.

— А к нашему бару это как относится?

— Никак, просто к слову пришлась. У нас адрес — улица Глинки, 14. Потому и «14».

— Неплохо придумали…

— Так значит, ты выжил, — напомнил вдруг Жаров. Его голос был низким, словно доносился из-под земли. И словно сам собой переводил разговор к делу.

— Почитай, выжил, — Каракатица усмехнулся. — А от наших никого не осталось.

— Говорят, что их всех перебил один человек.

— Мало ли что говорят.

Жаров прищурился.

— Ты хочешь намекнуть, что это неправда? — осведомился он.

— Правда, — Каракатица сделал глоток. — Но вот какое дело — это был не просто человек.

Тишина. Где-то за спиной кто-то громко засмеялся, и смех разнёсся по подвалу, как эхо в пещере.

— Он пришёл ночью, — продолжил Каракатица. — Никто его не видел. Только слышали выстрелы. А потом — тишина. Когда я вернулся, они все уже были мертвы.

Жаров постучал пальцами по столу.

— Ладно. Допустим. И что, ты хочешь сказать, что этот... мститель теперь охотится за Регентом?

— Я хочу сказать, что он уже здесь, в Петербурге.

Жаров замер.

— И откуда тебе такая мулька известна? — спросил он чуть дрогнувшим голосом.

— Потому что я знаю, за чем он пришёл.

— Скажешь?

Каракатица наклонился ближе и прошипел:

— Он ищет деньги «Интуриста».

Лёд в стакане Жарова звонко хрустнул.

— Ты серьёзно? — спросил питерский бандит.

— Серьёзнее некуда. Козлятко перед смертью успел мне кое-что рассказать.

— Козлятко знаю. Ловкий жиган был. Как вы пересеклись?

— Мы же начинали с того, что крышевали торговок перед «Интуристом». А потом повязались и с самой гостиницей. Им были нужны крутые ребята, чтобы делать всякие дела. Вот и начали работать вместе.

Жаров медленно отодвинул стакан.

— И что ты успел узнать? — поинтересовался он.

— Что деньги «Интуриста» спрятаны там, где их никто не ищет.

— Где именно?

— Это я скажу только Регенту.

Жаров засмеялся — сухо, без радости.

— Ты думаешь, он просто так тебе поверит? — поинтересовался питерский. — После того, как твою банду вырезали, а ты чудом спасся?

— Что в этом такого?

— «Скажи, а почему ты вместе с танком не сгорел?».

— Регент умеет смотреть глубже, — Каракатица даже не моргнул. — И ещё: я знаю, как выманить этого народного героя.

— И как?

— Этот народный головорез ищет тех, кто стоит за убийствами. Тех, кто решает судьбы этого города. Вот и надо дать ему повод, чтобы он начал беспокоиться. Кто беспокоится — тот делает глупости. И одна из них окажется смертельной.

Жаров задумался.

— У Регента сейчас замес с Гранитом за «Юбилейный», — произнёс он. — Ему не до ваших дел.

— Именно! Этот замес — наш шанс. Если вдруг начнут гибнуть люди — кто-то же должен быть виноват?

— Ты уверен, что это настолько серьёзно? Гранит не дрогнет — он как гранит, только кровью полированный…

— Вот и посмотрим, как он не дрогнет, когда мы его ударим куда побольней. А потом сделаем так, чтобы он подумал не на вас, нет. А на этого народного героя.

Жаров ухмыльнулся.

— На этого героя, думаешь, всю кровь списывать будут? — поинтересовался он.

— На него, — подтвердил Каракатица. — Пусть грызутся. Кто бы из них кого ни замочил в конце — здоровье у победителя будет не то.

Тишина снова повисла между ними. Где-то зазвенели бильярдные шары.

— Ладно, — наконец сказал Жаров. — Я устрою тебе встречу.

Он поднялся, откинув стул.

— Но если ты врёшь… — начал он.

— Я знаю, чем это может закончиться, — Каракатица тоже встал.

Жаров кивнул и направился к выходу. Его тень скользила по стенам, похожая на призрака.

Каракатица остался один. Он допил виски и посмотрел на гвоздь, оставленный на соседнем столе.

Игра началась.

Каракатица пригладил волосы, сделал шаг к выходу, но уже возле двери массивная фигура вышибалы преградила ему дорогу. Тот стоял, расставив ноги, руки скрещены на груди — словно бетонная стена, возведённая специально против таких, как он.

— Пока уходить нельзя, — сказал вышибала. Его голос напоминал скрежет ржавой петли.

Каракатица почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Почему? — он заставил себя улыбнуться, но получилось криво.

Вышибала медленно покачал головой, будто перед ним неразумный ребёнок.

— Здесь замечательно, — произнёс он с мёртвой серьёзностью. — Нет ни одной причины отсюда уходить.

— Для меня тут слишком дорого. Напился уже, наелся.

— Это больше не проблема, — вышибала сделал паузу, — Все напитки для вас теперь за счёт заведения.

Каракатица ощутил во рту привкус железа — а потом понял, что неосознанно прикусил щеку.

— Я всё-таки хотел бы уйти… — продолжал он.

Охранник наклонил голову, его маленькие глазки-щёлочки сузились ещё больше.

— Почему? — он произнёс это с искренним недоумением, будто Каракатица заявил о желании прыгнуть с моста.

— Я... беспокоюсь.

— Беспокоиться не надо, — вышибала развёл своими лопатоподобными ладонями. — Бар до трёх ночи работает. Сидите и наслаждайтесь!

Каракатица понял: выйти не получится. Он медленно развернулся, ощущая на спине тяжёлый взгляд, и вернулся к своему столу.

На столе стояла новая бутылка пива — кто-то успел её заменить, пока он разговаривал. Он взял её, разглядывая этикетку: «Юбилейный», золотые буквы на тёмно-зелёном фоне.

