София и Двенадцать Ключей Времени

Пролог. Тишина перед временем

Стоял июль — густой, медовый, с запахом кедровой хвои, нагретой за долгий день.

Дача стояла в самом сердце кедровника. Старые великаны обступали её со всех сторон, такие высокие, что верхушки терялись в небе. Если долго смотреть снизу вверх, начинала кружиться голова. В траве у забора деловито сновали бурундучки, набивая щёки кедровыми орешками. По стволам то и дело пробегали белки — рыжие, юркие, они замирали на секунду, чтобы посмотреть на девочку, которая носилась по двору.

София никогда не ходила шагом. Она вообще не умела ходить спокойно — только бегала, прыгала, скакала и иногда, когда настроение было особенно хорошим, срывалась в пляс и горланила песню собственного сочинения. Сегодня песня была про бурундучка, который украл у белки орех, и слова она придумывала прямо на ходу.

Пробегая мимо качелей, София затормозила, плюхнулась на сидушку и, раскачиваясь изо всех сил, закричала:

— Ба-а-абушка Ле-е-ена! А почему белки орехи прячут, а бурундуки их воруют? Это же нечестно!

Бабушка Лена как раз вышла из сада с лукошком клубники — крупной, тёмно-красной, с солнечным запахом. Она не успела ответить.

— А если бурундук зароет орех и забудет — из него вырастет новый кедр? А если не забудет и съест — не вырастет? А сколько орехов надо, чтобы вырос целый лес? А почему кедр растёт долго, а малина — быстро? А если...

— Соня, — вздохнула бабушка Лена, — дай мне хотя бы клубнику до стола донести.

Пуфик лежал в тени качелей и делал вид, что спит. Он был пушистым псом цвета топлёного молока, с чёрными глазами-пуговками и одним ухо, которое всегда торчало выше другого. Он был единственным существом на даче, которое могло выдержать Софиин темп, потому что ничего не отвечал — только периодически открывал один глаз и вздыхал, будто нёс на своих плечах все заботы мира.

Но сегодня даже ему пришлось проснуться.

София вдруг спрыгнула с качелей, присела на корточки и затараторила прямо Пуфику в морду:

— Пуфик! А тебе не скучно? Хочешь, я тебе спою? Или давай наперегонки — до забора и обратно! Я быстрая, я тебя обгоню! Хочешь? Хочешь?

Пуфик открыл второй глаз. Посмотрел на Софию долгим, философским взглядом. Потом встал, потянулся — и вдруг замер. Навострил то ухо, которое всегда было выше, и уставился в дальний угол сада, где росли старые кусты малины. Шерсть на загривке встала дыбом.

— Ты чего? — София перестала улыбаться.

Пуфик не ответил. Он шагнул вперёд — не быстро, но очень целенаправленно, будто его кто-то позвал. Оглянулся на Софию и тихо, настойчиво тявкнул: идём.

София поплелась за ним.

Под малиной, в тени, где земля всегда была прохладной и влажной, Пуфик остановился и начал рыть. Комья полетели в стороны. Одна особенно гордая дождевая червячка поправила воображаемую шляпку и с королевским достоинством скрылась под лопухом.

— Пуфик! Ты что там нашёл? Клад? Золото? Динозавра? Дай посмотреть! Ну дай! Ну пожалуйста! Ну Пу-у-уфик!

Пуфик высунул морду из ямки, перепачканную в земле, и аккуратно положил что-то на ладонь Софии. Это был не камень. И не игрушка. И даже не стекляшка.

Это был кристалл.

Прозрачный, как замёрзшая капля росы, но тёплый. Он сиял изнутри слабым, пульсирующим светом — будто внутри билось крошечное сердце. Свет был мягким, золотистым, и от него на ладонь Софии ложилось едва заметное мерцание.

София замерла.

Она не сказала ни слова. Даже привычное «ого» застряло где-то в горле. Она просто стояла и смотрела, как кристалл дышит светом в её ладони. Рот её — впервые за день — был закрыт.

А потом случилось то, от чего у неё мурашки побежали по рукам.

На старую берёзу, что росла у самого забора, опустился филин. Огромный. Тёмный, как ночное небо. Глаза — жёлтые, с искорками, — смотрели прямо на неё, и в них было столько всего сразу, что у Софии внутри всё сжалось. Филин не шевелился. Просто сидел и смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего ей вдруг стало ясно: он знает. Всё знает.

А потом он взмахнул крыльями — и исчез.

Не улетел. Просто... растворился в воздухе. Будто его и не было.

София выдохнула — оказывается, она всё это время не дышала — и шёпотом спросила у Пуфика:

— Ты это видел? Ты видел ту птицу?

