Соколиная охота

Пролог

В тёмных, зашторенных парчой, царских покоях давно уже не было безмолвия. Многое слышали эти стены. Их сотрясали радостные песни коронации некогда юного Вышеслава, они напитывались уверенностью и величием от объявленных здесь вестей о громких победах, а порой дрожали под гневными речами своего хозяина, познавшего горечь поражений. Теперь же узорчатые своды палат полнились лишь шёпотом молитв праведников, просящих святую Искру об исцелении славного правителя. Их тихий монотонный гул разбавлялся размеренным скрипом подвешенного прямо над царской кроватью широкого опахала. Служки натягивали верёвки, а затем отпускали полотно, даря в эти жаркие летние дни лёгкий ветерок угасавшему самодержцу, колыхая его седые, нестриженные уже несколько недель волосы, разбросанные по подушке.

Воспоминание звонкого мальчишеского смеха заставило открыть полуслепые глаза. Несмотря на почтенный возраст и тяжелую болезнь, что уже не позволяла подняться с постели, государь, разменявший в этом году восьмой десяток, сумел сохранить ясный ум. И чистота рассудка мучала его в эту пору куда сильнее, нежели бы он впал в забытье. Он никогда больше не услышит того детского смеха. Его сын, Болеслав, вырос, окреп, стал достойным престола наследником и... обезумел. Помутившийся умом царевич стал отрешённым, беспечным, и даже, порой, не узнавал родного отца, не имея ни желания ни способности взять бразды правления в свои руки. Казалось, сама Искра решила пошутить над великим царём и лишить в одночасье страну сразу двух правителей, убив одного телом, а другого душой. Никогда ещё держава, собранная воедино такими усилиями, не была в подобной опасности.

Вышеслав остановил блуждающий по комнате взгляд на раскачивающемся над ним опахале. На тёмно-бардовой материи белыми нитями был вышит символ его власти - двуглавый орёл. Замутнённый взор покрытых бельмом глаз не мог уже разглядеть той красоты, что крылась в деталях. Однако память безошибочно дорисовывала на расплывчатом силуэте острые, подобные клинкам сабель, перья поднятых к своду крыльев, крючковатые клювы на головах, увенчанных остроконечными коронами, и цепкие когти, что сжимали меч в правой лапе, а свиток в левой.

Сильный спазм в груди наполнил опочивальню тяжёлым свистяще-лаящим кашлем. Одна из служанок поспешила налить воды из кувшина в серебряный кубок и аккуратно поднесла его к устам, сокрытым под густой белой бородой. Но царь неожиданно сильно ударил сухой кистью по рукам испугавшейся девушки. Она вмиг отпрянула, а кубок со звоном прокатился по каменному полу. Старый Вышеслав, что прослыл собирателем земель и народов, теперь с трудом смог собрать силы для подобного хлёсткого удара.

— Прочь! - прохрипел старик и замотал головой из стороны в сторону. — Позовите лекаря, живо! - приказал он, не растеряв ещё властности голоса.

Однако звать никого не пришлось. Торопливые шаги послышались за резной дверью, вдвое превышающей человеческий рост, а затем на пороге показался высокий мужчина, лет пятидесяти на вид, с небольшим ларчиком в руке. В отличие от иных царедворцев, на чьих обрюзгших животах часто не сходились кафтаны, золотистые застёжки его белого охабня прямыми поперечными полосами разлиновывали стройную грудь целителя, доходя до ярко-красного кушака. Медно-рыжие волосы на голове были слегка взъерошены, а нестриженная борода, с проседью, плавно переходила в густые бруди. Взгляд его зеленых глаз отражал тревогу лишь первые секунды, но обнаружив самодержца живым, а служанку смиренно потупившей взор, он облегчённо выдохнул и подошел к постели, подняв по пути кубок с пола.

Лекарь поставил ларец на стол у ложа, достал из его богатого на склянки и баночки нутра пузырёк с бесцветной жидкостью и обыденно обронил пару капель на дно кубка, а после вновь наполнил его водой из кувшина. Убедившись в отсутствии какой-либо реакции, он поднёс сосуд к сухим губам правителя, одной рукой придерживая его косматый затылок. Тот жадно, громкими глотками, утолил жажду и с благодарностью посмотрел на мужчину. В последнее время царь стал особенно подозрительным. Единицы царедворцев могли похвастать сохранившимся к ним доверием, и врачеватель находился в числе первых приближённых, которым Вышеслав вверял свою увядающую жизнь, стоящую сейчас наиболее дорого.

Благодарность в белёсых глазах самодержца сменилась печалью.

— От чего так, Амарант? - прошептал он. — Почему старик награждён ясным умом, когда сын его проклят безумием? Когда я видел отца и деда на смертном одре, я страшился того, что они не вспоминали меня, пугался, что меня ждёт тот же конец. Они звали своих давно ушедших родителей, считали себя молодыми и полными сил... Я боялся, что однажды стану таким же.

Из морщинистых уголков его глаз по седым щекам прокатились одинокие слёзы, старик прикрыл веки.

— Теперь я молю Искру даровать мне то же забытье. Забрать рассудок и передать его Болеславу, - царь открыл глаза и взглянул на целителя. — Я знаю, есть средство, чтобы забыться. Сделай его для меня.

Надежда в очах Вышеслава столкнулась с состраданием во взоре врачевателя. То, о чем просил государь, могло принести ему облегчение, но оказалось бы губительным для остатка его власти.

— Ты зовешь свой ум проклятием, Владыка, - ответил мужчина. — Считаешь, что Искра наказала тебя. Но она ничего не дает и не отнимает попросту. Подумай о том, что именно твой здравый рассудок сейчас удерживает государство целостным. Если ты трезв умом, значит так нужно. А сын твой, благодаря временному помешательству не испытает страданий от вида угасающего отца. Когда же недуг Болеслава отступит, то он возьмёт всё в свои руки и будет править твёрдо и мудро, как ты тому его учил. В такой опасный момент дурманить себя не стоит, - покачал он головой.

Сухая, похожая на обтянутую дряблой кожей тонкую ветку, рука правителя с крупным перстнем на указательном пальце легла на кисть исцелителя.

— Твои слова лечат лучше всякого отвара, - голос владыки вдруг потерял всякую властность, наполнившись нотками сентиментальности, которую он, впрочем, откашлявшись, обуздал. — Поклянись, что не оставишь Болеслава без исцеления. Поклянись, прямо сейчас!

Лекарь ответил без колебаний.

— Клянусь.

Вышеслав вновь прикрыл веки, но теперь уже с блаженной улыбкой.

— Есть ли вести с Каменного? - чуть погодя спросил он.

— Нет, владыка. Ответа от Кирика не было. Но моя дочь сообщает, что там всё спокойно...

— Этого не достаточно, - оборвал собеседника царь. — Я должен быть уверен, что на юге дела обстоят так же, как и здесь. Молчание Кирика меня беспокоит.

Царь громко сглотнул и облизнул губы, что стало сигналом лекарю вновь дать тому питья. Сделав пару глотков, государь продолжил.

— Исполни моё поручение. Отправляйся туда, и лично прими отчёт Тайного приказа. Узнай о настроениях при дворе Часлава, выведай что думает обо всём Казимир. И поскорее возвращайся.

Целитель слушал указ с тревогой, не смея перебивать, а после поспешил спросить.

— Ты в плохом состоянии, владыка! Разве можно оставить тебя в такой час?

Смесь смеха и тяжёлого мокротного кашля вырвалась откуда-то из глубин старческой груди.

— Оставишь за собой тех, кому доверяешь более других. Они позаботятся. Ты говоришь, что Искра ничего не делает просто так - значит, её милостью я тебя дождусь. Возвращайся до ледостава. Пока я жив, эти псы будут меня бояться даже лежачего, а излечишь Болеслава - и я уйду на покой.

Врачеватель покорно поклонился, взял руку самодержца и поцеловал его перстень с крупным синим камнем в оправе.

— Будет исполнено, - твёрдо пообещал он.

Вышеслав еле заметно кивнул, утомлённый разговором.

— Ступай, - коротко приказал он, и вновь прикрыл глаза.

Уже у дверей целитель обернулся и тоскливо оглядел царское ложе. Он видел государя, которого не побоялся бы назвать своим другом, в последний раз.

1

Густой туман опустился на ивовую рощу ночью, и поутру всё ещё окутывал её плотной завесой. За серой пеленой невозможно было разглядеть даже соседних деревьев, а Ярх - могучая река, что брала исток высоко в горах - напоминала о себе лишь шумным биением воды о прибрежные камни. Старший псарь сидел на пне и тщетно всматривался туда, где деревянный мост, перекинутый через реку, утопал во мгле.

Утро выдалось паршивым. Зябь, так резко наступившей в этом году осени, заставляла псаря то и дело вздрагивать, да выкуривать самокрутки одну за другой. Остальные собачники, расположились рядом, у сложенных рядами брёвен, и переминались с ноги на ногу, подпрыгивая в попытках согреться. Шнырь – любимец выжлятника* и вожак своры гончих - лежал у зарытых в листву ступней хозяина, свернувшись калачиком, да изредка поднимал мокрый нос. Другие же гончие держались поодаль, ожидая команд. И ожидание это затягивалось.

Выжлятник нервно ёрзал на месте, и всё чаще оглядывался на подчинённых, срываясь на них руганью. Оно и понятно - тот, кто приказал ему прибыть сюда в такую рань, не мог быть тем, на кого кто-то посмел бы поднять косого взгляда. Воевода Казимир был грозен, вспыльчив и не терпел неповиновения. От того псарю только и оставалось, что осаживать подчинённых, время от времени травящих свои затёртые байки слишком громко.

Вот и сейчас старый псарь обернулся. Совсем не похожие друг на друга, от юных лет до глубоких седин, собачники вновь забылись. Он грозно нахмурил брови. Все, кроме сидевшего к нему спиной, замолкли. А затем и последний, после пинка товарища под локоть, виновато поправил шапку и закрыл рот.

Вдруг, Шнырь поднял морду и навострил уши. Опять ему показалось? Нет, в этот раз что-то на другом берегу серьёзно его обеспокоило. Пёс встал, поднял левую переднюю лапу и замер на пару мгновений, а после осторожно пошёл к мосту. За ним последовала и стая. Чуть погодя, уже и человеческому уху стала слышна песнь шагающей дружины, а затем и ровный топот двух дюжин пар сапог по деревянному настилу.

Рык, а после - осторожный лай, переросший в вой, пронёсся над рекой. Появившиеся из тумана огни факелов по краям переправы, и пики кабаньих копий, возвышающихся над головами дружинников, заставили свору попятиться, вызвав насмешки хозяев. В глазах животных, должно быть, всё это шествие напоминало огромного шипастого змея с горящими огнем глазами, у которого вовсе не хотелось оставаться на пути.