Значит, Регент уже пробует завод не только на слабину, но и на вкус.

Он открутил крышку — та упала на стол с глухим звоном. Первый глоток обжёг горло — пиво оказалось крепче, чем ожидалось, с явным металлическим привкусом.

Каракатица украдкой косился на заднюю дверь, но даже не пытался думать в эту сторону. Этот вариант, конечно, тоже предусмотрели. Уйти просто так ему не дадут.

Его взгляд скользил теперь по сводчатым кирпичным стенам, задержался на пятнах плесени в углах. Вспомнилось первое впечатление, что он очутился внутри кирпичной субмарины. А затем на ум пришла знакомая с детства фраза: «Куда ж ты денешься с подводной лодки?»

Он допил пиво за три больших глотка, с тихой завистью наблюдая, как других посетителей впускают и выпускают совершенно свободно. Особенно показательным был момент, когда двое парней в кожаных куртках вышли, громко хлопнув дверью, и никто даже не шевельнулся.

Значит, карантин только для него…

И тут в подвал спустился сам Регент.

Движения его были плавными, как у крупного хищника. Высокий, под два метра, с широкими плечами, которые казались ещё массивнее из-за тёмного пальто с каракулевым воротником. Лицо — бледное, словно высеченное из мрамора, с холодными серыми глазами, которые видели слишком много.

Он подошёл к столу Каракатицы и сел напротив, не спрашивая разрешения. Его длинные бледные пальцы сложились в замок на столе.

— Это ты хотел перетереть лично? — произнёс Регент. Его голос был тихим, но каждое слово звучало, как приговор.

Каракатица почувствовал, как сжимается желудок.

— А меня не убьют после того, как я расскажу всё, что знаю? — спросил он, стараясь не дрожать.

Регент усмехнулся — только уголки губ дрогнули.

— Нет, — произнёс он. — Зачем?

— Почему я должен быть в этом уверен?

Регент наклонился вперёд. Его дыхание пахло мятой и чем-то ещё — горьковатым, как цианид.

— Ты будешь жить, если согласишься работать на меня. Потому что мне нужны компетентные люди. И этого достаточно.

Каракатица кивнул, его пальцы барабанили по бутылке.

— Про этого мстителя я уже всё рассказал.

— Но есть кое-что более важное, что ты собирался рассказать только мне. Что-то, что ты узнал от Козлятко.

Каракатица хотел сделать глоток, но бутылка уже опустела. Пришлось говорить.

— Через «Интурист» в Советском Союзе прокручивались огромные дела, — начал он. — На момент распада на его счетах было валюты всего лишь в два раза меньше, чем в бюджете Украины. Не бог весть какое государство, но для одной конторы очень неплохо.

— Интересный факт.

— Надеюсь, вы понимаете, что честным путём такие деньги заработать невозможно.

Регент медленно кивнул.

— Я что-то слышал об этой истории, — заметил он, — Но без подробностей.

— Валюты было много, но с обналичкой проблемы. По официальной версии, в 1990 году при ревизии обнаружили, что большая часть этой валюты была попросту переведена в советские рубли через кооперативные схемы, которые разошлись по чьим-то карманам.

— А потом — павловская реформа, и эти рубли стали дешевле туалетной бумаги?

Каракатица фыркнул.

— Вы действительно верите, что такие сокровища могли просто так сгореть за счёт инфляции?

Глаза Регента стали ещё холоднее.

— Ни одной секунды не верил, — сказал он. — Продолжай.

— В «Интуристе» работали не идиоты, — Каракатица облизнул пересохшие губы. — Идиоты просто не смогли бы столько накопить. Там сидели самые ловкие люди Союза, похитрей любого спецслужбиста. У них были связи с иностранцами. Пока в газетах орали о преступлениях сталинизма, каждый, у кого был доступ, конвертировал валюту во что-то ценное.

Регент наклонился ближе. Его тень накрыла Каракатицу, как саван.

— Пока всё слишком очевидно, — произнёс он, — Давай что-то поинтереснее.

Каракатица сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Есть один специфический товар, — начал он, — который легко реализовать анонимно.

— Платина? Что золото нельзя — я в курсе.

— Нет.

— Что же тогда?

— Необработанные технические драгоценные камни.

— Допустим. И?

— Мозамбик — один из главных поставщиков этих камней на мировой рынок.

Регент поднял бровь.

— В Мозамбике пока не работаем, — напомнил он. — Мы больше по Петербургу. Но иногда расширяемся.

— Именно в Петербурге был человек, — продолжил Каракатица, — через которого можно было раздобыть такие камни.

— Этот человек был как-то связан с Мозамбиком?

— Он был сам оттуда.

— Получается, негр.

— Его прозвище Бармалей. Вы могли про него что-то слышать. О нём даже Козлятко слышал, который здесь дел не вёл.

Регент задумался. Его пальцы начали медленно выстукивать ритм по столу. Потом сказал:

— Говоришь интересно, но есть проблема.

— С такими людьми проблемы неизбежны.

— Это я и сам знаю. Но тут проблема непреодолимая.

— Что, Бармалей такая большая рыба, что его не ухватишь?

— Всё ещё хуже.

— Он уже с кем-то в доле?

— Разве что с дьяволом в аду.

— Он колдун?

— Возможно, но не важно. Замочили твоего Бармалея, ещё пару лет тому назад. И я теперь понимаю, за что. Но сейчас он разве что серу и уголь может в чистилище контрабандой возить.

— А что было слышно с тех пор о камнях, которые он накупил у своих соплеменников за валюту от людей из «Интуриста»?

— Ничего.

— Значит, они до сих пор где-то лежат. И кто умён, тот их сможет найти.

