Сокол и Чайка.

Глава 1. Диана.

Наша классная руководительница Алла Михайловна вошла в класс с видом грядущих перемен. В руках у неё был журнал. Положив его на свой стол, она встала перед всем классом, чтобы все затихли.

— Здравствуйте, дети. Сегодня у вас будет пересадка.

Весь класс занялся перешёптываниями и тихими возмущениями. Видимо, никто не хотел этой пересадки. Ну, а мне всё равно. Я уставилась в окно, наблюдая, как на улице едва заметно колышутся ветви деревьев.

Мне нравилось моё место, предпоследняя парта первого ряда. Отсюда хорошо видно доску, и, главное, никто не сидит слишком близко. Спокойно.

Было спокойно, пока я не услышала свою фамилию.

— Так, Чайкин, садись к Соколовой, — приказала учительница, пялясь в какую-то бумажку размера А4.

Чайкин. То есть как это Чайкин?!

Не поверив своим ушам, я оглянулась на него.

— К какой Соколовой? Я думал, что я единственная птичка в нашем классе, — сказал Андрей, поглядывая на учительницу.

Учительница выдохнула.

— Андрей, не поясничай, садись к Диане и по-быстрее. Она-то тебя и перевоспитает.

Чайкин встал, схватил рюкзак и направился в мою сторону. О Господи боже мой. Я что, мать ему? Почему я должна его воспитывать? Надеюсь, он хотя бы не будет мне мешать. Хотя это маловероятно. Он же двоечник-разгильдяй. От него не стоит что-либо ожидать.

Пока я пыталась смириться с этой новостью, Андрей уже нарисовался около моей парты. Я посмотрела на него таким взглядом, словно хотела прожечь его насквозь. На нём была ярко-жёлтая футболка с Губкой Бобом. Русые волосы были взлохмачены так, будто он расчёски в жизни не видал. Его большие янтарные глаза были устремлены в меня. Неужели он реально будет сидеть рядом со мной?

— Да, братан, теперь мы соседи, — радостно сказал Чайкин, плюхаясь за парту.

Он задел мою тетрадь. С этого дня буду носить антисептик.

— Не трогай мои вещи, пожалуйста, — прошипела я сквозь зубы.

— Окей, буду трогать только свои, — весело сказал он и достал ручку с мохнатым помпоном, улыбнувшись.

— Ты серьёзно?

— Это ручка счастья.

— Она выглядит как катастрофа.

— Ага, мы с ней оба такие.

Я закатила глаза. Великолепно. Просто идеально. Осталось только выдать мне орден за терпение, и можно считать день удавшимся.

Я снова уставилась в окно. Так спокойнее. Делать вид, что его нет, — наверное, лучший способ выжить. Или хотя бы не начать кричать. Потому что Чайкин уже вовсю гремел рюкзаком, вытаскивая бумажки, ручки, заколку с Хелло Китти, сплющенный сникерс (почему он вообще лежал в учебниках?) и напевал себе под нос что-то невнятное.

— Ты всегда такой... яркий? — не выдержала я, глядя на его жёлтую футболку.

— А ты всегда такая... сдержанная? — парировал он. — Контраст залог баланса, Соколова. Теперь мы как инь и ян.

Я в который раз пожалела, что не могу пересесть к стене. Или в шкаф. Или домой.

Наконец, Алла Михайловна закончила с пересадкой и начала урок:

— Итак, дети, сегодня мы проходим новую тему: квадратные корни и степени. Записывайте число и название темы.

Алгебра. Мой любимый урок. Готова поспорить, Чайкин даже таблицу умножения не знает.

— Соколова, а представь, если бы корни деревьев были квадратными... Это же жесть такая, — шепнул он. — Почти как в Майнкрафте!

Что и требовалось доказать. Я проигнорировала и начала записывать за учительницей. Чайкин, естественно, не записывал ничего. Он осматривал класс, будто впервые здесь оказался.

Хотелось рявкнуть: "Эй, болван, ты чего не пишешь?", но я ведь человек сдержанный. Мне всё равно. Абсолютно. Или... всё-таки нет?

— Слушай, а давай я буду звать тебя Ди? Ну, типа, сокращение от Диана. Или Сокол? Ты же Соколова. Что больше нравится?

— Я слушаю урок. Будь добр, замолчи и пиши тему.

— Да зачем мне это записывать? В учебнике и так всё есть.

— Вряд ли ты хоть что-то поймёшь из написанного.

Он замер. Его глаза округлились, губы чуть дрогнули. Он отвернулся к доске и замолчал.

Что это вообще за реакция? Как это понимать? Неужели его задели эти слова? Что за бред.

Я отвела взгляд. В животе неприятно кольнуло. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но кольнуло. Вроде бы ничего особенного я не сказала. Просто факт. Ну, почти.

Но, может быть стоило промолчать?

Чайкин молчал. Не ковырялся в рюкзаке, не шутил, не дёргался. Просто сидел и смотрел на доску.

Странно. Непривычно. И... почему-то невыносимо неловко.

Я снова уставилась в тетрадь. Почерк поплыл, и линия получилась кривой. Чёрт.

***

Перемена. Класс стремительно заполнился гулом голосов, скрипом стульев и звуками открывающихся пеналов. Все куда-то шли, вставали, пересаживались, обычный хаос между уроками.

Кроме него.

Чайкин сидел, как вкопанный, обняв свой рюкзак. Даже не шелохнулся. Смотрел куда-то перед собой, будто ему было настолько хорошо в этой реальности, что двигаться — грех.

Я косо глянула на него. Он по-прежнему сидел вполоборота, обняв рюкзак, как будто это его подушка.

— Ты не собираешься уходить? — спросила я, стараясь звучать равнодушно, но почему-то даже для самой себя прозвучала как будто... обиженно?

Он повернул ко мне голову, улыбнулся.

— Нет. Мне и здесь хорошо.

Как будто ничего необычного. Как будто он действительно чувствовал себя здесь, рядом со мной, на моём месте, как дома.

Я открыла было рот, чтобы что-то язвительное добавить, но передумала. Просто снова посмотрела в окно.

Андрей сидел, не двигаясь, с каким-то ленивым блаженством на лице, будто ему действительно некуда идти. Я уже собралась достать наушники, как мимо прошёл Артём, его лучший друг. Тот самый, что вечно с ним болтается, прикалывается над всеми и всё время носит кепку задом наперёд.

Артём притормозил у нашей парты, окинул нас долгим, говорящим взглядом, потом хмыкнул.

— О, стратегически сел, Андрей. Умно, — сказал он с ехидной ухмылкой.

— Ага, — лениво протянул Чайкин. — Я теперь человек серьёзный. Образование, воспитание, всё такое.

Он даже не посмотрел на меня, а я почувствовала, как щеки чуть вспыхнули. Ненадолго, но ощутимо. Чёрт.

Артём уже удалился, а Чайкин всё так же сидел рядом, довольный.

Я скрестила руки на груди.

— Ты сам себя не бесишь?

— Я себя обожаю, — честно ответил он.

Я закатила глаза и не ответила. Хватит. С меня достаточно. Я достала наушники из кармана и вставила их в уши. Надоело слышать его голос.

Музыка не спасала, но хотя бы заглушала. Я уставилась в тетрадь, делая вид, что что-то читаю, хотя глаза скользили по строчкам, не улавливая смысла.

А Чайкин... всё ещё сидел рядом. Тихо. Спокойно. Как будто его устраивало молчать рядом со мной. Как будто ему действительно хорошо.

Почему это раздражало ещё больше, чем когда он говорил?

Музыка играла, но я всё равно слышала, как он шевелится рядом. Не громко, не раздражающе, просто что-то чертит в тетради. Я старалась не смотреть, но краем глаза всё-таки заметила, как он тихонько пододвинул лист ближе ко мне.

На краю страницы крестики-нолики. Уже поставлен первый крестик. Под ним стрелочка, явно адресованная мне.

Я даже не знаю, почему сделала это. Может, из скуки. Может, из неожиданности. А может... просто потому что.

Я сняла один наушник и поставила нолик.

Он улыбнулся, быстро поставил следующий крестик. Игра пошла.

Мы не произнесли ни слова. Листик туда-сюда. Ход за ходом. На третьей игре я поймала себя на том, что чуть улыбаюсь. Не в полную силу. Внутренне. Но всё же.

Я быстро стёрла выражение с лица, словно меня поймали на чём-то глупом. Он снова подвинул лист, нарисовав новую пустую сетку. И я снова сделала ход. Но перемена закончилась.

В класс вошла Гертруда Эдуардовна. Точнее, влетела, как всегда, с тетрадкой под мышкой и с таким выражением лица, будто только что лично встречалась с Архимедом.

— Добрый день, если вы это заслужили, — произнесла она, не глядя.

У неё была короткая стрижка "под линеечку", халат, который держался на честном слове, и характер, крепче, чем сплав алюминия с титаном.

Класс затих. Я быстро убрала наушники от греха подальше. Гертруда Эдуардовна сверлила нас всех взглядами. Один только Чайкин улыбался, глядя ей в глаза. Учительница, конечно же, это заметила.

— Так, Чайкин, если ты не начнёшь думать, я тебя притяну к знаниям силой притяжения. Диана, смотри, чтобы это чудо не испарилося. — Она ткнула пальцем в журнал, потом в доску.

Я коротко кивнула, хотя была несогласна с ней. Почему это я должна за ним следить?

— Тема сегодняшнего урока: Сила и её измерения.

Я потянулась за тетрадью, а Чайкин, сидевший рядом, лениво положил руки на парту и посмотрел на доску с выражением "Ну, что там у вас?".

— Сила — это действие одного тела на другое, — начала Гертруда Эдуардовна. — Измеряется в ньютонах, а измеряется она... — она ткнула указкой в динамометр — с помощью этого прибора.

— Что-то типа рычагов и рычажков, да? — спросил Чайкин тихо.

— Почти, — ответила учительница. — Но рычаг это уже тема следующего урока. Сейчас просто запомните: сила — это воздействие, которое вызывает изменение движения или формы тела.

Я вздохнула, пытаясь сосредоточиться, но мысли постоянно уносились на соседа. Он достал из пенала маленькие башмаки, надел на пальцы и начал танцевать ими лезгинку.

— Так, Чайкин, мы тебе не мешаем? А ну покажи, сколько будет сила тяжести у этого кирпича, — вдруг громко сказала Гертруда Эдуардовна. Чайкин подошёл к доске, а учительница подала ему динамометр с маленьким кирпичом.

Чайкин лениво взял прибор, посмотрел на него и, к удивлению всех, аккуратно снял показания.

— Чуть меньше трёх ньютонов, — пробормотал он, и на лице у Гертруды Эдуардовны появилось лёгкое раздражение.

— М-да, — сказала она, обращаясь к Андрею. — Правильно. Хорошо, садись. А теперь записывайте формулу: F = m * g.

Я снова взяла ручку и начала записывать, наблюдая, как Чайкин подходит к парте, улыбаясь. Никто не ожидал от него правильного ответа. Я приятно удивлена. Может, он сказал наугад? Возможно.

Чайкин сел рядом и улыбнулся, будто выиграл какую-то тайную игру.

— Вот видишь, я не такой уж и двоечник, — сказал он спокойно.

— Да уж, — прохрипела я, стараясь не показать, что удивлена. — Смотри, чтобы это не была случайность.

Он лениво положил руки на парту и посмотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но не решался.

— Знаешь, — начал он тихо, — я не всегда такой беззаботный, как кажется. Просто иногда трудно сидеть спокойно на уроках.

— Ага, — ответила я и вновь уставилась в тетрадь, хотя мысли уносились куда-то далеко.

В классе воцарилась тишина, только тихое поскрипывание стульев и шелест бумаги. А рядом сидел он. Человек, которого я не просила к себе подсаживать, и который уже каким-то непонятным образом стал частью моего мира.

Мне не нравилось это чувство, потому что оно заставляло меня нервничать и думать о том, что я обычно не позволяю себе замечать.

Чайкин потянулся к своему пеналу, вытаскивая что-то яркое и странное.

— Смотри, это мой новый "оружейный" набор, — с улыбкой сказал он и показал мне разноцветные маркеры и ластики в форме мультяшных зверюшек.

Я чуть приподняла бровь.

— Звучит, как будто ты идёшь на войну с уроками, — заметила я.

— Так и есть, — засмеялся он. — И поверь, сражаться с алгеброй это настоящее испытание.

Я улыбнулась чуть шире, чем следовало, и чуть ослабила хватку на ручке. Вроде бы, всё ещё раздражённая, но уже не настолько, чтобы злиться.

— Давай татуировки делать? Маркерами, — предложил Андрей.

— Чего?

— Чайкин! Соколова! Ну что это такое? Андрея посадили к тебе, чтобы он успокоился, а вы наоборот болтаете! Чайкин, иди сядь к Елене.

Он застыл. На его лице появилось почти детское удивление, будто у него отобрали игрушку.

— К Елене?.. — переспросил он, глядя на Гертруду Эдуардовну, как на предателя.

— Немедленно, — отрезала та, даже не подняв головы от журнала.

Чайкин вздохнул, будто его только что исключили из команды мечты.

Он медленно начал собирать вещи, будто надеялся, что за это время кто-нибудь, кто угодно, отменит решение. Но никто не отменял. Даже я.

Хотя внутри... почему-то стало немного пусто.

Он встал, закинул рюкзак на одно плечо и повернулся ко мне.

— Ну, было весело, Ди, — тихо сказал он. — До встречи в следующей жизни. Ну, или на перемене.