Смех стих, стоило во главе шествия показаться могучей фигуре воеводы. Он мало отличался от своих дружинников. Зелёный кафтан с белыми разговорами* на груди, да шапка на собольем меху – Казимир не любил показной напыщенности, как имели обычай рядиться сановники и военачальники с Большой земли. Что в былых походах, что здесь, на покое, на дарованной еще его прадеду земле, доживший до седин воевода старался быть в одном строю со своими людьми. А пустая левая глазница, не прикрытая никакими позолоченным повязками, велеречиво напоминала о том, что он никогда не прятался за их спинами.

И всё же, была одна деталь в наряде Казимира, какой не отыскать было у дружинников – прекрасной работы палаш с белой костяной рукоятью, в позолоченных ножнах, закрепленных на красном, опоясывающим кафтан, кушаке. И то неспроста - у Казимира вовсе не много находилось событий за его жизнь для такой торжественности. Но сегодня целых два повода шагали по обе стороны от него, и оживлённо обсуждали предстоящий день. Дети.

Сыновьям воеводы сегодня исполнялось по десять лет – особый день, в который всякому отпрыску мужского рода надлежало принять участие в своей первой охоте. Род Вран, к которому и принадлежал воевода со своим потомством, перенёс эту давнюю традицию на Каменный почти три века назад, и с тех пор не нарушал её и свято берёг. Мальчишки, по пробуждении, получали своё первое серьёзное оружие – кинжалы. А отправляясь на охоту, забивали ими первого зверя. Здесь, в воеводстве, таким животным традиционно считался вепрь - их затем только и завезли на остров с Большой земли, дабы соблюсти старинные обычаи. Конечно, никто бы не отправил едва подросших детей на бой с разъяренным диким кабаном – то дело охотников с псарни. Но загнанных зверей должны были добить именно мальчишки. Как только кинжал окроплялся кровью, отрок считался повзрослевшим, и получал право дать имя своему оружию. Предвкушая охоту, дети живо перебирали имена клинкам, и спорили о том, кто первым из них заколет добычу.

Когда дружина перешла на другой берег, их уже встречали построившиеся собачники. Старший отряда доложил о готовности, и пополнившееся людьми шествие двинулось к просеке, где во всю уже должна была идти подготовка. Прикормленные залежниками ловы стояли всего в двух верстах от переправы, выше по течению. Уже на подходе к лагерю, обустроенному вокруг охотничьего домика, стали слышны крики управляющего и звучащий в разнобой стук топоров.

Туман становился всё реже, и с опушки просеки легко удавалось разглядеть суетящихся звероловов, лесорубов и простой рабочий люд. Не осталась незамеченной и дружина. Управляющий - егерь средних лет - побежал навстречу, что-то крикнул работягам, да кому-то пригрозил кулаком. После этого, как по волшебству, стук топоров стал громче и ровнее, словно само присутствие Казимира всех в округе заставило работать единым ходом.

— Вашмость! – тяжело дыша, поклонился мужчина в плотном стёганом зипуне. - Начинаем ставить шатры, кухня готова, с ловов охотники доложили, что места прикормили.

Воевода, с напускной хмуростью, насупил брови.

— А дрова что?

— Дрова… Так дрова это, Вашмость... Погода-то сырая… Рубим! Время нужно, рук не хватает, – замялся мужик и почесал затылок.

— Рук, говоришь, не хватает? - хмыкнул Казимир. — Козьма! - позвал через плечо. — Разомнитесь-ка, дровишек наколите.

Дружинники тотчас же разошлись, а егерь, причитая словами "Да что ж это делается...", мигом растворился в толпе. Воевода прошелся с сыновьями по лагерю. Всюду витал приятный запах похлёбки – кухарки постарались на славу. Основное же яство – жареный вепрь – обещан был к вечеру, как завершение славного дня.

Недалеко от охотничьего домика, где обычно располагался Казимир с четой, рабочие вбивали колья, да дружно тянули ванты шатров, за эти же колья их и цепляя. Чуть дальше, в стороне от основной части лагеря, дровосеки рубили крупные чурки. Когда к ним подошел воевода, они остановились, вытерли со лбов пот со щепой, и согнулись в поклоне. Казимир по-хозяйски сложил руки на груди и окинул взглядом оставленные в пеньках топоры.

— Что, тяжко идёт? .

— Грех жаловаться, батюшка. Трудимся что есть сил.

Воевода довольно улыбнулся. Распоясался, отдал палаш одному сыну, а второму – кафтан. И когда остался в одних только рубахе да штанах, приказал:

— Колун подайте!

Повертев в руках топор и оставшись довольным его увесистостью, подошёл к одному из пней, да со всего размаха рубанул, после чего удивленно поднял бровь.

— Не соврал Гридя. Сырой. Вязкий, гад!

К удивлению всех наблюдавших, уже в летах Казимир, топор из пня не вынул, а прямо с ним сделал новый замах, в этот раз, расщепив его надвое. Поймав на себе восторженные взгляды сыновей и молодых кухарок, воевода улыбнулся. Во взоре его блеснула радость жизни. Сила ещё при нём. А раз так – обязательно нужно, чтобы в том никто не сомневался. Он отдал колун и похлопал дровосека по плечу.

— Доброй работы!

Отойдя с мальцами в сторону, он присел на пень, рядом с которым лежало несколько ножовок и топоров.

— Ну, и вы тоже потрудитесь. Все дрова рубят, а хвороста не видать. Большого костра без мелкой сошки не разожжёшь! – напутственно потряс Казимир указательным пальцем. Он поднялся, взглянул на проступившее через совсем слабый туман солнце. Поднял с земли один мелкий топорик, воткнул его в пень и указал:

— Собирайте хворост, покуда тень от древка не коснётся этого сучка. Тому, кто больше соберёт, дозволю поучиться у Гриди топоры метать. Ну, вперёд!

Что тут началось! Каждый в воеводстве, кто хоть немного знал сыновей Казимира, диву давался от того, какими они были непримиримыми соперниками. Всякий раз один брат старался обойти другого, а сам воевода, пока ещё с лёгкой опаской, задумывался о том времени, когда его дети останутся друг перед другом с наследством, что им придётся делить. Вот и это отцовское задание они восприняли как вызов, тут же ринувшись к опушке.

Кучи хвороста, быстро росшие поначалу, увеличивались тем медленнее, чем дальше вглубь леса приходилось заходить братьям. Один из них прихватил у шатра верёвку, и стал таскать больше брата. А другой, подметив это, очень скоро перенял задумку. Треск веток постепенно стихал. Братья отдалялись друг от друга.

В одну из таких «ходок» один из братьев услыхал шорох в поваленной ветром ели и замер. Могло ли то быть чем-то опасным? Вряд ли. Ведь охотники говорили, что на много вёрст вокруг ни волков, ни шакалов уже было не встретить. Скорее, что-то очень мелкое шуршало в поваленной хвое. Мальчишка осторожно подобрался к источнику шума, достал из ножен кинжал и отодвинул им мешающую ветвь. Вздох удивления вырвался из его груди. На жухлом лапнике лежало четверо маленьких поросят дикого кабана. Сбившись в кучку, они повизгивали, и старались держаться от незнакомца подальше. Вот так удача! Настоящая добыча! Как будет доволен отец, как будет завидовать брат!

Мальчик быстро расстегнул и сбросил кафтан, подпоясал рубаху верёвкой. Затем застегнул на кафтане пуговицы и завязал узлом рукава, смастерив подобие мешка, в который стал совать визжащих от страха поросят. Один. Два. Три. Четы… Громкий, пробирающий до дрожи визг из-за спины заставил его резко обернуться. На него, что есть сил, нёсся вепрь. Поросята в мешке задергались, вывели мальца из равновесия, и именно это спасло оцепеневшего от ужаса похитителя от смертельного удара.

Вепрь, должно быть мать малышей, врезалась вглубь ели, оказавшись внутри, точно в хрупкой клетке. Незадачливый «охотник» подхватил упавший в листву кинжал и дрожащей рукой направил его на яростно ворочающуюся в ветвях кабаниху. Среди вороха мыслей в голове громче всех кричала самая верная: «Бежать!». И он побежал. Что есть сил, без оглядки, не обращая внимания на хлеставшие его по лицу и рукам ветви. Стоило ему лишь на мгновение задуматься о том, что он бежит в противоположную от лагеря сторону, как приближающийся визг вырвавшегося из неволи зверя заставил вмиг об этом позабыть.

Охотники рассказывали, что вепрь – зверь быстрый и злопамятный. Он прёт напролом, не жалея сил, и единственный способ спастись – вовремя уйти от удара, отскочив вбок. Сын воеводы перебегал от дерева к дереву, перепрыгивал через кочки, и с каждым шагом спиною чувствовал, как дрожала земля под копытами кабанихи. Однако, долго эта погоня продолжаться не могла. Сил у ребёнка было куда меньше, чем у дикого зверя.

Пробегая под очередным деревом, мальчишка подпрыгнул, ухватился за ветвь и подтянулся как раз в тот миг, когда под ним пронёсся кабан, что снёс с его голени сапог. На дрожащих ногах, мальчик забирался как можно выше по гладкому, лишенному коры стволу платана. Стоило ему перевести дух, и страх понемногу стал уходить. Царапины на лице и руках неприятно щипали от попавшего в них пота. Смешиваясь с бусинками крови, они капали вниз, на листву. Этот запах и сброшенный сапог заставляли кабаниху возвращаться к месту, где она в последний раз видела обидчика её детей. И пусть она не могла поднять головы, но чувствовала, что чужак где-то поблизости, и вовсе не собиралась уходить.

Здесь, на ветвях, малец был одновременно и как в крепости, и словно в ловушке. Приходя в себя, он с ужасом понимал, что вовсе не знал, в какой стороне остался лагерь. Когда вепрь уйдёт, то неизвестно, на какую ещё напасть он набредёт в поисках обратного пути. А если вепрь будет здесь долго? Тогда всё вырисовывалось ещё хуже. Брат соберет хворост и в назначенное время позовёт отца. Воевода хватится пропавшего сына, и охотники пойдут по следам, которых тот оставил предостаточно. Что же они увидят? Загнанного страхом глубоко в лес воеводского сына? Мальчик с досадой зажмурил глаза. Представил. Да что там! Ощутил ликование брата и стыд во взгляде отца. Пришёл на охоту, и сам стал добычей. Как глупо! Нет, этому не бывать! Как бы то ни было, сейчас он видел свою цель, а не наоборот.

— Как же тебя одолеть? - еле слышно прошептал мальчишка.

Он внимательно слушал то, что рассказывали охотники перед сегодняшним днем и дружинники по пути в лагерь. Кабана можно загнать псами. Можно поймать в яму с кольями. А настоящие смельчаки могут выйти против него с кабаньим копьём – особым оружием с широкой перекладиной у наконечника, которое остановит натиск яростного зверя. Был и ещё один, не особо жалуемый дружинниками, но любимый охотниками способ: охота с площадки. Прикормив место под высоким деревом, можно расположиться на специальном деревянном помосте, прямо над ничего не ожидающей жертвой. Останется лишь прицелиться и сделать меткий бросок. В том было мало чести, но именно это и могло сработать.

