Соколы тьмы и рассвета. Взмах крыла

Вступление

Великое Колесо, определяющее движение судеб Четырех Пределов, движется медленно и неуклонно. И смена эпох столь же естественна, сколь и смена времен года. Все имеет свое начало и свой конец.

В Бездне, где тысячи лет были заточены демоны, появился сильнейший, демон по имени Циюнь, провозгласивший себя Императором. Сумев подчинить своей воле сородичей, он выждал, когда в небесах вспыхнет багряная звезда. Покорные воле своего повелителя, демоны взломали обветшавшую за тысячелетия Печать, сдерживавшую Врата Бездны, и в мире людей не нашлось новых героев, которые смогли бы противостоять этой угрозе.

Одна за другой державы людей пали под яростным натиском чудовищных врагов. Смельчаки, сопротивлявшиеся демонам, нашли только гибель. Небесный Град был низвергнут, и некому стало отвечать на мольбы смертных. Пять Дворов были рассеяны, многие из бессмертных встали под знамена новых владык мира.

Циюнь приказал воздвигнуть себе трон, какого еще не видели Четыре Предела. Взойдя на него, он возвестил о начале Шестой Эпохи.

С тех пор прошли сотни лет. Циюнь удалился от дел мира, оставив земли своим наследникам, и его путь затерялся от глаз и разумов людей и демонов. Смутным сном стали предания о временах былого могущества людей. Почти забылись имена древних героев и правителей. Но время от времени как искра под пеплом вспыхивает отзвук легенды о Соколе и о том, что однажды Великое Колесо вновь повернется, положив конец Шестой Эпохе.

Глава 1

Огромная мозаичная карта, украшавшая стену Зала Тысячи Путей, была составлена со значением. Желтоватый песчаник удела Ху, черный гранит удела Цай, зеленоватый мрамор удела Ши, сияюще белый – удела Цзэн и темно-красный порфир удела Чжао. Алыми карбункулами отблескивали столицы, киноварь отмечала менее крупные города. Золотыми жилами тянулись важнейшие дороги. Серебряные нити отмечали русла рек, бесценным лазуритом были выложены озера. Редчайшей черной жемчужиной сиял почитаемый всеми пустой дворец Государя Циюня, великий трон которого никто не решился занять. Порядок, запечатленный в золоте и дорогих камнях, оставался нерушимым уже многие сотни лет – с тех пор, как пять великих Владык разделили между собой наследство удалившегося из мира Государя Циюня.

И все же время от времени находились безумцы, поднимавшие оружие под знаменами очередного самозванца, именовавшего себя возрожденным Принцем-Соколом. Каждый раз их участь была одинакова. Войска бунтовщиков рассеивались, а головы вожаков, очищенные от плоти, помещались в ступени, ведущие к тронам владык, на покой чьих уделов они самонадеянно посягали.

Так было всегда. Из века в век. Так должно было быть и сейчас. Два года назад, когда в Шаньшани, провинции на северо-западе удела Чжао, вспыхнул мятеж, это мало встревожило Владычицу Дайю и совершенно не вызвало интереса соседствующих Владык. Что могли крестьяне, вооруженные вилами и самодельными копьями? Владычица Дайю решила, что подобное не стоит ее внимания. Что Чжао Муханю, наместнику Шаньшани, хватит сил, чтобы разогнать бунтовщиков.

Однако через несколько месяцев стало ясно, что в этот раз дело серьезнее, чем бывало прежде. Чжу Линсюй, предводитель мятежников, не называл себя возрожденным Принцем-Соколом, но одерживал победу за победой. Не прошло и полугода, как пылала вся Шаньшань. Слухи о непобедимом вожде поползли по всему уделу Чжоу, заставляя людей вспоминать легенды о полузабытых могущественных героях, что могли замкнуть Врата Бездны силой своей души. О том, что Шестой Эпохе тоже придет конец – и тогда темные Владыки будут низвергнуты обратно.

Правители других уделов, поначалу насмехавшиеся над неудачами войск Владычицы Дайю, теперь с тревогой следили за восстанием, всерьез опасаясь за покой своих земель. Владыка Ши Тэнфэй даже предложил помощь в борьбе с бунтовщиками. Владычица Дайю отказалась, не желая быть обязанной соседу хоть в чем-то. Однако если в ближайшее время голову Чжу Линсюя не выставят на копье на Площади Великих Ворот, придется признать, что удел Чжао оказался слаб. Владычице придется просить о помощи Круг Владык… и кто знает, сможет ли эта великолепная карта остаться неизменной после такого.

Чжао Шэцзянь сжал кулак. Он не хотел, чтобы Владычице Дайю довелось пройти через подобное унижение. Но он понимал, что дело сложное, как никогда прежде. Войскам Чжу Линсюя удалось вырезать без остатка целый малый вассальный клан демонов, веками живший на территории Шаньшани. Уцелела только слабейшая из демониц – ее оставили для того, чтобы она привезла головы сородичей к престолу Владычицы. А вскоре и сам правитель Шаньшани Чжао Мухань бросил свои войска в битве и спасся бегством.

С такой невероятной военной удачей и впрямь впору решить, что Чжу Линсюй – возрожденный Сокол. И именно поэтому его следовало остановить любой ценой как можно скорее. Кровь уже затопила Шаньшань, но если восстание перекинется на другие земли, это станет истинной катастрофой. Этот огонь сожжет все на своем пути. Чжао Шэцзянь нахмурился, перебирая кончик перекинутой через плечо косы. С тех пор, как Государь Циюнь взошел на трон, люди должны были собирать волосы в косу в знак покорности. Именно поэтому первым делом восставшие век за веком расплетали косы, возвращаясь к прическам героев былых времен.

- Почтенный господин, - слуга в темно-красных одеждах дворца Чжао склонился в поясном поклоне, - покорно прошу почтенного господина проследовать в Зал Величия.

Чжао Шэцзянь пошел за слугой, сложив руки за спиной, слегка склонив голову и опустив глаза в пол. Даже личному воспитаннику Владычицы Дайю было непозволительно забывать в парадных залах о предписанной людям покорности. Только демоны могут не склонять голову, шествуя по дворцовым залам. Но и демонам не дозволяется поднимать взор без приказа.

Зал Величия. Это означало, что Владычица планирует нечто действительно важное. Но не военный совет, иначе слуга вел бы Чжао Шэцзяня в Галерею Клинков. Это выглядело странным. Обычно церемонии в Зале Величия планировались заранее и те, кого призывали к подножию трона, знали, о чем пойдет разговор.

Зал Величия подавлял суровым тяжеловесным великолепием. Основным цветом здесь был красный во всех оттенках. Киноварно-алые колонны возносились к расписанному золотом потолку. Пол был выложен плитами темно-красного порфира – того же, что на мозаичной карте обозначал земли удела Чжао. Косые лучи предвечернего солнца, проникавшие в зал, делали убранство еще ярче.

- Почтенный Чжао Шэцзань, верный меч грозной и милостивой Владычицы Чжао Дайю, смиренно и с почтением явился! – голос главы церемониала прокатился по залу, долетая даже до его самых дальних уголков. – Пусть он приблизится к престолу!

Чжао Шэцзянь ступил на порфировые плиты и медленно пошел вперед, к тронному возвышению. Каждые десять шагов он останавливался для совершения земного поклона. Все это время он внимательно осматривал зал. Поднимать взгляд было строжайше запрещено этикетом, но с юных лет Чжао Шэцзянь освоил искусство наблюдать за происходящим вокруг из-под ресниц.

В пяти шагах перед троном застыла сгорбленная фигура, густо покрытая пылью и грязью. Срочный гонец из Шаньшани? Но почему его принимают в Зале Величия? Должно быть, что-то действительно серьезное, раз его в таком виде допустили к трону Владычицы Дайю, да еще и позволили преклонить колени так близко у подножия престола.

Стоящий на коленях слегка пошевелился, чуть повернув голову и бросил быстрый взгляд на Чжао Шэцзяня.

Только воспитанная годами служения выдержка помогла Чжао Шэцзяню сдержать возглас удивления и презрения. Перед троном Владычицы стоял не кто иной, как Чжао Мухань. Самонадеянный трус, сначала позволивший восстанию Чжу Линсюя охватить всю провинцию, а потом просто сбежавший! Явился бывший наместник Шаньшани к трону Владычицы сам или его приволокли силой?

Проявлять чувства перед троном Владычицы было непозволительно. Чжао Шэцзянь смирил всколыхнувшиеся в груди гнев и презрение, опустился на приготовленную для него плотную подушку, обтянутую узорной парчой, и замер, уперев кулаки в пол. Поза смиренного почтения, дозволенная верному мечу и воспитаннику. Обычно от людей требовали склоняться ниже.

Краем глаза Чжао Шэцзянь заметил, что Чжао Муханю милости в виде подушки для коленопреклонения не оказали. Демон стоял на коленях прямо на каменных плитах пола, как простой слуга.

Чжао Шэцзянь ожидал, что заговорит кто-то из советников, и был немало поражен, когда услышал голос самой Владычицы Дайю. Ясный и холодный, с жесткими металлическими нотками.

- Чжао Мухань. У тебя было время, чтобы обдумать все, что ты совершил и найти слова в свою защиту. Теперь в Зале Величия все, кого я желала видеть – и я готова выслушать тебя. Говори.

Чжао Шэцзянь опустил голову чуть ниже, скрывая усмешку. Значит, Владычица Дайю держала бывшего наместника, демона из Вознесенных, на коленях на каменном полу в ожидании его, Чжао Шэцзяня? Пусть и личного воспитанника, удостоенного звания верного меча и права носить фамилию Чжао – но всего лишь человека. Для Чжао Муханя это было невероятным унижением. Чжао Шэцзянь довольно долго прождал у карты в Зале Тысячи Путей, а потом был без спешки препровожден сюда. Сколько же Чжао Муханю пришлось стоять на коленях перед троном?

- Ничтожный сознает свою вину перед грозной и милосердной и припадает подножию ее трона в ожидании справедливого возмездия, - несмотря на полное унижение, речь Чжао Муханя была гладкой. Он явно обдумывал свои слова, пока бежал из Шаньшани в Хуоцзин, столицу удела Чжао.

- Однако же ничтожный берет на себя смелость воззвать к Владычице Дайю, моля дать ему возможность исправить ошибки.

В Зале Величия стало тихо. Никто не дышал и не шевелился, ожидая, чем ответит Владычица на такую немыслимую дерзость.

- Как же ты собираешься исправить ошибки, Чжао Мухань? – в голосе Владычицы не было слышно ни единой эмоции.

Чжао Шэцзянь знал, что это означает. Владычица Дайю уже что-то решила про себя, но хочет поиграть с Чжао Муханем подобно тому, как кошка играет с мышью. Купится ли Чжао Мухань на это в безумной надежде избежать наказания?

- Ничтожный молит о милостивом дозволении вернуться в Шаньшань с воинами Владычицы Дайю и привести мятежника Чжу Линсюя в колодках к трону Чжао.

В дерзости Чжао Муханю точно нельзя отказать, мрачно отметил про себя Чжао Шэцзянь. Только что бросив одно войско тут же требовать новое!

- Почему мне следует доверить знамена Чжао тебе?

Чжао Мухань склонился еще ниже, коснувшись лбом пола, как простой слуга из человеческого рода. Он явно полагал, что еще может спастись, и потому был голов даже на такое унижение.

- Ничтожный сознает, что потерпел поражение и принес позор Владычице Дайю, что его вина велика и он заслуживает кары. Однако в битвах ничтожный изучил предводителя мятежником, и теперь доносит до трона Владычицы весть, что Чжу Линсюй не обычный человек.

Никто не смел заговорить вслух, но среди присутствующих в зале пронесся еле слышный шелест, похожий на шорох ветра в тростнике. Чжао Шэцзянь позволил себе вдохнуть чуть глубже, чтобы сдержать гнев. В своем стремлении оправдаться Чжао Мухань опустился до того, что почти напрямую назвал Чжу Линсюя возрожденным Принцем-Соколом. За подобную крамолу вполне можно было лишиться языка, а то и головы.

- Вот как? – в голосе Владычицы Дайю послышалась усмешка, не сулившая Чжао Муханю ничего хорошего.

- Ничтожный узнал, кто и откуда Чжу Линсюй. Сын окружного судьи, никогда не обучавшийся военному делу…

В Зале Величия снова стало тихо. Чжао Шэцзянь подавил усмешку. Чжао Мухань отчаянно выгораживал себя, не понимая, что своими аргументами делает свое положение все более незавидным. Шивя многие годы в Шаньшани, Чжао Мухань не имел возможности близко изучить нрав Владычицы Дайю. И сейчас это незнание становилось для него смертельной опасным.

Тихо зашелестел шелк – Вадычица чуть пошевелилась на троне, впервые за все время. Чжао Шэцзянь не видел этого, но предполагал, что она слегка подалась вперед, сжав подлокотник левой рукой.

- Чжао Мухань. Ты полагаешь, что сказанное уменьшает твою вину и вызывает у меня снисхождение?

Чжао Мухань замер, прижимаясь лбом к поле. Его плечи впервые дрогнули и поникли. Спина бывшего наместника Шаньшани напряглась, как у нерадивого слуги, ждущего удара плетью.

- Ты глуп или дерзок? – голос Владычицы Дайю стал более резким. Ее гнев порывом горячего ветра пронесся по залу. Чжао Щэцзянь знал, что ее глаза сейчас вспыхнули ярким пламенем, делая Владычицу невыносимо прекрасной и грозной.

- Ты, бросивший вверенные тебе знамена, допустивший гибель моих верных вассалов из клана Инь, ты, который два года был не способен справиться с мятежом – ты являешься перед моим троном и просишь дать тебе новые войска! Более того, ты не стыдишься произнести вслух, что тебя разбил и заставил бежать с поля битвы человек, никогда не обучавшийся военному делу. Можно ли пасть ниже, Чжао Мухань? Я полагала, что нет. Однако ты рискнул заявить, что предводитель мятежников является человеком особой судьбы, намекнув на запретную крамолу. Что ты скажешь еще, Чжао Мухань?

Чжао Мухань утратил остатки былой горделивости и сдался на полу, жалкий и ничтожный. Чжао Шэцзянь не испытывал к нему ни капли сочувствия. Если бы у Чжао Муханя оставалось хоть какое-то достоинство, он бы предпочел гибель в битве с мятежниками. Или повелел бы слугам отнести свою голову к ногам Владычицы в ящике с соленым песком.

- Ничтожный скверный слуга молит о дозволении говорить! – голос Чжао Муханя срывался и звучал необычно глухо.

Чжао Шэцзянь не удивился бы, если бы Владычица ответила презрительным отказом. Она не любила тянуть, когда решение было уже принято, а вина преступника очевидна. Но с тронного возвышения раздался короткий презрительный смешок.

- Что же. Если тебе и сейчас есть что сказать – говори.

- Ничтожный слуга не желал произносить крамольных речей и соглашаться с россказнями бунтовщиков. Лишь по недомыслию и косноязычию он не сумел верно высказать предположение, что Чжу Линсюй может оказаться обладателем отмеченной души, который ускользнул от проверок.

Чжао Шэцзянь нахмурился. Века назад, когда Государь Циюнь еще ходил по земле, по его приказу был найден способ обнаруживать детей, обладающим таким редким даром. Владыки изымали таких избранных из семей и воспитывали в верности себе, вознося над прочими людьми. Порой самым заслуженным дозволяли пройти через обряд Пламени Темного Феникса и возвыситься до демонического бытия. Сам Чжао Шэцзянь в возрасте восьми лет прошел через проверку и после того, как гадание указало на метку на его душе, был взят на воспитание самой Владычицей Дайю. Но отмеченные, не прошедшие надлежащего воспитания, были опасны. Если в их верности Владыкам возникало хоть малейшее сомнение, они подлежали жестокой казни. Наказание падало и на тех, кто помогал им укрыться.

Если это действительно так, если Чжу Линсюй не просто удачливый вожак бунтовщиков, а вовремя не обнаруженный носитель отмеченной судьбы, то он опасен не меньше, чем возрожденный Принц-Сокол. Однако Чжао Мухань упомянул, что Чжу Линсюй – сын окружного судьи. Сын чиновника, который всегда был на виду!

- Скажи, Чжао Мухань, сколько времени ты правил в Шаньшани?

- Высочайшей милостью Владычицы – две сотни лет.

- Ты говорил, что изучил мятежника Чжу Линсюя и знаешь, из какой он семьи и откуда. Давно ли его род жил на вверенных под твое управление землях, Чжао Мухань?

Чжао Шэцзянь явственно видел, что бывшего наместника Шаньшани бьет крупная дрожь. Чжао Мухань наконец осознал, какую яму он себе выкопал собственными оправданиями.

- Сколько лет мятежнику Чжу Линсюю? Где он рожден и где вырос? – безжалостные вопросы Владычицы Дайю были подобны ударам ножа, добивающим поверженного.

- Ему двадцать пять лет, Владычица. Мятежный Чжу Линсюй родился четверть века назад в Кэпине, что на юге Шаньшани, - голос Чжао Муханя предательски надломился. – Его семья уже пять поколений служит в том округе судьями.

Кто-то в зале не сумел сдержать глубокий вздох. Теперь Чжао Муханя могло спасти только чудо.

Владычица Дайю молчала. Молчала до тех пор, пока тишина в зале не стала нестерпимой. Чжао Мухань скорчился, совершенно раздавленный грузом осознания всех своих ошибок.