Регент внезапно усмехнулся — это было похоже на то, как трескается лёд. Он хлопнул Каракатицу по плечу — удар был достаточно сильным, чтобы тот чуть не клюнул носом в стол.

— Отныне и впредь, — гордо провозгласил он, — для тебя, как и для всех моих людей, в баре «14» выпивка и закуски за счёт заведения! — Он встал, его тень снова заполнила подвал. — И я уверен, это окупится!

Когда Регент ушёл, Каракатица остался сидеть, глядя на пустую бутылку. Его руки дрожали, но не от страха — от предвкушения.

До трёх часов ночи было достаточно времени, чтобы выпить ещё сколько-то пива.

Он подозвал официанта и кивнул на пустое стекло. Игра только начиналась — а пить хотелось уже сейчас.

2. Конверт без адреса

Очередной воскресный день радовал жителей Петербурга промозглым дождём. Небо словно намекало: сидите-ка лучше дома, обитатели культурной столицы.

И это был не простой мелкий нудный дождичек, что моросит неделями и от которого легко закрыться зонтиком. Лупил резкий, хлёсткий ливень, напитавшийся за недели жары. Казалось, будто с неба сыпались осколки разбитого стекла.

Сотрудник модной газетёнки «Петербургский Гамбит» стоял у окна своей съёмной комнаты в коммуналке на Гороховой и слушал, как вода с надрывным бульканьем стекает по желобу.

В газете его знали как Всеволода Крестовского. Имя в паспорте было другое, а всё имущество помещалось в одном рюкзаке — на тот случай, если придётся опять менять имя вместе с городом.

Он понимал, что рано или поздно город подкинет ему такую причину. Сырой и оборванный Город Трёх Революций был просто пропитан тайнами и криминалом. Крестовский — или Черский, как называли его раньше, словно бы на другой планете — чувствовал это кожей, писал об этом в статьях и уже не раз удерживал себя в последний момент от того, чтобы вмешаться.

Интересно, на какой раз он сорвётся?

Комната была маленькой, почти пустой, но с высоченным потолком, где угадывался кусок ещё дореволюционной лепнины. Диван, стол, пара стульев, ободранная книжная полка. Между тем полка неумолимо заполнялась книгами — этими издержками жизни в культурной столице…

Соседей было трое, но по-настоящему он общался только с одним — дядей Колей.

Общаться им оставалось недолго.

***

Дядя Коля (официально Николай Бурцев) был бывший оперативник. Он даже поседел ещё не до конца, но лицо уже расчертили морщины, а на щеке проступал старый шрам.

Когда-то дядя Коля перебрался в соседнюю комнату коммуналки из ведомственного общежития. Со временем должны были дать и квартиру где-нибудь на окраине. Но обстоятельства изменились. В советское время дядя Коля подозревал, что квартиры не дождётся. Сейчас ему стало ясно: он бы до неё всё равно не дожил.

На Садовой, Гороховой, Невском проспекте и других улицах из классической школьной литературы до сих пор полно коммуналок. Отборных, гнилых, с общими кухнями и кошмарными санузлами. Когда-то их считали ужасными пережитками советской власти. И вот советской власти давно нет, а коммуналки почему-то остались.

Те, кто смотрел со стороны, думали, что бывший опер просто спивается. В ясные дни дядя Коля часами сидел в тесном и пыльном, удивительно ленинградском дворике-колодце. Он тяжело дышал и смотрел в стену, утонувший в воспоминаниях.

Но журналист успел с ним познакомиться. И очень быстро понял: это было не пьянство. Это было что-то похуже.

Бурцев умирал. И было уже не важно, в каком органе засел рак. Всё равно неоперабельно.

Вот и сейчас из-за стены послышался тяжёлый, надрывный кашель.

Журналист, в отличие от прочих, понимал, что это кашель умирающего человека. Причём умирающего без малейшей вины, пока настоящие злодеи решают вопросы на улицах и катаются под дождём в растаможенных немецких автомобилях.

Так что слушать это было особенно невыносимо. Как будто кто-то натянул на скрипку струны из колючей проволоки и возил по ним вместо смычка тупым лобзиком.

Надо было выйти на улицу — пусть даже и прямо под дождь. Конечно, до встречи ещё два часа, и едва ли эта встреча даст материал, который на что-то годится. Но лучше и правда ждать посреди города, чем слышать кашель умирающего человека.

Журналист поднялся, натянул липкую куртку из кожзаменителя, шагнул в сумрачный коридор.

Он уже запирал дверь в свою комнату, когда вдруг заметил, что дверь соседней приоткрыта. Оттуда выглядывал тот самый дядя Коля.

Так вот почему кашель показался таким громким! Просто дверь была не закрыта…

— Зайди, пожалуйста, — скорее приказал дядя Коля тем самым тоном, который остался у него ещё со службы.

Сказано было так, что не оставалось простора ни для спора, ни даже для лишних вопросов.

К тому же, снаружи лил дождь… Лучше уж к дяде Коле, чем туда.

Крестовский шагнул в логово отставного опера.

Комната Бурцева была побольше, чем у него, и напоминала одиночную камеру в образцово-показательной скандинавской тюрьме. Диван, столик, ровно один стул и тумба, на которой работал телевизор.

Ничего личного и ничего лишнего. Только запахи: лекарства, пыль и тление.

А вот окно было точно таким же, как в комнате журналиста. И за ним лил точно такой же питерский дождь.

— Присаживайся, сосед, — хрипло сказал Бурцев, присаживаясь на диван. Он никогда не называл его Крестовским — как будто о чём-то догадывался.

— Ты выглядишь хуже, чем вчера, — отозвался Крестовский.

Бурцев усмехнулся.

— Зато завтра буду выглядеть лучше, чем послезавтра.

Сложная шутка, — подумал журналист, — очень питерская.