Пуфик тихо заскулил. Он тоже видел.

Вечером пили чай на веранде. Бабушка Оля заварила в большом чайнике липовый чай, бабушка Лена поставила на стол миску с клубникой и вазочку с овсяным печеньем. Пуфик сидел на стуле и гипнотизировал печенье взглядом.

София говорила больше всех:

— А знаете, что Пуфик нашёл? Кристалл! Он светится и тёплый — пощупайте! А почему он тёплый? Откуда взялся? Это что, волшебство? А ещё филин прилетал, прямо на берёзу сел, а потом исчез — представляете? Как так можно — взял и растворился в воздухе? А вы умеете исчезать? А я, интересно, умею? Научиться можно? И зачем вообще исчезать?

— Соня, давай так, — бабушка Лена пододвинула к ней вазочку, — сначала съешь печенье, а потом вопросы.

— Я не голодна! — отмахнулась София, но печенье взяла. И тут же, не переставая жевать, продолжила: — А если этот кристалл волшебный, он может исполнить желание? Как в сказке? Если я загадаю желание — оно сбудется?

Бабушка Оля подлила себе чаю и улыбнулась: — Соня, ты когда-нибудь замолкаешь?

— Только когда сплю! — отрапортовала София и откусила печенье.

А бабушка Лена сказала:

— Соня, если ты всё съешь и дашь нам с бабой Олей сказать хоть слово, мы тоже что-нибудь загадаем. Например, чтобы у тебя был самый волшебный день рождения.

— А когда мой день рождения? — София на секунду отвлеклась. — Он же ещё не скоро? Или скоро? А что вы мне подарите? А это будет связано с кристаллом? А…

София тем временем незаметно сунула одно печенье Пуфику, и он с гордым видом удалился под стол. Бабушка Оля сделала вид, что ничего не заметила.

Но сегодня София замолчала сама.

Когда чаепитие закончилось и солнце село за кедрами, она вдруг замерла на ступеньках веранды. В голове — впервые за день — стало пусто. Слова куда-то исчезли. Язык стал тяжёлым, будто она не могла больше ничего сказать, даже если бы захотела.

И тогда она услышала тишину.

Она не поняла сразу. Просто вышла на крыльцо, и вдруг мир стал другим. Воздух застыл, как желе. Даже дышать стало тяжело — будто не воздух, а вода, и ты в ней по самую макушку.

— Что-то не так, — проговорила она и прижалась лицом к шершавому столбу. — Часы... Они молчат.

Ей вдруг стало не по себе. Не страшно, а тревожно, как будто она потеряла что-то очень важное, но не могла вспомнить — что. Старые часы в гостиной, которые тикали всегда, сколько она себя помнила, замерли. Их маятник застыл на половине двенадцатого, будто прибитый к месту невидимой рукой. Тишина в кедровнике стала вязкой, тягучей — такой, что слышно, как с ёлки падает сухая хвоинка и как в собственной груди бьётся сердце. Спрятались сверчки. Замерли птицы. Даже комары перестали звенеть над ухом.

София затаила дыхание. И тогда она услышала — где-то далеко, в самом конце веранды, чуть слышно: кап. Потом ещё: кап. Вода срывалась с крыши и падала в старую лейку. Капли, как иголки, прошивали тишину насквозь.

Она почувствовала: мир замер в ожидании. Чего-то очень важного.

Ночью София проснулась от того, что кристалл на тумбочке ожил.

Он пульсировал — размеренно, как бьётся сердце. Каждый толчок отдавался в стенах дачи, в половицах, в воздухе. Свет был уже не мягким, а ярким, почти режущим глаза.

Сердце Софии куда-то провалилось, но она стиснула зубы и села на кровати.

Пуфик уже не спал. Он сидел у двери, прижав уши, и рычал — тихо, глухо, не так, как на кошек. По-настоящему. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост поджат.

София отдёрнула занавеску и замерла. Во дворе, залитом лунным светом, стояли две фигуры.

Первая — высокая, гибкая, с ветвистыми рогами, напоминающими корни старого дерева, вывернутые наизнанку. В лунном свете её кожа отливала серебром с зеленоватым отливом — как кора кедра. Глаза у неё были большие, глубокие, без зрачков, но в них мерцал мягкий, золотистый свет.

Вторая — была похожа на ночную птицу, но не филина — на что-то древнее, ниже и шире в плечах, с крыльями, сложенными за спиной. Перья на крыльях переливались, как слюда: тёмно-синие, фиолетовые, почти чёрные. Кончики крыльев мерцали, как звёзды. Её лицо нельзя было разглядеть — под капюшоном из плотного тумана угадывались только скулы и подбородок.