- Ты показал себя скверным наместником земель, которые я доверила тебе в управление, - Владычица даже не повысила голос, но он эхом отдавался в дальних углах Зала Величия. – Если все и правда так, как ты говоришь – то значит, ты небрежно следил за делом, имеющим величайшую важность. Судьи Чжу сумели скрыть от тебя, что в их семье рожден отмеченный судьбой ребенок. Или же твои проверяющие были недобросовестны? Люди в Шаньшани утратили трепет и уважение перед властью еще до того, как поднялся мятеж, иначе они бы не посмели так действовать. Если Чжу Линсюй и правда отмечен судьбой, то каким-то образом он смог скрываться, пока рос и взрослел. Такое возможно лишь при недосмотре или при сговоре.

Теперь Чжао Мухань уже не пытался оправдаться. Он глухо молчал, припав к полу. Молчали и придворные чины удела Чжао, что присутствовали в Зале Величия. Для них бывший наместник Шаньшани уже был мертв. Все знали, что таких ошибок Владычица Дайю не прощает никому.

- Знак наместника Шаньшани еще у тебя, или ты бросил его на потеху мятежникам, когда бежал? – голос Владычицы был полон ядовитого льда.

- Нет, Владычица, - Чжао Мухань не поднял головы. Он мог наделать ошибок – но не был настолько глуп, чтобы допустить сейчас хоть какую-то надежду на смягчение правительницы.

- Ты недостоин более быть наместником края Шаньшань. Твои дела зловредны, а ошибки губительны и многочисленны. И еще предстоит узнать, совершены ли они тобой просто по недомыслию и беспечности, или ты держал в сердце враждебные трону замыслы. Передай знак наместника Чжао Шэцзяню. Моей властью, моей волей и моим словом он назначается наместником края Шаньшань и получает под свою руку знамена, чтобы положить конец бесчинствам мятежников Чжу Линсюя.

Чжао Мухань вздрогнул, как от удара огненной плети. И не только он не смог сдержать эмоций. По залу пронесся шелест вздохов и сдержанных полубеззвучных шепотков.

Чжао Шэцзянь не поверил собственным ушам. Воспитанные в верности владыкам люди особой судьбы не раз занимали весьма высокие посты в уделах. Однако ни один доселе не бывал единоличным командующим отправленных в сражение знамен и наместником целой провинции. Это было небывалой, неслыханной честью. Знаком немыслимого доверия. И огромнейшей ответственностью для него. А для Чжао Муханя своими руками передать знак наместника человеку было страшнейшим унижением.

Демон снял с пояса табличку из оправленного в золото красного нефрита. Это удалось ему не сразу. Руки его дрожали и Чжао Мухань даже не пытался это скрыть. Двумя руками, как того и требовал этикет, он протянул знак полномочий наместника Чжао Шэцзяню. В глазах демона вихрем кружились мертвые огни. Чжао Шэцзянь понимал, что Чжао Мухань с наслаждением швырнул бы этот знак ему в лицо. А с еще большим удовольствием вырвал бы сердце чрезмерно вознесенному любимцу Владычицы.

Чжао Шэцзянь с замиранием сердца принял знак наместника, невольно затаив дыхание в тот миг, когда бесценная табличка легла в его ладони. Внутри все трепетало от ликования и готовности не щадя себя доказать Владычице Дайю, что она не ошиблась в своем выборе. В порфировые ступени, ведущие к трону, уже врезано пять черепов подобных мятежников – и голова Чжу Линсюя станет шестой, чтобы Владычица могла ступать по ней каждый раз, когда будет восходить на трон.

- Ничтожный слуга смиренно и почтительно благодарит грозную и милостивую Владычицу Чжао Дайю за высокие честь и доверие, что оказаны ему. Кровавой клятвой этого слуги будет обещание победы, которая вернет мир и спокойствие в земли Шаньшани и возмездие всем, кто посягнул на установленные Владычицей законы, - Чжао Шэцзянь коснулся лбом пола в самом низком из поклонов. Никто в целом мире не осудил бы его сейчас за дрожь в голосе.

- Я возлагаю великую надежду на твою доблесть и верность, Чжао Шэцзянь. Ты же, Мухань, лишаешься права на имя Чжао и будешь заточен в темницах кости до тех пор, пока я не назначу тебе наказание сообразно твоим делам.

Темницы кости. Тюрьма из пропитанных особой силой костей, предназначенная для сдерживания демонов. Там узник будет отрезан от энергий мира и лишен возможности использовать свои силы. В темницах кости не нужны палачи – безумный голод, терзающий узника, становится самой мучительной непрерывной пыткой. Некоторые считали казнь более милосердным приговором, чем подобное заточение.

Раздались шаги стражей дворца. Зашелестели одежды, тихо звякнул металл. Стражи окружили Муханя. Тот попытался подняться, но Чжао Фэн, командир стражей, с недрогнувшим лицом толкнул его, заставив упасть на пол.

- Идти прямо – высокая честь для такого преступника, - холодно бросил Чжао Фэн, - ты покрыл себя позором – поэтому недостоин того, чтобы стоять. Ползи, Мухань. Ползи до самой темницы, чтобы все видели, каково наказание за подобные дела!

Владычица не возразила. Никто в Зале Величия не вступился за бывшего наместника Шаньшани. Никто не сказал, что в своей рвении Чжао Фэн перегибает палку.

Мухань содрогнулся. Неловко поклонился трону Владычицы и, более не предпринимая попыток подняться, пополз к выходу из зала, как раненое животное.

Глава 2

Личные покои Владычицы Дайю, куда могли войти лишь самые доверенные, были на удивление скромными, представляя резкий контраст с тяжеловесной роскошью дворцовых залов и галерей. Вне церемоний и парадных выходов Владычица избегала излишнего блеска и пышности.

Светлые занавеси, темное дерево резных панелей на светлых стенах, неброская с виду мебель и никакого красного камня, никакой позолоты. Все вещи в этих комнатах были простыми с виду – но выполненными лучшими мастерами удела Чжао из лучших материалов.

Чжао Шэцзянь знал обстановку в этих покоях так хорошо, что мог бы передвигаться здесь с закрытыми глазами, не опасаясь задеть что-либо из мебели. Все его детство и отрочество прошли здесь. Вот там, в углу, некогда стояла лежанка, служившая ему постелью. Сейчас расписная ширма, некогда отгораживавшая угол с лежанкой, была убрана, а саму лежанку заменял изящный макет горного пейзажа. После того, как он вырос, Владычица больше не брала личных воспитанников.

Чжао Шэцзянь невольно улыбнулся воспоминаниям. Когда он впервые переступил порог этих покоев, он был взволнованным испуганным мальчишкой, чуть не запутавшимся в собственных ногах от робости…

- Чему ты улыбаешься, Шэцзянь?

Сейчас, без роскошных одеяний, в простом мягком платье Владычица Дайю выглядела почти обычной красивой знатной женщиной. Почти – потому, что принять ее за человека не смог бы даже слепой. Слишком бледная кожа, слишком резкие черты немыслимо красивого лица. Слишком ярко сияющие бледным огнем глаза. И невероятная сила, которую невозможно скрыть ничем, давящая на кожу, ощущающаяся даже когда демоница просто была рядом.

- Я вспомнил, как впервые переступил порог этих покоев, - Чжао Шэцзянь разлил золотистое вино по выточенным из нефрита чаркам и придвинул одну из них к Дайю.

- Ты был тогда совсем маленьким, - демоница усмехнулась, - восьми лет, кажется. Путался в непривычном платье и потел от старательности. Кто бы мог тогда представить, каким ты вырастешь.

Ее голос, обычно холодный и резкий, сейчас звучал мягче, согретый нежностью.

- Я не предполагал, что ты решишь отправить меня с войском в Шаньшань.

Наедине, вдали от посторонних ушей и глаз, Дайю и Шэцзянь позволяли себе вести себя иначе, оставив все лишние церемонии. Здесь они были не повелительницей и верным мечом. Не Владычицей удела Чжао и ее доверенным слугой.

Никто из них не мог бы сказать, когда именно мальчик-воспитанник взглянул на свою повелительницу как на прекраснейшую из женщин. И в какой миг Дайю увидела в нем кого-то большего, чем просто человека с меткой особой судьбы.

Их взаимные чувства были тайной для окружающих, хотя никто бы не счел их связь предосудительной. Владыки порой заводили себе фаворитов из числа смертных. Но Дайю слишком ценила Шэцзяня, чтобы низвести его в глазах окружающих до очередной прихоти Владычицы. И была слишком горда, чтобы открыто поставить человека вровень с собой.

- Это оказалось для тебя неожиданностью? Прости. У меня не было времени предупредить тебя. Решение следовало принимать быстро, - Дайю коротко пожала плечами. - Я почти не сомневалась, что на совете нашлись бы желающие возразить. Что мне стали бы предлагать кого-то другого на это место. Например, Чжао Фэна. Или Цзи Цю.

Чжао Шэцзянь понимающе кивнул. За Чжао Фэна высказались бы очень многие. Даже он сам поддержал бы командира дворцовой гвардии, поскольку не сомневался ни в его талантах, ни в его преданности Владычице. Что же до Цзи Цю… свирепый воин точно утопил бы Шаньшань в крови, не считаясь ни с чем.

- Ты не отдала приказ о казни Муханя. Собираешься его судить?

Дайю усмехнулась и взмахнула рукой, словно отгоняя надоедливую мошку.

- Конечно, суд будет. Мне еле удалось сдержаться, когда он явился передо мной после того, как бросил войска на расправу бунтовщикам. Ему стоило бы вырвать сердце только за одно это. Или же отдать Инь Сюань, чтобы она отомстила ему за истребление клана Инь. Может быть, я так и поступлю, когда придет время. Дам в руки Инь Сюань клинок, чтобы именно она казнила Муханя.

Дайю медленно, маленькими глотками осушила чарку, аккуратно поставила ее на стол и некоторое время молчала, задумчиво глядя на Чжао Шэцзяня. Даже огни в ее глазах смягчились, став тихим сиянием.

- Он будет жить до твоего возвращения, - голос Владычицы звучал мягко. – Он будет ждать в темнице кости. А когда ты вернешься с победой – я удостою тебя Пламени Темного Феникса.

Чжао Шэцзянь с трепетом поднял взгляд на Дайю. Это было высшей честью, на которую только мог рассчитывать человек. Жестокий обряд, в котором мучительной казни повергали двоих – демона из числа вознесенных и человека с отмеченной душой. Их жизни должны были прерваться одновременно. Тогда дух демона отлетал прочь, растворяясь в вечном течении Великого Цикла, а человек в положенный срок восставал бессмертным, чтобы под руководством наставников возвыситься до демона. Более великой награды за верность мир не ведал. Каждое решение о проведении Пламени Темного Феникса утверждалось Кругом Владык. И порой бывало, что через обряд проходил совершенно не тот человек, за кого изначально просили. У каждого из Владык мог оказаться свой кандидат на вознесение, и тогда все решало влияние, угрозы, подкуп и хитрость.

- Одолей Чжу Линсюя – и никто из Владык не станет возражать против того, чтобы ты очистился от смертного существования и возвысился, - Дайю, казалось, прочла сомнения Чжао Шэцзяня. – Владыки напуганы тем, что происходит в Шаньшани, хоть и стараются не выдавать своего страха и своих тревог. А ты – Шэцзянь, ты достоин возвышения больше, чем любой из ходящих ныне по земле людей!

- Это… будет очень большой честью и радостью для меня.

Чжао Шэцзянь задумчиво сделал глоток вина и повернул чарку в руке, рассматривая тонкий резной узор на нефрите. Кто-то из людей мог бы счесть такую участь жуткой – в награду за победу получить жестокую казнь. Но для него это было наивысшей почестью, которую могла оказать Владычица – та, которой он служил не ради наград, а потому, что его сердце было отдано ей. И он с радостью был готов принять эту мучительную смерть, потому что за ней следовало новое начало.

- А после, когда ты возвысишься. Я наконец смогу приблизить тебя к себе, - голос Дайю чуть дрогнул, черты лица смягчились, - усмиритель Шаньшани, вознесенный демон – кто посмеет осудить нас? Кто сможет возразить, когда ты станешь консортом?

Чжао Шэцзянь опустился на колени и благоговейно поцеловал край платья Дайю, не находя слов, чтобы высказать переполнявшие его чувства. Они оба устали от этого сложного двойственного положения. От этой пропасти, что разделяла их, не позволяя объявить миру о своей любви и быть рядом. Став демоном, Чжао Шэцзянь перестанет быть простым смертным слугой и никто уже не сможет назвать его мимолетной прихотью Владычицы.

Восставшие в Шаньшани и трусливо бежавший Мужань даже не думали, что преподносят влюбленным редкостный шанс на воссоединение.

Чжао Шэцзянь поднял взгляд на Дайю. Здесь, во внутренних покоях, где правили иные законы, вдали от жадных чужих глаз, он мог смотреть на нее.

- Я вернусь, Дайю. Клянусь своей кровью и вихрями Бездны – я вернусь с победой.

Сердце Чжао Шэцзяня неистово билось, готовое вырваться из груди и упасть к ногам демоницы. Он был готов сразиться со всеми мятежниками Шаньшани не только ради возвращения законного порядка в земли удела Чжао. Для него это стало войной за право встать рядом с любимой.

Ладонь Дайю легко коснулась его волос. Мягкость в глазах сменилась с трудом сдерживаемым страстным влечением.

- Я знаю, Шэцзянь. Ты всегда выполнял свои обещания. Мои мысли будут с тобой каждый день. Я буду ждать тебя. Приведи их к покорности, покарай за преступления – и возвращайся, чтобы по праву занять место подле меня.

Это было самым высшим, что могла посулить Владычица любому – хоть человеку, хоть демону. И до возвращения Чжао Шэцзяня задуманное ею должно было оставаться тайной. В глазах всех вокруг Мухань должен был выглядеть ожидающим решения своей участи преступником, а не жертвой для Пламени Темного Феникса. А Чжао Шэцзянь до поры должен был оставаться лишь верным исполнителем воли Владычицы, которого уже удостоили высокого поста.

***

Поскольку Чжао Шэцзянь был личным воспитанником и доверенным слугой Владычицы, он жил не в комнатах дворца, отведенных для простых слуг и низших придворных чинов. Его высокое положение подчеркивалось тем, что несколько лет назад ему даровали для проживания отдельный павильон из пяти комнат в восточной части дворца. Подобной чести удостаивались не все придворные. Даже командир гвардии дворца Чжао Фэн довольствовался лишь маленьким флигелем, пристроенным к гарнизонной казарме.

К Павильону Верного Меча, как официально именовалось в дворцовом обращении жилище Чжао Шэцзяня, вела вымощенная голубоватыми плитами дорожка, пролегавшая между кустов самшита. Сюда не забредали без дела – Чжао Шэцзянь недолюбливал праздношатающихся зевак. Проверять пределы своего влияния не рисковали даже придворные чины из рода демонов.

Именно поэтому Чжао Шэцзянь немало удивился, заметив на дорожке близ павильона женскую фигуру. Судя по платью и прическе, это была дама среднего придворного ранга, служительница внешних покоев. Это само по себе выглядело странным. Неужели внезапно дарованный Чжао Шэцзяню высокий статус наместника Шаньшани подогрел интерес демониц, и прежде поглядывавших на воспитанника Владычицы с благосклонным интересом? В юности Чжао Шэцзянь даже пару раз поддался чарам этих красавиц. Гнев Дайю, когда она узнала об этом, был незамедлительным и страшным. Владычица, лишенная возможности открыто выказать свои чувства к смертному, выплеснула свою ревность в жестокой расправе. За «бессовестный разврат в стенах обители Владычицы» были наказаны все. Переоценившие ситуацию соблазнительницы лишились мест и были изгнаны из дворца, а сам Чжао Шэцзянь только чудом оказался жив. Та история запомнилась обитателям дворца очень хорошо. Неужели некая дама все же решила рискнуть? Или, вопреки всем ожиданиям, у Муханя все же нашлись сочувствующие?

- Приветствую верный меч удела Чжао Чжао Шэцзяня, наместника Шаньшани и предводителя победоносных знамен Владычицы.

Такого официального приветствия в нескольких шагах от своего дома Чжао Шэцзянь никак не ожидал. Подойдя ближе, он смог рассмотреть внезапную посетительницу лучше.

- Благородная госпожа Инь Сюань, - Чжао Шэцзянь склонил голову в вежливом полупоклоне, - чему скромный воин обязан честью приветствовать вас у порога своего дома?

Инь Сюань была последней выжившей из злосчастного клана Инь. Ее, самую слабую из сородичей, восставшие оставили в живых, но лишь для того, чтобы она доставила сундук с головами демонов в столицу. Чжао Шэцзянь помнил, как полубезумная от горя и ярости Инь Сюань припадала к подножию трона Владычицы, хрипло взывая о мести. Дайю приблизила демоницу, оставив ее служить во внешних покоях и даровав ей один из средних придворных рангов. Вероятно, Инь Сюань не присутствовала днем в Зале Величия, когда Мухань громоздил свои губительные оправдания, стоя на коленях перед троном. Чжао Шэцзянь не сомневался, что демоница не смогла бы сдержать свой гнев.

- Прошу вас, не будьте столь учтивы, - сердоликовые подвески в прическе Шнь Сюань качнулись, когда она наклонила голову в ответ, - я пришла поздравить вас с высоким назначением, пожелать военного счастья и скромно попросить о милости.

Чжао Шэцзянь приподнял бровь, немало удивленный последними словами. Он предполагал, что за поздравлением последует напоминание о печальной судьбе клана Инь, просьбы не щадить мятежников и призывы к мести.

- Скромный слуга Владычицы благодарен за поздравления и добрые пожелания, однако не понимает, какую милость он может оказать благородной госпоже.

Инь Сюань была из рода демонов. И поэтому она все равно оставалась выше Чжао Шэцзяня, пока тот был человеком.

Тонкие, заканчивающиеся темными коготками пальцы демоницы сжались. Голова слугка склонилась набок резким, почти птичьим движением.