Он бросил взгляд на почти беззвучный телевизор и сразу опознал фильм — ну конечно, «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном.

Крестовский невольно уважал этот фильм — кино было настолько хорошим, что он накатал по его мотивам целую статью в отдел кинорецензий одного глянца. В этой статье он пересказал (по попавшей в руки книге Тома Вулфа) захватывающую историю появления образа Индейца: этот образ проник в роман Кена Кизи из кислотного трипа. И отметил, что фильм и книга как бы спорят друг с другом. Многие зрители считают, что фильм лучше: там меньше психоделических отступлений, и ясно видно, что пациенты — здоровые, нормальные люди, которые просто не решаются покинуть лечебницу. А вот сам автор экранизацию ненавидел и даже судился с режиссёром, говорил, что его историю «исказили забавным реализмом».

Вот такой вот конфликт двух уважаемых творцов из-за придуманной психушки.

В глянце тогда платили неплохо. Так что Крестовский писал ту статью с удовольствием.

Бывший опер тоже заметил его взгляд. И отреагировал.

— Помнишь, в этом фильме есть сцена, — вдруг произнёс дядя Коля, — когда про Индейца все думали, он глухой. А Макмёрфи сразу смекнул, что он притворяется. Помнишь, как он это сделал?

— Подробностей не помню, — ответил Крестовский, гадая, к чему дядя Коля тут клонит. — Но такая сцена там есть.

— Казалось бы, это совершенно невероятно, — продолжал дядя Коля, как ни в чём не бывало, словно всю жизнь рассуждал о литературе, — Как могли санитары за столько лет прохлопать, что их пациент — никакой не глухонемой. А какой-то Макмёрфи с первой попытки догадался?

— Ну, художественная условность.

— Да какая условность! — рыкнул дядя Коля. — Ещё чего, условности тут какие-то… Поверь моему опыту: потому что всем было пофиг. Врачам, санитарам. Они видели карточку больного, а не человека. Всем и на всё там пофиг — настолько пофиг, что человека, который за живое изнасилование на психообследовании сидит, отправляют вместе со всей оравой развеяться и порыбачить. Вот настолько там на всех всем пофиг! А Макмёрфи смотрел в глаза.

— Тут я доверюсь вашему опыту.

— Вот и я тоже догадался, — дядя Коля опять перевёл на него взгляд и ехидно усмехнулся.

— А о чём вы догадались?

— Я тоже смотрю, сосед. Ты не журналист. Ты Индеец. Ты притворяешься шваброй, чтобы тебя не трогали, но ты всё слышишь!

Журналисту с каждым словом становилось всё более неуютно. Интересно, как много успел угадать этот настырный опер, который всё никак не помрёт? А что, если дядя Коля угадал всё, все его прошлые дела, в которых было много справедливости и мало уголовного кодекса.

Тогда вопрос другой: если дядя Коля угадал всё, то одобряет ли он то, что он сделал. Сделал там, раньше, в других городах и даже под другим именем…

— Не буду даже спрашивать, как вы определили… — мягко начал журналист.

— А я не буду скрывать. Я как этот Макмёрфи — просто присмотрелся повнимательней. И всё стало ясно.

— Проницательность — ваша профессия, — Крестовский попытался улыбнуться.

Но опер был опытный и даже не посмотрел на его улыбку. Вместо этого он полез куда-то за диван и вытащил пухлый конверт.

Это был старый, ещё советских времён конверт, с пропечатанными жирными линиями на лицевой стороне. Такой, пожалуй, сейчас уже и не отправишь…

Крестовский пригляделся и заметил, что адреса на конверте не было. Получается, его используют вместо папки.

Серые волосатые пальцы извлекли из конверта какую-то фотографию.

— На, взгляни-ка, — произнёс дядя Коля, — Знаешь этого человека?

Фотография была сделана вроде бы и не скрытой камерой, но хмырь, что угодил на фото, явно не специально позировал. Его щёлкнули без его желания. Что называется, из-за угла.

Какие-то огни на заднем плане, кусок тачки. Может, московский ресторан с непотребными ценами, а может, какое-то казино. Красивая жизнь, одним словом.

А на переднем плане был какой-то субъект в безликом, но наверняка дорогущем костюме. Квадратная челюсть, покрытая трёхдневной щетиной с проседью, оскалилась полуулыбкой. А вот глазки серые, без блеска — как у дохлой рыбы на рынке. И даже смотрит не вперёд, а чуть вбок. Привык, похоже, приглядывать, что там притаилось за спиной собеседника.

— Если и мелькал в новостях, то я его не помню, — сообщил журналист, возвращая фотографию.

Но опер её не взял. Он словно бы не заметил.

— Это Вадим Гречин, он же Гранит, — очень серьёзно произнёс бывший опер. — Бывший спортсмен, потом — стал крышевать рынок «Электросила». Ты догадываешься, откуда его прозвище?

— Намекает, что его слово — гранит? — Крестовский сделал паузу, подумал ещё, — Или это намёки на невский гранит? Типа он из Питера?

— Ты почти угадал. Это в честь его первого дела, когда он реноме заработал. Девяностый год, стрелка в гранитном карьере. Забил кувалдой обоих. Поэтому и Гранит.

— Этому человеку, получается, есть чем гордиться.

— Гранитный карьер — так сказать, первый шаг. Он не такой тупой, как его прозвище. Быстро смекнул, что лучше забивать в коллективе. А теперь уже поднялся повыше и сам рук не марает. Просто приказывает — и кого надо, забивают другие.

— Вы хотите про него разоблачительную статью?

— А что, если хочу?

— Боюсь, её редакция не хочет, — Крестовский сделал паузу и добавил. — Мы же не знаем, кто именно читает нашу газету.

— Боитесь, что и вас в гранитный карьер отвезёт? Или что выписывать перестанет?