Я не ответила. Просто кивнула.

Он пошёл к последней парте у окна, рядом с Леной, самой тихой девочкой в классе, которая вечно рисует какие-то анимешные глаза на полях.

Теперь рядом со мной снова было пусто. Пространство, в котором раньше были его помпоны, Сникерсы, глупости, его дурацкие шутки и взгляд, всё исчезло. И почему-то мне не стало легче.

Я пыталась сосредоточиться на формуле, но ручка дрожала в руке. Бессмысленно. Я снова смотрела в окно. Всё как раньше. Только почему-то не так.

Через минуту мне на плечо прилетел скомканный шарик бумаги. Я обернулась. Чайкин подмигнул.

Я развернула бумажку и прочитала корявую надпись:

"Вот мой номер, если вдруг захочешь поговорить :)"

Внизу был написан номер. На моём лице проскользнула улыбка.

Я быстро спрятала бумажку в пенал, будто это был компромат. Писать, или всё-таки нет?

Глава 2. Андрей.

Я вошёл в класс, как обычно последним.

С портфелем через плечо, с яблоком в зубах и крошками на футболке. Алла Михайловна уже что-то кричала с конца коридора, но я не особо её слушал. Главное найти место получше. Поближе к окну и подальше от всяких "умников".

Я скользнул взглядом по классу и застыл. А вот и она, моя новая соседка по парте.

Диана сидела за предпоследней партой в первом ряду, у окна, с идеально прямой спиной и лицом, будто она вот-вот собирается объявить голодовку против всего, что не по расписанию. В её позе было столько официальности, что казалось, если я сейчас сяду рядом, мне придётся подписывать какие-то бумаги.

— О, отличница, — пробормотал я себе под нос и направился прямо к ней.

Она подняла на меня глаза. Холодные, как зимнее утро. Я плюхнулся на стул рядом, громко хрустнул яблоком и довольно закинул ногу на ногу.

— Твоё место, кажется, сзади, — сказала она ровным голосом, даже не посмотрев в мою сторону.

— А твоё, наверное, где-нибудь в министерстве образования. Но вот мы оба здесь, представляешь?

Она медленно повернулась ко мне, как принтер, который не распознаёт бумагу.

— Серьёзно. Уходи. Гертруда Эдуардовна пересадила тебя назад, и сказала об этом Алле Михайловне.

— Ну да, сказала. А я просто плохо слышу. У меня... э-э-э, хронический пофигизм, вот. Диагностирован официально доктором по имени Врач.

Я, конечно, слышал всё прекрасно, но сидеть рядом с Леной как-то не интересно.

Ди закатила глаза, так что мне даже стало немного обидно. Слишком профессионально. Ну всё, теперь мне точно надо остаться.

— Слушай, раз уж мы будем сидеть вместо, давай, э-э-э, внесём правила, — сказал я, нагло придвигаясь поближе. — Не шипеть. Не кусаться. Не жаловаться на меня учителям. И не пытаться меня перевоспитать. Я неисправим.

— А я и не собиралась, — буркнула она. — Мне просто надо, чтобы ты не мешал.

— Отлично! Я умею не мешать. Почти. Иногда.

Она сделала вид, что меня нет. А я сделал вид, что не замечаю, как её раздражает моё существование. Начинается весёлый семестр.

***

Людмила Аркадьевна стояла у доски, размахивая томиком Лермонтова, как жезлом.

— «Мцыри», дети мои, не просто поэма. Это исповедь. Это борьба. Это крик души!

Я сидел на своём месте и мысленно просил вселенную поскорее перевернуть страницу этого урока. "Мцыри" я читал ещё в далёком детстве, поэтому сейчас слушать то же самое было адской скукой.

Книга у меня лежала открытая, ручка вертелась в пальцах, в голове пустота. Даже яблоко, которое я захватил с утра, давно уже закончилось. Было ощущение, что мозг превращается в белый экран с заставкой "Нет сигнала".

Я краем глаза глянул на Диану. Сидит, как и положено отличнице: прямо, аккуратно, ни одной лишней черты в тетради. Но вдруг я заметил, она остановилась. Рука зависла над строчкой, брови чуть сошлись. И взгляд не на доску, а куда-то в никуда.

Скучно ей. Ну надо же.

Я приподнялся на локтях, открыл свою тетрадь на чистом листе и быстро нацарапал:

"Мцыри сбежал не из монастыря, а с урока литературы. Просто Лермонтов постеснялся об этом написать"

Я толкнул листок локтем к ней. Диана скосила глаза, прочитала...

И на её лице промелькнуло. Сначала как будто ничего. Потом уголок губ чуть дёрнулся.

И вдруг она рассмеялась. Тихо, но по-настоящему. Сдавленно, с зажатой ладонью у лица, но это был смех.

Это было... неожиданно приятно.

— Соколова! — грянула Людмила Аркадьевна. — Тебе что, очень весело?

Диана моментально вытянулась, будто ей в позвоночник воткнули указку.

— Я... простите, — пробормотала она. — Это...

— В дневник! — прервала учительница. — Неси дневник. Двойка за поведение.

Я вскочил.

— Подождите! Это я! Я пошутил! А Диана просто... э-э-э, отреагировала. Ну вы знаете, бывают такие, э-э-э, реакции...

— Тем более, Чайкин. Тогда и тебе двойка!

— Чудесно, — пробормотал я и шагнул вперёд. — Устроим день двойки.

Людмила Аркадьевна хмыкнула, достала ручку, как меч.

Я принёс дневник. Сначала мне. Плевать. Я переживу.

Но когда она написала двойку в дневнике Дианы, я вдруг понял: это для неё реально больно. Возможно, у неё строгие родители.

И правда, Диана стояла рядом, как будто её ударили. Она забрала свой дневник и села за свою парту.

Я сделал то же самое. Она не смотрела в мою сторону. Ни на меня, ни вообще никуда. Просто листала тетрадь.

Я заметил, как у неё дрожит подбородок. Она плачет. Диана Соколова. От простой двойки. Или не совсем от неё.

Когда прозвенел звонок, она молча вышла в коридор. Я остался.

На её парте лежал дневник. Наверное, забыла положить в рюкзак. Или оставила специально.

Я оглянулся. Никого. Подтащил дневник ближе. Раскрыл на нужной странице.

"2". Красная, чёткая, жирная. От Людмилы Аркадьевны, как клеймо.

— Ну нет, — сказал я себе. — Не пущу её домой с этой мерзостью.

Я достал из рюкзака корректор, но понял, что только хуже сделаю. Тогда попробовал смочить угол рубашки, лёгонько потёр... Бумага начала скатываться. Я продолжил, аккуратно, по чуть-чуть, чтобы бумага не порвалась. И вдруг двойка почти исчезла. Остался слабый след, но если не вглядываться, то не видно.

Выдохнул с облегчением, глядя на дневник. Положив его обратно, я взял новое яблоко и повернулся на 180 градусов.

Я подскочил от неожиданности. Передо мной стояла Диана, чуть нахмуренная, а глаза как прожекторы на допросе.

— Что ты делаешь?

— Э-э... — я замялся. — Я... просто... Тут... ветер. Двойка... улетела. Почти. Случайно. Абсолютно.

Она прошла мимо меня, подошла к парте, наклонилась над дневником и замерла. Я сглотнул.

Ди смотрела на страницу, потом медленно провела пальцем по тому месту, где раньше была жирная двойка. Было страшно. Очень страшно. Она подняла на меня свои серовато-голубые глаза.

— Это ты? — спросила тихо. Голос был не резкий, как обычно, а почти удивлённый.

— Ну... типа... да, — я пожал плечами. — Мне не понравилось, как она смотрелась в твоём дневнике.

И тут произошло что-то... невозможное. Диана, та самая строгая, неулыбчивая, принципиальная Соколова, шагнула ко мне и обняла. По-настоящему. Коротко, крепко. У меня аж яблоко из руки выпало.

— Спасибо, — тихо сказала она, и в голосе было нечто новое, тёплое, живое.

Я стоял в шоке, не зная, что делать с руками. Вообще с собой. Но, кажется, впервые в жизни мне не хотелось что-то отшутить.

— Ого! — кто-то в дверях прыснул. — Соколова и Чайкин? Вот это поворот!

— Парочка дня! — донеслось с передних парт. — Горько!

Диана отстранилась, моргнула, будто очнулась, и резко повернулась к остальным:

— Серьёзно? Вы не видите разницы между "поблагодарить человека" и "встречаться"?

— Да ну, не ври, Соколова! Ты ж его обняла! — подмигнул Василёк с задней парты 3 ряда. — Ну всё, теперь будете вместе домашку делать и смотреть мультики.

— Если кто-нибудь ещё скажет глупость, — сказала Диана спокойно, — я лично добьюсь, чтобы вас всех посадили к Гертруде Эдуардовне на первые парты. Без возможности амнистии.

В классе стало чуть тише. Кто-то хихикнул, но уже исподтишка.

Я всё ещё не верил, что это произошло. Обняла. Спасибо сказала. А я как полнейший идиот, стою с яблоком на полу и с глупой улыбкой, которую никак не могу стереть.

Кажется, этот семестр будет ещё веселее, чем я думал.

***

Когда я открыл дверь, на меня налетела Софка.

— Ааа! Андрюша! — закричала она и повисла у меня на шее, как рюкзак с сердцем. — Ты опять долго! Я мультики уже два раза без тебя посмотрела!

— Два раза?! — я изображаю ужас. — Всё. Это конец. Наш союз разрушен, ты предатель.

— Не предатель! Я оставила тебе серию про собачку. Там она ищет мячик!

— Ну, хоть не про динозавров. А то я бы обиделся.

Я подкинул её вверх, поймал и поставил на пол. Она хихикнула и убежала. Я скинул кеды, ввалился в комнату и рухнул на кровать. День был обычный. Ну, почти.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение.

Я тут же разблокировал телефон и прочитал его.

«Ты забыл свой учебник по литературе.»

Ого, Ди всё-таки написала мне. Что ж, интересно.

«Признаться не ожидал что мне напишет сама отличница. Давно мечтал о таком.»

Специально написал без запятых, в стиле "дурачка".

«Ты сам дал свой номер, поэтому и написала первая. И кстати, у тебя проблемы с пунктуацией.»

Я улыбнулся. Ага, пошло-поехало.

«Это была стилистика. Художественный приём. Такой, знаешь... драматический безграмотизм.»

Ответ пришёл почти сразу:

«Пожалей бедную Людмилу Аркадьевну. Ей уже за шестьдесят. Она не переживёт твой "приём".»

Я уставился в экран. Серьёзно? Она... подыгрывает? Да, она шутит! Или почти шутит. В любом случае, это уже прогресс.

«А ты вообще умеешь смеяться? Или та история с Мцыри просто глюк в системе?»

Диана не отвечала. Пару минут. Три. Пять. Я уже начал думать, что всё, перегнул. Слишком нагло. Слишком быстро.

Но вот экран снова мигнул:

«Только по субботам, с 20:00 до 20:05. Не пропусти.»

Я уронил телефон себе на грудь и захохотал. Вслух. Софка тут же заглянула в комнату:

— Ты с кем там? — подозрительно спросила она.

— С отличницей.

— С кем-с кем?!

— С девушкой, которая знает, как пишется слово "пунктуация", и не боится это использовать.

Софка закатила глаза, как настоящая старшая сестра (хотя ей шесть).

— Ты скоро? — спросила она.

— Конечно, через пять минут вернусь.

Софка улыбнулась и убежала в свою комнату.

Я снова посмотрел на экран. Удержался и не стал писать "мне нравится твой юмор". Это было бы слишком. Вместо этого я набрал:

«Значит суббота. Хорошо. Забью себе в расписание.»

Ответа больше не было. Я встал и пошёл вслед за младшей. Софка уже расставила на полу блёстки и помады. Сегодня у нас будет вечер мультиков и макияжа.

Глава 3. Диана.

Я села за стол. Математика. Никаких диалогов. Никаких дурацких сообщений. Только цифры и формулы, то, что работает без ошибок и двойных смыслов.

Открыла тетрадь, выровняла поля. Параграф восемнадцатый. Задача шесть, пункт "б". Всё понятно. Всё на месте.

Рядом, на краю стола, лежал телефон. Я мельком глянула на экран, переписка ещё была открыта. Его последнее сообщение:

«Значит суббота. Хорошо. Забью себе в расписание.»

Я выключила экран. Переписка закончена. Всё.

Открыла дневник, нужно было посмотреть расписание на завтра. Меня встретила та самая страница. И всё ещё виден след, где раньше стояла двойка. Почти исчез. Почти.

Я провела пальцем по бумаге. Он пытался стереть. Реально пытался. Как мог.

Не корректором. Просто углом рубашки, кажется. Или рукавом. Он ведь даже не знал, как я отреагирую. И всё равно сделал.

Я поморщилась. Это же Чайкин. Он делает всё наобум. И всё равно... Я обняла его. Его выражение лица, когда я подошла и обняла. Что это вообще было? Я не планировала. Просто... сделала.

А он стоял, растерянный, с яблоком в руке. Как будто не понимал, что происходит.

И запах. Лёгкий, чуть цитрусовый, почему-то знакомый. Приятный.

Я склонилась над тетрадью. Надо сосредоточиться.

Нахмурившись, я вернулась к задаче.

Дано: a = 3, b = –7...

Минуты через две внутри стало спокойнее. Математика делала своё дело. Цифры складывались, дроби сокращались, логика возвращалась на место.