- Я прошу о милости позволить мне следовать за вами под знаменами Владычицы в Шаньшань, чтобы помочь отомстить мятежникам за клан Инь! – глаза Инь Сюань ярко блеснули.

Страстная просьба немного удивила Чжао Шэцзяня. Он знал, что Инь Сюань слаба, слабее очень многих демонов. Что с ней по силам справиться даже обученному заклинающему из числа людей. Поэтому при всей жажде мести, что терзала Инь Сюань, она казалась предназначенной скорее служить в дворцовых покоях, чем сражаться.

- Просьбы благородной госпожи вызывает почтение и понимание. Однако воля этого слуги не выше воли Владычицы Дайю и без ее дозволения…

- Я знаю! – Инь Сюань в своем порыве забылась настолько, что не дала Чжао Шэцзяню договорить. – Я желала пойти с просьбой к Владычице и пасть к ее ногам, но она не приняла меня, занятая другими делами. Я не знаю, когда она удостоит эту служанку беседой. А вы, Чжао Шэцзянь – верный меч Владычицы. Вы тот, кто поведет ее знамена против мятежников. Слух Владычицы Дайю открыт для ваших просьб. И если вы обратитесь к Владычице с разговором о желании этой служанки – она услышит вас!

Чжао Шэцзянь в молчании выслушал эту страстную торопливую речь. Глаза Инь Сюань, не отрывавшиеся от его лица, горели яростью, мольбой и надеждой.

Мог ли он ответить отказом на такую просьбу? Инь Сюань рассчитала все верно. Да, Чжао Шэцзянь был человеком, ниже любого из демонов. Но он стоял куда ближе к Владычице, чем служительница среднего ранга, и имел больше возможностей обратиться к ней с прошением напрямую, не выпрашивая аудиенций через служителей внутренних покоев. Более того, как командующий знаменами, он мог избрать любого демона или человека, чтобы тот последовал за ним в поход. Отменить такой приказ могла лишь сама Дайю. И Чжао Шэцзянь сомневался, что Владычица станет возражать против того, чтобы Инь Сюань оставила службу во дворце и отправилась в поход на Шаньшань. В конце концов, она жила там многие годы и наверняка хорошо знает те земли…

Демоница истолковала молчание Чжао Шэцзяня по-своему. На ее лице мелькнула тревога. Инь Сюань резко шагнула вперед, пытаясь сорвать с запястья драгоценный браслет из желтоватого нефрита.

- Чжао Шэцзянь! Прошу! Заклинаю Бездной и ее вихрями – позволь присоединиться к войску! Я знаю, что я слаба – но все же я выклевала тысячу сердец!

Так вот в чем причина, по которой Чжао Шэцзяню постоянно виделось в ее лице и движениях что-то птичье! Инь Сюань принадлежала к племени демонов порожденных, а не изначальных или возвышенных. Птица, выклевавшая тысячу сердец у брошенных без погребения мертвецов и потому обретшая разум и силы демона…

- Ты могла бы быть вестницей, - задумчиво проговорил Чжао Шэцзянь.

Инь Сюань, которая, казалось, уже готова была броситься на землю для поклона, замерла. Потом ее лицо с тонкими острыми чертами осветилось яростной надеждой.

- Да, почтенный Чжао Шэцзянь! Я с готовностью стану вестницей близ знамен Владычицы!

Конечно же, ей недоставало сил. Но эта беспощалдная страстная готовность и жажда мести стоили очень многого. К тому же сила гонцу не так важна. Важны скорость и преданность.

- Этот слуга будет просить Владычицу Дайю дозволить благородной госпоже оставить службу во дворце. Если высочайшее согласие будет даровано – для скромного воина будет честью видеть благородную госпожу Инь Сюань близ себя под знаменами Владычицы, - Чжао Шэцзянь сопроводил свои слова легким полупоклоном.

Он понимал, что если Дайю согласится, благодарность Инь Сюань за замолвленное за нее слово будет бесконечной. Среди демонов такое дорого стоило.

Глаза Инь Сюань вспыхнули от радости.

- Я признательна верному мечу Владычицы за понимание и помощь. Уверяю, что сделаю все, чтобы почтенному господину не довелось раскаиваться и сожалеть о том, что он склонил свой слух к моей просьбе!

Инь Сюань поклонилась. Пусть неглубоко – но нечасто порожденные демоны по собственной воле кланяются даже очень высоко вознесенным людям.

- Я буду считать мгновения до часа, когда услышу решения Владычицы. Прошу прощения у почтенного Чжао Шэцзяня за то, что обременила его своими просьбами. Пусть ваш сон будет добрым.

- Благодарю благородную госпожу за добрые пожелания. Скромный воин будет надеяться, что Владычица в своей милости даст согласие и желание благородной госпожи отомстить сбудется.

Инь Сюань почти улыбнулась. Ее лицо сияло радостной надеждой, как у юной девушки, готовящейся к свадьбе с возлюбленным. Когда Инь Сюань пошла прочь по дорожке, казалось, что ее ноги не касаются земли – настолько легкими стали ее движения.

Чжао Шэцзянь проводил ее взглядом и только после этого поднялся по ступенькам павильона. Входная дверь тут же бесшумно распахнулась.

- Господин, - Дэ, прислуживавший Чжао Шэцзяню с того самого дня, как он попал во дворец, низко поклонился, - позвольте старому слуге поздравить вас с великой честью.

- Спасибо, Дэ, - Чжао Шэцзянь отдал слуге меч.

- К какому дню мне готовить вас в дорогу? – сутуловатый, вечно слегка склонившийся в привычном полупоклоне, Дэ бесшумно передвигался по передней комнате павильона, хлопоча вокруг Чжао Шэцзяня.

- Как можно скорее. Владычица еще не объявила день выступления в поход, но как только гадание определит благоприятное время – мешкать будет нельзя. Заодно подыщи расторопного слугу из молодых. Сам понимаешь – взять тебя в дальний поход я не смогу.

Дэ сокрушенно вздохнул и поджал тонкие губы. Было видно, что, несмотря на внешнее неудовольствие от того, что господин оставляет его во дворце, старик тронут заботой.

- Увы, господин, время жестоко к людям. Хотел бы я быть моложе, чтобы не расставаться с вами. Уверяю, я найду лучшего из слуг и объясню ему все, чтобы он мог прислуживать вам в Шаньшани так, как должно.

Чжао Шэцзянь усмехнулся, про себя сочувствуя тому слуге, которого возьмется наставлять Дэ. Бездетный старик, всю жизнь прослуживший во дворце, опекал его как собственного сына и был убежден, что все прочие вокруг – толпа криворуких лентяев, не способных как следует позаботиться о молодом господине.

Внутренние комнаты Павильона Верного Меча были обставлены очень просто. Привыкший к сдержанности личных покоев Владычицы Дайю, где прошло его детство, Чжао Шэцзянь решительно пресекал все попытки старого Дэ сделать их более роскошными. Слуга не раз принимался вздыхать, что такие комнаты пристали скорее низшему командиру гвардии, а не тому, кого столь приблизила Владычица, на что Чжао Шэцзянь со смехом советовал ему вспомнить, как обставлены личные покои самой Владычицы.

- Желаете ли чего-нибудь поесть, господин? Я не знал, когда вы вернетесь и будете ли сыты, поэтому держал утиный суп наготове.

- Да, я съем чашку супа. Спасибо, Дэ.

Слуга быстро накрыл стол, бросая на Чжао Шэцзяня внимательные взгляды – словно пытаясь понять, не нуждается ли господин в чем-то более существенном, чем простой суп из утки.

- Господин… дозволите ли сказать? – заговорил Дэ, когда Чжао Шэцзянь покончил с быстрым ужином.

- Конечно, Дэ.

Слуга опять поджал губы. Чжао Шэцзянь удивился. Он знал, что Дэ так делает, собираясь начать разговор о чем-то деликатном.

- Эта благородная госпожа, Инь Сюань. Боюсь, Владычица не будет довольна, если вы ее будете держать близ себя.

- Почему?

Дэ пожевал губами.

- Слуга просит прощения за то, что слушал беседу. Уж очень она рвалась идти с вами.

Чжао Шэцзянь покачал головой. Дэ выхаживал его после того наказания, которому его подвергла Дайю после истории с демоницами. И с тех пор как огня опасался любой женщины демонического или человеческого рода, которая могла оказаться рядом с Чжао Шэцзянем.

- Инь Сюань просто хочет отомстить. Это единственное желание, что ей движет, Дэ. Не надо так переживать.

Дэ надрывно вздохнул.

- Хорошо, если вы не обманываетесь, господин. Но все же… не допускайте ее близко.

Глава 3

Бурный стремительный ливень освежил воздух, прибив пыль. Дышать стало легче. Из-за туч выглянуло солнце, и холмистая равнина ожила, обретя своеобразную скупую красоту. Шаньшань всегда была неприветливым краем. Не настолько скудным и суровым, как горы удела Цай, но и не столь благодатным, как срединные провинции удела Чжао.

Кони мягко ступали по влажной после недавнего дождя земле тихо зарастающего сорной травой заброшенного поля. Некогда его возделывали жители деревни, которая виднелась неподалеку. В прошлом году в этих краях вовсю кипела война, и жители, вероятно, ушли в более спокойные земли, побросав все, что не смогли унести с собой. Чжу Линсюю хотелось надеяться на то, что люди именно бежали, а не погибли. И что однажды они смогут вернуться в места, где их предки жили многие поколения.

Сейчас в Шаньшани почти не осталось демонов. Только неразумные темные твари и люди. Совсем как в позабытые древние времена. Однако мира не было. Люди боролись с людьми. Одни – за право не зависеть более от воли и капризов темных владык. Другие же сражались за привычный порядок, в котором люди подчинены демонам.

Чжу Линсюй вздохнул. Было тяжело и горько признавать, что именно люди оказались упорнее демонов в борьбе с восставшими. Кто-то обращал оружие против своего рода потому, что не хотел терять положение, которое занимал при владыках. Кого-то подхлестывал страх наказаний, которыми грозили восставшим. А кто-то просто не задумываясь защищал тот порядок вещей, к которому привык с детства.

Осуждать тех, кто не примкнул к восстанию из опасения перед карами со стороны демонов, у Чжу Линсюя не получалось. Страх слишком глубоко поселился в людях. Страх и неверие в то, что можно что-то переменить силой оружия. Веками все видели, что попытки бороться с темными владыками заканчиваются тяжелыми поражениями, после которых победители щедро награждают тех, кто сохранил им верность и жестоко расправляются с теми, кто дерзнул посягнуть на их власть.

Но точно так же веками жила и тихая сокрытая память о том, что некогда у людей были силы, чтобы противостоять демонам. О том, что некогда союз двух великих государей-героев скрепил своими душами печать на Вратах Бездны, подарив людскому племени еще несколько веков свободного процветания и благоденствия. Правда, великие герои прошлого совершили свой подвиг при помощи небожителей… а сейчас Небеса были пусты и мертвы.

Чжу Линсюй печально усмехнулся своим мыслям. Им не приходилось рассчитывать на помощь свыше. Лишь сражаться в землях Шаньшани, надеясь отвоевать хотя бы этот край. Небольшой жалкий клочок земли, если сравнивать с великими державами прошлого. Но все же на этом клочке люди решали свои судьбы сами.

Были и те, кто не участвовал в схватке. Те, кто просто наблюдал за тем, чем все закончится, ища в происходящем знаки иного предания. Того, в котором говорилось о том, что однажды Великое Колесо совершит новый оборот. И вот тогда все изменится, время темных владык закончится само собой, и все Четыре Предела вернутся к изначальной гармонии.

Когда-то Чжу Линсюя удивляло, почему демоны, страстно искореняющие любые упоминания о возрождении древнего Принца-Сокола, не так уж сурово карают за разговоры о пророчестве о смене эпох. Но со временем он понял, в чем причина такой снисходительности. Пророчество не звало к борьбе. Оно убаюкивало обещанием, что когда-нибудь все разрешится само собой, а то, что происходит сейчас – естественный порядок вещей, темная ночь, которую нужно пережить не ропща и не противясь. Потому-то владыки и карали лишь тех, кто начинал слишком пристально выискивать в происходящем в мире признаки грядущего поворота Великого Колеса.

- Пришли вести из Хуоцзина, - негромкий голос Мин Цзюйши нарушил тишину. - Чжао Мухань не сгинул в болотах, как мы полагали. Он ухитрился добежать до столицы и явиться к трону Владычицы. Правда, новое войско ему не дали. Сердце, впрочем, тоже не вырвали.

Чжу Линсюй нахмурился. То, что они упустили Чжао Муханя, несколько омрачало победу у бродов Инхэ. Но губить людей ради поисков бежавшего наместника Чжу Линсюй не стал, рассудив, что Чжао Муханя покарают свои же, сделав его виноватым за все.

- Удивительное дело, - Ян Чанъин коротко хохотнул.- Неужели его помиловали? Твой вестник не может врать, Цзюйши?

- Вестник врать не способен. Он лишь передал то, что ему сказали, - Мин Цзюйши потрепал своего коня по шее. – Но Дайю не преисполнилась благодати и милосердия. Чжао Мухань заточен в темницу, а в Шаньшань назначен новый наместник.

- Быстро, - Чжу Линсюй слегка покачал головой. – Кто?

- Чжао Шэцзян. Человек. Личный выкормыш Дайю, - Мин Цзюйши словно выплюнул последние слова.

- Победы за ним водятся? – Ян Чанъин подобрался, как будто противник уже стоял перед ним и обмен ударами мог начаться в любое мгновение.

- Его зовут верным мечом Дайю. Сам понимаешь – подобными прозвищами так просто не разбрасываются, - Мин Цзюйши чуть прищурил единственный глаз.

Некогда Мин Цзюйши был учеником гадателя, которому прочили хорошее место при какой-нибудь управе. Однако юноша рискнул вопрошать о судьбе темных владык. Кто-то из соучеников прознал о запрещенных гаданиях и донес на него. За дерзновенную попытку заглянуть туда, куда человеку заглядывать не следовало, Мин Цзюйши был наказан палками и лишен одного глаза. Наставник незамедлительно изгнал ставшего опасным ученика, а отец отказался пустить преступника на порог. Впрочем, находились и те, кто считал, что Мин Цзюйши дешево отделался – владыки не стали лишать его зрения полностью.

Именно такие, как новый наместник, и были самыми упорными врагами для всех, кто шел за Чжу Линсюем. Должно быть, демоны высоко ценили этого Чжао Шецзяна и бесконечно доверяли ему. Никогда прежде человек, пусть даже и воспитанный демонами с малолетства, не получал знак наместника – ни в уделе Чжао, ни в иных землях. Впрочем, возможно на то и расчет? Чтобы человек победил человека и швырнул его к ногам своих хозяев?

-Этот будет гаже любой темной твари, - проворчал Ян Чанъин, вслух высказывая то, о чем думал Чжу Линсюй. – такой не удерет, как Чжао Мухань. Будет грызть зубами до самого конца.

- Есть возможность разузнать о нем побольше? – Чжу Линсюй не стал распыляться на обсуждение моральных качеств нового врага, а перейти к более насущным делам.

Мин Цзюйши задумчиво кивнул.

- Я попробую. Если я буду слишком часто посылать духов-вестников, это может быть замечено и наши глаза в столице ослепнут. Но… да, я попытаюсь.

Чжу Линсюй не стал расспрашивать о подробностях. Изгнанный и отвергнутый всеми, Мин Цзюйши не прекращал постигать искусство заклинающего даже прозябая в лесной хижине. Лишившись наставника и доступа к трактатам учителей, молодой заклинающий искал путь самостоятельно. И теперь в рукавах Мин Цзюйши было припрятано немало секретов, о которых не догадывались заклинающие, прошедшие обычное обучение.

В памяти Чжу Линсюя встала та убогая бамбуковая хижина. Три года назад судьба свела в ней трех изгоев – беглого солдата Яна Чанъина, изгнанного ученика заклинающего Мина Цзюйши и его, сына судьи, который был вынужден бежать из родных мест, опасаясь наказания за то, что посмел открыто возражать против самоуправства демонов из клана Инь. Именно там промозглой зимой и родилась их дружба, перешедшая в побратимство…

- Чему ты улыбаешься, Линсюй? – от Мина Цзюйщи не укрылось изменение лица друга.

- Вспоминаю, с чего все началось.

- Да. Тогда я бы не поверил, что мы сможем все это, - Ян Чанъин кивнул друзьям, - надеюсь, судьба будет к нам добра и впредь.

Они свернули к домам заброшенной деревни, надеясь разыскать там колодец, чтобы напоить коней. Но, к их удивлению, деревня оказалась не так уж пуста, как выглядело издали. Чжу Линсюй услышал звук, знакомый всякому, кто рос не в городе. Звук тяпки, вонзающейся в землю. В тишине он был слышен невероятно отчетливо.

Чжу Линсюй переглянулся с друзьями. Спешившись и взяв конец под уздцы, они пошли туда, откуда доносился этот звук.

За дальним домом, некогда, вероятно, бывшим жилищем старосты или иного богача, в самом конце деревенской улицы на большом огороде работала женщина. Крепкая коренастая крестьянка в грубой одежде из неровно окрашенного в синий цвет холста. Широкая куртка, штаны, стянутые у лодыжек тесемками, платок на голове – обычный рабочий наряд небогатых поселянок. Женщина с привычной сноровкой подрыхляла влажную землю, убирая сорняки. Все это выглядело так, словно вся остальная деревня не была заброшена.

Женщина явно заметила их появление. Ее движения стали резче, удары тяпки – сильнее и жестче, руки дергали сорные травы так, словно это были волосы личного врага. В поведении женщины читался молчаливый вызов всему миру: пусть кто-то воюет, кто-то бежит в поисках свободных мест – а она продолжит работу на своем клочке земли, чтобы ни происходило, и не сойдет с него, пока жива.