Сын Казимира осмотрелся. Более-менее подходящая для древка ветвь нашлась довольно скоро, однако оказалась слишком тонкой. Вторая хрустнула так, что он даже начал волноваться, как бы не спугнуть взрывающее рылом листву животное. Верёвка на поясе оказалась как раз в пору. Недавно обретённый кинжал был прилажен к древку «копья». Не так крепко, как хотелось бы, но в таком деле главным было не это.

— Ну, держись! – прошипел юный охотник и навис над целью.

Ошибиться было нельзя. Чем выше он заберётся, тем сильнее будет удар. Но и опасность промахнуться тоже росла. Сердце ребёнка забилось сильнее, взмокшая ладонь задрожала. На большее терпения не хватало. Пальцы разжались, и смертоносное оружие полетело вниз. Почти туда, куда он и целился. Клинок скользнул по черепу к шее, и, казалось, весь лес пронзил ужасный визг, напугавший даже охотника.

Вепрь не погиб. Он бросился прочь с болтавшимся в шее копьем, которое с каждым движением расширяло страшную рану. В паре десятков шагов от платана оно отцепилось, словно насосавшийся вдоволь крови клещ. Визг удалился, наступила тишина. А мальчишка ещё долго сидел на дереве, опасаясь возвращения раненого, и от того ещё более яростного, противника.

Наконец, спустившись, он заметил густые капли тёмной крови на желтой листве. Рана оказалась смертельной, это было ясно даже ему. Тяжёлые чувства тогда захватили мальца. Он спас свои жизнь и честь. Сразил опасного зверя. Но убил мать, с таким рвением защищавшую свои чада. И убил ли? Или кабаниха ещё долго будет лежать, истекая кровью? Мальчик подошёл к своему оружию. Казимир, сызмальства занимавшийся воспитанием сыновей, учил их тому, что в бою жестокость быть обязана, но не должна возвышаться над милосердием перед павшим противником. Мальчик тяжело выдохнул. Собравшись с силами и мыслями, крепко сжав древко в руках, он пошёл по кровавому следу. Зверь ушёл не далеко.

Тяжёлый хрип был слышен издали. Осторожно, опасаясь, что последних сил вепря хватит для решающего рывка, сын воеводы вплотную подошёл к добыче. Услышав шаги, кабаниха дёрнулась, встала, но тут же ноги её подкосились, и она рухнула на липкую от крови жёлтую постилку. Их взгляды встретились. Ребёнок занёс копьё для удара и лишь на мгновение задержался. Животное заметило это движение, и словно понимая, что оно ему несёт, протяжно застонало. От страха? От злобы? А может ярость отступила и мать вспомнила об оставленных ею детях?

Клинок опустился, вошёл в ухо и пронзил мозг. Теперь мальчик точно знал, какое имя ему дать.

2

Покрытые зелёными мхами, каменные циклопы глядели пустыми глазницами на восток. Их, вдоль тихих ручьёв и бурных рек, некогда соорудили сабалы - народ коренников, что населил остров задолго до появления здесь заморцев. Дикари звали эти короба "дулмами" или "долмами", а иноземцы нарекли менее грубым словом "дольмен". Когда остров впервые открылся выходцам с Большой земли, те без всяких сомнений обозначили его Каменным - и было за что. Туземцы, казалось, не знали ничего лучше копий и стрел с наконечниками из кремния, а верхом их зодчества являлись скромные жилища, вырезанные среди податливых скал.

Небывалая ярость, с которой дикари защищали дольмены от чужаков, породила ожидаемые слухи: дескать, внутри наверняка покоятся их предки. А где гробницы - там и сокровища. С разоблачением этих домыслов основатели первых заморских поселений не спешили. Напротив, всячески подогревали интерес дельцов и искателей наживы - лишь бы приумножиться числом и закрепиться на новой, чуждой им земле.

Однако всякий, кто пробивался к заветному "сокровищу" и откупоривал пробку дольмена, внутри встречал пустоту. Ни золота, ни драгоценных каменьев, ни даже глиняного черепка или чёрточки, что могли бы пролить свет на его истинное предназначение. И прежде чем сабалов удалось обучить языку заморцев, много их сгинуло в мучительных пытках - ведь пустота у многих порождала не огорчение, но злость. Домыслы шли дальше, а слухи ширились. Говорили, что дикари оказались не такими уж дураками, и вычистили гробницы наперёд. Утаили всё в глубине острова, в своём пещерном городе, что крылся внутри высокой одинокой скалы.

Истина многих разочаровала. Когда и внутри обиталища сабалов не нашлось вожделенных сокровищ, стало ясно, что дикари не лгали. Дольмены и правда были воздвигнуты их пращурами, века назад, лишь с одной суеверной целью - мол, заточён внутри их злой дух, что прежде сводил заблудших путников с верной дороги, а затем пожирал их в недрах тёмного грота. Со временем дольмены разрушили и растащили, кто на что - одним обломки песчаных плит пришлись в пору в хозяйстве, а иные приспособили их под склепы, исполнив то, в чём прежде подозревали дикарей. И вдоль реки Ярх, на низком её берегу, стояло с десяток дольменов. Род Вран, в своё время, также приспособил их под погост, окруженный ивовой рощей, и многие славные сыны семейства с тех пор обрели на нём вечный покой.

Склонившиеся к воде плакучие ветви, цветом своим подобные перьям золотых фазанов, медленно роняли листву в реку. "Перья" те приводнялись и уносились бесконечным караваном прочь. Солнце катилось к закату.

Сын воеводы сидел у реки, среди оголённых толстых корней старой ивы, и устало наблюдал за листопадом. Покой. Именно покоя он желал более всего, и лишь здесь мог его обрести. Воеводич вертел в руках кинжал, и не отводя рассеянного взгляда от воды, вспоминал события десятилетней давности. Он провёл кончиком пальца по начищенному металлу, по гравировке на доле клинка, и подобно слепцу, на ощупь её считал. "Милосердный".

Минуло почти десять лет, а Здебор до сих пор помнил то, как радовался удачно закончившейся передряге с вепрем. Тогда, за столом подле Казимира и дружины, он в красках поведал им о случившемся. Все в тот день только и говорили о его находчивости и благородстве. "Крепкая рука", - так сказал всем отец, и поглядел на сына с такой гордостью, с которой более ни разу Здебор не дал повода посмотреть вновь. Ему прочили ратную удаль и боевой нрав, но ожиданий он не оправдал. За все последующие годы ратное ремесло оказалось ему не настолько по душе, сколь интересы иного рода. Всему причиной было ещё кое-что случившееся в день, когда Здебор дал имя клинку. Кое-что, о чём он предпочёл молчать.

Здебор прикрыл глаза и оперся спиною о витой ствол древа. Мысленно он снова очутился в лесу, над поверженной кабанихой и вспомнил, как защипали царапины и ссадины, стоило ему только опомниться. Ему тогда страсть как захотелось отмыться от грязи, крови и пота, сменить рваные одежды на чистые. Захотелось домой. Однако пути назад, к лагерю, он не знал. Ярх шумел неподалёку. Вооружившись самодельным копьём, воеводич направился к реке, по пути прикидывая, сколько ему нужно будет пройти по течению вниз, чтобы добраться до переправы.

Холод на подходе к воде становился сильнее, а туман вновь стал сгущаться. Порою пни и коряги, что выглядывали из мглы, в детском воображении казались страшными чудищами, отчего Здебор сильнее сжимал древко. Ещё одной схватки он мог не пережить.

И всё же вскоре Ярх показался из тумана. Здебор спрыгнул с невысокого обрыва на гальку, и не медля бросился к воде. Сильная жажда тут же одолела его. И пусть в ту пору горные реки были холодны и грязны, однако он черпал мутную воду ладонь за ладонью, сёрбая до боли в животе, словно её могло не хватить. Когда же, наконец, он вдоволь напился, то окропил испачканное лицо и осмотрелся. Туман скрывал любые приметы. Мальчишка задумался. Стоило ли ему вновь испытывать судьбу, пробираясь вдоль реки к мосту? Или лучше постараться вернуться назад, чтобы егерям было проще его отыскать?

Вдруг, краем глаза, Здебор заметил что-то посреди реки. Опять коряга? Должно быть, принесло течением с гор. Или... Воеводич пригляделся. Нет, на сей раз ему не показалось. В бурлящей воде отчётливо был виден неподвижный человеческий силуэт. Глаза мальчика расширились, дыхание перехватило. Как такое возможно? Ни один человек не удержался бы в таком потоке. Но что же это? Водяной? Леший? Или какая-то другая жуткая тварь их детских сказок?

Словно убедившись, что Здебор его заметил, существо быстро двинулось навстречу. Сын Казимира отпрянул от воды и упал на мокрые голыши. Когда незнакомец сделал ещё несколько шагов, мальчик наконец разглядел его лицо и невольно вскрикнул. На него смотрел его дед, Вышута. Вот только почил он, уж пару лет тому назад. Здебора пробрала крепкая дрожь. Он нащупал оставленное рядом копьё, и выставив его перед собой, стал отползать затылком к обрыву, пока свисавшие будто змеи подмытые корни не коснулись его головы. Бежать было некуда.

"Вышута" не останавливался. Он вышел из реки. Вода не стекала с его одежд, дыхание не давало пара. Движения старика были столь легкими, что казалось, будто бы он был невесом. Синие губы покойника разошлись в широкой улыбке, но это лишь сильнее пугало его внука.

— Нет! Не подходи! - предательски высоко выдавил Здебор и пригрозил копьём, но вышло вовсе не устрашающе. Он пытался вспомнить хоть одну молитву от нечистой силы, но те будто напрочь вылетели из головы.

Старик склонился над загнанным в ловушку ребёнком и снисходительно кивнул. Видно страх - не то, что было ему от Здебора нужно. Он сделал плавный шаг в сторону, и указал пальцем туда, откуда явился. Туман, по одному лишь мановению его руки, расступился узким коридором, и обнажил другой берег. Там, среди валунов и коряг, проглядывались высокая отвесная скала и крупная плита у её подножия, с широким очерченным кругом "пробки" посередине. Дольмен! Явно нетронутый, и куда крупнее иных, в родовой роще. Но зачем Вышута решил указать его Здебору? Хочет, чтобы он туда добрался? Воеводич сглотнул и испуганно покосился на духа, не решаясь подать голоса. Тот же отступил к воде, и, всё так же улыбаясь, шагнул в реку, да двинулся к дольмену, затворив за собою туманную завесу.