— Я не уверен, что он читает нашу газету. По фотографии не похоже, что он даже умеет читать.

— Для чтения и других дел у него теперь доверенные люди.

— Я о том, что может оказаться, что он среди владельцев нашей газеты. Неофициальный, конечно. Как с Электросилой. Неудобно получится.

— Но ладно, это не важно. Если что — передавай ему привет от дяди Коли.

— Я вот что хочу уточнить: если Гранит реально за что-то на меня разозлится и повезёт в тот самый карьер на беседу, а я успею крикнуть, что я от вас привет передаю — он меня отпустит?

— Этого я знать не могу. Но если увидишь — не забудь привет передать. Тем более что мне совсем недолго осталось.

Крестовский не понял этого маневра, но фотографию принял. В нашу эпоху даже такими знакомствами принято дорожить.

А неугомонный опер тем временем уже протягивал вторую фотографию.

На фотографии был угол какой-то площади. Может быть, даже и Сенной. Крестовский жил в Питере чуть больше года и пока не научился опознавать площадь по такому небольшому кусочку.

Довольно рослая, со стильно подведёнными бровями и неожиданно длинными чёрными волосами девчонка садилась в открытую дверцу чёрной «бэхи».

Девчонке было на вид лет четырнадцать.

— Эту барышню тоже не знаю, — признал журналист.

— А машину узнал?

— Автоновости — другая рубрика.

— Значит, ракурс неудачный. Это та же самая машина с первой фотографии. Машина Гранита.

— Если ему такое нравится, я его одобрить не могу, — признал Крестовский, — Хотя девочка, по-моему, явно не бедствует. Чем же он её заманил?

— Ну разумеется, она не бедствует! Ох, журналисты, ну почему же вы сразу самую жёлтую хрень подозреваете?

— Издержки профессии. Читатели про такое читают, вот мы про такое и пишем.

— Это дочка его. Из школы забирают.

Крестовский прищурился, пытаясь разглядеть фотографию с этой точки зрения. И что-то ему, кажется, даже удалось.

— Если это дочка, — заявил он, — то вообще не вижу здесь проблемы. Была бы у меня такая машина и такая дочка — я бы тоже её из школы на «бэхе» забирал. Школа-то, я думаю, не простая.

— Школа совсем не простая, так оно и есть.

— Ну вот и повод показывать всем: в непростой школе и родители непростые. Не лыком шиты, а Дольче с Габбаной. Не лаптем щи хлебают — а туфлёй от Армани минестроне прихлёбывают.

— Возьми, возьми. Эта фотография тоже когда-нибудь тебе пригодится.

Принимая фотографию, Крестовский невольно глянул на оборот. Там был записан какой-то телефонный номер, но он решил, что спросит о нём позже.

Крестовскому было до жути интересно, что там, на третьей фотографии. Но бывший опер, всё с той же невозмутимостью, спрятал конверт обратно за диван и теперь просто сидел и смотрел на него фирменным тяжёлым взглядом.

— Если вам интересно моё мнение, — нарушил тишину Крестовский, — то я надеюсь, что у девочки сложится жизнь лучше, чем у её отца. И ей не придётся забивать конкурентов кувалдой в гранитном карьере под Петербургом.

— Не придётся, — согласился бывший опер, — Но твоё мнение тут роли не играет.

— Тогда зачем вы меня позвали?

— Знаешь, я скоро умру.

— Я подозревал. То, что вы мне дали, как-то связано с этим Гранитом?

— Все мы в этой жизни как-то связаны, не мне тебе это объяснять. Поэтому вот что я пока задумал: возьми-ка себе мой телевизор.

— Что? Зачем?

— Не хочу с завещаниями возиться, — пояснил старый опер, — Ты мой сосед, ты что-то понимаешь. Тебе нужнее будет. Я-то уже в том состоянии, когда ничего особо уже и не нужно.

— Если бы я что-то понимал в жизни, не жил бы в питерской коммуналке на улице Гороховой.

— Такие вещи не сразу решаются, — упорно проговорил опер, — Так что забирай телевизор, он теперь твой.

— Давайте он у вас постоит. Мне без надобности. Я его не смотрю.

— Ты осведомлённый человек.

— Что?

— Ты очень осведомлённый человек, — с убийственной серьёзностью повторил дядя Коля. — И теперь я понимаю, почему.

— Почему? Напомните мне, а то я как-то об этом не знал.

— Ты очень осведомлённый человек, потому что телевизор не смотришь. Продолжай в том же духе!.. Телевизор показывает нам сокровища, счастье, победу. Но всякий раз они под стеклом, как в музее. Разглядывать можно, а вот взять — нет… Но ты из тех, кто не хочет просто смотреть.

— И что это означает?

— Это означает, что ты можешь забирать мой телевизор! Только из розетки вытащить не забудь!

— Давайте он пока у вас постоит.

— Не заставляй меня его выбрасывать! Если он окажется настолько не нужен — можно на Удельной толкнуть.

— Видимо, вам он настолько не нужен…

— Ты забирать будешь?

Опять тот самый тон дознавателя, с которым не поспоришь.

И Крестовский решил не спорить.

На пороге смерти люди часто делают что-то странное.

И, в конце концов, он ничего не теряет. Даже если поставить технику в своей комнате — он же не обязан его смотреть. Едва ли дядя Коля будет приходить и проверять, смотрит ли он подаренный телевизор.

К тому же (сейчас, в одной с ним комнате, это было особенно заметно) было ясно, что даже выйти в коридор для бывшего опера теперь уже очень непросто.

***

Ящик был древний, десятилетней давности. В те времена он наверняка казался почти сокровищем, а теперь его пытаются сбагрить соседям по коммуналке.

Журналист вытащил вилку из розетки, обхватил телевизор — и тут дядя Коля напомнил:

— Ты бы сначала дверь в свою комнату открыл. Она у тебя запертая.