- Тетушка, - приветливо окликнул женщину Ян Чанъин. - Прости, что мешаем твоему труду. Ты одна здесь?

Женщина, недовольно поджав губы, выкорчевала тяпкой пук сорной травы, бросила его в кучу к другим и лишь после этого повернулась к нежданным гостям. Теперь Чжу Линсюй мог рассмотреть ее лицо – широкое, обветренное, рябоватое от работы на солнце, как будто лишенное возраста. Женщине можно было дать как тридцать, так и сорок пять лет

- Одна, молодые господа, - крестьянка оперлась на тяпку, внимательно рассматривая стоящих перед ней молодых людей. - Вы же и сами по деревне проезжали и поняли, что никого тут не осталось. Все год как ушли, когда до наших мест все докатилось.

Она не жаловалась и не высказывала обид. Просто буднично рассказывала о случившемся, как будто речь шла о дожде в прошлом месяце.

- Почему же ты не ушла? Ведь здесь опасно, - продолжал расспрашивать Ян Чанъин, игнорируя осуждающе нахмуренные брови Мина Цзюйши.

Женщина усмехнулась.

- А где не опасно, молодой господин? И вот это вот все как бросить? – она широким жестом обвела ухоженные посевы. – Тут я хоть никаким куском никому не обязана, что есть, то мое. Если судьба выжить – выживу и здесь, все же в своих стенах, а не на чужой циновке из милости. А если нет, то куда ни беги, все одно не убежишь и от владык не укроешься. Только намаешься попусту.

И снова речь женщины звучала с ровным спокойствием, без бравады и вызова. В ее готовности стоять на своей земле и принимать судьбу Чжу Линсюю на миг увиделось нечто древнее, исконное, как сама жизнь.

- Неужели вам не страшно, матушка? – Мин Цзюйши был поражен этой спокойной стойкостью настолько, что забыл о том, как только что осуждал Яна Чанъина за настойчивые расспросы.

Крестьянка покачала головой.

- Страшно, конечно, молодой господин. Особенно по ночам. Когда темные звери выходят. Но не бросать же все из-за них.

Взгляд Мина Цзюйши стал тяжелее. Темные звери. Самые низшие демонические твари, лишенные даже зачатком разума. Любимый объект охоты темных владык, но и людям было дозволено убивать их, чтобы защититься. Нынешние неспокойные времена наплодили темных тварей в избытке, и справиться с этой напастью было непросто. Чжу Линсюй ощутил укол вины. Все же если бы не его восстание – жизнь этой женщины была бы куда проще и спокойней.

Крестьянка некоторое время молча смотрела на них, просто ожидая, что будет дальше. Потом снова развернулась к своим посадкам, перехватывая тяпку поудобнее, явно демонстрируя готовность вернуться к работе.

- Тетушка, прости, что все еще беспокоим тебя, - Ян Чанъин улыбнулся. Той самой обаятельной мальчишеской улыбкой, которая неизменно растапливала сердца женщин. – Не нужно ли тебе что-нибудь?

Женщина медленно, словно нехотя, снова повернулась к ним.

- Благодарствую за щедрость, молодые господа. Нет. Я ни в чем не испытываю нужды. Разве что в том, чтобы урожай не вытоптали.

Чжу Линсюй невольно отвел глаза. Этого он обещать женщине никак не мог. Более того, он подозревал, что именно здесь скоро помчатся обезумевшие боевые кони, сметая хрупкий мирок этой одинокой упрямицы. И есть лишь один способ исполнить ее желание. Остановить войска Чжао Шэцзяня там, за холмами.

Мин Цзюйши положил руку ему на плечо, словно угадав, о чем думает Чжу Линсюй. Ян Чанъин тоже заметно помрачнел.

- Не смеем отвлекать тебя более, тетушка. Доброго тебе урожая. Скажи только напоследок – можем ли мы напоить коней из твоего колодца? – Ян Чанъин старался говорить с прежней беспечной доброжелательностью.

Женщина махнула рукой, слегка усмехнувшись.

- Поите, молодые господа. Колодец глубок, мне его весь не выпить. Раньше на всех хватало.

Лишь теперь в ее голосе послышалась печаль. Должно быть, женщина все же тосковала по тем дням, когда в деревне бурлила жизнь.

Друзья в молчании пошли прочь по мертвой деревенской улице, слушая, как тяпка снова размеренно и сильно застучала по земле. Внезапно Мин Цзюйши остановился и тряхнул головой.

- Нет. Так нельзя. Мы не можем просто так уйти, понимаете?

- Понимаю. Но она не примет от нас ни серебра – да оно ей здесь и без надобности, - ни еды. Я знаю таких, как она, - Чжу Линсюй коротко вздохнул.

Заклинающий чуть прищурил единственный глаз.

- Мы можем оставить ей хотя бы защиту от темных зверей. Вы же слышали – они беспокоят ее. Нужно только найти дом, где она живет.

- Цзюйши, а разве у тебя тушечница и кисть с собой? – Ян Чанъин чуть приподнял брови. – Ты настолько предусмотрителен?

- Заклинающий может обойтись и без туши. Было бы чем знаки начертать, а мои знания всегда при мне.

Разыскать единственный в деревне дом, не отмеченный печатью запустения, было проще простого. Женщина явно старалась поддерживать порядок в своем скромном жилище – крыша была крыта еще свежим тростником, за аккуратным ивовым плетнем располагался чисто выметенный дворик. В запертом курятнике тихо квохтали куры. Над дверью дома висел порядком потрепанный непогодой старый талисман, при виде которого Мин Цзюйши с усмешкой покачал головой.

- Если она увидит какие-то знаки на доме, это может ее напугать. Чанъин, пожалуйста, подсади.

Ян Чанъин, самый рослый из них троих, усадил Мина Цзюйши на плечи. Теперь заклинающий мог дотянуться до стены над верхней дверной балкой.

Мин Цзюйши вытащил из ножен кинжал, уколол им палец и, сосредоточенно сжав губы в тонкую нитку, стал выводить знаки охранного заклинания прямо на стене. Чжу Линсюй уже достаточно понимал в искусстве заклинательства, чтобы знать – защита дома будет очень сильной. Мин Цзюйши использовал свою кровь, щедро напитывая знаки своей чистой, ни с чем не смешанной силой. Темные звери точно побоятся сунуться к дому, огражденному такими чарами. Может быть, это даже защитит женщину и от иных темных созданий.

Выведя последние черты, Мин Цзюйши устало выдохнул и стер с виска каплю пота.

- Все. Чанъин, можешь опускать.

Ян Чанъин наклонился, давая Мину Цзюйши возможность сойти на землю. Потом покрутил шеей и напоказ размял плечи.

- Уф. Цзюйши, ты же тощий, как связка тростника, как ты умудряешься быть таким тяжелым?

- Груз знаний, - усмехнулся в ответ Мин Цзюйши, критически оглядывая собственную работу, - да, хорошо вышло. Отсюда не видать. А теперь уходим, пока она не заметила.

Покинув маленький дворик, друзья отправились к колодцу, чтобы напоить наконец коней. Солнце уже начало склоняться к западу. Следовало возвращаться в лагерь, чтобы не тревожить людей своим долгим отсутствием.

Царила удивительная тишина – только чуть пофыркивали кони да издалека доносился стук тяпки последней жительницы деревни, которая продолжала свой упорный труд. Но все же ощутить полный покой что-то мешало. Странное тревожащее чувство где-то на границе восприятия. Чжу Линсюю казалось, что за ними кто-то наблюдает. Очень внимательно и пристально.

Мин Цзюйши изменился в лице и подобрался, напряженно вслушиваясь. Заклинающий использовал не только телесный слух, но и свое обостренное восприятие иными чувствами.

- Тихо, - одними губами проговорил Мин Цзюйши. – Мы здесь не одни.

Чжу Линсюй и Ян Чанъин ответили ему без слов, чуть опустив ненадолго ресницы. Чутье заклинающего выручало их не один раз. Ян Чанъин как бы невзначай положил левую руку на рукоять меча. Он был правшой, но при необходимости мог нанести удар и левой.

Мин Цзюйши резко развернулся, выбрасывая руку вперед. С кончиков его пальцев сорвалась туманная стрела, скрученная из плотно свитого воздуха.

Стрела вонзилась в землю у старой яблони, подняв фонтан песка и пыли. Еще мгновение назад казалось, что там никого нет, но теперь среди взметнувшегося песка Чжу Линсюй заметил размытую фигуру, похожую на лисицу. Его сердце замерло, пропустив удар.

Призрачный зверь метнулся в сторону, уходя от новой атаки Мин Цзюйши. Заклинающий тихо ругнулся, помянув вихри Бездны. На кончиках его пальцев начало разгораться бледное пламя. Но, прежде чем Мин Цзюйши успел пустить в ход более серьезные заклинания, полупрозрачная лисица устремилась прочь – и развеялась в серебристом вихре.

Чжу Линсюй скрипнул зубами. Это явно был не кто-то из племени Многоликих, чей полог невидимости оказался ослаблен атаками Мина Цзюйши. Многоликие не исчезают вот так, не оставив следов.

- Соглядатай?

- Не знаю, - Мин Цзюйши хмурясь осматривал место, где заметил призрачную лису, - никогда такого не встречал. Не демон, точно. Но… нечто очень странное. Обо будто не было живым – но не было и мертвым. Не так, как бессмертные. Иначе.

- А Меняющие Облик могут восставать бессмертными? – Ян Чанъин теперь уже держал на рукояти меча правую руку, настороженно осматриваясь вокруг.

- Нет. Отмеченные души даются лишь людскому племени, - Мин Цзюйши с тревогой взглянул на Чжу Линсюя.

Призрачная лисица. Чжу Линсюй искренне надеялся, что это не она. Что они столкнулись с каким-то иным созданием. Потому, что если это и правда та самая лисица-призрак – то примета дурная. Говорили, что сильный и удачливый человек порой может встретить призрачную лисицу, наблюдающую за ним. И вскоре после этого его настигала страшная гибель. Никто не знал, что это за лиса, откуда она приходит и каким силам служит. Однако всем было ведомо, что ничего доброго встреча с ней не предвещает.

Сердце Чжу Линсюя неприятно заныло. Слишком зловещим было предзнаменование. Неужели они обречены в грядущем столкновении с Чжао Шэцзянем?

- Никому ни слова об этом в лагере. Люди не должны начать сомневаться. Не сейчас.

Весть о том, что предводитель встретил призрачную лисицу и теперь обречен на гибель могла серьезно поколебать уверенность войска. А сомнения накануне столкновения со свежими войсками Владычицы могли оказаться губительнее, чем стрелы и мечи.

- Понимаю. Никто не услышит. Не от нас с Цзюйши точно, - лицо Яна Чанъина, еще недавно оживленное, сейчас было хмурым и жестким. Он тоже не мог не думать о том, что предвещает эта встреча.

- Возвращаемся, - Чжу Линсюй решительно взлетел в седло. – Та это лиса или нет – нельзя, чтобы сомнения правили нашими душами.

Глава 4

Пятнистый рыже-коричневый красавец олень вылетел из-за деревьев и широкими прыжками помчался прочь, закинув ветвистые рога за спину. Темные гончие с глухим завывающим рычанием рванулись за ним, стелясь черными тенями над землей. Чжао Шэцзянь пришпорил коня, стараясь не отставать.

Пронизанный солнцем лес гудел от топота копыт, воя и рычания темных гончих, криков и труб загонщиков и азартных охотничьих кличей, которые мало отличались от боевых. Бешеная скачка горячила кровь, заставляя забыть обо всем, кроме погони за добычей.

Это должно было стать последним развлечением перед тем, как войско ступит на земли Шаньшани и начнется настоящая война. Никто не планировал эту буйную забаву заранее – просто разведчики, осматривавшие окрестные леса в поисках лазутчиков мятежников, случайно наткнулись на стадо оленей, и Чжао Шэцзянь не устоял перед искушением. В местной управе чиновники были только рады угодить столь высокому гостю, поэтому против его решения устроить большую охоту никто не возразил.

- Славная дичь, господин наместник! Он ваш! – крикнул Тан Гуань, один из старших командиров войска, чуть придерживая своего коня, чтобы уступить путь Чжао Шэцзяню.

Самого Чжао Шэцзяня больше порадовало бы, если бы Тан Гуань сейчас забыл о чинопочитании. Чтобы все решило искусство наездников, скорость и сила коней и обычная удача. Но отмахиваться от того, что в такой миг Тан Гуань, несмотря на охвативший его дикий азарт, не забыл о вежливости, было нельзя.

Чжао Шэцзянь через плечо послал Тан Гуаню быструю улыбку, посылая коня за оленем. жаркое упоение погони захлестывало с головой.

Гончие уже настигали добычу. Темно-алые клыкастые пасти жадно распахивались, готовые ухватить оленя за ноги. Одна из гончих темной стрелой вырвалась вперед, почти вытягиваясь в линию над землей. Тварь собиралась вцепиться в бок оленя у передних ног, чтобы положить конец погоне.

Олень стремительно метнулся вбок, уходя от казалось бы неминуемой атаки. Промахнувшаяся гончая пролетела мимо, помешав своим товаркам по своре, прокатилась по земле и текучим движением снова вскочила на ноги. Но драгоценные мгновения, которые могли все решить, были упущены. Чжао Шэцзянь коротко рассмеялся, не чувствуя досады. Наоборот, так было даже интереснее. Олень не собирался легко сдаваться.

Гончие утробно взвыли, раздосадованные неудачей, и ускорили бег. Когда они настигнут оленя, важно будет не упустить миг и вовремя выкрикнуть слово подчинения, чтобы распаленные охотой твари не разорвали свою добычу на куски, оставив хозяина ни с чем.

Тем временем олень, сумевший отыграть себе немного времени, высоким прыжком перемахнул через кусты и прибавил скорости, как будто удача придала ему сил.

Чжао Шэцзянь не стал тратить бесценные мгновения на то, чтобы обогнуть кусты. Важно было не дать оленю оторваться от погони. Послушный руке хозяина конь перескочил через препятствие, оставляя гончих и прочих охотников позади.

Впереди между стволами деревьев блеснула водная гладь, повеяло сыростью. Олень бежал туда, к реке, своим звериным чутьем понимая, что там он найдет спасение. Если он успеет, то сможет оторваться от погони. Гончие слабеют у живой текучей воды, а плыть за ним на коне – тратить слишком много сил.

Чжао Шэцзянь поднял руку, сплетая вокруг пальцев стрелу из энергии и воздуха. Он хотел обойтись без заклинаний на этой охоте, но сейчас азарт и нежелание упускать добычу были слишком сильны.

Взрыкивающий вой нагоняющих темных тварей, спешивших за ним следом, вдруг начал терять уверенность. Это было так странно, что Чжао Шэцзянь на миг отвлекся от оленя.

Гончие сбавляли ход, жались друг к другу, скалили жуткие пасти, как будто между ними и Чжао Шэцзянем появился некий враг, вызывавший у них страх. Но что могло напугать таких созданий, как темные гончие?

Чжао Шэцзянь никого не видел и не чувствовал ни малейшей угрозы. Не тревожился и конь, продолжавший погоню, но замедлившийся из-за замешательства хозяина.

Олень почуял, что погоня в замешательстве. Несколько широких прыжков – и вот олень уже бросился в реку, подняв стену сияющих на солнце брызг.

У Чжао Шэцзяня вырвался возглас досады и разочарования. Проводив плывущего к спасению оленя взглядом, он придержал коня и развернулся к своре, испортившей охоту.

Гончим, казалось, не было дела до того, что добыча ускользнула. Они припадали к земле, как псы, готовящиеся атаковать загнанного волка, и ждущие только когда кто-то из своры нанесет первый удар. Но ни волка, ни какого-либо иного зверя не было. Если только…

Чжао Шэцзянь не спешил развеивать стрелу. Удерживая призрачное оружие на кончиках пальцев, он вслушался, используя свои чувства обученного заклинающего.

Место, выглядевшее пустым для любого обычного человека, не было таковым на самом деле. Там таилось нечто, скрытое пологом невидимости. И этот полог был наложен кем-то, кто обладал невероятной силой и мастерством. Всего искусства Чжао Шэцзяня хватало лишь на то, чтобы различить слабый отзвук полога. Более слабый заклинающий просто не почувствовал бы ничего. Темные гончие чуяли больше в силу своей иной природы.

Соглядатай? Шпион? Кто-то еще? Чжао Шэцзянь попытался своим заклятием сорвать полог, но ничего не вышло. Это походило на попытки обычным человеческим плечом передвинуть каменную стену.

Чжао Шэцзянь не видел причин церемониться с тем, кто скрывался. Туманная стрела из энергии и плотно свитого воздуха ударила в то место, на которое были устремлены пылающие глаза гончих. Камешки, песок и трава взлетели вверх, но ничего не последовало. Гончие продолжали скалиться, все так же готовые атаковать – и не решаясь сделать последний рывок. Во имя вихрей Бездны, что могло их так пугать, подумал Чжао Шэцзянь. И почему его конь остается спокойным?

Чжао Шэцзянь снова напряженно вслушался, пытаясь снова уловить отзвук полога невидимости или того, кто под ним прятался. Вокруг его пальцев начала собираться новая стрела, плотнее и тяжелее предыфдущей.

Из-за деревьев доносились приближающиеся звуки охоты. Чжао Шэцзянь знал, что скоро на берегу реки появится Тан Гуань, и тогда вдвоем они сумеют нанести удар по невидимке, кем бы он ни был.

Самая нетерпеливая из гончих – та же, что неудачно атаковала оленя, - бросилась вперед. Ее стремительное движение напугало коня, и тот с диким ржанием взвился на дыбы, чуть не сбросив Чжао Шэцзяня.