Они смотрели на дом. Ждали. Было любопытно и чуть-чуть торжественно, как перед самым главным утром в году.

София почувствовала, как дрожит Пуфик, и вдруг поняла: это не её страх. Это его. А она — не боится. Или боится, но совсем чуть-чуть. Он перестал рычать, но все равно еще дрожал. София положила руку ему на загривок и почувствовала, как быстро-быстро колотится его маленькое сердце.

— Тише, маленький, — прошептала она. — Я здесь. Я с тобой.

А потом она подняла кристалл — он был горячим, почти обжигал.

— Если вы за ним, — сказала она, глядя прямо на фигуры, — то я его просто так не отдам. Сначала объясните: кто вы, откуда и почему светитесь. И вообще!..

Пуфик тявкнул — коротко и одобрительно.

Фигуры не ответили. Они просто смотрели. А потом, так же молча, начали таять. Не исчезли резко, как филин, а медленно растворились в лунном свете, будто их и не было.

София легла обратно в кровать, но не могла уснуть до самого рассвета.

Она лежала, прижимая кристалл к груди, и смотрела, как сереет небо за окном. Мысли роились, жужжали, не давали покоя. Кто они такие? Откуда? Почему смотрят? И главное — что всё это значит?

А на рассвете, когда первые лучи пробились сквозь кроны кедров, на тех самых качелях сидел странный филин.

Он чистил крылья — медленно, спокойно, будто у себя дома. И взгляд его говорил яснее слов: «Ну что, побежали?»

Кристалл в руке Софии снова стал тёплым.

Где-то далеко, в другом измерении, часы, которые не шли уже очень, очень долго, дрогнули. И одна стрелка сдвинулась на долю миллиметра.

Приключение начиналось!

Глава 1. Тот, кто ждал на рассвете

Часть 1. Гость на качелях

Комната пахла кедровой хвоей и утренней прохладой.

София лежала на спине и смотрела в потолок. Одеяло сбилось в тугой комок, подушка стала горячей, а Пуфик в ногах вздыхал во сне и перебирал лапами — будто гнался за кем-то важным, кто никак не давался. За открытым окном медленно светлело небо — сперва робко, серой полоской, потом смелее, золотом разливаясь по макушкам кедров.

Она проснулась уже давно, но лежала тихо, что с ней случалось нечасто.

На тумбочке мерцал кристалл. Не пульсировал, как ночью, когда от его толчков дрожали половицы, а просто лежал и светился ровным, тёплым светом — как будто внутри у него спало маленькое сердце. София протянула руку и коснулась его пальцем. Гладкий. Тёплый. С одного бока чуть шершавый — там, где Пуфик выцарапал его из земли.

Она села, спустила ноги на пол, и доски приятно охладили ступни.

Часы в гостиной молчали. София прислушалась — и впервые в жизни поняла, как звучит настоящая тишина. Она была не пустой, а глубокой, как вода в старом колодце, и в ней, где-то на самом дне, едва слышно капало: кап… кап… Будто сам мир прислушивался к чему-то очень важному.

— Как странно, — прошептала София. Она даже не заметила, что улыбается.

София натянула шорты, футболку с жирафом и сунула кристалл в карман. Пуфик приоткрыл один глаз, вздохнул и снова закрыл. Она погладила его тёплый бок.

— Спи. Я скоро.

Она на цыпочках вышла на веранду, стараясь не наступать на скрипучую половицу — третью от двери, бабушка Лена клялась, что её специально подложили ещё прадеды. Половица, конечно, скрипнула. Противно, с чувством собственного достоинства. София замерла. В доме было тихо. Бабушка спала.

Рассвет только начинался. Солнце ещё не выглянуло из-за кедров, но небо над их верхушками уже горело медовым светом. Воздух был влажным и сладким — пахло мокрой травой и чайной розой, которую бабушка Лена посадила у самых перил.

На качелях сидел Филин.

Качели были новыми — дедушка Серёжа привёз их в прошлом году, с деревянной перекладиной и зелёной краской, которая ещё не успела выцвести. Филин вписался в них так, будто всегда здесь сидел. Большая птица, серая, с тёмными пестринами, как кора старого кедра. Глаза — жёлтые, глубокие, с искорками — смотрели на Софию спокойно и чуть насмешливо.

— Доброе утро, — сказал Филин. Голос низкий, с хрипотцой, похожий на шорох старых книжных страниц.

София замерла на мгновение, но тут же взяла себя в руки — она же София, в конце концов.