Какое-то время ноги не хотели слушаться Здебора. Он хотел бежать без оглядки, но не мог. А когда оцепенение его прошло, он, наконец, бросился наутёк. О походе вдоль реки к переправе не шло уже и речи. Он нёсся прочь, пока не стихло журчание Ярха, а туман не рассеялся, и позволил себе перевести дух лишь тогда, когда услышал лай ищеек и крики разыскивающих его егерей.

С тех пор прошло много лет, но первая охота ярко отпечаталась в памяти Здебора. Он никому не сказал тогда о случившемся. Ни брату, ни отцу, ни матери. Однако и в себе эту тайну держать долго ему не пришлось. И недели не прошло, как в воеводство пришёл один старик, назвавшийся Вацлавом. Сгорбленный, сморщенный как сухая груша, и бледный, точно поганка. Он попросил крова, а взамен обязался дать единственное, что у него осталось: знания. Казимир, поначалу, собирался прогнать доходягу, больно уж неважным он казался. Но Вацлав своё дело знал, и сумел-таки убедить воеводу. Он стал обучать сыновей Казимира грамоте, письму, и, казалось, знал всё о каждом закоулке острова.

Тягу Здебора к знаниям о дольменах Вацлав подметил быстро, и воеводич, не в силах больше терпеть, ему открылся. Старик слушал историю о духе в тумане со снисходительной улыбкой, считая её буйным детским воображением. Мало ли что могло привидеться потерявшемуся в лесу мальчишке, что едва не попрощался с жизнью! У страха глаза велики. Однако сам дольмен, если он и впрямь существовал, Вацлаву был интересен.

Учитель открылся Здебору в ответ. Оказалось, отыскать нетронутый дольмен для Вацлава было делом всей жизни. Здебор рос и всё чаще мечтал о том, чтобы увидеть его вновь и подобраться поближе. Понять, для чего дух Вышуты звал его туда. Однако Вацлав, до поры до времени, предостерегал воеводича от поисков. Ведь не имея сил и должной сноровки, путь по мокрым скользким скалам - верная погибель. Случись чего с сыном Казимира – и старику не сносить седой головы.

Вацлав всегда мог найти нужные слова, чтобы остудить юный пыл. Чудно было видеть, как своенравный воеводич, что бывало, не слушался и родного отца, старику не перечил. Многие годы, вплоть до этого лета, он не совался к скале у реки. И всё же однажды Вацлав, должно быть почуяв приближение своего конца, поддержал его стремление.

В те дни выдалась необычная жара. Ярх заметно обмелел, оголив доселе скрытые под водами уступы, и Здебор решил, что сама Искра дала ему знак. Не без труда, но он смог, наконец, добраться к дольмену. Воеводич оказался на небольшом галечном пятачке, перед той самой отвесной скалой, зелёной от мха, и с восторгом смотрел на цель многих лет.

Здебору пришлось изрядно попотеть, прежде чем удалось отворить вековой замок, но в конце концов воздух вокруг тяжёлой пробки зашипел, она рухнула на голые камни, прокатилась к воде, и навсегда канула в Ярх. А перед сыном Казимира открылась пустота, не видевшая света сотни лет. Смрад, затхлость и сырость - вот и вся его встреча. Не веря своим глазам, он отыскал крепкий обломок ветви, обернул заготовленной промасленной паклей и несколько раз чиркнул кресалом. Сунул разгоревшийся пламенник внутрь и заглянул следом - ничего. Только мелкие рачки на каменном полу и жирные слизни на стенах. От дурного запаха у него стала кругом идти голова, и на этом долгожданная встреча с дольменом была окончена. Возвратился Здебор к учителю со странным чувством разочарования в своей правоте. Мечта последних лет оказалась, в прямом смысле, пустышкой.

Вдруг Здебора из воспоминаний вырвали вспорхнувшие в роще птицы. Он открыл глаза и съёжился от внезапно пробравшего его холода. Как быстро стемнело! Низкая дымка уже поползла над рекой, а на небосводе зажигались всё новые звёзды. Позади, со стороны погоста, послышались голоса. Здебор осторожно выглянул из-за дерева. Огни ламп перелетали туда-сюда по бровке высокого холма, перед тёмной полосой ив. Знакомый голос отдал приказ, и огоньки, разделившись, быстро поползли к реке. Лишь один из них остался на месте.

— Зде-е-е-бо-о-о-р!

Крик с холма пронёсся над рекой и встревожил уток на другом берегу. Воеводич отвернулся и вжал голову в плечи. Лугор. Как же назойлив был это Лугор! Искра дала ему невероятный подарок - позволила явиться на свет на считанные часы раньше Здебора. И, казалось, с самых пелёнок он считал своим неотъёмным правом поучать "младшего" брата. Конечно, Лугор часто говорил по делу, и по словам отца "не витал в облаках", как Здебор, но в последнее время опека брата становилась невыносимой.

Немного выждав, искомый воеводич вновь выглянул из укрытия. Огонь лампы брата оставался на месте. Перекличка егерей доносилась откуда-то издали. Здебор выдохнул. Даст Искра, в этот раз они ничего не найдут, и тогда...

— Живой, значит! - вдруг послышалось сзади.

Здебор вздрогнул, точно кот от внезапного шороха, и обернулся. На корнях, сложив руки на груди, стоял брат. Даже в сумерках чувствовался его беззлобный, но осуждающий взгляд серых глаз.

— Я всегда тебя найду, как ни прячься! - он поднял подбородок, — Сколько ещё это будет продолжаться? Отец волнуется, матушка места себе не находит, а ты сидишь, как ни в чём не бывало? Не стыдно тебе? Ничего, отец порядку тебя научит. Ну, чего молчишь? Язык отсох?

Лугор говорил строго, но Здебор хорошо знал брата. Тот, несмотря на поганую привычку давать наставления там, где не просят, зла Здебору, конечно же, не желал. Пока что.

Младший махнул рукой.

— Я жив и здоров, чего со мной здесь сделается? - нервно ответил он. — Заняться больше нечем, как меня всей оравой искать?

— Не будь ты моим братом, я бы тебе ещё и всыпал за слёзы, которые сегодня лила наша мать. По тебе, дурья твоя башка! Отец установил порядок, ты должен его соблюдать!

Здебор фыркнул.

— Порядок. Вечно ты о нём. - он вздохнул и посмотрел на небо. — Вот скажи, у звёзд есть порядок?

Лугор окинул взглядом искристый небосвод и опустил озадаченный взор на брата, а затем, вскинул брови.

— Ты о созвездиях? В них как раз никакого порядка нет. Их придумали люди. Звезды на небе - что просыпанный горох. Как и мысли в твоей башке, - улыбнулся он. — Опять что-то из белиберды Вацлава?

Здебор улыбнулся краешком губ в ответ.

— Вот. Чего стоит порядок, если каждый может придумать свой? Хоть сейчас я могу провести с дюжину новых линий, - он провёл пальцем по воздухе, соединив несколько ярких звёзд. — Звездам на мой порядок плевать. Но хоть и как просыпанный горох - каждый день они на своем месте. Знать, где твоё место - это ли не истинный порядок?

Лугор задумчиво насупился, расцепил руки и спрыгнул с корня на землю. Он присел рядом с братом и вместе с ним вновь посмотрел на небо.

— Наше место точно не здесь, - притопнул он. — Оно рядом с отцом и матерью.

— А может, оно только твоё? - осторожно спросил Здебор. — Может, мне не стоит его попусту занимать?

Лугор внимательно посмотрел на брата, помедлил пару мгновений, и спросил:

— Это из-за твоих снов? Ты, как стал их видеть, начал меня сторониться, так ведь? И ни разу за столько времени не рассказал мне, что же я такого там сотворил! Может сейчас самое время?

Здебор покачал головой.

— Нет.

— Мой тебе совет: гони эту глупость из головы! Вот что тебе действительно стоит делать.

Но Здебор не унимался.

— Может, мне своё место ещё предстоит отыскать? Где-то не здесь...

— Ты от меня сбежать хочешь? - ухмыльнулся Лугор. — Но я ведь всегда...

— ... тебя найду, - с улыбкой договорил Здебор, но тут же посерьёзнел. — Не знаю. Может и так.

Братья замолчали. Оклик одного из егерей прозвучал совсем рядом, но огонь его лампы вскоре удалился и исчез за крупными валунами.

— А хочешь, - вдруг предложил Лугор, — Я останусь здесь, с тобой?

Здебор недоверчиво покосился на брата. Отступать от "порядка" никогда не было в его правилах.

— Ещё чего, - фыркнул он. — Это за мной отец отправил дюжину егерей. Пропадёшь ты - и на поиски уйдёт всё воеводство.

Лугор сдержанно усмехнулся и приобнял брата за напряжённые плечи.

— Зря ты так. Отец наказал не говорить, но раз уж я вызвался нарушить порядок... - вкрадчиво понизил он голос.

Здебор заинтересованно навострил уши.

— И что же?

— Мы ждем гостя. Завтра к нам должен прибыть сам Осмомысл.

Лугор отодвинулся, чтобы оценить удивление, на которое рассчитывал после своей вести, но Здебор лишь поднял бровь и, казалось, выглядел разочарованным.

— Великий Лекарь Осмомы...

— Я понял о ком ты, - заволновался Здебор. — Выходит отец точно считает, что я тронулся умом... И ты тоже?

Здебор поднялся, за ним последовал и Лугор.

— Святая Искра, конечно нет! Но... Помощь лекаря тебе не помешает. - он коснулся братского плеча и с сочувствием заглянул тому в глаза. — Ты давно уже крепко не спал. Глядишь, он знает нужный отвар, или придумает, как избавить тебя от этой напасти. Иначе так и до настоящей беды недолго. Да и, - Лугор вновь заговорил чуть тише, — страхи матушки тоже никто кроме него не развеет. Отец, если уж на то пошло, не только о тебе, но и о ней печётся.

Здебор виновато улыбнулся и кивнул. В самом деле, не один он страдал от недавно охватившего его недуга. Он вдруг почувствовал себя глупым, капризным мальчишкой, который давно должен был перерасти этот порок.

Лугор запрыгнул на корень и подал брату руку.

— Не будь строптивцем, идём! Хотя бы ради неё.

Лугор снял с пояса сигнальный рог и протрубил сбор. Братья направились к огню на холме.

— А помнишь Ясну? Дочку Осмомысла?

Здебор неуверенно кивнул.

— Смутно. Она тоже приедет?

— А чего нет, - пожал Лугор плечами. — Давно я её не видел. Лет пять уже.

— А я, должно быть, все десять, - вздохнул Здебор. Отец давно не брал его в столицу, зовя на важные дела только старшего сына.

Вновь между братьями повисло неловкое молчание.

— Говорят, с детства до наших лет девки сильно меняются, - вновь нашёлся Лугор.

— Интересно, какой она стала.

— Вот, завтра и поглядим, - хлопнул брат Здебора по плечу.

Егери собрались вокруг воеводичей кругом, и, получив приказ, двинулись через рощу к хоромам.