Точно. Наблюдательный!

Крестовский вышел, отпер свою дверь и снова взялся за телевизор. Ящик был и правда сомнительный: неожиданно тяжёлый, а внутри что-то гремело и, кажется, перекатывалось. Но сил, чтобы спорить и спрашивать, уже не оставалось — вот настолько он был тяжёлый.

Журналист кое-как перетащил эту громадину себе в комнату, попутно размышляя о том, как много в жизни событий невероятных, которые не подходят к формату «Петербургского Гамбита». Кое-как пристроил в углу, чтобы не спотыкаться, стряхнул с рук пыль и решил пока не включать.

Когда журналист снова вышел в коридор, он уже был готов к новым тайнам. Но дверь в комнату дяди Коли была уже заперта.

Ну, ему и виднее.

Крестовский вернулся в свою комнату и выложил на стол те самые две фотографии. Посмотрел на них ещё раз — но никаких новых мыслей не приходило.

Он посмотрел на часы — можно было понемногу выдвигаться. Однако выходить под дождь не хотелось.

Непростых мыслей только прибавилось. Дядя Коля на что-то намекал. Но разгадать намёк не получалось.

Может, он намекал, что знает, кто его сосед.

Конечно, жить под чужим именем уже подозрительно. Ещё подозрительнее скрывать настоящее.

Для газеты, конечно, прокатило. Он так и объяснил, что псевдонимы нужны ему не только для того, чтобы писать в три издания одновременно. Дело в том, что и настоящая его фамилия кажется таким псевдонимом. Непросто подписываться своим именем, если ты по паспорту Александр Пушкин или хотя бы Женя Белоусов.

В прошлом веке был даже писатель «Не-Крестовский» — и писательница «В. Крестовский-псевдоним»...

Но эти объяснения годились для ротозеев из газеты, где у кого-то даже было филологическое образование.

А дядю Колю учили другому. И он не утратил своих навыков. Просто так такие фотографии не достанешь.

Но зачем он их доставал? И почему подарил вместе со старой технике?

Такое ощущение, что старый опер не просто подарил хлам, а повесил на журналиста мишень.

3. Петербургские тайны

Крестовский снова был в своей комнате, наедине с телевизором и всё тем же дождём. Псевдоним сидел на нём как чужой пиджак — колючий и неудобный.

А вот в мыслях теперь воцарилось смятение.

Дядя Коля что-то знал.

Но о чём? И почему ничего не сказал напрямую?

Подаренный ящик — который лучше даже не смотреть — это намёк? Но если это и так, то на что именно он намекает?

Какой-то очень питерский намёк, если подумать…

Журналист продолжал размышлять. Он старался найти хоть какой-то повод для успокоения. Комната сжалась и казалась теперь невероятно тесной. Не жильё, а застенок…

Даже если подозрения и есть — журналист с тёмным прошлым не угроза для старого оперативника. Иначе он давно бы потянул за старые связи — а у дяди Коли были старые связи, в этом Крестовский ни на секунду не сомневался. У таких они всегда найдутся…

И очень быстро на пороге комнатки Крестовского нарисовались бы более здоровые коллеги старого опера. Начали задавать интересные вопросы. К примеру: это кто тут посмел нарушить монополию государства на насилие?

Хотя — кому сейчас до кого есть дело…

Такого, как журналист, у которого всё имущество помещается в одном рюкзаке, даже щемить бесполезно. Всё равно ничего не выщемишь. Может, на это намекал дядя Коля — что он догадался, кто его сосед, но борьбу его одобряет и никак вредить не намерен?

Нет, так не пойдёт. Дядя Коля же не телепат. В лучшем случае догадался, что сосед что-то скрывает. Если бы он знал и если бы собирался ударить под дых, как положено, то просто обратился к журналисту Крестовскому по его прежней фамилии. Той, что затерялась в кровавом тумане другой, хоть и родственной страны…

Дядя Коля бы просто сказал: «Знаешь, Черский…». И сделал бы преувеличенно невинные глаза: мол, прошу прощения, оговорился. А ты почему так дёрнулся? Тебе знакома эта фамилия?

У бывшего Черского был, конечно, особый резон в выборе нового имени. Тот, исторический Черский, начал как мятежник, а закончил великим учёным. Сменил винтовку на геологический молоток. А он, журналист, кажется, шёл в обратную сторону. От печатной машинки — к чему-то потяжелее.

Всеволод Крестовский, в честь которого он взял псевдоним, тоже происходил из шляхты и начинал в журналистике — а потом внезапно всплыл в лейб-гвардии и сделал лихую военную карьеру. Что до шляхты, то польский мятеж 1863 года Крестовский резко не одобрял и даже писал романы против него.

Но и Черский, и Крестовский из прошлого были очень изменчивы. У обоих была сомнительная репутация.

Этим они его и привлекли. И раз уж «Черский» было его фамилией от рождения, то он логично решил сделать ход конём и заделаться Крестовским.

***

Телевизор стоял в углу комнаты. И раздражал уже одним своим видом.

Всё дело в том, что бывший Черский, а ныне Крестовский ненавидел телевизионщиков. И вовсе не потому, что они были его конкурентами.

Вот скажите, зачем они раскопали древнюю книгу его тёзки и сняли по ней эти дурацкие «Петербургские тайны»? По роману того самого Крестовского «Петербургские трущобы», который успели забыть все, кроме каких-нибудь отчаянных филологов. И пусть сюжет порядочно перекрутили — фамилия-то в заставке осталась!

В этом наверняка дело и было: дядя Коля увидел знакомую фамилию, сложил два и два, начал что-то подозревать! Начал копать — и раскопал. Копать он умеет…

Стоп. Спокойно, — сказал себе бывший Черский. Даже если и раскопал — что дальше? Ну да, знаменитая у него фамилия, литературная — и что с того?