Не успевшая оформиться до конца стрела улетела в сторону и ударила в воду, подняв столб брызг. Чжао Шэцзянь выругался, с трудом удержавшись в седле, и тут его чувства вдруг словно прояснились.

То, что он наконец уловил, не походило ни на что из того, что было известно ранее. Оно не было ни мертвым, ни живым. Ни демоном, ни человеком, ни бессмертным, ни Многоликим. Это существо пропитывала неведомая, какая-то немыслимо древняя сила, заставившая содрогнуться что-то с душе Чжао Шэцзяня.

А мгновение спустя чуть поодаль замерцал серебристый вихрь, и Чжао Шэцзянь с величайшим изумлением уловил тихое пение быстро открытого входа на Жилы Дракона, сокрытые пути мира, доступные только обладающим великим даром. Это было настолько невероятно, что Чжао Шэцзянь на миг забыл как дышать. Любому заклинающему с малых лет известно, что нельзя так просто открыть вход на Жилы Дракона. И уж тем более нельзя сделать это в любом месте, где заблагорассудилось. Даже сильнейшим заклинающим, даже бессмертным, демонам и Многоликим нужно искать места, где соприкосновения слоев бытия и узлов энергий обеспечит возможность ступить на сокрытые пути. Использование особых талисманов порой позволяет пробить врата в нужном месте – но это необратимо отравляет окрестности. А здесь не осталось ни гнилостного отзвука исказившихся энергий, ни оскверненной насилием над природой вещей земли.

Чжао Шэцзянь успокаивающе потрепал коня по шее и спешился. Гончие в растерянности жались друг к другу, коротко порыкивая, подвывая и поглядывая на хозяина в ожидании приказов.

Из-за деревьев вылетел Тан Гуань. Увидев Чжао Шэцзяня, он придержал распаленного коня.

- Сожалею, господин наместник. Удача сегодня не с вами?

Чжао Шэцзянь покачал головой. Встреча с необъяснимым невидимкой, который вопреки всем законам природы и заклинательского искусства так легко ушел на Жилы Дракона, заставила его напрочь позабыть о неудаче с оленем.

- Да, удача не благосклонна. Однако тут несколько интереснее. Тан Гуань, скажите, вы слышите в этом месте нечто необычное?

Демон на миг замер, вслушиваясь.

- Да, господин наместник. Какой-то звук… но не могу разобрать.

Чжао Шэцзянь негромко произнес короткое заклинание-приказ, заставившее беспокоящихся гончих примолкнуть и сесть неподвижно. Оставив коня, он подошел туда, где недавно вился серебристый вихрь входа на Жилы Дракона. Тан Гуань наблюдал за ним с растущим беспокойством, продолжая вслушиваться в звучание места.

- Здесь был некто, скрывавшийся под пологом невидимости, - пояснил Чжао Шэцзянь, - очень сильным и искусно наложенным. Его почуяли гончие. Я так и не могу понять, с кем столкнулся. Вот здесь. Здесь есть отзвук его следа. А потом это существо, кем бы оно ни было, просто открыло вход на Жилы Дракона и ушло.

Тан Гуань приподнял брови, не скрывая недоверия к тому, что услышал.

- При всем почтении, господин наместник, в этом месте невозможно открыть вход на сокрытые пути, не нанеся ущебра…

Под тяжелым взглядом Чжао Шэцзяня Тан Гуань осекся и проглотил свои возражения. Спешившись, он подошел к тому месте, где Чжао Шэцзянь уловил зыбкий отголосок следа невидимки. Лицо демона превратилось в неподвижную маску от сосредоточения.

- Да, господин наместник. Но мне прежде не доводилось подобного встречать. Как будто в отзвуке есть нечто от Многоликих, но… нет, это нечто иное.

Чжао Шэцзянь хмуро кивнул.

- Если бы не чутье гончих, это создание так и осталось бы незамеченным. Кто бы это ни был, он невероятно силен и искусно скрывается.

Беспечный угар охоты истаял, как снег на жарком солнце. Сейчас мысли Чжао Шэцзяня занимали не олени, а невидимка, который так свободно ушел на сокрытые пути, словно грань между Жилами Дракона и миром плоти была занавесом из тонкой кисеи.

- Продолжайте охоту, если у вас есть желание, Тан Гуань. А я вернусь в ставку.

Тан Гуань заметно заколебался. Охотничий азарт не так легко оставлял демона и призывал продолжить охоту за зверем. Но дисциплина и чувство долга повелевали сопровождать Чжао Шэцзяня.

- Возьмите моих гончих и дайте им отведать добычи, Тан Гуань, - Чжао Шэцзянь коротко улыбнулся, поняв сомнения Тан Гуаня.

- Благодарю вас. Для меня большая честь – повести на охоту вашу свору.

В глазах демона вспыхнуло нескрываемое нетерпение. Гончая свора самого наместника, любимца Владычицы Дайю! Такой знак благоволения несомненно отметят все участники охоты.

- И заодно по возможности как бы между делом расспросите у тех, кто из этих мест, не встречалось ли нечто подобное здесь прежде. Слухи, местные легенды – меня интересует все.

На охоте, как и на пиру, многие становятся более разговорчивыми. Запал совместной погони за добычей развязывает языки не хуже вина. А темы, которые обсуждаются, порой бывают самыми невероятными. Потому расспросы Тан Гуаня не станут такими уж странными. Чжао Шэцзянь не сомневался, что тот найдет способ начать разговор так, чтобы это не выглядело неожиданностью.

Чжао Шэцзянь снял с пояса связку костяных жетонов, на каждом из которых был вырезан такой же знак, как и на ошейниках из красной бронзы, охватывавших шеи темных гончих. Немного подумав, отделил один и оставил себе, остальные передал Тан Гуаню. Эти жетоны были поводками, помогавшими подчинять свору и облегчавшими управление тварями.

- Благодарю, господин наместник. Даю слово – я выполню все, что вы поручили, - Тан Гуань с полупоклоном почтительно принял связку обеими руками.

- Удачной вам охоты, - Чжао Шэцзянь сдержанно улыбнулся, легко взлетел в седло и коротко приказал гончей следовать рядом с ним. Если невидимка проявит себя снова – темная тварь не даст ему остаться незамеченным.

Путь до крохотного городка, вокруг которого раскинулся лагерь войска, вверенного под командование Чжао Шэцзяню, был недолгим. Среди шатров и палаток кипела обычная жизнь – из походной кузницы доносился перестук молотов, кто-то готовил еду, кто-то чинил вещи, кто-то просто беседовал с друзьями, наслаждаясь кратким мигом ничегониделания.

Кое-то из солдат, правда, предавался не столь невинным занятиям. Мимоходом Чжао Шэцзянь успел заметить, как группа воинов торопливо прячет от его взора стаканчик с костями. Чжэао Шэцзянь предпочел сделать вид, что их маневр удался, и он ничего не увидел. Кости были в лагере не то, чтобы полностью запрещены – но и не слишком одобрялись. Когда знамена ступят на земли Шаньшани, об азартных играх не будет и речи, но пока Чжао Шэцзянь не видел смысла в излишней строгости. Почему бы не дать послабление в малом, но проявлять непреклонную суровость в том, что действительно важно? В конце концов, всем нужны развлечения. Командиры охотятся, а нижние чины убивают время более простыми способами.

Отвечая краткими кивками на приветствия, Чжао Шэцзянь проехал через лагерь к своему шатру. Когда войско только прибыло, ему собирались предоставить лучший из домов городка, но Чжао Шэцзянь предпочел походный шатер. Сейчас он был не чиновником в разъездах, а полководцем. Шаньшань предстояло очистить от мятежников. И лишь после этого можно было с полным правом вести себя как наместник, а не генерал.

Из шатра быстро вышел Чэнь – высокий худощавый юноша, которого лично выбрал и вымуштровал старик Дэ.

- Дозволено ли слуге спросить, не случилось ли что-то? – осторожно осведомился Чэнь принимая у Чжао Шэцзяня повод коня и жетон гончей.

Беспокойство слуги было вполне объяснимо. Чжао Шэцзянь вернулся раньше ожидаемого срока, без добычи и спутников, лишь с одной гончей. Это не могло не вызвать вопросов.

- Не стоит беспокоиться, Чэнь. Я лишь понял, что мне нужно поразмыслить над делами, а не носиться по лесу за оленями.

Лицо вышколенного слуги не дрогнуло, но Чжао Шэцзянь сам осознал всю натянутую нелепость своих слов. Утром он сорвался на охоту, преисполненный азарта, а сейчас высокопарно заявлял о том, что есть более достойные занятия.

Это раздражало. Нет, Чэнь был исполнительным, расторопным и понятливым, умеющим когда нужно становиться незаметным. Прекрасный слуга. Но все же это был не старый Дэ, к которому Чжао Шэцзянь привык с детства.

Чэнь принес воды, чтобы Чжао Шэцзянь мог умыть лицо и руки, помог переодеться и мягко поинтересовался, стоит ли подавать еду.

От обеда Чжао Шэцзянь отказываться не стал. После бешеной скачки по лесу аппетит был отменный. Быстро поглощая принесенный Чэнем утиный суп, Чжао Шэцзянь продолжал перебирать в памяти все, что произошло там, в лесу. Странный след, оставленный невидимкой, след, в котором Тан Гуань, будучи демоном, почувствовал нечто сходное с Многоликими. Легкость, с которой невидимка ушел на Жилы Дракона. А ведь именно Меняющие Облик легче всех живущих находят выходы на сокрытые пути и перемещаются по ним. Но нет, едва ли это кто-то из лисиц. Как бы они ни были искусны – след их сил всегда слишком узнаваем. К тому же никогда прежде не доводилось слышать о том, чтобы в следе Многоликих был отзвук чего-то не являющегося живым. Они звучат певуче и ярко, как трель соловья.

Чжао Шэцзянь привык считать, что после того, как его обучала лично Владычица Дайю, он знает о демонах, бессмертных и смертных больше, чем большинство заклинающих. А теперь он столкнулся с загадкой, которую никак не мог разгадать.

Был ли это враг? На его атаки невидимка не ответил, предпочтя сбежать, но это еще ни о чем не говорит. Чжао Шэцзянь задумчиво покрутил палочку между пальцами. Пожалуй, стоит вернуться на то место в волчий час, чтобы получше исследовать оставшиеся следы.

- Чэнь. Приготовь ларец с зеркалом сути и жертву они нужны будут сегодня ночью.

Слуга поклонился. Как и любой дворцовых слуг, Чэнь не был заклинающим, но был обучен разбираться в инструментах, используемых посвященными в искусства, чтобы приносить господам нужные вещи по первому требованию. Также Чэнь отлично знал, какие жертвы для какого ритуала или обряда требуются. Это было удобно. Не требовало лишних разъяснений. Иногда Чжао Шэцзянь задавался вопросом, каково это – ходить среди инструментов заклинательского искусства, знать что необходимо для того или иного случая, и при этом быть от природы не состоянии ничем из этого воспользоваться. Должно быть, это было все равно, что слабому телом и здоровьем досконально изучить трактаты о воинском искусстве и научиться разбираться в видах оружия, но из-за телесной немощи быть не состоянии поднять копье или меч.

- И еще, Чэнь. Гончая, с которой я вернулся. После того, как ее накормят, отведи ей место у входа в шатер.

И снова лицо Чэня не дрогнуло, хотя приказ был крайне необычным. Даже самые вышколенные темные гончие обладали сварливым и непредсказуемым нравом, а потому их держали в алых смиряющих путах вдали от всех.

- Следует ли слуге оставить смиряющие путы на гончей? – уточнил Чэнь.

Чжао Шэцзянь на миг задумался. Смиряющие путы делают гончих тише и спокойнее, но они не притупляют их чувств.

- Да, Чэнь. Оставь. И внимательно следи за ее поведением. Если гончая станет беспокоиться и смотреть в одно место, где никого нет – незамедлительно доложи мне.

Глава 5

Ночью берег и лес выглядели совершенно иначе. Таинственнее, холоднее. И непостижимым образом казались более глухим и диким местом, чем при свете дня.

Чэнь с полупоклоном принял поводья коней у Чжао Шэцзяня и сопровождавших его Тан Гуаня и Инь Сюань. Темная гончая, по-прежнему в смиряющих путах, спокойно села рядом с конями. Весь остаток дня она вела себя с ленивым спокойствием, и сейчас тоже не проявляла особого интереса к окружению. Значит, невидимки, кем бы он ни являлся, поблизости не было.

Большой свиты Чжао Шэцзянь брать с собой не стал, решив, что двух демонов, слуги и темной гончей будет вполне достаточно для сопровождения. Предавать произошедшее излишне широкой огласке почему-то не хотелось.

Инь Сюань легко соскочила с коня, игнорируя галантно поданную руку Тан Гуаня. Узнав, что Чжао Шэцзянь выбрал ее своей спутницей для ночного ритуала, демоница долго рассыпалась в благодарностях за оказанную ей честь – так, что Чжао Шэцзяню в конце концов стало казаться, что он действительно оказывает ей некое серьезное благодеяние. Старый Дэ, конечно же, разворчался бы из-за того, что его господин таким образом слишком приближает к себе демоницу, но сейчас его поблизости не было. Чжао Шэцзянь коротко улыбнулся. Мысли о воркотне старого слуги удивительным образом согревали душу.

Но предаваться воспоминаниям времени не было. Чжао Шэцзянь решительно выбросил пустые мысли из головы и вслушался в энергии берега, надеясь уловить в них что-нибудь, что ускользнуло от его внимания днем. Кто знает, может быть, волчий час, время, наиболее благосклонное к заклинаниям и искусствам, сделает его восприятие острее, а звучание энергий отчетливее? В конце концов, именно в этот час самыми крепкими получаются зелья, самыми надежными – печати и талисманы, и самыми злыми – проклятия.

Тан Гуань и Инь Сюань также вслушивались в недоступные непосвященным песни энергий, но, кажется, ощущали в них больше, чем Чжао Шэцзянь. Это укрепляло его уверенность в том, что зеркало сути поможет разрешить странную загадку, с которой они столкнулись.

- Вот здесь. Благородная госпожа Инь, прошу вас достать зеркало, - Чжао Шэцзянь остановился в трех шагах от места, где невидимка ухитрился открыть вход на Жилы Дракона.

Ближе подходить было небезопасно. Слишком велик становился риск своей силой сбить и без того слабый отголосок произошедшего.

Инь Сюань аккуратно открыла лакированный резной ларчик, который везла с собой, и извлекла из него небольшое, всего с ладонь размером, зеркало из черной бронзы, оправленное в простую костяную рамку. Отполированный до идеальной гладкости металл отразил свет звезд.

Чжао Шэцзянь достал кисть для начертания заклинаний, которую всегда носил в поясном футляре. Гладкий нефрит слегка холодил пальцы, волоски из шкуры Многоликого поблескивали неярким золотом. Даже самые простые знаки, выполненные кистью, изготовленной из таких материалов, обладали нерушимой силой.

Повинуясь сигналу Чжао Шэцзяня, Чэнь достал маленькую клетку с подготовленной крысой. Будучи сильным заклинающим и обладая лучшими из возможных инструментов, Чжао Шэцзянь рассудил, что крупной жертвы не нужно. Достаточно будет небольшого зверька – была бы горячая кровь.

Чуя недоброе, крыса металась по клетке и грызла прутья. Это было хорошим признаком. Зверушка обладала высокой чувствительностью, что повышало шансы на успех.

Чэнь открыл клетку, и крыса опрометью метнулась прочь, предпринимая последнюю отчаянную попытку сбежать. Если бы не стремительная реакция Тан Гуаня, этот рывок мог бы увенчаться успехом. Однако демон был слишком быстр.

Сжав руку, он поднял крысу и поднес ее ближе к держащей зеркало Инь Сюань. Крыса верещала, извивалась и отчаянно пыталась укусить руку Тан Гуаня, ее когти царапали восково-бледную кожу демона, оставляя красные следы.

Резкое движение второй руки – и узкий стилет рассек горло крысы, положив конец ее судорожным попыткам вырваться. В ночном воздухе остро запахло свежей кровью. Теперь следовало не терять времени. Кровь жертвы не должна была остыть.

Обмакнув кисть в кровь, Чжао Шэцзянь начал чертить знаки в заклятия в воздухе в нескольких цунях над поверхностью зеркала, чувствуя, как уплотняются и свиваются незримые нити сил. Кровь не срывалась вниз. Начертанные линии повисали в воздухе над полированной черной бронзой, как будто кисть скользила по невидимой бумаге.

Несмотря на спешку, следовало соблюдать аккуратность. Знаки должны были быть четкими, словно вышедшими из-под кисти лучшего каллиграфа. Ошибка или неточность могли привести к неудаче ритуала.

Пока же все шло так, как и следовало. Линии заклинания медленно наливались багровым свечением. Поверхность зеркала в руках Инь Сюань пошла легкой рябью, как вода в потревоженной прикосновением чаше. Чжао Шэцзянь вывел последние черты знаков и осторожно убрал кисть, стараясь не спутать складывающийся узор, который уже шелестел, готовясь пробудиться.

Звучание сплетшихся энергий стало отчетливее. Гармоничное и слаженное, указывающее, что ошибки не произошло. Пылающие густым багрянцем знаки вспыхнули ярче, обращаясь в пепел. Частицы пепла медленно оседали на волнующуюся поверхность зеркала, впитывались в нее и медленно тонули в темной бронзовой глубине.

Чжао Шэцзянь не глядя передал кисть ожидающему рядом Чэню и, дождавшись, когда поверхность зеркала впитает последние частицы пепла и снова станет гладкой, принял его из рук Инь Сюань. Демоница текучим мягким шагом отступила в сторону, чтобы не мешать.