3

Ещё не зарделась утренняя заря, а во дворе воеводы всякий уже был при деле. Рыбаки принесли свежий улов, разложили своё добро на сдвинутых столах, назвали цену, и выжидательно уставились на кухаря. Тот, не спеша, осматривал трепыхающийся товар и что-то говорил следовавшему за ним со счётами в руках семилетке. Малец проворно щёлкал костяшками и показывал итог старшему, а тот лишь кривился, видно не укладываясь в отпущенную ему стряпчим сумму. Освободившиеся от торга рыболовы сидели рядом, на завалинке. Они потягивали курево, с ехидством судачили об оставшихся, да громко кашляли и харкали под ноги. Бабы, что мели двор, на то бранились, а кухарь бранил их, чтоб махали метёлками подальше от рыбы. Все при дворе воеводы, от спешки, были сами не свои.

Вот у соседней с кухней хижиной, соединённой с ней низким переходом, отворилась дверь. Из вывалившегося наружу облака показались сперва пышные чресла кухарки Варвары, а затем гора котелков и другой посуды в её руках, которую она тут же, с тяжелым грохотом, поставила на стол у двери. Варвара утёрла блестящий испариной лоб фартуком и с усталой улыбкой кивнула рыбакам.

Вдруг в дверях показался младший сын Варвары, лет пяти. Что-то лопоча и размахивая связкой крупного чеснока перед носом, он срочно позвал её за собой. Это, видно, матери не понравилось. Она тут же схватила ребёнка за ухо и повела его, пищащего, внутрь, громко хлопнув дверью.

Повсюду, во дворе, в палатах, в конюшне и даже в самом захудалом хлеву хлопотала прислуга - наводили порядок к приезду важного гостя. За всей этой суматохой, опираясь на мокрые от росы резные перила, наблюдал из своих покоев Здебор.

Гость действительно был очень важен. Не абы кто едет - царедворец! Лекарь самого царя Вышеслава, и, - что для каждого во дворе было важнее прочего, - побратим воеводы Казимира. В последний год, говорят, много забот выпало на его голову, а он-таки нашёл время проведать старого друга. И пусть речь в грядущей встрече должна была зайти о вопросах государственных, воеводича не покидало неловкое чувство, словно Осмомысла выдернули из Ляговиц только ради его, Здебора, дурацких снов.

Здебор обернулся и с неприязнью посмотрел на письменный стол в углу покоев. Догоравшая лучина ещё освещала разбросанные листки изрисованной жёлтой бумаги. С тех самых пор, как он открыл злополучный дольмен, прошло уже два... или три? Да, три месяца бессонных ночей. Здебор мог уснуть, но сам не позволял себе этого, зная, что его ждёт, стоит лишь сомкнуть глаза. Однако время от времени он давал слабину, а потом с криком просыпался в холодном поту от мучительно похожих на явь кошмаров.

Местные знахари лишь разводили руками. "Дурные пары", коими Здебор, должно быть, надышался внутри затхлого дольмена - вот и всё, что было среди их предположений. Никакие отвары, корешки и примочки не помогали - только добавляли всяческих мелких страданий вроде сыпи да ломоты. Казимир злился, но не гнал "рвачей" лишь по той причине, что те могли растрепать по округе о том, что с его сыном творится что-то неладное.

Иной взгляд был у старика Вацлава. Тот говорил: "Всему виной не оправдавшиеся надежды воеводича, что столько лет подпитывали его интерес и ни к чему не привели". Учитель, конечно, справиться с недугом был не в силах, однако кое-чем бремя Здебора облегчить сумел. Рисунки - совет, который помогал несчастному каждое утро приводить думы в порядок. Поначалу выходило скверно, однако утро за утром давало свои плоды, и Здебор, не так давно, даже пошутил, что того и гляди станет неплохим парсунщиком.

Так или иначе, решения не было ни у кого. Оттого в душе Здебора, в ожидании лекаря, теплилась надежда. А ещё его грела мысль, что он никогда не оставался со своим недугом один на один. Взять хотя бы Вацлава с его историями об острове. Они никогда не повторялись! Порой воеводич даже думал, что он их выдумывал на ходу, и пытался подловить того, задавая каверзные вопросы, но Вацлав всегда находился и умел увлечь ученика в нужное русло. Одна беда с ним была - дремучая старость. В последнее время учитель стал совсем уж слаб. Бывало, закроется в своей захудалой лачуге на краю двора, рядом с разваленным дольменом, и не отпирает от зари до зари - спит крепким сном. Не раз уже Здебор волновался, хорошо понимая, что когда-нибудь учитель запрёт дверь в последний раз. Ещё и Казимир добавлял тревог - как узнал, с чего начался сыновий недуг, так решил Вацлава выгнать взашей. Однако видя, как тот умело дарит Здебору покой, передумал. До приезда Осмомысла.

Но не один лишь старик поддерживал воеводича. Лугор, несмотря на то, что беспрекословно следовал слову отца, всегда старался понять Здебора и поднять угнетённому брату настрой. Когда меткой шуткой, а когда верховой прогулкой или боем на саблях. Не знал он, что некогда убиравший с лица Здебора кручину лязг, теперь его пугал. Во снах, что не давали младшему воеводичу покоя, и Лугору было место. Особое и страшное. Такое, что он не решался доверить даже чернилам. И всё же, когда Лугора не было рядом, Здебор мысленно благодарил его за эти попытки. Вот и сейчас, вспомнив вчерашний разговор с братом, он тепло улыбнулся и подошёл к столу, чтобы сменить лучину.

Вдруг в дверь покоев легко, но бодро постучали. Здебор узнал девичью руку.

— Заходи, - позволил он.

Створка отворилась, на пороге показалась девушка, немногим младше воеводича. Её чёрные волосы, собранные в толстую косу, были перекинуты через плечо и хорошо заметны на белом фартуке даже в сумерках. В руках она держала деревянный поднос с широким парующим блюдцем, которое с каждым мгновением наполняло воздух вокруг ароматом облепихового отвара. Она с поклоном шагнула к столу, но Здебор тут же остановил её, да так резко, что часть варева выплеснулось за края плошки.

— Обожди, - вмахнул он рукой и оказавшись в два шага перед ней, смахнул труды утренних художеств на пол.

— Прости, Вашмость. - опустила она взгляд. — Утро зябкое. В такую пору не помешает...

Здебор кивнул, а она тут же, вжав голову, опустила поднос на стол и поспешила отойти. И пусть в потёмках ничего не было видно, но она всё равно, украдкой, с любопытством оглядела бумаги на полу.

— Успеваете? Аника!

Аника дёрнулась и подняла испуганный взгляд, будто её поймали за чем-то постыдным. Впрочем Здебор, показывая кому-либо свои рисунки, и впрямь ощущал себя чуть ли не нагим. Больно уж это было личным.

— Вашмость? - переспросила она.

— К приезду Осмомысла, говорю, управитесь?

— Управимся, Вашмость! Воевода-батюшка спуску нам не даёт...

— А что Вацлав? Видала его сегодня? А вчера?

Она лишь качала головой. Здебор отмахнулся.

— Ступай.

Аника удалилась, оставив сына Казимира наедине с отваром. Здебор опустился на стул, поднял с пола один из листков. Недолго рассмотрев, он зло его скомкал, чтобы мгновением позже бросить к ногам.

...

Тень гномона давно перевалила за полдень. Воевода, облачённый в темный кафтан с накинутой поверх белой ферязью, расхаживал у ворот и нервно сжимал в руках меховую шапку. Время от времени он замирал, поднимал седую бровь над уцелевшим глазом и прислушивался, поглядывая на рощу. Туда, где в золотых ивах утопала дорога на Ляговицы.

Осмомысл, что помимо несчётных заслуг перед царем, славился ещё и тем, что любое дело выполнял в срок, никак не показывался. Что-то в душе воеводы ёкало, не давало покоя. То ли сказывался сыновий недуг, то ли переживания ждущей в тереме Мирославы. То ли было ещё нечто неуловимое. Ему казалось, будто вот-вот должно случиться что-то паршивое. Точно в дни былых походов, когда он за версту чуял ждущую его засаду. Казимир никогда в таких вопросах не ошибался. Одни звали это чуйкой, другие опытом. И хотя на тракте и в окрестностях, со слов егерей, не осталось ни одного лиходея, Казимир всё же отправил несколько проверенных человек навстречу. На всякий случай.

Воевода подошёл к колодцу у ворот, крупными ладонями зачерпнул прохладной воды из кадушки и плеснул на лицо. Он облокотился о растресканный ворот и взглянул на своё подрагивающее в воде отражение. Покрытый рытвинами глубоких морщин лоб, пустая глазница, колышущиеся на ветру космы и седая борода. Казимир поджал нижнюю губу. Постарел. И куда девался тот молодой красавец? А ведь именно потеря глаза связала когда-то юных Казимира и Осмомысла. Воевода нередко вспоминал тот день. И сейчас, в бликах всё ещё неспокойной воды, он словно вновь оказался там. На поле брани, на Большой земле.

Много лет назад, когда Казимиру было примерно столько же, сколько сейчас его сыновьям, он с отцом отправился громить степняков. Говорят, с того похода началась истинная слава царя Вышеслава, как собирателя земель. Но что до самого Казимира? Его, как единственного наследника, отец Вышута берёг и всегда держал подле себя, в ставке. Советы военачальников, приказы темникам и наблюдение с высокого холма - не того желало в те дни юное сердце. Горячая кровь бурлила в жилах воеводича дольше, чем следовало.

Последней каплей стали краем уха услышанные Казимиром среди царских гридников насмешки. Дескать, тяжелее своего хрена, воеводский сынок ничего не держал. Да и, мол, сомнительно, что у него в штанах вообще что-то имеется. Ох, как тогда вскипел сын Вышуты! И хоть норовом Казимир был сызмальства вспыльчив, но ума не позорить отца грызнёй в ставке ему тогда достало. Вышуте о пустобрехах он жаловаться не стал.

Вместо расправы, Казимир в отцовский шатёр не явился. Он взял коня, да ринулся в самую гущу бушевавшего в тот час сражения. Кочевники падали под его ударами один за другим. Многие ратники, из тех, кто едва тогда не дрогнули, вновь приободрились. Битва захватила его. Однако ярость часто ходит рука об руку с неосмотрительностью. Богатая сбруя и дорогие доспехи очень скоро привлекли внимание не только соратников. Степняки быстро сообразили что к чему, и вскоре крюками стащили впавшего в раж юного воина с коня. Тот рухнул на пыльную истоптанную землю. Тут же они, точно шакалы, стали окружать добычу и оттеснять от Казимира рвущихся на подмогу товарищей.