Не будет же дядя Коля как те крестьяне из романа Платонова, проверять — достоин ли их односельчанин знаменитой фамилии? И если окажется, что недостоин, то знаменитую фамилию попробуют изъять обратно…

Мало ли однофамильцев блуждает прямо сейчас по отсыревшему Питеру? Крестовский остров большой, людей там много. И кто знает, вдруг бывший Черский, а нынешний Крестовский, тоже со временем окажется на службе в лейб-гвардии?

Лейб-гвардии, конечно, больше нет. Но как угадать, что принесут нам новые времена? Снова сделался Ленинград Санкт-Петербургом, снова расцвели в нём капиталистические пороки — может, и лейб-гвардию возобновят?..

Ну ладно, хватит фантазий. Человек вроде Черского никогда не попадёт в лейб-гвардию.

Но то был Черский. А что предстоит Крестовскому?

Он не хотел об этом думать — потому что предстояло, видимо, то же самое. Просто случай ещё не представился…

***

Его мысли прервал дверной звонок. Звучал он глухо — Крестовский сообразил, что звонили в другую комнату.

В ответ — тишина.

Теперь звонили в комнату справа. Тоже никакой реакции.

Затем зазвонило уже у него.

Проходимцы какие-нибудь, — подумал Крестовский, — Не буду открывать. Если всех обзванивают, сразу ясно: толку не будет.

Звонок затих, потом зазвенел снова.

Теперь звонили уже дяде Коле.

Но тот в ответ даже не закашлялся. Видимо, так и сидит на диване в полудрёме, и смотрит на то место, где только что был телевизор.

Возможно, скоро старый опер потребует телевизор обратно. Осознает, как без него непросто. Журналист Крестовский будет не против. Журналист Крестовский, конечно, отдаст…

А потом заскрежетало.

***

Крестовский сразу догадался, что происходит. В его жизни уже был определённый опыт.

Кто-то вскрывал парадную дверь их квартиры.

И справился с этим очень быстро. Есть навык!

Дверь распахнулась — он хорошо опознал этот звук — и в прихожей послышались тяжёлые шаги. Крестовский прикинул — кажется, двое.

Они остановились напротив двери дяди Коли. И не стали даже стучать, а просто высадили её смачным ударом ноги.

Крестовский мог только слышать. Но звуков было достаточно, чтобы представить, что происходило в той комнате, откуда он только что вышел.

Вот эти двое заходят в комнату. Там дядя Коля. Они немного замешкались — раз прозвонили, значит думали, что здесь пусто.

Но дядя Коля тоже замешкался. Он и не ожидал, что это к нему.

А потом грянули три сухих выстрела. Раз, два и три…

Дядя Коля захрипел. Шаги за стеной и ещё один выстрел. И даже этот хрип затих.

Крестовский разгадал и это. Контрольный. В голову.

А потом начались глухие звуки и стуки — незваные гости принялись за обыск.

Интересно, почему не стали задавать вопросов? Пришли со стволами и сразу пустили их в ход — а между тем труп не допросишь…

Похоже, они и так знали, что им нужно и решили, что обыскать комнату в коммуналке будет проще, чем что-то выпытывать из старого, но оперативника — пусть и бывшего.

Крестовский опустил взгляд и обнаружил, что держит в руках пистолет.

***

Этот предмет был достаточно важен, чтобы всегда быть в том самом рюкзаке. Крестовский очень надеялся, что не придётся пускать его в ход, но всё равно чистил регулярно и положил так, чтобы выхватить как можно быстрее.

Получается, не зря чистил. Чистил, потому что в жизни ещё будет очень много всякой грязи.

Он поднялся и по ногам словно пробежал слабый электрический разряд.

Конечно, ещё не поздно было сделать вид, что он ничего не заметил. Едва ли они будут проверять соседние комнаты: вдруг кто-то ещё из жильцов не отреагировал на звонок?

Они были уверены, что сосед — такой же перепуганный обыватель, как и все в этом Городе, и он будет сидеть тише воды под одеялом.

Даже если такой обнаружится, он всё равно толком ничего рассказать не сможет. А скорее всего, вообще ничего говорить не будет. В том и суть коммунального бытия, что ты никогда не бываешь по-настоящему один. И при этом ты всё равно всегда в одиночестве. Потому что в этой тесноте никому до тебя нет дела…

Крестовский, который раньше был Черским, также мог бы прикинуться. И не вспоминать свои прошлые дела.

Но была одна деталь: ему было обидно за дядю Колю. И оружие было уже в руке.

Он шагнул в коридор.

Дверь в комнату дяди Коли была чуть прикрыта. Из косяка торчали свежие щепки.

Крестовский замер рядом и аккуратно, мизинчиком её приоткрыл.

Запах ударил первым — медный привкус крови вперемешку с пыльной затхлостью и уже знакомым запахом лекарств, которые не смогли остановить смерть.

Скрип половиц под чужими ботинками. Грубое дыхание. Так и есть — двое.

Он приоткрыл дверь ещё на сантиметр.

Дядя Коля лежал на уже выпотрошенном диване. Невидящие глаза смотрят в потолок, живот и грудь — одно большое кровавое пятно.

Рядом суетились два бандита. Один — коренастый, с бейсболкой набекрень, рылся в тумбочке, швыряя всё на пол. У него под ногами уже лежал тот самый конверт, разорванный, так что подошвы ступали прямо по фотографиям. Второй — долговязый, с татуировкой на шее, методично бил кулаком по стене, проверяя на тайники.

Интересно, что они ищут?

Бумаги Бурцева? Оружие? То, что он показал Крестовскому перед смертью?

И тут коренастый резко развернулся — так, что их с Крестовским взгляды встретились.