Самым неудобным была необходимость удерживать зеркало сути так, чтобы оно отражало место и одновременно оставляло возможность заглядывать в него, не отражаясь при этом самому. Однако это неудобство казалось совершенно незначительным. Ради раскрытия тайны невидимки можно было стерпеть и большее.

В гладкой поверхности черной бронзы отражались наполненные жизненной силой стволы деревьев, сияющие соками травы. Но эта красота мало волновала Чжао Шэцзяня. Его внимание притягивало возникшее в зеркале зыбкое серебряное мерцание закрытого входа на Жилы Дракона. Того самого входа, что открылся здесь днем вопреки всем природным законам – и при этом действительно не отравил энергии места. Это было совершенно непостижимо. Но это подтверждало их с Тан Гуанем ощущения.

Заклятое зеркало отражало еще кое-что. Следы того, кто сумел открыть вход на сокрытые пути. Размытая фигура, два облика, наложенные один на другой и слитые воедино. Лисица с красной шкурой и женщина с длинными, почти до пят, волосами. Чжао Шэцзянь невольно затаил дыхание. Именно так зеркало сути отражало двуединую суть Меняющих Облик. Значит Тан Гуань не ошибся. Однако было в этом и нечто странное. Образ был лишен обычной четкости и не светился жизненной силой. Он был неверным и туманным. Такое обычно происходило, когда зеркало сути направляли на давно остывший выцветший след или на заблудившуюся душу, не нашедшую путь к упокоению. Но след не мог настолько остыть, ведь не прошло и суток…

Поверхность зеркала снова стала идти рябью и корчиться, извергая из себя пепел, словно колдовской взор инструмента столкнулся с неким противодействием. Костяная ручка в ладони Чжао Шэцзяня стала нагреваться. Запахло жженой костью. Темная гончая, до этого сидевшая смирно, вдруг глухо заворчала.

- Бросайте, господин Чжао! – пронзительный крик Инь Сюань походил на птичий клич. – Бросайте скорее, это опасно!

Виски внезапно сдавило горячим обручем. Откуда-то издалека послышалось бешеное ржание коней и звон оружия, сердце зашлось в бешеном стуке. Чжао Шэцзянь отшвырнул от себя раскалившееся зеркало, успев заметить на его поверхности всполох дымного пламени. Гончая взвыла, несмотря на смиряющие путы. Тан Гуань, пригнувшись, с глухим проклятием выхватил из ножен меч, как будто отражая чью-то атаку.

Зеркало, кувыркаясь, пролетело несколько чи и упало на землю. Чжао Шэцзянь вздохнул свободнее. Раскаленный обруч, сжимавший голову, исчез, сердце перестало пытаться вырваться из груди. Тан Гуань чуть качнулся и осмотрелся, походя на внезапно разбуженного человека. Он с удивлением посмотрел на меч в своей руке, явно не понимая, когда и зачем успел его вынуть. Инь Сюань замерла неподвижно, прижимая заметно подрагивающие ладони к щекам.

- Прошу почтенного господина Чжао простить мою резкость, вызванную беспокойством, - смущенно проговорила она, явно пытаясь совладать с волнением. – Мне казалось, что случится нечто, что может навредить господину.

Чжао Шэцзянь задумчиво посмотрел на ладонь, все еще ощущавшую жар внезапно нагревшейся костяной ручки зеркала. Осуждать демоницу за испуг он точно не собирался. Но что могло пойти не так? Он же составил заклятие совершенно верно и ошибки быть не могло. Ни наставники, ни сама Владычица Дайю не говорили о том, что с зеркалом может произойти нечто подобное тому, что случилось несколько мгновений назад.

- Благородной госпоже не стоит извиняться. Произошло и правда нечто необычное, и природа этого не кажется безопасной.

- Господин, - голос Чэня был тихим и напряженным. – Слуга осмелится сообщить, что зеркало раскололось.

Чжао Шэцзянь обернулся. Пока он, Тан Гуань и Инь Сюань приходили в себя, Чэнь успел подойти к упавшему зеркалу, и теперь в растерянности смотрел на лежащий на земле инструмент.

- Раскололось? Черная бронза не может расколоться, Чэнь!

Вместо ответа слуга наклонился, бережно поднял зеркало и показал Чжао Шэцзяню. Гладкую черную бронзу пересекала глубокая, похожая на уродливый шрам трещина. Костяная оправа потемнела, словно опаленная огнем.

Зеркало сути было уничтожено.

***

- Это все лишено какого-либо смысла, - Тан Гуань нахмурился, поигрывая багряной шелковой кистью, украшавшей рукоять его меча.

Ночь уже была на исходе. Небо на востоке светлело, предвещая скорый восход солнца, а они все еще сидели в шатре Чжао Шэцзяня, безуспешно пытаясь найти объяснение тому, что увидели и почувствовали на берегу реки. Что означало увиденное в зеркале сути? И что случилось с ними потом? Тан Гуань утверждал, что ощутил рядом присутствие некоей исполненной ярости силы, готовой атаковать. Инь Сюань говорила, что услышала воинские кличи, предсмертные крики и проклятия, обращенные на племя демонов. А Чжао Шэцзянь помнил только боль в висках и то, как бешено билось сердце.

Было ли это каким-то заклятием, наложенным для сокрытия следа? Но какой силы должно быть заклятие, раз оно повредило зеркало сути, инструмент, славящийся своей прочностью? Неужели Многоликие ухитрились в тайне от всех развить свое искусство до таких невероятных высот? А если так – то не являются ли Меняющие Облик союзниками и помощниками мятежников из Шаньшани?

Инь Сюань уверяла, что не видела и не чуяла ни одного Многоликого среди бунтовщиков и не улавливала следа лис в Шаньшани. Чжао Шэцзянь не видел причин сомневаться в словах демоницы, однако допускал, что она могла быть просто не осведомлена о всех тайнах мятежников.

- Если Многоликие и правда тайком спелись с бунтовщиками и набрали слишком много сил – то самое время объявить Золотую Охоту, чтобы напомнить им о их месте, - Тан Гуань жестко усмехнулся, почти оскалился.

Чжао Шэцзянь слегка покачал головой. Золотая Охота была древним и жестоким обычаем устрашения Многоликих. Во время нее любого из этого народа можно было убить, обратить в раба или же обойтись с ним любым другим угодным Владыкам способом. Те лисицы, что смели сопротивляться, подлежали немедленной казни вместе со своими сородичами и теми людьми, что осмеливались вступиться за них.

- Не стоит спешить с выводами, - задумчиво проговорил Чжао Шэцзянь. – Пока у нас нет никаких доказательств, что Многоликие поддерживают мятежников и что это необычное заклятие – их дело. Если мы проявим жестокость к ним сейчас, это может вызвать среди Многоликих не страх перед мощью Владычицы. Наоборот, излишняя суровость может подтолкнуть их под знамена Чжу Линсюя. Слишком многие даже за пределами Шаньшани сейчас смотрят на него. И выжидают. Нет, обратить на них кару мы можем только в случае, если вина не будет вызывать сомнений.

Тан Гуань с некоторым сожалением вздохнул. Огонек яростной жажды крови в его глазах потускнел.

- Я понимаю осмотрительность господина наместника. И прошу простить мою чрезмерную горячность.

Чжао Шэцзянь коротко улыбнулся. Он прекрасно понимал, что так взволновало Тан Гуаня. Ему самому тоже случалось принимать участие в охоте на преступников из числа Многоликих, и он знал, что азарт погони за разумной, владеющей искусствами добычей не сравнится ни с одной охотой на зверя, будь то олень, кабан или медведь. Однако сейчас Золотая Охота могла умножить количество пособников мятежа. И так опрометчиво поступать он не имел права.

Было в том, что успело открыть зеркало сути, еще кое-что, что не давало покоя Чжао Шэцзяню. Неверная зыбкость, которая говорила о том, что это не было плотским созданием. Именно так выглядели несчастные заплутавшие души, не нашедшие пути к Великому Колесу, но и не попавшие в Земли Духов. Но если у человеческой души такая жалкая судьба была вполне возможна, то в подобную участь души Многоликой поверить не получалось. Всем в Четырех Пределах было ведомо, что такое не происходит с душами Многоликих. Лишь самым сильным и искусным мастерам заклятий удавалось пленить и заточить душу Многоликого. Но заточенная душа не способна являться вне своего сосуда и уж тем более не может открывать входы на Жилы Дракона!

Могло ли зеркало сути быть с изъяном и явить ложные образы? В этом Чжао Шэцзянь сомневался. Инструменты, которыми он пользовался, были одними из лучших в уделе Чжао. Никто не осмелился бы подсунуть личному ученику Владычицы порченые или небрежно сработанные вещи.

Он потер ноющий от раздумий и усталости висок. Слишком много загадок принесла эта охота на оленя…

- Прежде всего нужно выяснить, не обретаются ли где-то поблизости Многоликие, скрывающиеся от взора властей. И если да, то их следует схватить и хорошенько допросить, - взгляд Чжао Шэцзяня стал жестким. Пусть он и не был наместником этого края – Дайюй возложила на него миссию по усмирению мятежа и искоренению всякой крамолы. Тайно живущие Многоликие могли оказаться шпионами мятежников.

- Не Золотая Охота, а простые поиски? – уточнил Тан Гуань. – Когда я расспрашивал чиновников по поручению господина наместника, я спросил и о Многоликих, чтобы проверить свои подозрения. Все заверяли, что в этих местах уже много поколений не видели лисиц.

- Мухань тоже долгое время заверял, что войска Чжу Линсюя – лишь кучка крестьян с самодельными копьями, которых достаточно лишь как следует припугнуть, - хмуро заметил Чжао Шэцзянь. – Порой чиновники слишком привыкают к текущему порядку вещей и становятся слишком беспечны и невнимательны.

Краем глаза он заметил, как сжались губы Инь Сюань при упоминании Муханя. Наверняка демоница вспомнила, как ее привычный мир в одночасье разлетелся вдребезги. Инь Сюань на мгновение отвернулась, явно пытаясь совладать с воспоминаниями и вдруг заметно вздрогнула, как будто что-то осознав.

- Дозволено ли мне сказать?

- Да, благородная госпожа Инь. В чем дело?

Инь Сюань разлила по чаркам вино и медленно поставила кувшинчик на стол. Ее лицо стало сосредоточенным, словно она собиралась с мыслями, чтобы точнее высказать то, что пришло ей в голову. Чжао Шэцзянь не торопил ее.

- То, что было явлено нам в зеркале сути до того, как оно пришло в негодность, было похоже на дух Многоликой. Хоть мы и знаем, что такое невозможно. И сейчас, невольно вспомнив былое, я припомнила о том, что однажды старая служанка, желая развеять мою скуку, рассказала мне поверье о призрачной лисице.

- Россказни старухи-служанки? – Тан Гуань скептически приподнял бровь и провел пальцами над огоньком свечи, играя с пламенем. – Прошу не счесть за насмешку, прекрасная Инь Сюань, но…

Он осекся под тяжелым взглядом Чжао Шэцзяня. Инь Сюань остро и зло прищурилась, но отвечать Тан Гуаню не стала.

Призрачная лисица. В памяти Чжао Шэцзяня всплыли обрывки из какого-то сборника людских примет и преданий, который он читал давным-давно. Какие-то россказни, достоверность которых не удалось проверить Владыкам. Что же именно там говорилось о призрачной лисе? Увы, Чжао Шэцзяню удавалось вспомнить лишь о том, что тогда он презрительно посмеялся над дикими домыслами простецов.

- Некогда мне доводилось читать о призрачной лисице. Но память не сохранила ничего. Буду признателен благородной госпоже Инь, если она сочтет возможным продолжить.

Его слова ободрили Инь Сюань. Демоница слегка склонила голову в знак признательности и заговорила вновь.

- Служанка рассказывала об этом как об очень старой примете. Она говорила, что порой бывают люди поистине исключительных дарований, которым сопутствует удача в их начинаниях. Однако этой удаче приходит конец. Рано или поздно такой человек встречает таинственную призрачную лисицу, которая исчезает, если человек пытается к ней приблизиться. Вскоре после этого человек совершает нечто, что навлекает на него беду или вызывает гнев Владык, а все его дела и начинания обращаются в прах.

Чжао Шэцзянь слегка приподнял брови. Это звучало почти забавно. И в то же время весьма странно. Многоликие нечасто были друзьями людям, но и их прямыми врагами не являлись. Одновременно с этим в голове шевельнулась неприятная мысль. Он рожден с отмеченной душой, и в некотором смысле тоже человек исключительных дарований. Что, если явленная в зеркале лисица тот самый вестник из поверий? В себе Чжао Шэцзянь не сомневался, его верность навеки отдана Владычице Дайю. Но как знать, сколько людей в его войске может знать об этом поверье и как они могут истолковать подобное?

- Я прошу прощения за то, что мой разум оказался недостаточно быстрым и острым, чтобы сразу связать это… - Инь Сюань сокрушенно покачала головой.

- Не корите себя, благородная госпожа. Вы вспомнили обо всем в срок.

- Господин наместник, вы склонны верить этому? – осторожно спросил Тан Гуань.

- Я склонен признавать, что мы столкнулись с чем-то непостижимым, а потому в поисках ответа должны исследовать все, что так или иначе может дать нам подсказку. Не стоит впадать в самонадеянность и отбрасывать что-то лишь потому, что оно кажется нелепым, - Чжао Шэцзянь усмехнулся, - в любом случае, понимание того, что же могло зародить семя, из которого выросло такое поверье, может оказаться для нас весьма полезным.

Тан Гуань посерьезнел, перекатывая язычок огня между пальцев, как порой люди крутят в задумчивости монетку. Насмешливо-скептическое выражение сошло с его лица, уступив место раздумью.

В щель полога шатра пробивался золотистый утренний свет. Снаружи доносились звуки просыпающегося лагеря. Ржание коней, возвращающихся с ночного пастбища. Чжао Шэцзянь поднялся из-за стола, отбросил полог и не щурясь посмотрел на поднимающееся на небо розовато-золотое солнце.

- Итак, все просто. Нужно начать поиски укрытий Многоликих и собрать все возможные сведения об этой примете. Сказки, байки, присказки – все, что угодно, - подытожил Чжао Шэцзянь, разворачиваясь к собеседникам, - благородная госпожа Инь, вам, как той, что вспомнила о призрачной лисице, я поручаю сбор знаний. А охоту на живых лисиц доверяю вам, Тан Гуань. И… и пусть ни одна душа, какова бы ни была ее природа, не узнает от вас о том, что случилось на берегу реки в час волка.

Глава 6

Нужно было уметь быть осторожным и незаметным. Эту истину каждый в их малом кругу усваивал едва ли не раньше, чем учился говорить. Нужно отводить глаза людям, уметь распознавать заклинающих, не появляться близ мест, в которых могут оказаться даже самые и беспечные из темного племени. И быть готовым в любой миг бросить все и без оглядки бежать прочь, чтобы затаиться в безопасной тишине, потому что народ Меняющих Облик – лишь добыча, которую интереснее загнать на охоте, чем неразумную бессловесную дичь, лишь игрушка в жестоких забавах своенравных демонов.

Некоторые семейства принимали правила темных владык и объявляли о своей сущности. Выходили из укрытий и селились в городах и деревнях, занимаясь ремеслами, поскольку владеть землей и вести торговлю Меняющим Облик и тем, в ком текла их кровь, было строжайше запрещено. Они получали возможность жить открыто, не таясь, без готовности в любой миг обратиться в бегство – однако вынуждены были носить ожерелья-метки, более похожие на ошейники. И это было не единственным унижением. Оседлые Многоликие по первому требованию платили страшный налог кровью, отдавая по первому требованию детей и молодежь в рабство демонам. Но это все равно не спасало от вечного ужаса перед Золотой Охотой, время от времени обрушивавшейся на их народ. Жуткая кровавая жатва, во время которой все законы прекращали действие и нигде нельзя было найти укрытия.

Те, кто не хотел мириться с подобным уделом, отступали в дальние безлюдные места, в потаенные глухие убежища, постоянно скрываясь от чужого взора за линиями тщательно замаскированных защитных заклятий. Это существование было платой за свободу от жестокой дани детьми, от унижений, от ошейника. Но и оно не избавляло от жуткого призрака Золотой Охоты.

Клан Линху таился в глухих лесах уже многие десятки лет. Здесь, в землях, лежавших неподалеку от малолюдной неприветливой Шаньшани, селяне были нелюбопытны и больше заняты своими полями и неустанным сражением за небогатый урожай, чем странствиями по дальним лесам. Это подарило нескольким поколениям клана Линху возможность жить почти спокойно – пусть и в постоянной бдительности.

Все стало меняться недавно, когда в Шаньшани запылал мятеж. Поначалу в селении Линху не сочли это важным. Не раз на их памяти люди поднимались против темных владык, и каждый раз это заканчивалось одинаково. Но в этот раз мятеж ширился, охватывая все больше земель, и старейшины утверждали, что это поистине необычно - ни разу подобное не длилось более нескольких месяцев. Через два года после первых вестей о восстании во всей обширной Шаньшани, по слухам, не осталось ни одного демона.

В душах некоторых, утомленных жалким существованием прячущихся изгоев, затеплилась надежда. Самые горячие и нетерпеливые говорили, что Линху и прочим Многоликим пришло время покинуть укрытия и помочь войску Чжу Линсюя. Другие же, помнящие о страхе Золотых Охот, считали, что подобное обернется страшнейшей ошибкой. Темные владыки сильны, и когда они соберут должное войско, мятежники будут утоплены в крови, как это уже не раз бывало в прошлом.

С осторожными спорили. Возражали. Разве нет древних пророчеств о том, что однажды наступит час, Великое Колесо совершит оборот, и новые воины-соколы взовьются над землей? Тогда темное племя будет низвергнуто обратно в Бездну. Разве столь значительные успехи не подтверждают того, что сила демонов иссякает и время их владычества на ущербе?