Всё идёт, как надо. И пусть этот день останется просто... странным исключением.

***

Я вошла в класс, как обычно заранее. Села за парту, достала тетрадь, открыла нужную страницу. Рядом лежал телефон экраном вниз. Чтобы не отвлекаться. Из коридора доносились голоса. Смех. Его смех. Я знала, кто сейчас войдёт.

— О, а вот и моя соседка по несчастью, — раздалось у меня над ухом. Я не отреагировала.

Он плюхнулся на стул с привычным шорохом рюкзака, задел локтем мой учебник.

— Ты выспалась, строгая мисс Порядок?

Молчу. Не буду реагировать на него. Достал.

— Окей, приму это как "да".

Я делала вид, что сосредоточена на задаче. На самом деле перечитывала одно и то же уравнение трижды.

Он наклонился чуть ближе.

— Ты случайно не заболела? Или это у тебя, э-э-э, новая тактика? "Игнор — лучшая защита"?

Я всё ещё продолжала хранить молчание. Он вздохнул.

— Ладно. Я просто скажу, что вчера было круто. Правда. Спасибо тебе. За всё. Даже за обнимашки... ну, особенно за них.

Я взяла ручку и подчеркнула строчку в тетради.

— Ты, видимо, э-э-э, решила, что вчера это была ошибка, да? — тихо спросил он, уже без своей обычной весёлости.

Я не ответила. Только чуть сильнее сжала ручку. Он замолчал. А я старалась не смотреть в его сторону. Не дышать слишком шумно. Не чувствовать этот запах. Знакомый, тёплый, чуть цитрусовый. Не сейчас. Не надо.

Он поёрзал на стуле.

— Ну раз ты молчишь, значит, буду веселиться сам. Добро пожаловать на, э-э-э, стендап Чайкина. Вход бесплатный, выход платный.

Я не повернулась. Молчу. Не смотрю. Просто не дышу.

— Идёт как-то сыр по улице, а его тормозит гаишник и такой: "Ты чё, плавленый?".

Я напряглась. Это было настолько тупо, что мозг завис.

— Ладно, следующая. У крокодила спрашивают: "Ты кто по жизни?". А он отвечает: "Я кожаный чемодан с амбициями!"

Я сжала губы. Нет. Не поддамся.

— Стой, эта круче. Почему в холодильнике никто не говорит? Потому что там всё по полочкам! — Он заржал сам, хлопнул по столу. — Блин, сам себя уничтожил! Ди, слышала? В холодильнике! По полочкам! Понимаешь?! Хахаха!

Я зажала рот рукой, притворилась, что зеваю.

— Так, финальный удар. Что говорит лампочка, когда она грустная? "Мне темно на душе..."

Я согнулась над тетрадью. Бессмысленно. Уравнение плыло перед глазами. Я задыхалась. От смеха. Но не выдавала ни звука.

— Всё, всё, последняя, клянусь! Значит, встречаются два кабачка... Один говорит: "Я — цуккини". А второй: "А я просто растолстел".

И тут из меня вырвался звук. Странный, сдавленный, почти как писк утки. Я зажала рот рукой. Поздно.

Он выпрямился, глядя на меня как на новогоднее чудо.

— Ага! Есть пробитие! — сказал он победно. — Засеките, пожалуйста, время: 07:57, Диана выдала эмоцию.

Я вернулась в прежнее положение. Когда уже прозвенит звонок на урок?

— Так, начинаем вторую часть шоу. Дагестанские блохи, услышав лезгинку, затоптали кошку насмерть.

Прозвенел звонок на урок. Наконец-то.

***

После урока я быстро вышла из класса пока он снова не начал. Коридор уже гудел: кто-то смеялся, кто-то орал, кто-то дрался за пачку пельменей. Я направилась в сторону кабинета биологии. У нас там сидит Вика, единственный человек, с которым можно нормально поговорить. Без "эээ", без кривляний, без анекдотов.

Сзади послышались шаги. Угадать, кто это, было несложно.

— О, ледяная королева! — прокричал он, будто мы на концерте, а не в школе. — Ди! Подожди! У меня для тебя новая партия юмора! Горяченькое!

Я ускорила шаг. Сделала вид, что не слышу.

— Почему у ежика был плохой день? Потому что он сел на кактус и понял, что жизнь — боль! Ха-ха! Глубоко, да?

Молчу. Иду мимо кабинета истории. Главное не обернуться.

— А эту ты точно оценишь! Знаешь, почему эпилептиков не пускают на пенную вечеринку? Потому что со своим нельзя! — Он хлопнул в ладони. — Вижу, ты всё ещё держишься. Уважаю.

Я свернула за угол. До Вики ещё пара шагов.

— Курить по три пачки сигарет в день это трудный путь, но разве нам нужны лёгкие?

Сжала зубы. Ни звука.

— Какой суп обожают есть совы? Уху. Ха-ха-ха!

Я подошла к кабинету, толкнула дверь. Вика сидела за первой партой, ела яблоко и листала журнал. Я уже хотела поздороваться, как в спину врезался его голос:

— Леди! Не бросайте меня в этом жестоком мире без вашей холодной оценки! Без вашего презрения я не я!

Я обернулась.

— Ты идёшь за мной уже три коридора, Чайкин.

— Это не слежка. Это... э-э-э, сопровождение! — Он широко развёл руки. — Личный стендап-комик. Где ещё ты найдёшь такого?

Я ничего не ответила. Просто вошла в кабинет и закрыла дверь перед его носом.

Снаружи раздался театральный стон:

— Ах! Вот она, настоящая трагедия! Отвергнут, унижен... но не сломлен! До новых встреч, ледяная королева!

Я вздохнула, облокотилась на стену и, не удержавшись, чуть улыбнулась.

— Кто это был? — спросила Вика с приподнятой бровью.

— Да так, просто сосед по парте, — сказала я, стараясь замять свою улыбку.

— Просто сосед? А ну давай выкладывай, а я послушаю, — она склонила голову в бок, смотря на меня с хитрой улыбкой.

— Просто сосед, — повторила я, делая акцент на каждом слове. — У него какой-то синдром шута. Всё время врывается с этими своими шутками, как будто мы на комедийном шоу, а не на уроке.

Вика усмехнулась и подперла подбородок рукой.

— И тебя это бесит?

— Конечно! — я бухнулась за парту рядом и сложила руки на груди. — Он бесит меня своей... своей милотой, своим этим вечным "ха-ха", своими глупыми каламбурами. И вообще, с чего он решил, что мы друзья?

— Хм, — Вика сделала вид, что размышляет. — Милый, с юмором, бегает за тобой по трём коридорам подряд... нет, действительно, полная катастрофа.

— Именно, — кивнула я, не заметив сначала сарказма. — Он как... как собака, которой пофиг, что ты на неё орёшь. Всё равно ластится.

— О-о-о, — протянула она, — а ты к нему уже с лексикой из "101 далматинца". Осталось только признаться, что тебе его немного не хватает, когда он вдруг не идёт за тобой.

Я резко повернулась к ней:

— С ума сошла?

— Ага, с ума, — она хмыкнула и откусила от яблока. — Только я не удивлюсь, если ты начнёшь скучать, когда этот твой "просто сосед" вдруг замолчит на целый день.

Я уставилась в окно, упрямо молча. Но внутри что-то скреблось. Что-то маленькое, неприятное. И очень голосистое. Я сглотнула.

— Всё равно он дурак. И вообще... мне просто надоело, что он вечно лезет.

— Ну-ну, — сказала Вика с той самой интонацией, от которой хочется чем-то в неё кинуть. — Просто сосед, просто дурак. Скажи ещё, что ты совсем-совсем не ждёшь его новых шуток.

Я закатила глаза и уткнулась в тетрадь, чтобы не выдать улыбку, которая всё равно уже появилась.

— У тебя, кстати, щёки покраснели, — добавила она беззлобно.

— От злости, Вика. От злости.

— Конечно.

***

Я вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Облокотилась на холодную стену, сделала глубокий вдох.

Спокойно. Сейчас просто... пройти мимо. Не думать. Не вспоминать.

— БУ! — раздалось откуда-то сбоку.

Я дёрнулась, подскочив как будто меня ударили током. Чайкин вынырнул из-за угла, сияющий, довольный.

— Ухты-пухты, сработало! — Он засмеялся, явно гордясь собой. — Ди, ты бы видела своё лицо. Как будто налоговая пришла. Ха-ха!

— Ты ведёшь себя как идиот, — бросила я и пошла вперёд, не глядя на него.

Он, конечно же, пошёл следом.

— Эй, постой! — позвал он меня, не отставая. — Ты чего игноришь меня?

Я не отвечала, лишь ускорила шаг.

— Ну, я же просто хотел узнать, всё ли с тобой нормально, — говорил он вслед. — Или я чего-то натворил?

Я всё ещё молчала.

— Ладно, ладно, буду молчать, — пожал он плечами, — но только не надолго. Я же не люблю, когда меня игнорят.

Я повернула голову, глаза холодные:

— Я не игнорирую. Просто иногда тишина это лучший ответ.

Он засмеялся, но шаги не прекратил.

— Значит, тишина. Ну что ж, придётся мне тогда стать её фанатом.

Тишина. Я шла вперёд, не оглядываясь. Но шаги сзади не прекращались.

Может, он и правда умеет слушать. Даже то, что я не говорю вслух.

Глава 4. Андрей.

В комнате темно. Только настольная лампа горит, отбрасывая жёлтое пятно на стол. На нём блокнот и ручка. Я сижу, согнувшись, почти не моргая. Лампочка слегка потрескивает. За окном тишина.

На обложке тетради чёрным маркером написано:

«Миссия: Рассмешить Диану»

Подчеркиваю. Дважды. С нажимом.

Это не просто девушка, которую трудно рассмешить. Это математическая задача. Она как теорема Пифагора в юбке.

Какие виды юмора существуют? Буквальный юмор, каламбур, сатира, ирония, абсурд, чёрный юмор, научный юмор. Я записал это в тетрадь. Нужно придумать несколько шуток к каждому из этих пунктов. И попробовать. Надо понять, с чего она смеётся чаще всего.

Буквальный юмор. Как насчёт... «У меня богатый внутренний мир! Почки — 50 тысяч, печень — 200 тысяч, лёгкие — 200 тысяч. И всё в долларах.» Отлично. Записываю.

Каламбуры. «Хотел пошутить про ток, но боялся, что ты не выдержишь напряжения.»

«Я настолько остроумен, что боюсь порезаться о свою же шутку.»

Сойдёт. Записал.

Сатира. Что такое сатира? Надо разобраться. Насколько помню, это такой тип юмора, который показывает, насколько что-то в мире нелепо, глупо или несправедливо. А ещё она высмеивает не конкретного человека, а привычки, систему или глупости общества. Сатира как зеркало, только кривое: смотришь — смешно, а потом думаешь: «А ведь правда.»

А теперь, нужно придумать пару шуток...

«В столовой еда, конечно, не для желудка. Она больше для размышлений: «А мы точно люди, если это едим?»»

«Учитель всегда прав, даже если он забыл, о чём говорил пять минут назад.»

Записано.

Ирония.

Раньше я думал, что ирония и сатира одно и то же. Но у них есть различия. Ирония — это инструмент, способ сказать что-то косвенно, через противопоставление. Сатира — стиль или жанр, который использует иронию и другие приёмы, чтобы критиковать и высмеивать. Это надо учитывать.

«Если бы платили за каждый бессмысленный урок, я бы уже купил двадцать Бентли и сорок домов в Лос-Анджелесе.»

Не думаю, что это рассмешит Диану, но попробовать надо.

Абсурд. Моё любимое. «Если бы я был супергероем, моей суперспособностью было бы исчезать во время проверки домашнего задания.»

Не слишком смешно, надо будет поработать над этим позже.

Чёрный юмор.

«Сейчас перечислю плюсы и минусы быть учёным в средневековье. Плюсы: ты учёный. Минусы: на костре печёный.»

«На бабушек, сидящих у подъезда, упала бетонная плита. Так сказать, прикрыла лавочку.»

Научный юмор.

«Мои мысли разбегаются быстрее скорости света, но логика до них не успевает.»

«В квантовой механике можно быть и там, и там одновременно. На контрольной я чаще всего нигде.»

Я откидываюсь на спинку кресла с колесиками. Оно тихо скрипит, покатываясь назад, будто нежно уговаривая меня остановиться. Медленно двигаюсь к окну и останавливаюсь, уткнувшись взглядом в ночной город.

За стеклом мерцают огни, редкие, как мысли в голове после такого марафона шуток. Домики будто пульсируют в такт моим раздумьям. Ночь холодна и молчалива, но где-то там, в далёких окнах, кто-то тоже пытается рассмешить свой мир.

Почему я вообще пытаюсь её рассмешить? Неужели мне это так важно? Что я на самом деле хочу получить? Одобрение? Смех? Или просто доказать, что я могу? Что это игра, и я пытаюсь выиграть, даже если не знаю правил?

Возможно, это способ почувствовать себя живым в этом сером мире уроков и правил, где все ходят по замкнутому кругу. Или просто попытка найти точку опоры хоть в чьей-то улыбке.

Я вздыхаю, слегка отпуская напряжение. Миссия ещё не завершена, но пока что это просто размышления на фоне звёздных наклеек, которые светятся на потолке, как маленькие маячки надежды.

***

Я стоял у двери кабинета и не мог сделать ни шагу вперёд. Просто застыл. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу, а в животе сидел какой-то узел, который точно не был дружелюбен. Почему так? Я даже сам не понимал. Это ведь просто дверь. Просто кабинет. Просто...