Глаза бандита расширились.

Времени на раздумья не осталось. Живым они его не отпустят.

Но он и не собирался просто наблюдать. Пистолет Крестовского был уже наготове.

Выстрел! Выстрел! Ещё выстрел!

Он стрелял сразу и насмерть. Точно так же, как эти ублюдки стреляли только что по бывшему оперу.

Коренастый рухнул на пол, опрокинув табурет.

Долговязый рванулся за пояс, но следующий выстрел настиг его раньше — пуля вошла в горло, вырвав клок мяса и крови. Он повалился прямо к ногам дяди Коли. Где ему и место.

И в комнате воцарилась неожиданная тишина. Только звон в ушах и едкий запах пороха.

***

Крестовский переступил через трупы, осмотрел комнату. Диван разворочен, тумбочка отодвинута. Если был какой-то явный тайник, они бы его обнаружили.

Он с раздражением посмотрел на ещё тёплые и почти не пострадавшие тела налётчиков. Проснулась досада. Хорошо было бы узнать, кто их послал и что они искали.

Но увы, как он уже вспоминал, труп не допросишь. И если тут и было какое-то неведомое сокровище, у него не было никакого шанса отыскать его в одиночку. Он понятия не имел даже о том, что именно надо искать.

На полу, среди растекавшейся крови, валялись те самые фотографии из конверта. Две были у него, а этих он так и не увидел. Может быть, среди них и скрывалась разгадка?

Журналист наклонился, хотя понимал: если бы дядя Коля считал это полезным, он бы сам их ему и отдал.

Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться фотографий, разбросанных по линолеуму. Их поверхность была тёплой — это типично для комнаты, где ещё не остыл жар двух свежих трупов.

На первом снимке, явно переснятом с не очень качественного оригинала, был какой-то молодой человек со сросшимися бровями. Он чертил на доске нечто похожее на кристаллическую решётку неведомого минерала.

От снимка веяло холодом.

От следующего снимка повеяло, напротив, удушливой жарой. Группа чернокожих бойцов в дешёвой военной форме и с калашами на фоне пустыни. Кажется, 1970-е годы, а может, немного раньше или позже. Все улыбаются, но лицо высокого мужчины в заднем ряду смазано, как будто кто-то, когда снимок проявляли, провёл по нему мокрым пальцем.

На третьей фотографии был уже Петербург — но настроение было такое же гнетущее.

Снова косой-кривой снимок, как будто оперативная съёмка. Зимний вечер, какое-то старое серое здание с львиными мордами над окнами первого этажа.

Мимо здания шагал какой-то человек в тёплом зимнем пуховике и лисьей шапке. В человеке не было ничего особенного, если не считать того, что он был темнокожим. За ним двое, уже белые, тащили какую-то здоровенную коробку.

Крестовский невольно сравнил фотографию с предыдущей. Могло быть и так, что этот негр на фото — один из этих ребят, с калашами. Или даже тот, чьё лицо замазано. А мог и не быть — слишком уж разные были ракурсы.

Ничего полезного на снимках не наблюдалось. Они только нагоняли жути. Крестовский сначала хотел стереть с них отпечатки и бросить обратно, но вместо этого спрятал их в карман.

От следствия не убудет. По полу их рассыпано достаточно.

Взял ли он нужные фотографии? Это угадать было нельзя.

В таких делах он предпочитал доверять интуиции: ведь именно она подсказала ему достать пистолет…

***

Где-то вдали застонала сирена.

Становилось опасно.

Могло быть и так, что они едут сюда. Вдруг кто-то из соседней квартиры и правда услышал ещё те, первые выстрелы и на всякий случай вызвал милицию.

А милиция на всякий случай взяла да и приехала…

В любом случае, надо было уходить.

Даже если его не будут искать — лучше переждать весь этот шорох в другом месте. Едва ли кто-то удивится, что житель коммуналки куда-то делся на пару дней. Комнату он арендовал вчёрную, так что государство всё равно не в курсе, что он здесь проживает.

К тому же — он так или иначе собирался выходить под дождь.

За десять минут сборы были закончены. Крестовский закинул рюкзак за спину, выдохнул — потом вышел в такой же пустой коридор и запер за собой дверь. Бросил короткий взгляд в комнату дяди Коли — там ничего не изменилось. Всё та же обстановка, тот же запах, те же три мёртвых тела.

Он спускался по абсолютно пустой гулкой лестничной клетке. Никто не попался навстречу, никто не выглядывал из дверей. И даже дальняя милицейская сирена как будто затихла — а может, и не милиция это ехала…

Он вышел в сырой двор, где всё ещё накрапывал дождь, и напомнил себе, куда ему всё равно надо было идти — с выстрелами, без выстрелов… И зашагал в сторону Апраксина двора, попутно соображая, как бы припрятать пистолет.

Конечно, это единственная улика, и носить её с собой опасно. Но быть в наше время безоружным — ещё опаснее…

На ум пока не приходило ни одной идеи — кроме разве что камеры хранения. И он решил, как часто это делал, занять голову чем-то другим. Раз не получается проблему решить, попробуем про неё хотя бы не думать.

Тем более что изменить он ничего не успеет. Даже если бы он ушёл в Апраксин двор на полчаса раньше, как и собирался, и дядя Коля не успел с ним поговорить — что бы это изменило?

Эти двое всё равно бы пришли и неизбежно убили бы бывшего оперативника. Только с той разницей, что ушли бы живыми — а перед этим, возможно, отыскали бы то, зачем пришли. А он, бывший Черский, а ныне Крестовский, не получил бы в подарок телевизор (который не собирается смотреть) и какие-то фотографии, назначение которых оставалось непостижимым.

Он думал, что сменил имя. Оказалось — только город.

Дядя Коля всё-таки добился своего. Даже мёртвый.