— Ты говорящий? — спросила она, прищурившись. — Это хорошо. Значит, не надо гадать, чего ты хочешь. Ты за кристаллом? Если да — я его просто так не отдам. Он Пуфика. И мой.

Филин чуть склонил голову набок — совсем по-птичьи, но с выражением, которое яснее слов говорило: он улыбается. София не знала, как это возможно с клювом и жёлтыми глазами, но он точно улыбался.

— Кристалл твой по праву, — сказал он, и каждое слово звучало как шорох сухой листвы. — Я пришёл не за ним. Я пришёл за тобой.

В этот момент дверь веранды жалобно скрипнула, и на пороге появился Пуфик — сонный, взъерошенный, с отпечатком подушки на боку. Увидел Филина и замер, как вкопанный. Одно ухо (то, что всегда торчало выше) встало торчком, второе так и осталось висеть. Он переводил взгляд с Софии на птицу и обратно, и во всём его виде читалось: «Это что за пернатый? И почему он с тобой разговаривает, пока я спал?»

София опустила руку и почесала его за ухом.

— За мной? — переспросила она, возвращая взгляд к Филину. — А поконкретнее можно? Я, конечно, люблю приключения, но обычно я хотя бы завтракаю, прежде чем за мной кто-то приходит.

На кухне звякнула кружка. Бабушка Лена вставала.

Филин ничего не ответил. Он просто смотрел на неё своими жёлтыми глазами, и в их глубине София вдруг разглядела небо, которого никогда не видела над дачей. Сумеречное, без солнца и без звёзд. И на его горизонте — огромные часы со стрелками, которые застыли в неподвижности. Часы, которые ждали.

Ждали её.

Часть 2. Другое измерение

Филин помолчал. Его жёлтые глаза смотрели на Софию сквозь утренний сумрак, и в них было что-то древнее — как у старого кедра, который видел десятки зим.

— Есть другой мир, — сказал он наконец. — Не тот, где кедры и дача, клубника и бабушкины пироги. Тот мир — старше и глубже. И в самом его сердце стоят Часы Времени. Когда-то они шли и отмеряли день и ночь. А потом что-то случилось — и они встали.

София слушала, открыв рот. Даже её вечные вопросы куда-то попрятались.

— Часы держатся на двенадцати Ключах, — продолжал Филин. — Тишина, Доверие, Память, Смех, Смелость, Прощение, Дружба, Щедрость, Мудрость, Любовь и само Время. Когда Часы остановились, Ключи разлетелись по всему тому миру. Без них стрелки не сдвинутся.

Он посмотрел на карман Софии, где лежал кристалл.

— Тот, что у тебя, — один из Ключей. И ты — единственная, кто может собрать остальные.

София выдохнула — оказывается, она всё это время почти не дышала.

— Почему я? — спросила она быстро. — Я же просто… ну, я. Бегаю, кричу, бабушка говорит, что от меня одни уши болят. Почему я?

— Потому что в том мире живёт та, кто ждёт тебя, — ответил Филин. — Хранительница Времени. Она — твой двойник. Твоё отражение. Она осталась совсем одна и не справляется. Ей нужна ты. Только вместе вы сможете починить Часы.

София переварила услышанное. Мысли в голове теснились, как котята в корзинке, но она задала самый главный вопрос:

— А Пуфика можно взять?

Пуфик, услышав своё имя, навострил оба уха и коротко тявкнул — мол, конечно можно, что за вопросы.

— Можно, — сказал Филин. — И нужно. Он твой спутник. Он пойдёт с тобой.

— Тогда я согласна, — выпалила София. — Только предупредить бабушек надо. А то волноваться будут.

Филин чуть склонил голову.

— Я передам им. Ты вернёшься. Если соберёшь все Ключи и запустишь Часы — время в твоём мире даже не сдвинется. Ты откроешь глаза в том же утре, с тем же чаем и клубникой.

София кивнула. Решимость разлилась по телу тёплой волной.

— А как туда попасть?

Филин взмахнул крыльями — и воздух перед верандой дрогнул. Между двумя кустами малины проступила светящаяся арка, будто кто-то прорезал дверь прямо в рассвете. Края её мерцали серебром, а внутри клубился мягкий, как парное молоко, туман.

— Портал, — сказал Филин. — Он приведёт тебя к подножию Часов. Дальше — сама. Я буду появляться, но идти за тебя не смогу. И помни: Ключи не валяются на дороге. Их надо понять. Каждый — сердцем.

София посмотрела на арку, потом на Пуфика, потом на окно, за которым спала бабушка Лена.

— Ах да! — спохватилась она. — Заяц!