— Привет, Чайкин, — спокойно сказал знакомый голос.

Я вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, словно меня неожиданно ослепили прожектором. Что за нервяки? Неловко повернулся. Передо мной стояла Ди.

— Пр... привет, — выдавил я, пытаясь хоть как-то звучать уверенно.

Внутри у меня началась какая-то паника. Почему я так реагирую? Это же обычное приветствие, а я будто на сцене и забыл текст. Тишина вокруг казалась гулкой, словно мир замедлился, а я застрял в замедленной съёмке.

Я сделал глубокий вдох, пытался успокоиться. Дубина, да соберись ты уже. Маска дурачка-шутника автоматически надвинулась на лицо. Шутки, сарказм, остроумие — моя броня.

— Ну, — сказал я, открывая дверь, — проходите, леди Ди.

Она лишь закатила глаза, но улыбнулась чуть заметно, и прошла вперёд. Я последовал за ней, ощущая, как мои кроссовки чуть скрипнули на полу.

Почему я так боюсь? Почему каждое её слово как испытание? Сердце всё ещё бешено колотится.

Может, я просто хочу быть ближе? Или боюсь показаться смешным?

Я пытался ловить себя на мысли, но они убегали, словно коты от воды.

— Ладно, — пробормотал я тихо, — миссия продолжается.

Я вошёл в кабинет, стараясь выглядеть расслабленным. Ну, настолько, насколько может выглядеть расслабленным человек, у которого ладони вспотели так, будто он пять минут держал их в кипятке.

Первые парты были почти пустыми, как обычно. Я сел на своё место на предпоследней парте в первом ряду. Именно там судьба решила устроить этот фронт боевых действий. Медленно достал пенал, тетрадь, учебник и швырнул их на парту. Всё по плану.

Диана стояла рядом, чуть наклонившись над рюкзаком. Руки быстро шарили внутри, как будто в рюкзаке сидела сама жизнь, и она искала в ней подтверждение существования. Свет скользнул по её волосам, они чуть растрепались после улицы.

Я на секунду замер. Вот оно. Момент для шутки. Сейчас, Андрей. Сейчас. Всё, что ты репетировал. Хоть про контрольную, хоть про Бентли. Главное — тон и уверенность. Будто ты не репетировал это ночью, сидя среди звёздных наклеек.

Я повернулся чуть в её сторону, открыл рот:

— Эй, Ди...

— Диан, а можешь показать мне ту штуку в коридоре, о которой ты говорила вчера? — раздался голос справа.

Одноклассница, Снежана. Примчалась, как метеор. Я даже не успел договорить.

Диана выпрямилась, взглянула на меня мельком, коротко, не оценивающе, просто отметила моё существование, и повернулась к ней.

— Да, сейчас покажу, — ответила она спокойно и вышла с ней в коридор.

Я остался с открытым ртом, будто интернет завис в самый неподходящий момент.

— Ну и ладно, — пробормотал я, выдавил полуулыбку и откинулся на спинку стула. — Разминка перед настоящим выступлением. Нормально.

Я достал ручку и открыл тетрадь. На первой странице жирно чернел заголовок:

«Миссия: Рассмешить Диану»

Снизу я добавил галочку в пустой квадратик. А рядом подписал:

«Попытка №1. Неудачна. Противник отвлечён другим агентом.»

Я хмыкнул. Ничего. На войне как на войне. Главное не сдаваться.

***

Я сидел, уставившись в пустоту, как будто в ней была хоть какая-то подсказка, что делать дальше. Ни ручки в руке, ни мыслей в голове. Только этот звонкий, слегка мерзкий свет люминесцентных ламп и гулкий шёпот класса, где все чем-то заняты, кроме меня.

Вдруг в голове щёлкнуло. Артём.

Он всегда знал, как вытащить меня из внутренней трясины. Ну или хотя бы посмеяться вместе. Я поднялся, пересёк класс и направился к нему, не особо вслушиваясь в окружающие звуки.

Когда подошёл ближе, увидел, что он разговаривает с Кристиной. С той самой, которая всё время делает ему комплименты, но держит на расстоянии. Они о чём-то улыбались, переглядывались. Но я не остановился. Он же мой друг. Я что, с другом увидеться не могу?

— Йоу, братья по разуму и Кристина, извините за вторжение в диалог века! — ляпнул я, с самым идиотским выражением на лице, которое смог изобразить.

Кристина взглянула на меня с лёгкой жалостью, как на шутящего клоуна без цирка. Молча кивнула и ушла.

Артём обернулся. Его лицо было не каменное, камень был бы теплее. Он сверлил меня взглядом, как будто я испортил ему не просто разговор, а целый день.

— Зачем ты это сделал? — тихо, но резко спросил он.

— Да я просто... Ну, поздоровался. Разве нельзя? — я пытался улыбаться, но челюсть как-то сама напряглась.

— Ты каждый раз лезешь, не думая. Всегда со своими шуточками, как дурак.

— Э-э-э, ну я ж просто...

— Просто? Просто мне надоело, что ты всё время всё превращаешь в цирк. Не все всё время хотят веселиться. Иногда людям нужно поговорить. Без твоего этого шоу.

— Да ладно тебе, я же... я ж не со зла...

— Да ты и не понимаешь ничего. Тебе всё равно не понять, ты же дурак.

Эти слова врезались, как удар под дых. Даже не от того, что он их сказал, а от того, что это был он. В ушах образовался белый шум. Я уже не слышал, о чём говорил Артём. Мне просто хотелось уйти.

Я молча кивнул, повернулся и пошёл прочь. Мир стал слишком громким, слишком ярким. Моя парта у окна. Второй этаж. Низко. Я скинул портфель вниз, он плюхнулся в траву.

Следом я. Прыгнул.

Удар по ногам. Больно, но терпимо. Лучше уйти, чем видеть этого "друга".

Где-то сзади раздался голос:

— Андрей?! Ты с ума сошёл?!

Я обернулся. На втором этаже, в распахнутом окне стояла Диана. Волосы разлетелись от сквозняка, а глаза смотрели на меня так, будто впервые.

— Вернись обратно! Ты чего творишь вообще?!

— Ничего. Просто больше не хочу быть клоуном на заказ.

— Это не повод сбегать! Слышишь? Ты... ты же можешь просто поговорить! Ты же не... — она запнулась.

— А кто со мной говорит? — бросил я. — Кроме тебя сейчас?

— Я и говорю!

— Ну, поздно. Миссия провалена, агент вышел из игры.

Я отвернулся. Школа осталась за спиной. Голоса, учителя, одноклассники, Артём, Диана. Всё смешалось в один серый шум. А передо мной был только знакомый путь, вытоптанный ногами и мыслями.

***

Через пару минут я был в своём месте. Парк за школой. Тот самый дуб, корявый и надёжный. Я сел у его корней. Молча. Портфель рядом. Достал блокнот.

«Миссия: Рассмешить Диану»

Глянул. И просто разорвал первую страницу. Потом ещё. Без злости. Без театра. Просто... всё.

Шуршание бумаги — единственный звук. Листья падали, как шутки, которые никто не услышал.

Шуршание бумаги стихло. Последний лист скручен в комок. Я сжал его в ладони. Не из-за злости, скорее по инерции. Потом выкинул в сторону. Он отскочил от корней и упал в траву.

Голова откинулась назад. Листва шевелилась где-то вверху, а я просто смотрел сквозь неё, будто там было что-то важное. Но там не было ничего. Просто небо. И воздух, в котором никто не спрашивал, почему ты молчишь.

Я не злился. Не обижался. Я просто... устал. От того, что надо быть весёлым. От того, что шутка это единственный способ, которым тебя терпят. От того, что даже лучший друг может не видеть, что ты чувствуешь.

Пальцы машинально крутили ручку. Я просто уставился в лист. Чистый. Белый.

Потом всё-таки написал:

«Миссия: Найти, кто смеётся не надо мной, а со мной.»

И просто положил рядом. Пусть полежит.

Пусть хотя бы бумага подумает, что делать дальше.

Глава 5. Диана.

Я сижу одна. На парте ровно сложены тетради. Ручка тёмно-синего цвета. Краешек дневника чуть выглядывает из-под линейки. Всё как всегда.

А внутри всё не как всегда.

Алла Михайловна пишет на доске какую-то новую тему, формулы плывут по зелёному фону, как будто это не урок, а аквариум. Мел скрипит. Тишина в классе напряжённая, слишком правильная. Слишком громкая. Как будто весь класс молча жжёт меня взглядом.

Я не чувствую ничего.

Вернее, я не хочу чувствовать ничего.

Но под кожей всё зудит. В затылке пульс. Грудь сжимает, как будто у меня в рёбрах кулак, и он тянет вниз. Голова шумит, как старый телевизор без сигнала.

«Не хочу быть клоуном на заказ.»

Что это значит? Почему я вообще запомнила эту фразу? Почему она звучит у меня в голове снова и снова?

Я не понимаю. Я ведь всегда понимала. Всех. Мотивации, логика, причина–следствие. Андрей должен был раздражать. Он раздражал. Шутил, мешал.

Но теперь я вижу: это была не суть, а обёртка.

Он что, притворялся? Зачем? Чтобы понравиться? Чтобы выжить? Чтобы не думать?

Мне становится мерзко от того, как мало я видела. Как уверенно я лепила на него ярлык, будто знаю больше всех. От стыда меня будто обжигает внутри.

— Диана! — доносится голос Аллы Михайловны.

Я резко вздрагиваю. Все головы оборачиваются на меня.

— Диана, я повторю: Где Андрей? Почему не пришёл? — строго, без эмоций, как всегда.

Мир возвращается. Реальность как плевок в лицо. Я не продумала версию. Не собрала факты. Ну же, соберись, ты же староста. Нужно придумать любую версию.

— Заболел, — отвечаю. Голос мой ровный. Ни паузы, ни запинки. Холодная ложь как капля ртути: скользкая, смертельно точная.

Некоторые ребята в классе чуть поворачиваются, удивлённо смотрят. Но никто ничего не говорит. Ни единого звука. Ни хихиканья, ни шёпота. Они знают. Знают, что со мной лучше не спорить.

Учительница кивает и продолжает объяснение. А я сажусь обратно.

Моё место такое же, как и утром. Как и вчера. Но я будто сижу в другом теле. Всё какое-то неестественное. Воздух чужой, стул неудобный. В голове мусорная куча.

«Он заболел». Зачем я соврала? Чтобы его не тронули? Чтобы оправдать? Чтобы не говорить: «он спрыгнул с окна, потому что мы его не слушали»?

Потому что я его не слушала?

Карандаш дрожит в руке. Я убираю её в пенал. Застёгиваю молнию медленно, чтобы занять руки. Чтобы не смотреть в окно, откуда он ушёл.

«Не хочу быть клоуном на заказ.»

Может, он всегда был другим. Может, тот Андрей — с шутками, с глупыми историями, с попытками меня рассмешить, был не настоящий.

А я... я смеялась. Один раз. Обняла его. Пустила внутрь. А теперь что? Он ушёл. А я осталась. С обломками. С догадками.

Ужасно. Просто ужасно не понимать. Я всегда понимала. Всегда.

***

Я сижу на стуле. Прямая спина, ноги под углом девяносто градусов, локти не свешиваются. Всё как надо.

На столе раскрытые учебники. Биология, алгебра, английский. Рядом тетрадь с идеально ровными полями. Линейка, точилка, пенал. Всё выложено так, будто я собираюсь не решать задачи, а провести операцию на открытом мозге.

Но в руках лежит телефон. Я открываю чат с Андреем и пишу:

«Почему ты сбежал с уроков?»

Всё. Одно предложение. Без смайликов, без скобочек, без лишних слов. Просто вопрос. Холодный, но честный.

Ответ приходит почти сразу.

«Я не сбежал. Я эффектно удалился. Улетел в закат.»

Следом второе сообщение:

«Подумываю вернуться верхом на страусе. Или хотя бы с фанфарами))»

Я не отвечаю.

Он снова прячется за шутки. Делает вид, что всё в порядке. Как будто то, что он сделал, это нормально. Смешно, даже весело.

Я гашу экран, но телефон всё ещё не откладываю. Открываю тетрадь. Смотрю на уравнение. Знакомая тема. Простая. Но будто впервые вижу эти цифры. Мысли путаются.

Дверь открывается без стука.

— Ты опять в телефоне сидишь? — голос матери, резкий, усталый.

Я положила телефон экраном вниз, не поднимая головы. Не хочу её видеть.

— Опять мультфильмы свои смотришь?

— Нет. — Отвечаю спокойно. — Уроки.

— Уроки! Телефон в руках и уроки! Смешно. Думаешь, что сможешь поступить с такими выкрутасами?

Я молчу. Это не вопрос. Это реплика из списка. Я его знаю наизусть.

— Не будешь учиться — пойдёшь метлой махать! Или в пятёрочку. За кассу. Весело будет!

Я беру в руки ручку. Она уходит, слегка хлопнув дверью.

Я остаюсь и начинаю решать. Механически. Ровно. Без пауз. Потому что задачи хотя бы поддаются решению.

***

В классе шумно. Одноклассники кричали, смеялись, обсуждали вчерашние новости и создавали новые. Анна Александровна ещё не пришла. Обычное утро.

Я сижу за своей партой. Спина ровная, как и положено. На парте тетради, ручка, линейка. Всё ровно. Как и всегда.

Вдруг, в класс заходит...динозавр?!