Один из врагов, кочевой десятник, с кривой безобразной улыбкой на грязном от пыли и пота лице, сделал пару показательных взмахов саблей и пошёл Казимиру навстречу. Двое его прихвостней пытались помочь, но сын Вышуты был слишком уж нелёгкой добычей. Быстрые и чёткие удары клинка оборвали их жизни. Столь скорая гибель заставила их соплеменников держаться в стороне. Часть их взялась за луки, а у десятника это вызвало лишь смех, будто тот только что не людей лишился, а услыхал острую шутку.

Главарь кинулся на Казимира и стал бить резко и напористо. Сыну Вышуты же оставалось разве что с трудом за ним поспевать. В какой-то момент кочевник изловчился и выбил палаш из руки воеводича. Но Казимир не растерялся. Он вовремя вынул из-за пояса кинжал и увернулся от опасного удара. Сделав шаг навстречу, он вогнал клинок в неприкрытую ложбинку меж ключицей и шеей врага.

Десятник взревел, точно раненый тур, по его обветренным губам на курчавую бороду брызнула тёмная кровь. Лучники натянули тетивы и пустили стрелы, почти все из которых собрал обмякший "щит" Казимира. Одна из стрел таки угодила воеводичу в ногу и застряла в кости. Он упал, а тело вцепившегося в него степняка рухнуло сверху. Не теряя времени, один из окруживших, с пикой в руках, подбежал и замахнулся, метя прямо в голову. Выкупа за Казимира никто уже требовать не желал.

Резкий удар, казалось, не оставил бы шансов. Однако Казимир успел прикрыть лицо рукой. Наконечник пики скользнул по наручи и отскочил чуть в сторону, в левый глаз. Ужасная острая боль молнией прошила каждую пядь его тела. Он не сдерживался, кричал от сильнейшей муки и чувствовал, как горячая липкая кровь покрывала щеку. Сын Вышуты успел лишь дёрнуться и сняться с острия, прежде чем всё вокруг для него померкло.

Очнулся раненый воеводич только на следующий день и тут же взвыл от рези где-то внутри головы. Его трясло от озноба, а сил едва хватило, чтобы дрожащей рукой нащупать мокрую повязку на ничего не видящем глазу. Боль давила всё сильнее, на пальцах остались следы свежей крови. Казимир тяжело застонал. От жгущей раны и досады. К нему тут же приблизился зеленоглазый юноша с худым длинным лицом и рыжими волосами. Он взял откуда-то поблизости глиняный горшочек, зачерпнул деревянной ложкой кашицу "с горкой" и поднёс Казимиру к губам, коротко сказав:

— Жуй!

Содержимое было неприглядным. Сочные коричневые и зеленые волокна пахли древом и горчили даже на нюх.

— Это кора ивы. Жуй. Она снимет боль. Глотай только слюну и постарайся не смотреть по сторонам.

— Мой глаз...

— Его не вернуть, - оборвал все надежды юноша. — Поэтому не верти уцелевшим, иначе боль станет только сильнее. А сейчас лежи и отдыхай. Я вернусь и сменю повязку.

Стоны раненых вокруг наполняли воздух полевой лечебницы. В какой-то момент гул стал невыносимо ровным и тяжёлым. Он будто сдавливал голову одноглазому воеводичу, силой смыкал его веко. Голова пошла кругом. Казимир потерял счёт времени и снова забылся сном.

Во второй раз в чувства Казимира привёл голос отца поблизости. Воевода кого-то громко отчитывал, грозил разжалованием, даже казнью. Однако были и слова благодарности. Как узнал воеводич позже, тот рыжий юноша - сын костоправа из Ляговиц, земляк по имени Осмомысл. С благословения отца он с дружиной Вышуты отправился по зову царя на Большую землю не убивать, но спасать. Именно он сумел вынести раненого Казимира с поля брани. Уберёг его от смерти и поймал удачу за хвост - заручился дружбой с воеводским сыном.

С тех пор, при покровительстве рода Вран, Осмомысл сперва обучился врачеванию в столице, а после, благодаря неоспоримому таланту, стал лечить всё более знатных сановников. Так, к зрелым годам, он добрался до самого царя, став первым над врачеванием в державе. Здесь же, на своей малой Родине, в Ляговицах, он основал лечебницу и аптечный дом. Сам великий лекарь на Каменном появлялся редко, порой люди при лечебнице приходили на службу и уходили, так ни разу его и не повидав. А хозяйкой над всем он оставил Ясну - свою подросшую дочь. Та, говорили, дела управить умела не хуже, чем её покойная матушка.

От того, что явление Осмомысла было делом необычайно редким, становилось ясно, что он вернулся по важному вопросу. И в воеводство он едет по нему же. Из коротких сообщений Казимир понял лишь то, что Великий лекарь бумаге и гонцам не доверился, но в грядущем деле воевода должен был сыграть не последнюю роль.

Казимир вновь прислушался. Что же это? Словно топот копыт прерывисто доносился из-за золотистой рощи. Скакали быстро, но на крупный отряд похоже не было. Будто в подтверждение его догадки, с помоста над воротами закричал дозорный.

— Едут!

И верно, через несколько мгновений из пролеска, поднимая пыль и разгоняя в стороны барахтавшихся в ней воробьёв, появились три всадника на вороных лошадях. Позади - два "красных кафтана" Часлава, а перед ними - наездник, одетый в белый охабень с красными разговорами. Одной рукой он держал поводья, а другой придерживал невысокую шапку на меху.

Воевода облегчённо выдохнул, стоило ему узнать Осмомысла. Вскоре гости остановились прямо у ворот. Тут же, словно из-за спины Казимира, появились стременные и приняли лошадей. Следовавшие с Осмомыслом воины низко поклонились хозяину. Лекарь снял шапку, прижал к груди и, расплывшись в широкой улыбке, направился прямо к нему в объятия.

— Ну здравствуй, добрый друг! - воскликнул воевода, и похлопал того по спине. — Как же я рад тебя видеть!

— Обоюдно, друг! Обоюдно.

— Однако... - отстранился воевода и нахмурился. — Сам-то ты здоров? Выглядишь неважно. Бледный... А легкий-то, как пушинка! - слегка стукнул он товарища по плечу.

Старый друг вздохнул.

— Увы. Есть напасти, что даже Осмомысл излечить не в силах.

Лицо воеводы потеряло всякую радость.

— Что за напасть?

— А, - махнул лекарь. — Покуда человек способен переплыть море и держаться в седле - разве может быть с ним что-то серьёзное?

Казимир согласился.

— Пожалуй, что так. Но почему вас всего трое? Где остальные? Повстречались ли тебе мои люди?

— А как же, - улыбнулся Осмомысл. — У колымаги сломалось колесо, да она завалилась на обочину. Они вызвались помочь, храни их Искра. А я уж поспешил к тебе.

— И всего двух с собой взял!

— А чего мне на этой земле будет? Твои люди сказали - бояться нечего. - Осмомысл вдруг сбавил тон. — Я и тех, - кивнул он через плечо, — тоже бы назад отослал.

Казимир с пониманием кивнул. Никому не захочется иметь в охране чужих людей, пусть и зятевых, когда свои на подходе. Особенно если за самим зятем нужен глаз да глаз.

— Что же, проходи! - он широким жестом указал во двор. — Всегда рады!

Со времени последнего приезда Осмомысла в воеводство, подворье не сильно изменилось. Каменное основание терема подбелили совсем недавно - подойди он ближе, и точно почуял бы запах свежей пушонки. Амбары, выстроенные ещё при Вышуте, стояли всё там же, пусть и слегка покосившись. Разве что у стен появилось несколько новых домишек дворовых слуг. А у слуг этих народились дети. Бросив игру в городки ещё по сигналу дозорного, они осторожно глядели из-за мамкиных подолов на великого лекаря. Собрался весь двор - от стряпчего до холопа, и никто не смел даже шептаться - все застыли, словно к ним наведался сам царь Вышеслав.

Однако тишины во дворе не было. Домашняя скотина как с ума сошла. Свиньи визжали, собаки брехали, гуси били крыльями и шипели. Лошади, которых взялись отвести в конюшню стременные, вырывались и ржали как оголтелые. Вот из конюшни показался скакун Осмомысла. Пара конюхов безуспешно пытались с ним совладать, но он и слушать не хотел - лишь норовил вырваться и убежать прочь. Они виновато глядели на воеводу и его гостя, предчувствуя Казимиров гнев.

Осмомысл лёгкой, почти летучей походкой, направился к ним. Он протянул руку к морде вороного, и тот вдруг смиренно опустил голову. Конюхи переглянулись, виновато ссутулились и увели коня. Словно по немому приказу утихла и остальная живность. На лицах собравшихся, как и на челе воеводы, заиграли восторженные взгляды.

— Еще отец мой сказал, что ты Искрой поцелованный! - воскликнул Казимир. — Животина - и та под твоей рукой обретает покой!

Народ закивал и наконец решился пошушукаться. В словах Казимира звучала не столь похвала, сколь надежда на то, что и со Здебором выйдет так же просто. Он никогда не верил в чудеса, но сейчас на них уповал.

Вдруг на глаза воеводе попалась Варвара. Вместо не спавшей ночь Мирославы, именно ей он поручил привечать Осмомысла. В белом сарафане, с кумачевым кокошником на голове, она держала в руках поднос с караваем и нерешительно поглядывала на Казимира, мол, "Можно ли идти?". Тот едва заметно кивнул и она направилась к гостю.

Каравай был что надо: румяные узоры, словно резьба на хозяйских хоромах, покрывали его образами сказочных птиц с пышными хвостами, оставляя лишь маленькую лунку в центре, занятую солонкой. Варвара поклонилась, выдохнула, и радостно проговорила:

— Хлеб да соль!

Улыбка на лице Варвары и у остальных уже через мгновение сменилась волнением. Осмомыслу стало дурно на глазах. Ноги его подкосились, и если бы Казимир вовремя не подхватил, тот упал бы на землю. К лекарю поспешили и приставленные к нему воины Часлава.

— Добро, - успокоил целитель. — Это слабость после долгого пути. На Большой земле совсем отвык от родной, - слабо улыбнулся он.

Воевода приказал дворовым расходиться.

— Убери, живо! - процедил он кухарке и та спешно удалилась с так и не тронутым хлебом.

— Мне уже лучше. Пойду сам, - заверил Осмомысл.

Вместе они отошли к ещё не накрытым к вечернему празднеству столам и присели на лавку.

— Велю приготовить покои. Сперва отдохни. А затем уже займёмся... делами.

Воевода не смог подобрать лучшего слова. Он сам себе не дал бы ответа, что именно под ним скрыл. Державные вопросы ли, или сыновий недуг.

Осмомысл верно понял его заминку.

— Послушай, - заговорил он вполголоса. — Я многое повидал, уж поверь. И вопрос со Здебором я хочу решить в первую очередь. Не делай выводов на основе страхов. Как отец я тебя хорошо понимаю.

— Мирослава места себе не...

— И её я понимаю, - остановил лекарь. — Всякий родитель печётся о своём чаде. Я сделаю всё, чтобы Здебор справился.