Не всякое поверье, что пришло от предков, верно, качали в ответ головой осмотрительные. Разве не верили в Пятую Эпоху мудрецы из рода Многоликих в то, что можно замкнуть Бездну навеки? Что можно предотвратить воцарение демонов? Они пытались встать на пути полчищ Императора Циюня – и что стало с ними и Стражами Теней, что поверили в их надежду? Все они были сметены и преданы жестокой казни.

Эти споры были бесконечными, и каждая из сторон находила, что возразить в ответ на доводы противника. Старейшины, возглавлявшие клан, не могли принять окончательного решения – среди них воцарился тот же раскол.

А недавно округу наводнили войска, которые Владычица Чжао послала на усмирение мятежной Шаньшани, и клану Линху не оставалось ничего, кроме как привычно затаиться, надеясь и в этот раз ничем не выдать себя.

Это было невыносимо. И чем дальше, тем тяжелее становилось. Почему-то вопреки всем ожиданиям войско Чжао не спешило уходить на битву с восставшими. Как будто они чего-то выжидали.

Цинчжу вздохнул, подбросил в руке подобранный на берегу плоский камень и, широко размахнувшись, запустил им в озеро. Камень запрыгал, как вспугнутая лягушка, отскакивая от воды и оставляя за собой цепочку кругов на водной глади. Цинчжу внимательно следил за прыжками, считая их. Три, четыре… пять! Неплохо. Братец Юй хвалился, что у его получается шесть, а если камень попался особенно удачный, то и все семь. Его хвастовство изрядно надоело, и Цинчжу твердо решил наловчиться бросать камни так, чтобы однажды утереть старшему братцу нос.

Цинчжу наклонился, тщательно выбирая новый камень. Но бросать не стал. Он присел на прибрежную корягу, подбрасывая камешек в ладони. Вокруг шептался сотней голосов лес. Время от времени плескала в озере рыба. Шелестел тростник. С каждым годом его становилось все больше. Однажды он разрастется и заполонит собой все озеро. Интересно, будет ли клан Линху еще обитать в этих краях, когда это случится, или что-то заставит их покинуть обжитое селение?

Сюда, к озеру, Цинчжу сбежал тайком – потому, что в укрытом поселении стало совсем невозможно находиться. Постоянная тревога и страх делали воздух густым настолько, что его можно было резать ножом. Было трудно дышать. Было трудно жить.

Цинчжу знал, что его отсутствие не останется незамеченным. Что, когда он вернется, никакие оправдания, что он ходил собирать чилим, не помогут – хотя, конечно же, он честно наберет целую корзину. Матушка будет бранить его и попрекать за беспечность, и наверняка не станет останавливать отца, который для пущего вразумления даст непослушному сыну пару хороших затрещин или даже поставит коленями на стиральную доску. Но Цинчжу был готов принять даже такое наказание ради возможности вырваться хоть ненадолго из гнетущей атмосферы, царящей в поселении. Чтобы хоть ненадолго не чувствовать себя трясущейся мышью, забившейся в нору.

Подброшенный камень неудачно кувыркнулся в воздухе и чувствительно стукнул по пальцам при попытке поймать. Цинчжу нахмурился, но не от боли и даже не от досады на свою внезапную неловкость. Конечно же, он любил и почитал старших клана. Но все же не мог безоговорочно принять то, что все эти споры неизменно оканчивались ничем. Что толку в разговорах, если дальше дело не идет и все сводится к дрожи в укрытиях, к липкому страху и бездействию? Чтобы господин Чжу в Шаньшани смог победить, ему должен помогать каждый, у кого есть силы! Умения Многоликих наверняка пригодились бы тем, кто сражается с темным племенем…

Цинчжу вздохнул, досадуя на свой слишком юный возраст. Если бы ему минула двадцать первая весна, он мог бы больше решать сам, был бы сильнее и знал куда больше. Можно было бы попробовать уйти в Шаньшань, туда, где нет власти демонов. Но сейчас, всего пятнадцати весен от роду, он еще так много не знал и не умел, что мог бы превратиться в обузу.

Поглощенный размышлениями, Цинчжу не сразу заметил, в какой миг в спокойную многоголосую песню леса фальшивой нотой врезался оглушительный диссонанс. Не явный звук, который можно уловить ушами, но тот, который можно уловить чувствами Многоликого. Предощущение опасного. Чего-то, что не должно находиться на этой земле.

Цинчжу вскочил, опрокинув полупустую корзинку. Собранный чилим рассыпался по земле, но до этого сейчас не было дела. Цинчжу вслушивался в звенящее тревогой звучание энергий. Неужели в земли, где скрывали Линху, пожаловали чужаки?

Рука сама сдернула с пояса талисман из сосновой коры и раздавила его, выпуская на волю заклятие, отводящее глаза любому стороннему наблюдателю. Сердце Цинчжу замерло.

Где-то далеко заметались вспугнутые птицы. Чужаки и правда шли по лесу – неживая, темная зазубренная игла, пронзавшая энергии леса. Неужели линии талисманов и заклятий, выстроенные старейшинами клана, не смогли сдержать, заморочить, заставить бродить кругами? Неужели укрытие, на которое десятилетиями полагались Линху, оказались столь ненадежными? Или сила, сокрушившая их, оказалась слишком велика?

От волнения у Цинчжу пересохло во рту. Весь его привычный мир рушился, все рассказы, которыми его пугали с детства, обретали реальность. Пусть ему с младенчества внушали, что жизнь Многоликого опасна и неверна, что ни в одном месте нельзя оставаться вечно – все же все пятнадцать лет своей жизни он провел в этом лесу, никуда не убегая, лишь отводя глаза охотникам, которые забрели слишком далеко.

Ноги сами понесли Цинчжу прочь от озера – туда, где среди древних сосен было укрыто поселение клана. Забытая корзинка осталась лежать на камнях.

Чем ближе становился дом, тем громче и пронзительнее звучала темная чуждая нить, заставляя сердце сжиматься в тоскливом страхе. Неужели та самая страшная Золотая Охота? Но в поселении есть совсем маленькие дети… что с ними будет? Почуяли ли старшие опасность вовремя? Лишь бы они поняли, что пришла беда, лишь бы все успели добежать до входа на Жилы Дракона – там не настигнет ни один преследователь! Вход на сокрытые пути совсем недалеко, если никто не промедлит, то чужаки останутся ни с чем, их добычей станут лишь брошенные дома и небогатый скарб.

Темная, тошнотворная сущность оказалась совсем рядом, и Цинчжу невольно споткнулся, вздрогнув от страха и омерзения. Нечто с хрустом ломилось к нему сквозь заросли, и на это создание явно не действовали отводящие глаза чары Многоликих – те самые, которые всегда казались Цинчжу такими надежными.

- Хей! Что там?

- Кого-то чует!

Голоса были громкими и веселыми, и от этого веселья у Цинчжу застыла кровь в жилах. С таким же веселым азартом он перекликался с братьями и друзьями, когда они ловили птиц. Но он же не был птицей или зайцем!

Цинчжу, не теряя времени, побежал прочь, почти не разбирая дороги. За спиной раздалось подвывающее низкое рычание. Преследующая его тварь не дышала. И не была живой в привычном, простом смысле. Жуткое, чуждое этому лесу создание. Низшая темная тварь, лишенная рассудка, но полная ярости и голода. А за ней на храпящем коне следовал некто, от кого веяло тяжелой, подавляющей силой, оставляющей привкус тлена и холода. Демон. Цинчжу прежде никогда не сталкивался напрямую с кем-то из темного рода, но ошибиться было невозможно.

- Гони! Не упусти!

Бег превратился в изматывающий неизбывный кошмар. Темные гончие и конный демон не отставали, и Цинчжу с ужасом понимал, что его вот-вот нагонят. Одежда липла к телу, едкий пот заливал глаза, дыхание раздирало легкие, ноги дрожали и подгибались, а сердце, казалось, было готово разорваться на сотню кусков.

Воздух над головой Цинчжу резко свистнул. Туманная стрела почти задела его волосы, но пролетела мимо и вонзилась в дерево, раскалывая ствол, заставляя сосну беззвучно застонать от боли. Цинчжу сбился с шага, запнулся, потеряв равновесие и невольно оглянулся назад.

Черная тварь, похожая на живой сгусток непроглядной тьмы, которой придали отдаленной сходство с огромным псом, была совсем близко. Цинчжу видел полную острыж зубов оскаленную алую пасть и горящие подобно гнилушкам глаза.

Он закричал от отчаяния и гнева. Все это было слишком чудовищным, слишком несправедливым. Он не был дичью, подобно оленю или зайцу, чтобы его так загонять! Он не сделал ничего плохого! Линху не совершили ни одного преступления, за которые на них можно было бы обрушить Золотую Охоту! Они лишь пытались тихо жить, свободные от унижений и дани детьми!

Всадник с почти человеческим лицом, жутким в своей трупной бледности, рассмеялся, услышав его крик.

- Не упусти!

Вопль замер в горле Цинчжу. Темная тварь была совсем близко, и ее зубы уже готовы были ухватить Цинчжу. Он неловко засучил ногами, пытаясь отползти подальше, отыграть себе хоть несколько цуней, отсрочить неизбежное хотя бы на несколько мгновений.

Конь преследователя вдруг с визгливым ржанием взвился на дыбы, сбрасывая седока. Темная гончая, уже готовая схватить добычу, с утробным рыком припала к земле – словно собака, вдруг увидевшая более крупного и опасного зверя.

Цинжу не понял, откуда взялась эта женщина в развевающихся одеждах, таких неуместных посреди леса. Время для него словно замедлило свой ход. Замерев, Цинчжу смотрел, как незнакомка бежит, словно летит над землей – настолько быстры и стремительны были ее движения. Он заметил пылающие темным золотом глаза и забыл, как дышать. Женщина была Многоликой. Грозной и полной невероятной, не сравнимой ни с чем силой – даже старейшина Сян рядом с ней была подобна свечке рядом с костром.

Демон резким рывком вскочил на ноги, мертвый огонь полыхнул вокруг его пальцев, свившись в стрелу, устремился к Многоликой – и взорвался яркой вспышкой, едва коснувшись ее одежд.

Женщина метнулась к Цинчжу, окутывая его своими рукавами. Сила, от которой перехватывало дыхание, окружила их, отсекая от мира. Вокруг взвились серебристые вспышки и Цинчжу вдохнул прохладный пресный воздух сокрытых путей.

***

- Клянусь вихрями Бездны, своими костями, троном Циюня – всем, чем угодно! Прошу господина наместника поверить – это было немыслимо! – Тан Гуань, позабыв о манерах, в запале расхаживал взад-вперед по шатру, - я бы не поверил, если бы не видел своими глазами. Это действительно Многоликая!

Чжао Шэцзянь спокойно следил за мечущимся демоном. В рассказ Тан Гуаня и правда начиная с определенного момента верилось бы с трудом – если бы несколько дней назад он уже не сталкивался с чем-то, что глумилось над всеми привычными законами.

То, что в округе удалось найти поселение Многоликих, окруженное кольцами путающих взор и разум заклятий, само по себе не было удивительно. Защитные заклинания лисицы выстроили на совесть. Если бы не чутье хорошо натасканных темных гончих и искусство отлично обученных заклинающих и сильных демонов вроде Тан Гуаня, их селение так и оставалось бы незамеченным. Неудивительно, что для местных чиновников это оказалось таким сюрпризом. Они были лишь людьми. Или очень слабыми демонами – некоторые даже слабее, чем Инь Сюань. Усердные, исполнительные – но не способные тягаться в искусствах с Многоликими, которые желали сохранить свое поселение в тайне.

Не было неожиданностью и то, что Многоликие смогли почуять опасность заранее и начали спасаться бегством, используя все свои умения. Именно разум в сочетании с высочайшими познаниями в искусствах заклятий делали охоты на лисиц столь интересными.

Не укладывался в общую картину лишь рассказ Тан Гуаня о невесть откуда появившейся женщине, в которой демон почуял одновременно и Многоликую, и нечто странно неживое. Женщина, остановившая коня – причем так, что тот скинул такого искусного наездника, как Тан Гуань. Испугавшая темную гончую. Оказавшаяся неуязвимой для стрелы огня. И, наконец, открывшая вход на Жилы Дракона по своей воле в месте, где никакого входа быть просто не могло. После этого остался тот же след, что и на берегу реки. Никаких спутанных, сбитых и отравленных энергий. Просто спокойный чистый и слабый отзвук. Тан Гуань уверял, что схожий с предыдущим один в один.

- Значит ли это, что наш невидимка проявил себя? – медленно произнес Чжао Шэцзянь, размышляя вслух. – И если так, то что об этом знают Многоликие?

Тан Гуань в раздражении резко передернул плечами. Охота на Многоликих, которую он так предвкушал, обернулась для него изрядным разочарованием. Почти всем лисицам и потаенного селения удалось уйти, как будто их предупредили загодя – и Чжао Шэцзянь предполагал, что руку приложила таинственная открывательница врат. Но и оставшиеся не дали загонять себя, как дичь. Они оказали такое яростное сопротивление, что подчиненным Тан Гуаня удалось захватить лишь нескольких жестоко израненных Многоликих, заплатив за это несоразмерно великую цену.

Чжао Шэцзянь разлил по чаркам вино и сдвинул одну из них в сторону ярящегося Тан Гуаня.

- Главное – успеть допросить тех пленников, что вы все же смогли захватить. Думаю, они расскажут немало интересного.

Тан Гуань едко усмехнулся.

- Проклятым лисам сейчас нужны лекари. Дознаватели могут быстро превратиться в палачей, не добившись никакого результата. Один из схваченных успел умереть, пока мы возвращались с охоты…

Чжао Шэцзянь слегка нахмурился:

- Значит, нужно обеспечить им лекарей и запастись терпением. Если они умрут, ничего нам не рассказав, госпоже Инь придется заниматься ловлей лисиц на Жилах Дракона, - он невольно усмехнулся, заметив, как по-особенному ехидно звучит сейчас старинное присловье, обозначающее бесплодные усилия.

Тан Гуань тоже оценил невольную иронию. Коротко рассмеявшись, он парой глотков осушил чарку и вновь посерьезнел. Его недавний скептицизм после неожиданного поворота дел на охоте сменился глубоким раздумьем.

- Сейчас, когда она не скрывалась – она была оглушительно сильной. Мне на миг показалось, что я ослеп от мощи. Возможно, именно потому зеркало сути, направленное на ее след, пришло в негодность. И в ней было нечто неведомое. Кем бы она ни была, это не просто Многоликая. Я знаю, что мои слова сейчас звучат странно, господин наместник, и прошу простить ту крамолу, которую я сейчас скажу. Если бы не было известно, что небожители низвергнуты и пожраны Государем Циюнем – я предположил бы, что она одна из них.

Чжао Шэцзянь внимательно всмотрелся в лицо демона. Его слова были чистейшим безумием. Всем известно, что Небесный Град пал, и его опустившие руины запечатаны Циюнем. Но если даже Тан Гуань готов допустить мысль, что они столкнулись с кем-то, кто мог бы сравниться с легендами о вознесшихся…

Это вызывало у Чжао Шэцзяня подспудную тревогу. Мог рухнуть весь мир, к которому он привык. Весь порядок вещей, за который он был готов биться, мог обратиться в ничто. Впору было взглянуть на небо, чтобы убедиться, что у созвездия Крылатого Льва нет зловещего багряного свечения Ока Бездны – звезды, возвещающей о том, что энергии бытия Четырех Пределов спутались, предвещая наступление дурных времен, когда любая мелочь может стать началом роковой цепи событий.

- Запишите все, что услышали и увидели на охоте для госпожи Инь Сюань. Я не допускаю мысли о том, что на нашем пути встала некая чудом уцелевшая небожительница, однако может статься, что движение Великого Колеса породило некую новую силу – подобно тому, как некогда оно породило ваш род.

Глава 7

Чжу Линсюй еще раз вгляделся в тщательно нарисованную карту Шаньшани и близлежащих земель. Они с Мин Цзюйши нашли ее в одной из усадеб, хозяева которой предпочли бежать вместе с темными владыками от наступающих войск. После чего несколько месяцев кропотливо трудились, нанося на плотный шелк карты как можно больше мелких рек, озер, дорог, деревушек и колодцев. Более подробной карты Шаньшани, вероятно, не было больше ни у кого. Местами нити уже разлохматились там, где в ткань втыкались иголки, обозначавшие движение военных отрядов. Теперь это изображение на шелке перестало быть просто дорогим украшением кабинета ученого мужа – оно превратилась в еще один инструмент войны.

Но никакие вглядывания в карту и никакие иглы с условными значками не могли помочь прояснить замыслы Чжао Шэцзяня. Чжао Мухань был прост и понятен – самоуверенный и прямолинейный, предпочитавший действовать напролом и зачастую пренебрегавший осторожностью. Но вот новый противник... Чжу Линсюй до сих пор не мог предположить, чего от него стоит ждать. Несмотря на все старания Мин Цзюйши, понять о выкормыше Владычицы пока удалось немногое. Разве что только с уверенностью сказать, что пока он показывает себя осмотрительнее Чжао Муханя.

Чжу Линсюй в задумчивости провел пальцем по линии, отмечавшей течение реки Хайтао. Это была естественная граница Шаньшани, которую войско Чжао никак не могло миновать. Мосты на реке были разобраны уже давно. За бродами следили и днем, и ночью, чтобы успеть встретить врага. Иного пути у Чжао Шэцзяня не было – если только он не решит делать крюк через бесплодные, отравленные еще в незапамятные времена земли Цзюлуна. Но чтобы пойти таким путем, ему нужно быть готовым не только рискнуть войском. Чжао нужно заручиться согласием Ши Тенфея, в чей удел входят пустоши. А тот едва ли горит желанием впускать на свои земли вооруженное до зубов чужое войско. Чжу Линсюй полагал, что вероятностью вторжения со стороны Цзюлуна можно пренебречь. Демоны не бывали едины со времен Императора Циюня.