Огромный, оранжевый, надувной. Он занимает пол дверного проёма. Тело ходит влево-вправо, хвост шаркает по полу. Из живота торчат маленькие лапки, прямо как у тираннозавра. Сквозь отверстие в районе груди видно лицо. Это Андрей. Ну конечно.

— Всем здоро́во, прекрасные обитатели унылого учреждения! Я пришёл из прошлого! — объявляет он громко, хрипловато, удерживая театральный тон.

Половина класса смеётся. Маша аплодирует. Никита уже снимает на видео. Все подходили к нему чтобы сфотографироваться. Все радуются. Всем смешно. Будто вчерашнего дня не было.

Чайкин неуклюже пробирается к своей парте, сбивая чьи-то ноги хвостом.

Я сижу неподвижно. Смотрю, как он садится рядом, тяжело оседая на стул. Костюм издаёт характерное "пшшшш", когда он опирается на локоть.

— Ну привет, царевна Несмеяна.

Я молча повернулась к нему. Он улыбается. Та самая дурацкая, обезоруживающая улыбка, за которой всегда прячется.

Но теперь я вижу. Это броня. Закрытая, отполированная. Ни одной трещины. И ни малейшего желания показать, что за ней.

— Ты не ответил вчера, — говорю тихо.

— Как не ответил? — он искренне удивлён, как будто и правда не понимает. — Я даже шутку придумал. Про, э-э-э, страуса. Очень горжусь. Жаль, что осуществить не вышло.

Я отворачиваюсь. Снова смотрю в тетрадь. Линии букв пляшут. Слова и цифры не держатся в голове.

Он замолкает. На секунду.

— Всё нормально, правда, — говорит уже тише, чтобы никто не услышал. — Не парься.

Я не парюсь. Я пытаюсь понять, как человек может упасть и встать с этой же улыбкой. С тем же тоном. С тем же голосом. Как будто у него внутри нет ни страха, ни злости. Ничего.

В класс заходит наша учительница по биологии. Анна Александровна.

Она замирает на пороге. Смотрит на него. Морщит лоб. И вдруг... смеётся.

Не сдержанно, не официально, а по-человечески, с настоящим удивлением и даже восторгом.

Андрей улыбается шире. Он явно доволен реакцией.

— Чайкин! — смеётся она. — Что это ты напялил? Ха-ха! Подойди ближе, хочу рассмотреть тебя.

Он тяжело поднимается. Подходит, костюм шуршит, задевает край доски, кто-то в классе прыскает от смеха.

Анна Александровна прищуривается сквозь свои очки, оглядывает его сверху вниз.

— Ну ты, конечно, герой эволюции, — говорит она, чуть улыбаясь. — Где ты вообще такое достал?

— Тайна веков, — торжественно заявляет Андрей. — Передаётся по наследству всем шутникам рода человеческого. Хранился в шкафу в комнате отца.

Смех по классу. Даже учительница еле сдерживается.

— Ладно, динозаврик, садись, — говорит она. — И на следующем уроке без этого артефакта, пожалуйста. А то задохнёшься ещё. Кто же тогда будет нас смешить?

— Обязательно, — кивает Андрей и, повернувшись всем боком, с трудом пробирается обратно.

Он садится рядом со мной. Слышен очередной "пшшш". Костюм чуть проседает, как воздушный шарик.

Я краем глаза смотрю на него. Он улыбается. Но не искренне. Как будто всё по-настоящему весело. Как будто это обычное утро.

— Видела? Меня даже не выгнали, — шепчет он, всё ещё тяжело дыша. — Значит, есть шанс, что человечество готово к динозаврам.

Я ничего не говорю. Но он продолжает:

— Слушай, а если бы я пришёл в костюме картошки, эффект был бы сильнее?

Я поворачиваю голову. Смотрю прямо в его глаза.

— Ты дурак? — спрашиваю тихо.

Он усмехается. Немного тише.

— Немножко, — соглашается. — Но ты ведь улыбнулась. Чуть-чуть.

Я отворачиваюсь. Вижу в тетради размазанные буквы, будто кто-то писал по воде. Собираю мысли. Снова. В сотый раз за день.

А он сидит рядом. В этом глупом костюме. И делает вид, что всё нормально.

И никто, кроме меня, не видит, как у него трясутся руки. Даже сквозь надувной винил.

***

Звонок на второй урок прозвенел, шум в классе не утихал. Я сидела за партой, всё вокруг было как обычно, тетради, ручка, дневник, линейка. Но внутри всё плыло.

Дверь тихо открылась и он вошёл. Без костюма. В простой жёлтой футболке и джинсах, волосы растрёпаны, взгляд тяжёлый.

Он сделал глубокий вдох, будто собирался с силами, прежде чем сесть на своё место рядом со мной. Руки сжались в кулаки на коленях, но он быстро расслабил пальцы, будто не хотел никому показывать слабость.

Я машинально взглянула на него.

Его глаза были чуть красноваты в уголках, но он не позволял слезам выступить, крепко сжал губы и поднял голову, чтобы никто не заметил. Было видно, что он борется с собой.

Он словил мой взгляд, но быстро улыбнулся. Не широко и не по-детски, а тихо, почти сдержанно, как будто сказал: «Всё под контролем».

— Динозавр сбросил шкуру. Теперь её можно использовать как коврик,— тихо сказал он с тяжёлой улыбкой.

Я смотрю на него несколько секунд, подбирая слова. Потом говорю:

— Не шути, если не смешно.

Он замолкает. Улыбка медленно гаснет, будто её стерли с лица. Он отворачивается, глаза опускаются вниз. На секунду в нём не остаётся ничего смешного. Только усталость. Только тишина.

Я поворачиваюсь обратно к тетради. Буквы снова расплываются. Но я уже не стараюсь их собирать. Пусть плывут.

***

Дверь за мной захлопнулась, будто подчёркивая: всё, уроков больше не будет. По крайней мере на сегодня. Я слегка поёжилась. Куртка вроде тёплая, но ветер всё равно находит, куда залезть.

Андрея нигде не было. Удивительно. Обычно он крутится рядом, как надоедливый комар в июле. Только вместо писка — шутки. Иногда забавные, иногда просто... странные.

Я осмотрелась. Никого. Ну и ладно.

Рюкзак немного тянул плечо. Перекинула на другую сторону. Так лучше.

Пока шла, в голове автоматически выстроился список. Английский нужно сделать сразу. Химию можно позже, но не забыть. А то будет как в прошлый раз, когда вспомнила уже в постели и пришлось вставать. Лучше не рисковать. И вообще, если всё быстро закончить, может, успею посмотреть серию. Одну. В фоновом режиме. Хотя бы первые пять минут.

Сзади послышались шаги. Кто-то почти неслышно догонял. Я не обернулась. Не люблю оборачиваться. Пусть сами проявляют инициативу, если что-то нужно.

Через пару секунд рядом оказалась Вика. Молча сунула мне в руки булочку. Обычная. Тёплая.

— Спасибо.

Вика просто кивнула. Я не спросила, откуда. Она не объяснила. Мы не такие уж подруги, чтобы болтать о пустяках, но почему-то в такие моменты говорить и не нужно. Мы просто пошли рядом.

Булочка была сладкая. Немного рассыпалась, когда откусила. Я старалась есть аккуратно, терпеть не могу липкие пальцы.

— Ты заметила, у Гертруды сегодня голос дрожал? — спросила Вика, всё ещё жуя.

Я кивнула, хотя не обратила внимания. Может, действительно дрожал. Может, просто показалось. У неё и так голос не из лёгких.

— Просто показалось, — повторила Вика, как будто услышала мои мысли.

Мы свернули за угол. Листья под ногами такие жёлтые, хрустящие. Осень всегда пытается казаться важной. Как актриса, выходящая на сцену в новом пальто. Мне нравится, когда воздух пахнет дымком. Даже если, скорее всего, это просто кто-то жжёт мусор за гаражами.

Глава 6. Андрей.

— Хватит бегать, — голос мамы обрывает гул самолётика.

Софка останавливается у края стола, резко поворачивает и исчезает в коридоре. Где-то вдалеке хлопает дверь ванной.

Мама ставит на стол какую-то банку и достаёт из холодильника сыр. Её пальцы гремят по упаковке, будто нервничают сильнее, чем она показывает.

— Андрей, а ты знаешь, что у тебя по физике уже три? И по геометрии два. Как так вышло? — её голос становится тоньше. — Ты что, совсем перестал учиться?

Папа, отрываясь от планшета:

— Аглая, ну перестань мучать ребёнка. Сам разберётся. Тем более, оценки не самое главное в жизни. Главное человеком быть хорошим. А остальное уляжется как-нибудь.

— Я просто хочу, чтобы он учился! — Мамин голос дрожит, но я не могу понять, злится она или просто кричит.

Слова оседают в горле тяжело, как ком. Не то чтобы я не знал. Я видел эти оценки. Видел, как они падают, как кто-то выключает свет. Один, второй, третий. А я просто сидел в темноте. Потому что зачем?

Стоило сказать что-нибудь умное и сразу находились "друзья", которые "тоже не поняли", "поможешь, пожалуйста?", "ты же у нас гений". Как в прошлой школе.

А потом всё. В спину — шутки. В лицо — ничего. Только и ждали, когда я решу за них. У меня не было выбора: откажешь и ты уже не нужен. Лучше уж дураком притворяться. Больше не хочу быть бесплатным решателем чужих проблем.

— Андрей, ты меня слышишь вообще? — мама всё ещё где-то там, за звуками холодильника и шорохом упаковки.

Я не отвечаю. Просто сижу и смотрю в тарелку. В ней половина варёного яйца, смятая огуречная кожура и комок хлеба, который я зачем-то раздавил пальцами. Похоже на карту какого-то выдуманного континента.

Колёсики кресла слегка скрипнули.

Я повернул голову. Бабушка Оля сидела рядом, тихо, словно не мешая. Её глаза смотрели на меня, и на лице появлялась улыбка. Добрая, чуть усталая, без вопросов и упрёков.

Это была улыбка, что говорила: «Я рядом. Всё будет хорошо».

И внутри меня стало немного тише. Даже если всё вокруг тупо и не клеится, даже если хочется выть, то она просто была рядом. И этого было достаточно.

***

Софка с важным видом достала из коробки розовый лак и села рядом. Её язык чуть высунулся от сосредоточения, когда она аккуратно мазала ногти.

Я держал руку прямо, почти не дыша, чтобы она не испортила рисунок. На второй руке она нарисовала сердечко.

— А хочешь я расскажу стишок, который в садике учила? — спросила она.

— Конечно, — ответил я, улыбаясь.

— Я ромашка белая,

С лепесточком целым.

Если ветер подует,

Улечу заделом!

Она хлопала в ладоши, счастливая. А я думаю: почему вообще людям нравится притворяться цветами? Или животными. Или куклами. Софка вот кукла. У неё даже щёчки круглые, как будто их кто-то кисточкой нарисовал. Иногда кажется, что она не человек, а просто идея. Идея того, какой должна быть «доченька»: громкая, светлая, блестящая.

Я не то чтобы завидую. Просто иногда ощущаю себя рядом с ней будто другим видом. Её мысли скачут, как мячик. А мои... мои как будто лежат на дне какой-то лужи и смотрят в небо.

— Андрюш, а ты умеешь летать во сне? — спрашивает она внезапно.

— Ага. Иногда, — говорю я.

Не хочу рассказывать, что у меня во сне не получается оторваться от земли. Я как будто помню, как надо, как в детстве: оттолкнуться, расправить руки, набрать воздух... Но не выходит. Не взлетается.

Софка шепчет заговор на второй слой лака. Говорит, что теперь я не Андрей, а Принц Сердцероз. Я соглашаюсь. У Принца Сердцероза есть обязанности — выслушивать важные новости от Королевы Софии, гладить кота по приказу и пить чай с зефиром.

Иногда мне кажется, что я тоже умею быть принцем. Только когда играю.

Телефон пикнул.

Я потянулся, не дождавшись, пока высохнет последний ноготь. Рука дрогнула, и я чуть не размазал лак о белый ковёр, но в следующую секунду мне стало всё равно.

Экран телефона включился. Сообщение было от Дианы.

«Ты странно себя вёл вчера.»

Я застыл. «Странно» прозвучало мягко. Не «Что за идиотизм?», не «Почему в костюме динозавра?», не «Ты в порядке?»

Я перечитывал сообщение снова и снова. В голове было пусто.

Она ведь видела. Наверное, видела. Красные глаза, неумытая морда, дрожащие руки, спешку, заикание.

Я поставил телефон экраном вниз.

Софка пела что-то себе под нос. Я слушал краем уха, не отвечал, просто лежал. Пока лак не высох. Пока что-то внутри не начало проясняться.

***

Я шёл мимо кухни. Вдруг, мама крикнула оттуда же:

— Андрюша, передай папе, что его посылка пришла.

Слова были короткие, но в голове сразу возник вопрос: как именно передать? Крикнуть из коридора? Зайти в комнату и сказать лично? Позвонить с телефона? Самое логичное, это подойти и сказать лично. Тогда меньше шансов, что кто-то неправильно поймёт или услышит не так.

Вздохнул. Зачем я всё усложняю? Всё просто. Мама сказала, значит я должен передать. Но почему внутри так тяжело? Наверное, потому что я боюсь сделать что-то не так, а это заставит маму сердиться или папу обидеться. Хотя папа обычно не сердится, я наблюдал.

Дверь в музыкальную комнату была приоткрыта. Я услышал фортепиано. Спокойные звуки, ровные, как будто папа считает каждую ноту. Мне нравятся звуки инструментов, они точные, не как люди, которые говорят многозначительно и не всегда понятно.