Казимир глубоко вздохнул и осунулся.

— Если он лишится рассудка, я... не знаю, что я сделаю. Разнесу в пух и прах ту каменную глыбу, а под её обломками похороню запудрившего ему мозги Вацлава. - воевода заскрипел зубами и потёр тяжёлый, словно камень, кулак. — Или просто замурую его в дольмене. Пусть подыхает без еды и воды, - хлопнул он по столу.

Осмомысл ответил загадочной полуулыбкой.

— Думаешь смешно выйдет? - насупился Казимир.

— Думаю, что всё обойдётся. Но, - поднял указательный палец Осмомысл, - нужно быть готовым ко всему. Даже у царской четы есть с этим сложности. Однако же случай царевича куда сложнее, а помочь понемногу ему удается.

Казимир хорошо знал о безумии, одолевшем царского сына. Но это его вовсе не утешало. И всё же, понимая, что на его беде свет клином не сошёлся, говорить об этом сейчас он не желал.

— Всякий родитель печётся о своем чаде..., - повторил он за Осмомыслом. – У Вышеслава их тоже двое. Царевич и держава. И оба в беде. В письме ты обмолвился, что никому не доверяешь, кроме...

Осмомысл огляделся.

— В каком письме?

Угрюмый воевода наконец улыбнулся.

— Ты это дело бросай, - потряс он пальцем. — Тут у нас не царские палаты. Слухачей нет. Идём. Позже всё растолкуешь.

4

День близился к концу. Темнело рано, и вечерю Казимира и Осмомысла решено было обставить в трапезной, дабы обсудить всё без лишних ушей. Отпустили даже слуг, и те охотно удалились во двор, где простому люду воевода дозволил вволю погулять. Хозяин хоро́м сидел во главе крепкого длинного стола, укрытого белой скатертью, а гость - по правую руку, рядом.

Уж Варвара с девками постарались на славу! Всего на столе было в достатке: горячее мясо и холодная медовуха, кислая капуста и сладкие коврижки, мягкий хлеб и крепкое вино. На последнее Казимир налегал с особым усердием, запивая им жареную осетрину. Осмомысл же, в сердцах извиняясь, от угощений отказывался. Дурно себя чувствовал.

Казимира, поначалу, отказ огорчал. Даже, в какой-то мере обижал, будто он сам со всей стряпней со вторых петухов возился. Но, после пары чарок ежевичного, лицо его побагровело, а настрой заметно улучшился. Меж серьёзных речей он постоянно норовил вспомнить что-то занятное из их с Осмомыслом общего прошлого, и даже неведомо куда вновь запропастившийся Здебор на сей раз не так сильно его гневал.

За день они успели обсудить многое. Друг из-за моря подтвердил тревожные слухи: царь Вышеслав был слаб и вот-вот готовился отдать Искре душу. Долгие лета старого правителя подходили к концу, но у царевича Болеслава не было никакой тяги к мирскому - всё больше думами, речами и делами походил он на юродивого. А юродивый на троне - верная погибель державе.

В столице шептались, мол, Болеслава травили бояре - дабы смиренным он был и послушным. В стороне от такого беззакония, если оно имелось, Осмомысл остаться, понятное дело, никак не мог. Порой ему удавалось вернуть царевича "к миру". Случалось, что престолонаследник будто просыпался от крепкого сна, начинал заниматься вопросами государства, дознавать бояр и наместников об их делах, да только хватало того просветления не надолго. Лекарь догадывался, что могло туманить Болеславу разум, но так и не смог выяснить, кому принадлежит рука отравителя.

В то же время, непредсказуемость будущего правителя беспокоила многих при дворе. Простой народ о грядущей смуте ещё и помыслить не мог, а прозорливые сановники уже решали как поступить, если вдруг царский венец останется без головы. И потирали лапки, точно мухи, слетевшиеся на мёд.

— Покуда Вышеслав жив, я остаюсь верен присяге, - твёрдо заявил Казимир. — А что до Болеслава... Ему суждено сменить Вышеслава – значит так тому и быть. Рядом с ним много бояр – умных и верных. Вместе с державой, уж как-нибудь, да управятся. Я его поддержу.

— А если трон займёт кто-то из бояр? – вкрадчиво поинтересовался Осмомысл. — Ведь никогда не угадаешь, как рассудит Искра и кому улыбнётся.

Воевода на мгновение застыл, обхватив кусок рыбы в руках зубами, и вопросительно посмотрел на друга.

— Кто-то из бояр? Ты что такое говоришь? Если кто на такое пойдёт – тому сразу голову долой!

Осмомысл, соглашаясь, кивнул.

— Твоя правда. Я думаю, что царевича травили. Даже подозреваю чем. Но не знаю кто оказался готов на это пойти. Может кто-то из тех, кого ты назвал умным и верным, а может и все они разом. Но, что точно, - род Вышеслава хотят пресечь.

Помедлив, Осмомысл продолжил:

— Скажу прямо: если при дворе начнётся неразбериха, то боярам будет не до дальних рубежей, в том числе и до Каменного. И если Часлав решит, что острову царская власть теперь в тягость, то на этих землях лишь ты и твои ратники смогут ему помешать.

Казимир недоверчиво покосился на друга.

— Думаешь, Ча́слав решится сбросить царское ярмо? Он же того и гляди твоим зятем станет. Вот и поговори с ним, образумь. Как отец с сыном.

— Часлав - честолюбивый. У него на всё есть свои взгляды, и не сказать, что дурные. Толковый. Он не помышляет ничего против владыки, но... - Осмомысл прищурился и бросил испытывающий взгляд на Казимира. — Но что, если? Сейчас Вышеслава волнует не то, что думает Часлав, или, что думаю я. Ему важно знать, что думают верные венцу люди. Он хочет увериться в том, как в случае чего, будешь действовать ты.

Казимир нахмурился и почесал седую бороду.

— Непросто, - воевода плеснул себе ещё вина из кувшина, после чего осушил новую чарку. — Непросто… - задумчиво проговорил он и двумя пальцами медленно вытер уголки рта.

Могло показаться, что на этом размышления подвыпившего Казимира закончились. Но прожевав очередной кусок и откусив ломоть хлеба, он, вдруг, внимательным взглядом посмотрел в глаза лекаря и хмыкнул.

— Ты что же, решил испытать мою верность государю? Ча́слава ведь Соколом кличут, так? А редко какой сокол свой клобучок* любит. Всё верно говоришь. С неблагонадёжными нужно быть осторожным, а с такими вот толковыми честолюбивцами - вдвойне. Насчёт бояр я так скажу: и нынешний царский род тоже бояре выбирали. Достойнейшего из себя избрали, и сейчас выберут, ежели род вдруг пресечется. Я их решению доверюсь, им там виднее, чем мне отсель, - Казимир стукнул ногтем по скатерти. — А Каменный – навеки часть Царства, ему я отделиться не дам, - решительно рассёк воевода ладонью воздух перед собой.

Осмомысл с почтением кивнул. Ответ Казимира его, видно, устраивал.

Дверь в трапезную приоткрылась. Хмельной взгляд Казимира скользнул по заглянувшей внутрь Анике.

— Ну, чего тебе? - буркнул он.

— Воеводичи, Вашмость.

— Проси.

Девка исчезла, а дверь широко распахнулась. Звуки раздолья снаружи стали громче. Лугор и Здебор прошли к отцу и с поклоном поприветствовали гостя. При виде Здебора Казимир потемнел лицом, точно готовясь отругать его, как малого мальчишку.

— Опять по берегу носило? Завтра же, - он пригрозил пальцем, — приставлю людей. Носа больше из двора не высунешь.

Здебор покачал головой.

— Вовсе нет, отец. Я сегодня весь день был у хором.

Воевода перевёл вопрошающий взгляд на Лугора.

— Всё так, - коротко ответил тот.

— А чего ж я тебя не видел, когда гостя всем двором встречали?

— Так ведь не меня одного. Лугора тоже не было, - поспешил оправдаться Здебор и тут же пожалел о сказанном.

Казимир захрипел и сжал кулаки.

— Потому что тебя, дурака, искать пошёл! - гаркнул он. — Ещё раз спрашиваю: чего к гостю не вышел?

Здебор опустил взгляд.

— Я был у избы Вацлава. Он так и не появился. Как бы с ним там чего не случилось...

— На кой он тебе? Может сдох уже старый пень. - Воевода вдруг злорадно оскалился. — Ты принюхивайся. Как душок пойдёт - велю сжечь лачугу вместе с ним. Ему лучше, если он кончится раньше моего терпения.

Казимир, довольный собственной хмельной остротой, встретился взглядом с Осмомыслом, но тот веселья не разделял. Здебору даже показалось, что лекарь смотрел на главу семейства с осуждением. И хоть воеводич видел Великого лекаря впервые за долгие годы, в глазах у того покоилось нечто до боли близкое и... родное, что само по себе располагало быть с ним открытым. "Вот у кого уж точно есть ключи от человеческих душ", - подумал тогда Здебор.

— Ладно, - махнул воевода. — Одно дело мы сделали. Теперь другое. Неси свои парсуны, покажи гостю. Будем думать, как твои мозги обратно вправить.

Осмомысл придвинулся к воеводе.

— Позволь не здесь, - осторожно попросил он. — Когда больна душа - тем лучше, чем меньше народа вокруг. Каждая мелочь в этом деле важна, и потому говорить нужно открыто, без стеснения. Наедине. Мы можем пройти в его покои?

Казимир недовольно кивнул.

— Отведи, - указал он Здебору и наполнив чарку вином до краёв протянул её Лугору, пригласив за трапезу.

…

Вырезанные в скале проступи едва выныривают из темноты - их слабо освещают редкие синие камешки, рассеянные по поверхности пещеры. Здебор помнит каждую ступень. Шершавые и влажные. Он в спешке ведёт по ним выставленной вперёд ладонью и движется вверх. С сотню раз уже он пробегал это место, но как и прежде спотыкается на последней уступе.

Не властный над своими движениями, он падает на холодный пол. Сталь звенит о камень. То сабля, которую он от неожиданности роняет во тьму перед собой. Здебор исступленно шарит вокруг. Клинок, либо его утрата, вот-вот решат его судьбу. Он знает, где искать, но руки не слушаются его и всё время оказываются не там. Без толку.

Вдруг рядом появляются две фигуры. Мужи, коих Здебор ни за что не смог бы представить по одну сторону: коренастый сабал и более походивший на заморца сигур. Дикари не враждуют. Вместо того, оба пытаются помочь Здебору подняться.

— Я ищу саблю! - кричит воеводич и нервно одёргивает руку.

Сигур не теряется. Он вертит головой по сторонам и отламывает кончик острого высокого натёка. Хруст, замах, и... скопление синих каменьев на своде разбивается в дребезги, осыпаясь на пол искрящимся градом. Неподалёку звякнул и блеснул огоньками начищенный металл.