Но почему же Чжао Шэцзянь медлил? Выжидал удобного момента? Но долгое ожидание напротив, было ему не на руку. Когда зарядят дожди, река Хайтао вздуется, оправдывая свое имя. И переправа при отсутствии мостов станет непростым испытанием для его войска.

- Ты опять в размышлениях, Линсюй, - негромко произнес Мин Цзюйши, неслышно вошедший в шатер.

- Да, - Чжу Линсюй не стал отрицать очевидное. – Снова пытаюсь понять, чего ждет Чжао Шэцзянь. Сейчас самое лучшее время переправляться через Хайтао, а он продолжает медлить. Изматывает нас ожиданием и постоянной готовностью? Надеется, что мы утратим бдительность?

- От того, что ты до боли в глазах будешь смотреть на карту, ответ к тебе не придет, - Мин Цзюйши покачал головой. – Быть может, какую-то подсказку даст новость, которую принесли лазутчики с того берега. Чжао Шэцзянь вдруг устроил охоту на Меняющих Облик. Оказывается, там было целое тайное поселение.

Чжу Линсюй слегка нахмурился. Он знал, что Многоликие, не желающие носить позорные знаки и терпеть власть темных владык, нередко селятся тайно. Настолько тайно, что их поселения выглядели чуть ли не сказками – все о них говорят, но не найти никого, кто видел бы такое своими глазами. Многоликие обычно жили тихо, не привлекая к себе досужего внимания. Охоту на них объявляли чаще всего после того, как кто-то совершал провинность. Что же случилось такое, что Чжао Шэйзянь устроил охоту вместо того, чтобы спешить на усмирение Шаньшани? Чем несчастные лисицы привлекли его внимание?

- Не был ли кто-то из них в числе твоих соглядатаев?

Это было первым и единственным разумно выглядящим предположением, которое пришло в голову Чжу Линсюю. Если Многоликие тайно шпионили для Мин Цзюйши и случайно выдали себя, все вставало на свои места. Чжу Линсюй был далек от того, чтобы считать Чжао Шэцзяня просто бессмысленным злодеем, который поддается случайным вспышкам гнева и кровожадности. Такие среди демонов, разумеется, есть, и их немало. Но им не доверяют армии.

Мин Цзюйши слегка развел руками.

- Я бы дорого дал за то, чтобы получить таких разведчиков. А уж если бы лисицы еще и присоединились к нашим знаменам… наверное, ради такого я не пожалел бы и второго глаза. Но – нет, Линсюй. Увы. Я даже ни разу не видел чистокровного Многоликого. Я лишь единственный раз встречал женщину, в которой была от силы восьмая часть их крови.

Чжу Линсюй выслушал друга.

- ЧСто же, жаль. И того, что они не с нами, и того, что мои объяснения рассыпаются.

- Многоликие и в прежние времена были не слишком дружественны людскому племени, - хмыкнул Мин Цзюйши. – Печально, что даже демоны не вынудили нас объединиться.

Это было невеселой правдой. Отчуждение между людьми и Многоликими длилось веками, и было настолько велико, что казалось поистине непреодолимым. Чжу Линсюй не знал истоков этой неприязни, но и тех крупиц, что были ему известны, хватало, чтобы взаимное недоверие становилось понятным. Когда-то Многоликие воевали с людьми. А потом люди первыми склонились под власть темных владык. Более того, именно из числа людского племени могли выйти новые демоны.

- И все же… Цзюйши, будь ты командующим войском, которое отряжено в одну из провинций с ясной целью – ради чего ты бы задержал выступление своих знамен, да еще и устроил бы облаву?

- Ради того, чтобы убрать неблагонадежных, которые могут ударить в спину, - без заминки отозвался Мин Цзюйши, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

- Я тоже предположил это, пытаясь разгадать действия Чжао Шэцзяня. Но ты подтвердил, что Многоликие не имели связей с нами.

- Если они не имели связей с нами – это не значит, что они не умышляли против темных владык, - Мин Цзюйши в задумчивости постукивал пальцем по подбородку, - за нашими делами многие следят с надеждой. Ждут и набираются смелости. Быть может, наши успехи придали этому роду Многоликих решимости?

В словах Мин Цзюйши был резон. Чжу Линсюй задумчиво расправил складки на карте.

- Если бы Многоликие присоединились к нам, их искусства были бы неоценимым подспорьем.

Мин Цзюйши кивнул, понимая, к чему клонит Чжу Линсюй.

- Я попытаюсь разыскать способ переговорить с ними. Если кто-то сумел избежать лап подчиненных Чжао Шэцзяня, то наверняка пожелает отомстить охотникам. Если только не позволят страху и осторожности взять над собой верх.

Чжу Линсюй невольно стиснул кулак. Да, застарелый страх перед расправами, страх перед мощью темных владык. Войдя в кровь и кости живущих, этот страх, передававшийся от матерей к детям, превращался в лучший ошейник. Воевать приходилось не только с врагами, но и с самим собой. Чжу Линсюй помнил, как все внутри холодело и трепетало, когда он впервые возвышал голос против произвола клана Инь. Как трудно было преодолевать робость и неуверенность в том, что есть право не склонять головы и спины. И потому так ценен был любой пример непокорства. Даже если они в конце концов потерпят неудачу здесь, в Шаньшани – все Четыре Предела будут помнить о том, что людям под силу уничтожить целый клан демонов. Именно поэтому Чжу Линсюй позаботился о том, чтобы слабейшая из демониц Инь смогла уйти за пределы Шаньшани с доказательствами гибели своих сородичей. Весть из ее уст прозвучит громче, чем из уст человека. И разнесется не только по всему уделу Чжао, но и за его границами. Быть может, это превратится в семя отваги, которая со временем прорастет в душах людей…

- Узнай, что именно случилось с Многоликими. Найди выживших, если таковые есть. Думаю, хотя бы с ними мы сможем договориться, а там… возможно, они станут посредниками в разговорах с их сородичами.

Мин Цзюйши слегка прищурил единственный глаз. Чжу Линсюй знал этот взгляд – друг уже обдумывал, каким образом все лучше исполнить.

***

Сон был крепким, глубоким и спокойным, без сновидений. И уходил медленно, словно нехотя. Выныривая из сладкой дремоты, Цинчжу невольно ждал привычных звуков родного дома – стука ступок, хруста откалываемой для растопки щепы, кудахтанья кур, блеяния коз. Но единственным звуком, который он слышал, был шум водопада. А вместо привычного и уютного запаха дома, сплетавшегося из запахов дыма, козьей шерсти, сухих трав, поджаренных лепешек и просяной кашицы, здесь пахло сыростью реки, нетронутой чащей леса и какими-то непривычными благовониями.

Он был не дома. Не в своей постели в дальнем углу за занавеской. Мама не станет его будить, шутливо попрекая ленью. Рядом не сопят братья. А самая младшая из сестричек, малышка Е, еще пахнущая детским запахом, не придет греться к нему под бок, тихонько жалуясь на то, что сестрицы перетягивают на себя одеяло.

Ничего этого больше не было. Цинчжу до боли зажмурился, вспоминая черных гончих, разгоряченного коня и демона с жутким улыбающимся лицом. Успели ли убежать те, кто был в селении? Что эти охотники сделали с их домами и скромными посевами?

Гордо сжала невидимая рука, веки защипало от слез, лицо мгновенно стало мокрым. Цинчжу вспомнил весь ужас, который пережил там, в лесу, который казался таким родным и безопасным. Вспомнил и свое чудесное спасение. Неизвестная госпожа, остановившая демона и его свору темных гончих, унесла Цинчжу на сокрытые пути, даже не потрудившись поискать врата. Она просто открыла вход на Жилы Дракона там, где стояла. Но как он здесь очутился и почему спал так крепко? Должно быть, госпожа погрузила его в сон, чтобы помочь справиться со сводившим с ума страхом…

Цинчжу осторожно пошевелился. Он лежал на мягкой постели из мха и тканей, укрытый тонким, но невероятно теплым одеялом, надежно защищавшим от прохлады и сырости. Кажется, он был в какой-то пещере, скрытой водопадом. Спасительница принесла его в некое тайное укрытие?

Цинчжу не нежно было открывать глаза, чтобы понять, что она где-то поблизости. Он ощущал ее невероятную силу, от которой волоски на руках вставали дыбом. Это превосходило мощь любого Многоликого, которого Цинчжу когда-либо встречал в жизни. И было в ее силе нечто неведомое. Как будто запредельное, не принадлежащее живым, ходящим по смертным землям. Цинчжу почувствовал благоговейный трепет. Кем была эта грозная госпожа, одного взгляда которой хватила, чтобы темные гончие припали к земле от страха? Неужели небожительницей? Но небожители давно истреблены проклятым Циюнем, да и не бывало такого, чтобы Многоликие поднимались на Небеса. Тогда кто она? Мать-родительница Многоликих, та самая Первая Лиса, о которой рассказывают древние предания?

- Ты проснулся, - мягко заговорила спасительница.

Ее голос звучал непривычно. Он едва заметно вибрировал от силы, переполнявшей Многоликую, и странным образом казался одновременно и близким, и доносящимся из невообразимой дали. Слова она произносила тоже необычно, как будто привыкла говорить на ином языке.

Прикидываться спящим и дальше было неприлично. Цинчжу открыл глаза и сел на постели, вытирая лицо рукавом. Ему было стыдно, что он расплакался перед госпожой, как маленький лисенок.

- Да, государыня.

Цинчжу назвал ее так, потому что не смог припомнить ни одного более высокого обращения.

Они действительно находились в просторной пещере за водопадом. Свет дня, пробивавшийся сквозь стену воды, приобретал размытый чуть призрачный оттенок. Было прохладно и немного влажно, но не так сыро, как можно было бы ожидать.

Госпожа спасительница сидела на небольшом простом стуле неподалеку от постели Цинчжу. Ее легкие летящие одеяния выглядели тонкими, но она, казалось, не чувствовала холода. Цинчжу это показалось естественным. Было бы странно, если бы обладающая таким могуществом госпожа ощущала подобные мелочи.

- Не плачь. В твоих слезах нет ничего постыдного, но все же успокойся. Не тревожься за родичей. Они ушли. К счастью, я успела предупредить их.

Сердце Цинчжу замерло от радости. Он в молитвенном восторге смотрел на спасительницу. Сейчас он был готов признать в ней не только небожительницу или Праматерь, но и саму Госпожу Черного Жемчуга, принявшую образ Многоликой.

- Все спаслись, государыня?

Слабая полуулыбка, с которой госпожа смотрела на Цинчжу, поблекла и стала печальной.

- Почти все. Несколько молодых остались. Они сказали, что больше не побегут и будут сражаться.

Цинчжу опустил голову. Радость приобрела странный горчащий привкус. Он не стал спрашивать, знает ли госпожа, кто сделал такой выбор. Он и так догадывался.

- Я даже знаю, кто, государыня, - пробормотал он, невольно шмыгнув носом, - они все равно давно хотели перестать прятаться. Считали, что нужно пойти в Шаньшань, помочь господину Чжу Линсюю.

А сейчас почти наверняка никого из них нет в живых. Охотников ведь было так много, и они наверняка пришли в ярость от того, что большая часть добычи ускользнула…

- Почему они пришли? Охотники… за что?

- Видимо, они сочли, что вы опасны для них. Что вы можете злоумышлять против них.

- Но мы же ничего не делали! Мы жили скрытно и оставались бы в лесу!

Цинчжу стиснул кулаки и ощутил незнакомую прежде мрачную ярость. Те, кто выступал за то, чтобы сражаться, были правы. Даже самое надежное укрытие могут найти и превратить тебя в дичь, которую травят гончими. Просто по произволу, из пустых подозрений.

Он поднял голову.

- Государыня, соблаговилите… то есть пусть государыня будет великодушна, чтобы принять признательность недостойного… - он честно попытался говорить как можно более торжественно, но со стыдом понял, что путается и сбивается в красивых пышных словах.

- Не стоит таких высоких речей, - спасительница покачала головой, и Цинчжу мысленно возблагодарил ее за то, что она не рассмеялась в ответ на его неуклюжие благодарности. – Ты голоден?

Цинчжу смутился и кивнул головой. У него во рту не было ни крошки с тех пор, как он вышел из дома. Неизвестно, сколько времени прошло, но на предложение еды желудок ответил предательским спазмом.

Еда была простой – запеченная в глине утка, жареные корни папоротника, орехи. Цинчжу подозревал, что приготовлено все было для него, пока он спал. Такая могущественная госпожа наверняка не нуждается в обычной пище. Но неужели она готовила сама? Вот этими белыми, как облака, руками?

Торопливо жуя, Цинчжу посматривал на госпожу спасительницу, спокойно сидевшую напротив и с улыбкой наблюдающую за ним. Сам будучи той же крови, он мог разглядеть ее второй облик. И немного разочаровался, заметив красно-золотые отблески. Цинчжу уже почти поверил, что перед ним Мать-родительница, но Первая Лиса была белой. А красавица, которая сидела перед ним, была золотисто-красной лисицей. Красивый цвет, но не такой редкий.

- Я благодарен государыне за заботу, - насытившись, Цинчжу почувствовал себя увереннее.

- Не нужно называть меня государыней, - мягко поправила его женщина. – Как твое имя?

- Цинчжу. Этого недостойного зовут Линху Цинчжу, - он немного помедлил, не зная, стоит ли говорить такое, но все же выпалил, собравшись с духом: - Если мне не называть вас государыней, то как же?

Она снова улыбнулась. Казалось, на миг задумалась, будто озадаченная его вопросом.

- Мое имя Сяохуамей.

Сяохуамей? Цинчжу застыл с приоткрытым ртом. Так звали древнюю принцессу, дочь правителя народа Многоликих в те времена, когда сам мир был иным. Как и все Многоликие, Цинчжу знал это сказание. Некогда прекрасная дочь властителя Многоликих Сяохуамей полюбила принца из рода людей. Того самого Принца-Сокола, чьего возвращения по сей день ждут люди. Их любовь была велика, но несчастлива. Будучи наследником Яшмовой Ганьдэ, связанным долгом, Сокол не мог назвать Сяохуамей супругой. А она не могла подарить ему детей, ибо полукровный ребенок при рождении убивает свою мать. Словно мало было влюбленным этих горестей, на небе впервые взошла багровая звезда, прозванная Оком Бездны. По всем Четырем Пределам стали бесчинствовать демоны и презревшие свой долг бессмертные. Принц-Сокол встал на защиту мира живых, и был столь силен и грозен, что сумел остановить темное племя. Однако в самый миг победы его подло предал и убил побратим, которому принц безраздельно доверял. Но сила его была столь велика, что даже умирая он сумел сотворить заклятие, которое на тысячи лет заперло демонов в Бездне за великими Вратами. Безутешная Сяохуамей прокляла предателя, вырвала из его нечистых рук сердце возлюбленного, которое преступник хотел использовать для злого колдовства, и поклялась сохранять любовь и сердце Принца-Сокола до скончания времени мира.

Именно тогда распался навеки союз людей и Многоликих. Мстя за горе своей принцессы¸ лисицы окончательно повергли в прах ослабевшую державу людей и привели на ее земли дикарей-варваров из степи. Но это не вернуло правителю его возлюбленную дочь. Скорбящая Сяохуамей исчезла навеки, унеся с собой вечно живое сердце любимого.

Многоликие помнили о ней. И никогда не называли своих дочерей таким именем.

Замерев, Цинчжу смотрел на собеседницу. Невероятная сила, которую не скопить за обычную жизнь, какой бы долгой она ни была. Невиданные одежды. Непривычно звучащие слова. И дыхание невероятной древности, что исходило от нее.

Это казалось еще более невероятным, чем каким-то чудом пришедшая к нему небожительница, даже небожительница-Многоликая, которая своим существованием попирала бы все законы мироздания.

- Госпожа… вы – Сяохуамей? Та самая… - он осекся, не найдя подходящих слов. В голове Цинчжу царил полнейший сумбур, в котором самой связной была мысль о том, что совершенно правильно называть ее государыней, ведь она же дочка правителя.

Сяохуамей смотрела на него золотыми, как у всех Многоликих, глазами, ярко сияющими в легком сумраке пещеры. Потом улыбнулась – очень мягко и по-доброму, совсем как порой улыбалась мать Цинчжу.

- Да. Ты не ошибся. Та самая.

Цинчжу захватил воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Сейчас в голове не было и мысли о том, что он выглядит смешно и нелепо. Вместо этого крутились совсем другие вопросы.

- Вы вернулись к нам, госпожа? Вернулись, чтобы помочь?

Лицо Сяохуамей стало еще задумчивее.

- Пришло время для многих перемен, Цинчжу. И жизнь более не будет спокойной. Когда ты окрепнешь и отдохнешь, я укажу тебе путь туда, где укрылись твои родные.

Цинчжу нахмурился. Снова укрытие? Снова сидеть где-то и нянчить младших? Но госпожа Сяохуамей только что сказала, что спокойно жить больше не выйдет. Он не хочет, чтобы снова пришлось бежать, задыхаясь от ужаса и отчаяния.

- Госпожа Сяохуамей, я хочу остаться с вами! Разрешите служить вам! Разрешите помогать!

Сяохуамей чуть покачала головой.

- Это значит, что ты не сможешь вернуться к родным. Что ты, быть может, никогда больше их не увидишь. Не спеши. Подумай несколько дней. Представь себе, что это будет – такая долгая разлука со всеми, к кому ты привык и кто тебе дорог. Я не стану тебя торопить с решением, Цинчжу.