Я постучал, вошёл и сказал:

— Папа, твоя посылка пришла.

Звуки фортепиано резко оборвались. Он резко поднял глаза, улыбнулся. Улыбка была настоящая, без скрытого смысла, просто радость. Это было необычно, я редко видел папу таким.

Он встал и сказал с оголёнными зубами:

— Пойдём посмотрим.

Мы шли по коридору, и я заметил ровность плитки на полу, свет от окна падает под определённым углом, создавая чёткие тени.

Посылка. Что может быть внутри? Должно быть что-то длинное, раз коробка такая. Скорее всего, это какой-то музыкальный инструмент. Это интересно, как звук создаётся с помощью воздуха и клапанов?

Папа шёл рядом, и я чувствовал, что он доволен. Но я не понимал, как мне сказать, что тоже хочу радоваться. Вместо этого думал о том, как правильно расположить коробку, чтобы она не упала.

Открыли дверь прихожей. Там стояла большая аккуратная коробка. Папа взял её в руки, и я услышал, как бумага шуршит, когда он развязывал скотч.

— Мой тромбон! — сказал он и улыбнулся шире. — Сто лет не держал его в руках!

Я смотрел на его лицо и пытался понять, почему это так важно. Звук тромбона низкий, глубокий, он напоминает гул земли. Это интересно.

Папа повернулся ко мне, словно ждёт реакции, но я не знаю, как объяснить, что чувствую. Я лишь улыбнулся.

***

Вечернее солнце медленно опускалось за дома́, разливая по комнате мягкий, почти золотой свет. Он ложился пятнами на пол, на стол, на полку с книгами, будто старался успеть осветить всё, прежде чем исчезнуть.

Я сидел на диване, смотря на эти пятна и пытаясь понять, что со мной происходит. В голове роились мысли, как разбросанные пазлы. Некоторые кусочки никак не подходили друг к другу, и я не мог собрать картинку.

Бабушка Оля тихо подошла и толкнула своё инвалидное кресло к дверям.

— Пошли прогуляемся, Андрюша, — сказала она спокойно. — Воздух свежий, тебе полезно будет.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось. Мне не хотелось выходить, не хотелось менять этот застывший мир. Но бабушкин голос был не терпеливым и не требовательным, скорее мягким и поддерживающим.

— Ладно, — выдохнул я, вставая.

Мы вышли на улицу. Воздух был прохладным, но не холодным, и пахнул листвой и приближающейся ночью. Фонари начали один за другим загораться, их жёлтый свет падал длинными полосами на асфальт.

Я осторожно толкал бабушкино кресло по тротуару, следя, чтобы колёса не застряли в трещинах. Внимание у меня часто переключалось, я считал шаги прохожих, шелест листьев, мерцание лампочек на улицах.

— Андрей, — вдруг сказала бабушка, — ты стал какой-то странный в последнее время. Что у тебя на душе?

Я замялся. Слова, особенно о чувствах, давались мне трудно. Внутри словно два разных голоса спорили. Один хотел ответить честно, другой боялся, что скажут непонятное или слишком личное.

Что у меня на душе? Что это значит? Я чувствовал пустоту и одновременно тяжесть. Как будто внутри застрял груз, но я не мог объяснить, что именно.

— Не знаю, — ответил тихо. — Просто... э-э-э... что-то не так. Внутри пусто, но и тяжело одновременно. Как будто я потерял себя.

Бабушка внимательно смотрела на меня.

— А ты пытался найти себя? — спросила она.

Я задумался. «Найти себя?» В голове всплывали обрывки из книжек и фильмов: искать, пробовать, ошибаться, искать снова. Но это всё казалось таким сложным и непонятным.

— Не знаю, — признался я. — Я не понимаю, кто я. Иногда кажется, что я просто набор мыслей и ощущений, которые... э-э-э... не складываются в цельное.

Мы остановились у лавочки под липами. Я сел на край, бабушка повернула инвалидное кресло к моему лицу.

— Знаешь, Андрей, — начала она, — жизнь это как дерево. Сначала корни, которые ты не видишь, но которые держат тебя крепко в земле. Потом ствол, который кажется неподвижным. Но внутри постоянно что-то движется, растёт. И однажды ты почувствуешь, как вырастают ветви — твои мечты и цели.

Я слушал и старался не упустить смысл. В голове по-прежнему путались слова, но что-то теплое начало заполнять пустоту.

— Не надо спешить, — продолжала бабушка. — Быть собой это не соревнование. Просто дыши, смотри, слушай. И однажды всё станет ясно.

Лёгкий ветер колыхнул листья липы, и свет заходящего солнца стал мягче, почти ласковым.

Я глубоко вдохнул и впервые за долгое время почувствовал, что быть собой не страшно.

Глава 7. Диана.

Что-то грохнуло.

Не слишком громко, но с характерным звоном, как будто что-то тяжёлое упало в раковину. Или мимо. Похоже, сковорода. Возможно, мама снова не удержала крышку, а может, посудомойка не справилась. У нас новая модель, которую она сама выбрала, но с которой регулярно воюет, потому что «всё не так, как раньше».

Открыв глаза, я осталась лежать. Одеяло немного сбилось, подушка съехала, но это не мешало. Холодно не было.

Солнце пробивалось сквозь тюль, и на потолке играли мягкие прямоугольные тени от подоконника. Было относительно тихо. Если не считать звуков с кухни.

Я потянулась за телефоном. Экран сразу ослепил. На часах 08:03. Воскресенье. И почему-то это раздражает. Воскресенье, а я уже проснулась.

Проверила уведомления — ничего. Ни Вика, ни кто-то из школы, ни даже Анна Львовна. Пусто. Даже рекламной рассылки нет. Приложения, как притворившиеся спящими кошками, лежали молча и спокойно, не прося внимания.

На экране блокировки стояло старое фото. Мне восемь, в розовом свитшоте, и я улыбаюсь с выбитыми передними зубами. Папа сидел рядом на кортах. Он тогда сказал: «Теперь ты как настоящий пират.» Мама попросила удалить, но я сохранила.

Опять грохот. Уже с металлическим звоном. Похоже, не первая попытка сделать завтрак. Запах подгоревшего масла уже чувствуется даже отсюда.

Я медленно села на кровати. Спина затекла. Спала, как обычно, на боку, с поджатыми ногами. В пижаме с длинными рукавами, чуть мятой. С той самой, которую мама одобрила ещё год назад: «Нормальная. Без вырезов, без ерунды». У нас дома нет коротких пижам. Я пыталась купить одну, с шортами и смешным принтом, но мама сказала: «Ты в этом серьёзно собралась передо мной ходить?»

Под ногой шуршит тетрадь по математике. Я оставила её на полу. Вчера устала, не стала убирать. Отработки, решения, пробники... Всё смешалось. Я и не помню, о чём был последний номер.

Ноги в тапки, шаркающие шаги по полу и в сторону кухни. Я знала, что будет. Но всё равно пошла. Просто потому что надо. Потому что если не спросить, что случилось, то будет хуже.

Молчать — значит игнорировать.

Игнорировать — значит пренебрегать.

А пренебрегать — это как преступление.

Мама стояла у раковины, спиной ко мне. Спина напряжённая, плечи приподняты. Деревянная лопатка в руке, будто оружие. На столе лежала сковорода с трещиной. Видно, что её швырнули. На другой тёмное пятно, пригоревшее.

— Что случилось? — тихо спросила я.

Она обернулась. Взгляд был быстрым, холодным. Не на лицо. На пижаму. Волосы. Всё, что можно осудить.

Я знала этот взгляд. Он как рентген: не для того, чтобы понять, а чтобы найти недостатки.

— Ты бы хоть умылась сначала, — сказала она спокойным тоном.

Я ничего не ответила. Не потому что не хотелось. А потому что нет смысла. Любое объяснение как спичка в бензин.

Развернулась. Спокойно, без слов.

Из кухни, сквозь посуду и вытяжку:

— И расчешись нормально. А то как чупакабра выглядишь.

Я не обиделась. Это было обычное утро. Если не считать, что за окном воскресенье.

***

Я спустилась на кухню, как всегда ровно в 8:40. Мама уже сидела за столом, одетая как на приём к министру: блузка, причёска, губы подкрашены. Всё было так, как я привыкла. Точно, без отклонений. В её манерах не было места для случайностей. На кухне было светло, но не слишком ярко, будто день только-только начинался, но его уже давно ждали.

Передо мной стояла тарелка овсянки. Идеально ровная порция, как по лекалу. Слишком идеальная. Я всегда задумывалась, как она это делает: ложка по ложке, каждый грамм точно вымерен. Рядом лежало варёное яйцо, разрезанное пополам, и три дольки яблока. Четвёртую она убрала, ведь я её никогда не доедаю.

Мама не сказала ничего, но я ощущала её взгляд. Он всегда был такой: скрытный, но при этом всё видящий. Она наблюдала, как я сажусь за стол, как я беру ложку, как начинаю есть. В её молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

— Завтра контрольная по физике, — сказала она, едва взглянув на меня, — ты же помнишь? Подготовься как следует. Я ожидаю от тебя только отличного результата.

Тон был коротким, с оттенком раздражения, будто она говорила не просто с дочерью, а с кем-то, кто не оправдал её ожиданий. Я кивнула, не поднимая глаз, пытаясь сосредоточиться на еде. Но всё равно её слова повисли в воздухе, и мне было трудно проглотить не только кашу, но и эти тиски, что она накладывала на меня. Контрольная. Всё, что связано с этим словом, всегда казалось для неё самым важным. Даже в воскресенье.

Мама посмотрела на меня, но не с упрёком, скорее, с лёгким ожиданием. Как будто проверяла, открою ли я рот для следующего вопроса или замечания. Её взгляд был точным, неотвлекающимся, как инструмент для измерения.

— Ты уверена, что положила все книги в портфель? Ничего не забыла? — спросила она, не меняя интонации. Это не был вопрос, это была проверка.

Я слегка пожала плечами, стараясь не выдать, что внутри меня всё перемешалось. Я не боялась контрольных. Не боялась даже того, что мама могла бы сказать что-то резкое, но каждый её вопрос всегда был как экзамен, даже если речь шла о чём-то вроде овсянки на завтрак.

В воздухе стояла лёгкая напряжённость. Она сидела за столом, опираясь на локоть, и ждала, чтобы я отреагировала. Но всё, что я могла сделать — это просто взять ложку и продолжить есть. Молчание между нами было таким же привычным, как и идеальные тарелки с едой. Это было частью рутины. Привычка.

Я продолжала жевать, стараясь не думать ни о контрольной, ни о том, как всегда заканчиваю завтрак в тишине, которая казалась весомой и невыносимой.

— Слушай, — сказала она вдруг, — помой посуду после завтрака. Меня срочно вызвали в университет, у них там накладка с госэкзаменами. Вернусь примерно в шесть вечера. — Она говорила так, будто речь шла не о форс-мажоре, а о рядовом вторжении на рабочую территорию. Я вновь кивнула, не поднимая головы. Мамы не будет почти целый день. Отлично.

Я чувствовала, как тянет внутри. Не от еды, а от всей этой строгости, от этой невидимой пружины, которая сжимала пространство между нами. Но это была её любовь. Я знала это. Может быть, она никогда не скажет мне это прямо, но я чувствовала её в каждом её взгляде, в каждом её вопросе.

Мама резко встала и направилась в сторону прихожей. Я допила свой чай и встала, стараясь не сделать лишнего движения, чтобы не дать повод для нового замечания. Уголки губ невольно тянулись вверх, но я старалась сделать максимально нейтральное лицо.

Я подошла к прихожей и смотрела, как мама натягивает пальто. Её движения были быстрыми и точными, будто ей нужно было немедленно исчезнуть из этого дома и всех забот. Волосы аккуратно уложены, губы слегка подкрашены, сумка висела на плече, готовая к новым университетским сражениям.

Её взгляд мелькнул по мне. Холодный, оценивающий. Казалось, она проверяла, всё ли у меня в порядке. Но я уже не чувствовала привычного напряжения.

Дверь открылась, и я услышала щелчок замка. Шаги мамы удалялись по лестнице, постепенно растворяясь в звуках улицы.

В этот момент в голове сразу же выстроился план: сначала помыть посуду, чтобы не дать повода для новых упрёков. Потом надеть любимую пижаму — ту, яркую, с рисунками, которую мама категорически не одобряет. А после растянуться на диване и смотреть мультфильмы, которые не спрашивают, почему я не идеальна и не требуют ничего взамен.

Я медленно пошла в сторону кухни. Пол под ногами скрипел чуть громче обычного, словно дом тоже почувствовал эту маленькую победу свободы.

***

Тёплая вода струилась по пальцам, пена медленно скользила по фарфоровой поверхности. Каждое движение губки было осторожным, как будто даже малейший пропуск мог вызвать невидимую бурю. Тишина комнаты обостряла звук — тихий стук губки о тарелку, едва слышное журчание воды из крана.

Запах остатков подгоревшего масла, растворяющийся в воздухе, смешивался с ароматом жидкого мыла. Внутри всё сжималось от привычного напряжения. Это не страх, но тень постоянного контроля, след, оставшийся от взглядов и слов, что невидимо висели в воздухе.

Каждая тарелка становилась маленьким испытанием, где важна каждая деталь. Идеально вымытая поверхность, без следов и разводов. Стремление к безупречности, тихое и настойчивое, как внутренний голос, который не даёт расслабиться.