Не проходит и мгновения, как рукоять оказывается в ладони хозяина. Её тепло особенно чувствуется задеревенелыми от холода пальцами.

— Вперёд! - басит сабал и вновь протягивает руку.

Через освещённый пламенем масляной лампы проём, троица вскоре попадает в просторную залу. Из-за темноты вокруг она кажется безграничной, но расставленные на пути факелы не дают сбиться с пути. Наконец, Здебор может разглядеть соратников. В одной Искре ведомо откуда раздобытых кирасах, они выглядят не такими уж дикими. Плотные стёганные зипуны из синего льна под доспехами кажутся новыми, пусть и потасканными в грязи. На рукаве у одного из них виднеется вышитый белыми нитями голубь с царским венцом. Одежды доходят до колен и прикрывают плотные штаны и поношенные, видавшие не один десяток вёрст, сапоги.

Вдруг, громкий голос, звучащий отовсюду разом, сотрясает пещеру. По его приказу на свет выходят ряженные в красные кафтаны воины. На их щитах - белые соколы наместника Часлава. Впятером они готовятся окружить Здебора и его спутников, но девичий крик откуда-то сверху отвлекает его.

Исполинской высоты свод сходится в самом верху к ровному отверстию, через которое видно затянутое облаками небо. Прямо под "оком" располагается чёрное изваяние, высотой с крепкий терем. Рука, что начинается выходящим из камня предплечьем и оканчивается обращённой к своду дланью. Её пальцы чуть сжаты, словно пытаются что-то удержать. Среди них Здебор едва различает два силуэта. Мужчина в тёмных одеяниях и девушка в светлых. Она не зовёт на помощь, но просит как можно скорее убираться прочь.

— Мы их задержим, иди! – говорит сигур. Здебор не медлит. С растущей в груди яростью он бросается к изваянию, и лишь на миг задерживается у подножия. И снова ступени. Крупные, вырезанные будто не для людских ног, они идут вверх по внутренней стороне предплечья и делятся надвое неглубоким канальцем, по которому сверху шумно стекает вода. Она затекает под крупный каменный саркофаг и исчезает где-то в глубине пещеры.

Сын Казимира пускается вперёд и, теряя по пути силы, взбирается на самый верх. Девушка лежит без чувств. Светло-русые волосы прикрывают её лик так, что невозможно понять, кто она, но Здебор будто и так знает истину. Мужчина стоит рядом. Он до боли знаком, и от того в готовом выпрыгнуть из груди сердце борются тяжёлые чувства. Тревога о несчастной и злоба за содеянное почти столь же велики, сколь и страх. Точно такой же, как много лет назад ощущал он на окутанном туманом берегу.

Соперник смеётся, измывается и вынуждает с ним сразиться. А затем наносит удар, который Здебор чувствует так явно, что просыпаясь, ещё долгое время ощущает, как лезвие кинжала пронзает его сердце. Этим, и ничем иным, кончается каждый его сон, на протяжении долгих тягостных недель.

Осмомысл сидел на стуле у письменного стола Здебора и с интересом вчитывался в описанное сновидение, иногда сверяясь с рисунками.

— Эти двое, - лекарь ткнул пальцем в зарисовки туземцев. — Больно уж хорошо ты их обрисовал. Уверен, что прежде не встречал их? Сны - вещь диковинная, никогда не знаешь, кого они пригласят к тебе в голову в очередной раз.

Здебор покачал головой.

— Я редко встречал дикарей. Отец им не доверяет. Не берёт даже в чёрную прислугу, - задумался. — Когда-то я ездил с ним и братом погонять разбойников. Много голов тогда снесли. Среди них пара точно принадлежала сигурам, но я хорошо их запомнил... Это не они.

Осмомысл кивнул и достал ещё один листок.

— Человек, что норовит тебя убить...

— И убивает.

— Дойдем и до этого, - согласился лекарь. — Это ведь человек, я верно понимаю? Раз так, отчего ни на одном из рисунков у него нет лица? Ты не видишь его? Или...

Воеводич отвёл взгляд.

— Ты знаешь его?

Здебор не хотел отвечать. Вместо этого он молча отошёл к окну и посмотрел на полный веселья двор. Там, под громкие песни, ребятня водила вокруг жаркого костра хоровод. Ему захотелось туда, к ним. Захотелось занять мысли чем-то более приятным, чем копание в опостылевших образах. Однако Осмомысл не унимался.

— Это важно. Сны не бывают чистой выдумкой. Они складываются из того, что мы когда-то уже видели. И если есть в твоём видении хоть кто-то, кто тебе знаком, именно за него и стоит цепляться. Как же я смогу тебе помочь, если не знаю всего, что известно тебе?

Здебор тяжело выдохнул. Если он и рисовал лик своего палача, то всегда свозил его пальцем, чтобы того невозможно было угадать. Но чаще всего не тратил на это ни чернил ни времени. То ли не желая верить в увиденное, то ли чтобы никто о том не прознал. Наконец, Здебор отозвался.

— Он единственный, кого я знаю, - воеводич вернулся к лекарю и понизил голос. — Я не хочу, чтобы об этом узнал кто-то ещё.

— Конечно, - поспешил заверить Осмомысл, а затем взглянул куда-то вглубь глаз Здебора и чуть подался вперёд. — Но кто же это?

— Лугор.

Здебор ответил так быстро, словно только и ждал момента, чтобы проговориться. А наконец высказав это отошёл и присел на край ложа. Он глядел на лекаря, но тот, к его удивлению, ничуть не изменился в лице. Его это, казалось, вовсе не поразило.

— Любопытно, - только и сказал он и вернулся к записям. Он молча перекладывал бумаги, и пусть сквозь окно доносился шум, Здебор, после своего признания, не мог вынести такой "тишины".

— Доводилось уже встречаться с подобным? - вскоре нетерпеливо спросил он.

— Доводилось. И с этим, - потряс Осмомысл листком с тёмной дланью, — тоже.

Здебор едва не подпрыгнул. Он поднялся и шагнул вперёд.

— В самом деле? Где?

Осмомысл, плавным движением ладони, попросил воеводича вновь присесть.

— Сон - серьёзное, пусть и каждодневное дело, - с поучением начал он. — Здоровый сон придаёт сил. Дурной - отнимает. Но избегать их, как делаешь ты, худшее из решений. Любой сон, обычно, есть отражение былого. Всё, что человек когда-то видел, рано или поздно, складывается в подобие ковра с витиеватым узором. И нити его могут брать начало в далёком прошлом. Даже там, где мы ни в жизнь и не вспомним.

— Вацлав тоже сказал нечто подобное. - Здебор всплеснул руками. — А ещё о несбывшихся надеждах.

— Твой Вацлав, видно, человек не глупый. Однако и он, и знахари, смотрят со стороны былого. Но что, если твои сны о грядущем?

Здебор опустил подбородок и вскинул брови. Разговоры о вещих снах - это не то, чего он ожидал от Великого лекаря. Он аккуратно переспросил.

— О грядущем? Мне суждено принять кинжал от руки брата, с которым я приду биться, заручившись поддержкой дикарей? Признаться честно, я ожидал иного решения.

— Какого же?

Здебор растерянно пожал плечами.

— Сильного снадобье, какого-то чудодейственного отвара, известного лишь царскому лекарю. Сойдут хоть пиявки или особое кровопускание, лишь бы помогло. Но это...

— Учёный муж, если ум его достаточно пытлив для старания всё на свете объяснить по науке, рано или поздно сталкивается с тем, чего он объяснить не может никоим образом. И тогда он предстаёт перед выбором: молчать о находке, дабы не быть осмеянным, либо же принять необъяснимость явления и работать с ним.

Осмомысл многозначительно посмотрел на Здебора, будто хотел увериться в том, что до него дошёл смысл этих слов. Здебор громко сглотнул.

— И что же... с вещими снами ты тоже встречался?

Лекарь уверенно кивнул.

— С вещим, навязчивым и неприятным. Избавиться от такого отварами ромашки не выйдет. Лишь приблизившись к тому, что видишь в вещем сне, можно от него освободиться.

Здебор нервно прыснул.

— Это уж вряд ли. Там, - указал он на записи, — я умираю. Мне нужно отправиться на верную погибель? Да и с чего вообще мой сон должен быть вещим?

— С того, что ты описал место, которое никак не мог видеть прежде, и которое в самом деле существует. Эта рука, - лекарь взял рисунок и провёл бледным пальцем по длани, — и пещера. Мне самому мало что о ней известно, но я знаю более сведущих в этом людей. Отправимся в Ляговицы вместе. Ясна будет рада тебя видеть.

Здебор посветлел лицом. Выходит, всё это - не выдумки! Ему захотелось хоть сейчас отправиться в путь, лишь бы больше разузнать об этом загадочном месте. Понять, отчего он каждую ночь там оказывался, и как с этим совладать. Однако вскоре нахмурился и опустил голову.

— Нет, - возразил Здебор. — Отец не поверит. А если и поверит - не отпустит, даже с тобой. Он не хочет, чтобы поползли слухи о слабоумии его сына. А если мой сон и правда вещий? Не лучше ли мне навсегда остаться здесь, и тем самым его не исполнить? Я вовсе не ищу смерти.

Осмомысл встал и подошёл к Здебору. Он положил почти невесомые, казавшиеся такими слабыми, ладони на его плечи и спокойным, но уверенным голосом сказал:

— Ты погибаешь каждый раз, месяц за месяцем. Не спишь, страшась этого чувства, а сдавшись - умираешь вновь. Пройдёт время, и если не делать ничего - ты попросту утратишь рассудок. Уж поверь, я знаю наверняка. А это гораздо страшнее смерти.

У Осмомысла несомненно был особый дар, в этом Здебор уже не сомневался. Любое волнение сходило на нет, когда лекарь пускал в ход слова. Так было и сейчас, уже не в первый раз за их долгую беседу. Сомнение тронуло сердце сына Казимира.

— Но отец не позволит мне искать неизвестно где, неведомо кого. Ты сам слышал, как он...

— Отцовское слово важнее прочих. Но не ослушайся сам Казимир его в нужный час - стал бы он прославленным храбрецом? Стали бы мы с ним большими друзьями? Порой нужно отважиться отступить от старого порядка, чтобы узнать, какая тебе уготована судьба.

Здебор медленно кивал, соглашаясь с каждым словом Осмомысла. Они звучали как его собственные. Однако как бы ни было велико желание, решиться просить у отца позволения отправится за ответами было непросто. С улицы донёсся звонкий голос Аники. Под бренчание гуслей и перезвон бубенцов, она завела песнь о проворной белке, что хитростью спаслась от когтей страшного ястреба. На душе вдруг стало веселее.

— Ты, - сказал Осмомысл, — не ищущий смерти. Это так. Но ведь Казимир сам нарёк тебя Здебором. Ищущим борьбы.