Капли воды падали в раковину, разбивая тишину, но даже этот звук казался слишком громким, словно предупреждал: «Не ошибись, не дай повода».

Чистая посуда постепенно накапливалась, словно маленькие победы в бесконечной борьбе за спокойствие и порядок.

***

Я устроилась на диване, обняв колени, в своей яркой пижаме с рисунками, которую мама так не одобряет. Ткань слегка сжалась от тепла тела, и это было удобно. Плед, брошенный сбоку, наползал на мои ноги, мягко приглаживая их. На экране телевизора шёл мультфильм «Монстры на каникулах», но я почти не смотрела. Скорее слушала, позволяя глазам скользить по кадрам, а мыслям блуждать между уютом дивана, светом лампы и редкими звуками улицы за окном: лёгкий шум машин, крики птиц, ветер в деревьях.

Сначала я просто наблюдала за Джони. Его неловкие движения, лёгкая неуверенность, смешанные с уверенностью и харизмой... странное чувство дежавю проскользнуло в голове. Он напоминал Андрея. Не внешне прямо, но манеры, жесты, привычка нахмуривать бровь в ключевой момент. Всё это вызывало лёгкое, почти невесомое раздражение. Я нахмурилась, но быстро отвела взгляд. Забавно, как мозг ловит совпадения и тут же их отпускает.

Телефон завибрировал. Я чуть подпрыгнула, ладони автоматически потянулись к нему. Новое сообщение. От Андрея. Лёгок на помине, да? Я могла бы подобрать другой парафраз, но воздержалась.

«Привет»

Просто «Привет». Ни смайликов, ни шуток, ни намёков. Пустое слово. И от этого пустое чувство внутри. Я прикусила губу, чуть стиснув зубы. Чего он хочет? Впрочем, мне было пофиг.

Неохотно, чуть скрипя зубами, я набрала ответ:

«Привет»

Отправила. И снова улеглась на диван, позволяя пледу обвивать ноги, взгляд скользил по потолку. Телефон тихо лежал рядом, и я не ждала ответа. Время тянулось медленно: стрелка часов казалась лениво ползущей, как будто воскресенье растягивалось до бесконечности.

Минуты текли, как вязкая жидкость. Я лениво перевела взгляд на Джони, который спотыкался, но уверенно держался на ногах. Я улыбнулась про себя, и мысли об Андрее где-то висели на фоне, как слабый шум, который можно почти игнорировать, но который всё равно есть.

Через какое-то время телефон завибрировал снова. Новое сообщение:

«Рад, что ты ответила»

Я слегка нахмурилась. Снова раздражение. Не из-за него, а из-за того, что никто ничего не объяснил. Но это раздражение было тихим, почти невесомым, как лёгкое покалывание на коже.

Набрала ответ:

«Что-то нужно?»

И снова переведя взгляд на экран телевизора, я перевернулась на бок, подперла голову рукой, позволила ногам вытянуться под пледом. Звуки мультфильма медленно заполняли комнату, тихо, уютно. Пятна солнечного света от окна двигались по полу, словно тихие зрители, наблюдающие за моим воскресным ленивым спектаклем.

Телефон лежал неподалёку, но сообщений больше не было. Мой взгляд снова скользнул по экрану. Внутри было тихо. Андрея почти не было в этом дне, лишь лёгкий фон интереса, едва заметный, словно слабый запах, который можно почти не почувствовать, если не прислушиваться.

Я устроилась поудобнее, закуталась в плед, лениво переставляя ноги с одной стороны дивана на другую. Ветер за окном шуршал листьями, и я закрыла глаза на секунду, позволяя воскресенью быть просто воскресеньем. Медленным, мягким, без лишних вопросов и ожиданий.

Глава 8. Диана.

!!! Вставка от автора!!!

«К сожалению, ваттпад не дает мне опубликовать эту главу. Я не знаю, что делать. Поэтому, отныне «Сокол и Чайка» будет выпускаться исключительно тут.

Приятного чтения!»

***

Я открыла дверь кабинета и сразу почувствовала эту странную утреннюю тишину, которая бывает только перед первым уроком. Класс был полупустой: кто-то сидел на последних партах, сонно уткнувшись в телефон, возле окна тихо переговаривались одноклассницы, а Алла Михайловна уже была на месте и что-то быстро писала в бумагах, иногда поправляя очки. Свет из высоких окон ложился на доску бледными полосами, и от этого кабинет казался ещё более холодным и сонным.

И Чайкин уже сидел в классе.

Я даже замедлила шаг от неожиданности.

Это выглядело настолько неправильно, что мозг не сразу это принял. Обычно Андрей появлялся за минуту до звонка. Растрёпанный, с очередным идиотским комментарием уровня «доброе утро, мои маленькие налогоплательщики». Но сейчас он просто сидел за партой, слегка ссутулившись над столом, и что-то рисовал в маленьком синем блокноте.

Когда я подошла ближе, то заметила у него на столе учебник по алгебре. И тетрадь. Причём открытую. И аккуратно лежащий рядом пенал.

На секунду мне даже стало смешно от абсурдности происходящего. Хотелось оглянуться по сторонам и убедиться, что я случайно не зашла не в тот кабинет.

Андрей поднял голову и посмотрел на меня.

— Привет, — сказал он спокойно.

Без своей дурацкой интонации. Просто поздоровался.

— Привет, — автоматически ответила я и села рядом. Что-то было не так.

Я достала физику, открыла конспект и начала пролистывать формулы. Контрольная должна была быть вторым уроком, и мысль прийти неподготовленной вызывала у меня почти физическое раздражение. Особенно после слов мамы вчера вечером. «Я ожидаю от тебя только отличного результата». Конечно ожидает. Она всегда ожидает.

Рядом тихо шелестели страницы.

— Вообще-то сейчас математика, — вдруг сказал Андрей и перелестнул страницу блокнота, начиная новый рисунок.

Я перевела взгляд на него.

Он крутил ручку между пальцами и смотрел куда-то в свой блокнот, будто говорил между делом.

— Я знаю. По физике контрольная будет.

— А-а, точняк,— протянул он.

— Может хоть повторишь? Я тебе не буду помогать.

— Да что там повторять, легкотня, — отмахнулся он, пожав плечами.

— И поэтому у тебя всегда еле натянутая тройка? — Хмыкнула я.

— Не, серьёзно, — сказал он спокойно. — Она каждый раз даёт одно и то же. Просто числа меняет. Половина задач вообще по одной схеме решается.

И снова уткнулся в блокнот, будто сказал что-то совершенно обычное.

Я смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, прикалывается он сейчас или нет. Но он выглядел слишком... нормальным. Это и пугало больше всего.

Постепенно кабинет начал заполняться шумом. Кто-то громко обсуждал домашку, кто-то смеялся у окна, скрипели стулья, хлопали рюкзаки. Всё было привычным. Обычным. Кроме Чайкина.

Он не лез в чужие разговоры и не комментировал происходящее каждые пять секунд. Даже на стуле не качался.

Вдруг, Андрей поднял свой блокнот, показывая мне свой рисунок.

— Как тебе? — спросил он, слегка улыбаясь.

Я сощурилась, пытаясь понять, кто изображен на рисунке. Но мне не удавалось этого понять, поэтому я спросила:

— Это кто?

— Людочка Аркадьевна, — он прыснул со смеху.

— Э-э-э, почему у неё бакенбарды?

— Потому что она потомок величайшего писателя. Пушкина, если быть точнее.

Смех вырвался раньше, чем я успела себя остановить. Короткий, слишком настоящий. Я тут же прикрыла рот рукой и отвернулась, чувствуя, как внутри всё неприятно дёрнулось.

Господи. Я не должна смеяться над такими вещами. Тем более над учителями. Если бы мама услышала подобное, она бы посмотрела на меня так, будто я публично подожгла школу.

Начался урок. Все встали по местам, а Алла Михайловна встала перед всеми.

— Здравствуйте, дети. — Поздоровалась она.

— Здравствуйте! — хором ответил класс.

— Садитесь, — послышались звуки садящихся учеников и скрипучих парт. — Давайте-ка проверим домашнее задание. Страница 49, задания 6, 7, 8 и 9, верно?

Я отвела взгляд от учительницы почти автоматически и посмотрела в тетрадь, хотя строчки там уже расплывались. Алла Михайловна стояла у доски, листала журнал и что-то тихо бормотала себе под нос, а класс, как обычно, начал оживать в этот момент. Кто-то шуршал страницами, а кто-то лениво зевал, прикрывая рот ладонью.

Я тоже должна была сейчас думать про задания. Но вместо этого взгляд снова сам собой скользнул влево.

Андрей сидел так же спокойно, как и до начала урока. Только теперь блокнот был закрыт, а перед ним лежала тетрадь по алгебре. Он писал. Не быстро и не нервно, как перед контрольной в панике, а ровно, будто просто делал то, что должен. Иногда он останавливался, смотрел на доску, чуть прищуривался, потом снова возвращался к тетради.

Я поймала себя на странной мысли: он будто стал... тише.

Не в смысле «меньше шумит». А как будто внутри него стало меньше лишних движений.

Я моргнула и резко уткнулась в свои записи. Господи, Диана. Это просто Чайкин. Просто Чайкин.

Алла Михайловна тем временем начала вызывать к доске, и класс привычно напрягся. Кто-то тут же опустил голову ниже, кто-то наоборот начал листать тетрадь с видом абсолютной уверенности, которая обычно длится ровно до момента, пока не называют твою фамилию.

Я тоже попыталась сосредоточиться на формулах, но мысли постоянно соскальзывали в сторону. Это раздражало. Особенно потому, что я всегда нормально концентрировалась на уроке. Всегда.

А сейчас почему-то нет.

Я снова посмотрела влево и почти сразу поняла, что это уже становится привычкой.

Андрей слегка наклонился вперёд, что-то быстро дописывая. Свет из окна падал ему на руку, и из-за этого было видно, как он чуть сильнее сжимает ручку, когда думает.

Я быстро отвела взгляд. Слишком долго смотрела.

Сердце почему-то стукнуло чуть быстрее, и я раздражённо сжала ручку сильнее, чем нужно было.

Почему мне вообще есть до этого дело?

Алла Михайловна хлопнула ладонью по журналу, возвращая внимание класса.

— Так, Андрей, — сказала она вдруг.

Я почти автоматически снова повернулась.

Он поднял голову не сразу. Но он просто молчал, ожидая продолжения.

— Иди к доске.

В классе кто-то тихо хихикнул.

Я тоже невольно напряглась. Потому что вот сейчас всё должно вернуться на свои места. Сейчас он скажет что-нибудь, начнёт шутить, уйдёт в привычную роль.

Но Андрей просто встал.

И это снова выбило меня из равновесия.

Он прошёл к доске, взял мел и на секунду задержался, глядя на условие. Потом спокойно начал писать решение. Не торопясь, но и не сомневаясь. Рука двигалась уверенно, почти механически. Но именно в этот момент у него в руках сухо треснул мел.

В классе кто-то засмеялся. Андрей обернулся и совершенно серьёзным голосом сказал:

— Не выдержал понедельника.

Несколько человек засмеялись. Алла Михайловна была в их числе. И я тоже.

Я смотрела, как он выводит шаги решения, и чувствовала странное раздражение, смешанное с чем-то непонятным. Потому что это было неправильно. Он не должен был быть таким.

Он должен был сбиться и запутаться. Но он просто решил задачу.

И когда поставил последнюю точку, повернулся к учительнице и спокойно сказал:

— Готово.

Алла Михайловна кивнула:

- Ах ты чудо моё! Всё верно, садись.

Андрей смущённо заулыбался в ответ и вернулся на место так же спокойно, как и вышел.

Я смотрела, как он садится, и вдруг поняла, что не могу вспомнить, когда в последний раз видела его таким.

И от этой мысли стало немного не по себе. Потому что, кажется, я его таким не знала.

***

Звонок прозвучал резко, и класс почти сразу распался на движение и шум. Стулья заскрипели, кто-то уже смеялся у двери, кто-то собирал вещи так быстро, будто перемена это единственное, ради чего вообще стоит жить. Я закрыла тетрадь чуть медленнее остальных, складывая её в ровную стопку, как обычно, просто чтобы не выбиваться из порядка.

Андрей тоже поднялся.

Я заметила это не сразу, а как-то боком. Движение рядом, тень, звук застёгивающегося рюкзака. Он не спешил, как раньше. Просто собрал вещи спокойно.

Когда он повернулся, наши взгляды снова случайно пересеклись.

Я не отвела сразу.

— Что? — спросил он, вопросительно подняв бровь.

— Что? — я не поняла, к чему был его вопрос.

— Почему ты смотришь на меня как на первомае?

Я на секунду замерла.

— Когда? — спросила я автоматически.

— Завтра.

В его словах не было грубости. Он сказал это спокойно, почти лениво, как будто речь шла о чём-то очевидном. И от этого стало ещё страннее, потому что я точно не понимала, о чём он вообще.

— Я не смотрю на тебя как на первомае, — сказала я.

Он чуть наклонил голову и улыбнулся, всё ещё не убирая взгляда.

— Ну ты сейчас вот опять так смотришь.

Я моргнула.

И только в этот момент поняла, что действительно смотрю на него чуть дольше, чем нужно.

Я почувствовала, как это неприятное осознание медленно поднимается внутри. Не стыд и не раздражение, а что-то более тихое. Как когда замечаешь за собой привычку, которую не хотел бы иметь.

Пауза повисла легко. Он просто стоял и смотрел, как будто действительно хотел понять. И это было хуже любых шуток. Потому что с шутками всё просто.

А с таким нет.

— Ты сегодня странный, — сказала я наконец, почти повторяя свои же мысли с урока.

Он чуть усмехнулся, но не так, как раньше.

— Да?

И это было сказано не как удивление и не как защита. Скорее как спокойная проверка: правда ли.

Я на секунду отвела взгляд, потом снова посмотрела на него.

Он стоял так же спокойно, как и весь день.

Я замолчала.

Он чуть отступил в сторону, пропуская кого-то из одноклассников, и только потом добавил, уже почти между делом:

— Ладно. Забей.

И снова стал просто человеком в шуме перемены.

А я осталась стоять ещё секунду, хотя уже можно было идти.

И поймала себя на том, что почему-то не хочу просто "забивать".

***

Гертруда Эдуардовна стояла возле учительского стола и перебирала стопку контрольных работ. Обычные листы бумаги, но почему-то именно от одного взгляда на них внутри всё неприятно сжималось. Я сидела ровно, как всегда, хотя нога под партой давно начала нервно дёргаться. Ручка то и дело прокручивалась между пальцами, а мысли ходили по одному и тому же кругу. Я готовилась. Решала похожие задачи. Повторяла формулы. Но почему-то это совершенно не помогало успокоиться.

— Ты сейчас дырку в полу протрёшь, — тихо сказал Чайкин, не отрываясь от своего блокнота.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Ногой дёргаешь. Уже минут пять.

Я нахмурилась и заставила себя остановиться. Получилось ненадолго.

— Контрольная же, — ответила я так, будто этим всё объяснялось.

— И?

Я раздражённо посмотрела на него.

— В смысле «и»?

— Ты же явно готовилась.

— Это ничего не гарантирует.

Он пожал плечами.

— Да ладно тебе, бро. Сам Альберт Эйнштейн выглядел бы гуманитарием рядом с тобой.

Я отвела взгляд. Хотелось верить, что он прав, но это было откровенной лестью и попыткой успокоить.

— Нет. Если напишу плохо, мать меня отругает.

Слова вырвались сами собой, и я почти сразу пожалела, что сказала это вслух. Это звучало очень по-детски, несмотря на то, что это было абсолютной правдой.

Андрей на секунду замолчал.

— А-э… зачем ругать?

— Потому что у меня должны быть только хорошие оценки.

Я сказала это слишком быстро. Как будто оправдывалась не перед ним, а перед самой собой.

— Скажи, что будешь жаловаться на неё, э-э-э, отделу кадров.

Я непонимающе уставилась на него и спросила:

— Чего?

— Чего? — Ответил он уже с другой интонацией.

Несмотря на тревогу, я всё-таки усмехнулась.

В этот момент Гертруда Эдуардовна начала раздавать варианты, и разговор сам собой закончился.

Когда я получила лист с заданиями, первое ощущение было почти привычным. Короткое и сухое спокойствие. Так бывает всегда в самом начале: пока не успела испугаться, пока ещё кажется, что всё под контролем.

Я быстро пробежалась глазами по первому заданию и сразу узнала тип. Мы такие решали. Не один раз. Второе тоже не вызвало трудностей, только заставило чуть внимательнее переписать условие и аккуратнее разложить формулы. Третье потребовало больше времени, но всё равно укладывалось в знакомую схему.

Ручка начала двигаться быстрее.

Я почти не замечала, как пишу. Я просто делала то, что нужно. Есть условие, есть формула, есть ответ. Всё предельно понятно, если не отвлекаться.

Где-то сбоку кто-то тяжело вздохнул. Скрипнул стул. Гертруда Эдуардовна медленно прошла между рядами, иногда задерживаясь у чьей-то парты чуть дольше, чем хотелось бы.

Я старалась не поднимать головы.

Четвёртое задание оказалось самым сложным. Я перечитала его несколько раз, прежде чем вообще взяться за решение. Потом аккуратно выписала данные, разложила всё по шагам и начала считать уже медленнее, внимательнее.

В какой-то момент вокруг стало как будто тише. Не потому что стало меньше шума, а потому что я просто перестала его замечать.

Контрольная почти закончена, оставалось только перепроверить вычисления, но внутри почему-то всё ещё было напряжение, как будто что-то может пойти не так в самый последний момент.

И именно в этот момент рядом со мной возникла Гертруда Эдуардовна.

Я заметила её не сразу. Только когда тень легла на парту и воздух будто стал плотнее. Она стояла сзади, слишком близко, и я почувствовала, как напрягается спина сама по себе.

— Хорошо работаешь, Диана, — сказала она тихо.

Её рука легла мне на голову.

Пальцы были холодные и слишком жёсткие, почти костлявые. Она слегка провела по волосам, как будто проверяла, всё ли на месте, и от этого движения внутри всё неприятно сжалось.

— Скоро намечается олимпиада по физике. В субботу, в одиннадцать утра. Я хочу записать тебя. Пойдёшь?

Я резко замерла.

Слово “олимпиада” прозвучало слишком громко внутри головы, хотя она сказала это спокойно, почти буднично.

Я почувствовала, как сердце сбивается с ритма. Её рука всё ещё была у меня на голове.И почему-то именно это было самым страшным. Я почувствовала, как пальцы сжимаются сильнее, и на секунду стало трудно думать вообще о чём-либо. Сбоку скрипнул стул. Я машинально взглянула влево, не двигая головы.

На нас смотрел Андрей. И в этом его взгляде было что-то странно внимательное, как будто он видел больше, чем должен был.

Я быстро отвела взгляд. Мне совсем не хотелось идти на олимпиаду. Но у меня нет выбора.

— Хорошо, — тихо сказала я.

— Умница моя, — Гертруда Эдуардовна убрала руку и чуть улыбнулась. — жду от тебя высокого результата.

Она отошла дальше по ряду, и только тогда воздух снова стал обычным.

Я сидела, не двигаясь, и пыталась вернуть себе нормальное дыхание.

Олимпиада. Слово ощущалось как что-то чужое.

Когда я поставила последнюю точку в тесте, я задержалась на секунду, потом ещё раз перечитала всё сначала. Ошибок не было. Я выдохнула и посмотрела на настенные часы, которые висели у нас над доской. Осталось десять минут.

Я отнесла работу к учительскому столу и только тогда позволила себе чуть расслабиться, возвращаясь на место.

И почти сразу вспомнила про Андрея. Я повернулась к его парте. И только тогда поняла, что что-то не так.

Он сидел, как обычно, слегка откинувшись на стуле, но перед ним лежал лист, который выбивался из всего происходящего в классе слишком сильно. Слишком белый и пустой. Как будто его просто забыли использовать.

Я сначала даже не поняла, что именно меня смутило. Подумала, что он перевернул страницу или начал с обратной стороны. Наклонилась чуть ближе, прищурилась.

Но там действительно не было ничего. Ни решений, ни имени с фамилией.

Я нахмурилась.

— Ты вообще хоть что-то написал? — тихо спросила я шёпотом, всё ещё не веря в то, что вижу.

Он медленно повернул голову.

— Угу.

Я посмотрела на него.

— Это не "угу". Это контрольная.

Он пожал плечами так, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном.

— Заметил.

Это начинало раздражать.

— Андрей, ты понимаешь, что ты вообще ничего не сделал?

Он перевёл взгляд на лист, как будто проверяя, не изменилось ли там что-то за последние секунды.

— Похоже на то.

Я вдохнула глубже.

— Ты можешь хотя бы начать нормально?

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно смотрят в таких ситуациях. Не с насмешкой и не с привычной ленью, а скорее как будто оценивал сам вопрос.

Потом взял ручку и наконец перевернул лист. Я уже почти выдохнула.

Но он не начал с первого задания. Он сразу открыл последнее, самое сложное задание. Я узнала его и невольно напряглась, именно на нём я сама задержалась дольше всего.

Андрей даже не вчитывался в условие, пытаясь понять. Он просто начал писать.

Я невольно следила за его строчками:

Формула.

Преобразование.

Подстановка.

Ответ.

Он даже не остановился, чтобы проверить. Сразу перешёл ко второму похожему заданию. И сделал то же самое.

Так не пишут те, кто угадывает. И не те, кто списывает. Так пишут только те, кто уже знает, что делает.

Когда он закончил, прошло меньше нескольких минут. Он отложил ручку, чуть откинулся назад и только тогда посмотрел на лист так, будто увидел его результат впервые.

Потом встал и отнёс работу к столу.

Гертруда Эдуардовна взяла лист, бегло посмотрела, потом ещё раз, дольше. На её лице на секунду появилось что-то странное, как будто она не до конца уверена в том, что видит. Но она ничего не сказала и просто кивнула.

Андрей вернулся на место так же спокойно, как и ушёл. Я повернулась к нему и спросила шёпотом:

— Почему ты решил только это?

Он чуть наклонил голову.

— Мне неохота все решения расписывать. А без расписывания она не принимает. Вот незадача.

Я замолчала.

Потому что ответа у меня не было.

Он сидел рядом так же спокойно, как и весь урок до этого, будто ничего особенного не произошло.

А у меня внутри почему-то впервые за долгое время не складывалась привычная картинка. Потому что человек, который только что решил две самые сложные задачи за пару минут, не мог быть тем же самым троечником, который обычно рисует на уроках и шутит про бакенбарды.

И я вдруг поняла, что, кажется, действительно его не знаю.

Когда время закончилось, Гертруда Эдуардовна собрала работы и объявила конец урока. Класс сразу ожил. Стулья заскрипели, кто-то начал громко смеяться, кто-то уже собирал вещи.

Я вышла из кабинета почти автоматически. Мне нужно было к Вике.

***

Она сидела в кабинете биологии, чуть наклонившись над столом, и что-то рассматривала в микроскоп.

— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас отправят в армию, — спокойно сказала она, даже не поднимая головы.

— Хуже, меня хотят отправить на олимпиаду.

Вика наконец оторвалась от микроскопа и посмотрела на меня.

— Ну ничего себе. Как будто это такая редкость, — она слегка улыбнулась. — По физике олимпиада?

— Да.

— Слышала про неё. Там будут участвовать лучшие ученики по физике со всего города, — сказала она.

Я устало опустилась на стул.

— О-о, «великий учёный Никола Тесла, очень устал, опустился в кресло», — Вика пропела строчку из песни, обнажив зубы.

— Я не хочу туда.

— Почему? А если приз будет? Ты запросто всех там ушатаешь.

Я замолчала.

— Олимпиада будет в субботу. В одиннадцать утра. Мне уже надоело готовиться к тестам, экзаменам, олимпиадам. Голова кипит, да и давление от матери большое. На кой чёрт мне этот приз?

Вика чуть наклонила голову.

— М-да уж. Ты могла бы отказаться, если тебе не хочется.

Я посмотрела на неё.

— А у меня есть выбор?

Она снова посмотрела в микроскоп, как будто это был более интересный вопрос.

— Теоретически – да. Практически – не уверена. Но ты можешь делать вид, что есть. У меня же получилось как-то отмазаться.

Я фыркнула.

— Очень обнадёживающе.

— Я стараюсь.

Мы немного помолчали.

Потом я всё-таки добавила:

— Я не могла отказаться, мать требует, чтобы я ходила на все олимпиады.

Вика кивнула, как будто этого и ожидала.

— Тогда тебе придётся туда ходить.

— Спасибо, капитан очевидность.

— Пожалуйста, Никола Тесла.

Я невольно улыбнулась.

Когда я вышла из кабинета, коридор уже был полупустым. Я собиралась просто пойти дальше, но заметила Чайкина. Он стоял у стены, будто ждал кого-то.

И, конечно, это оказалась я.

— Зачем ты согласилась против своей воли? — спросил он сразу.

Я остановилась.

— Ты что, подслушивал?

Он чуть пожал плечами.

— Я это понял ещё тогда, когда ты дрожала под Гертрудой.

Я нахмурилась.

— Это было не "дрожание"

— Это было "дрожание", — спокойно поправил он.

Я хотела возразить, но не нашла как. Он смотрел на меня внимательно, без привычной улыбки.

— Так на вопрос ответь. Почему согласилась, если не хочешь?

Я отвела взгляд.

— Мама говорит, что я должна ходить на все олимпиады.

Андрей чуть наклонил голову.

— Плохая причина.

Я резко посмотрела на него.

— А какая хорошая?

Он на секунду задумался.

— "Я хочу".

Я молчала. Потому что это звучало слишком просто. И слишком неправильно.

— Ты вообще не можешь отказаться, да? — добавил он тише.

Я напряглась.

— Могу.

— Но не отказываешься.

Я ничего не ответила.

Он оттолкнулся от стены и чуть пожал плечами.

— Ладно, — сказал он после паузы.

Я уже думала, что разговор закончился.

Но он вдруг добавил:

— Я попробую это как-то… решить.

Я нахмурилась.

— В смысле "решить"?

Он чуть пожал плечами, как будто сам ещё не до конца сформулировал мысль.

— Ну… чтобы ты туда не шла, если не хочешь.

У меня внутри всё резко сжалось.

— Андрей, не надо.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Слишком спокойно для этой идеи.

— Почему?

— Потому что это не так работает.

— У вас всё слишком сложно работает, — сказал он тихо.

И, не дожидаясь ответа, оттолкнулся от стены.

Я резко шагнула вперёд.

— Ты куда?

Он уже уходил по коридору, но обернулся на секунду:

— Я всё решу.

И исчез за поворотом, так же спокойно, будто это была не проблема, а просто ещё одна задача, которую можно "посчитать".