Она сунула руку в малинник — туда, где вчера Пуфик рыл ямку. Пальцы нащупали плюшевую лапу. Заяц — старый, с потёртым боком и висячим ухом — лежал под листьями, куда его утащили ещё вчера.

— Ты что с ним сделал?! — возмутилась София, поворачиваясь к Пуфику.

Пуфик чихнул и вильнул хвостом с видом полной невиновности.

София сунула Зайца под мышку и шагнула в портал.

Мир сжался.

На секунду стало тесно и темно, будто её засунули в шкаф с тёплыми одеялами. В ушах зашумело — как если приложить ракушку, только громче. Она не чувствовала ни земли под ногами, ни воздуха — только горячий кристалл в кармане и Пуфика, который вцепился когтями в её футболку и мелко дрожал.

А потом всё стихло.

Запахло мокрым мхом и чем-то сладким, как из сна, который забываешь сразу после пробуждения. София открыла глаза.

Она стояла на поляне. Деревья вокруг были не такими, как на даче. Их стволы отливали лунным серебром, и в каждом можно было увидеть своё отражение — чуть-чуть искажённое, как в старой ложке. Листья висели неподвижно, но сквозь каждый просвечивал сумеречный свет, и казалось, что дерево соткано из тонких стеклянных пластинок. София провела пальцем по одному листу — он оказался гладким и прохладным, а на конце тихо зазвенел, будто колокольчик.

Небо над головой не было ни дневным, ни ночным. Оно светилось ровным, сумеречным светом — как будто солнце и луна застыли где-то за горизонтом и не могли сдвинуться с места.

Пуфик спрыгнул с её рук, отряхнулся и чихнул.

И тут София заметила, что в руке у неё больше не игрушка.

Заяц стоял на задних лапах, ростом ей до пояса, и ошарашенно моргал. Глаза-пуговицы стали живыми, влажными, уши дёргались. Он посмотрел на Софию, потом на Пуфика, потом на свои лапы и тихо сказал:

— Ой.

София моргнула. Раз. Два. Заяц не исчезал. Он дышал — она видела, как поднимается его плюшевый (или уже не плюшевый?) бок.

— Ты живоооой! — удивилась она. — Настоящий? И уши дёргаются?

Заяц потрогал одно висячее ухо, потом другое и сказал:

— Кажется, да. И это странно. Я привык быть… ну… зайцем. А теперь я ещё и говорящий. И ростом почти с тебя. София, что происходит?

— Ты меня помнишь? — спросила она.

— Я тебя помню, — кивнул Заяц. — Как будто из сна. Или из другой жизни. Ты моя девочка.

Пуфик подошёл к Зайцу, обнюхал его лапу и тявкнул — коротко и приветливо.

— Это другой мир, — объяснила София, всё ещё не веря своим глазам. — Здесь стоят Часы Времени. Мне надо собрать двенадцать Ключей, чтобы их починить. А ты, получается, пошёл со мной. Добровольно. Почти.

Заяц открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из серебряного леса вышла девочка.

Она была очень похожа на Софию. Те же руки, тот же рост. Те же светлые волосы. Но глаза — усталые, с синими тенями под ними, как у человека, который очень давно не спал. Одета она была в странное переливающееся платье, будто сотканное из лунного света.

— Ты пришла, — сказала она, и голос её дрогнул.

София хотела сказать что-то бодрое, но вдруг её голос сел. Перед ней стояло её собственное лицо — только уставшее, с потрескавшимися губами.

— Ты… ты не спишь? — спросила София шёпотом.

Хранительница покачала головой.

— Не могу. Часы стоят. И я с ними. А ты пришла — значит, теперь у меня есть надежда.

Она протянула руку. София, не думая, взяла её. Ладонь Хранительницы была холодной и шершавой — как у человека, который много держал в руках снег.

— Ты холодная, — удивилась София.

— А ты тёплая, — ответила Хранительница, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. — Наверное, потому что у тебя есть время, а у меня — нет.

Заяц, прижимая висячее ухо, тихо спросил:

— А это кто? Почему она выглядит как ты, только уставшая?

— Это Хранительница, — сказала София. — Мой двойник. Она ждала нас.

Пуфик подошёл к Хранительнице и осторожно лизнул её руку. Та вздрогнула, посмотрела на пса и, кажется, впервые за долгое время удивилась.

— Он меня лизнул, — сказала она растерянно.

— Он всегда лижется, когда хочет подружиться, — пояснила София. — Ты ему понравилась.

Хранительница медленно, очень осторожно погладила Пуфика между ушей. Он зажмурился и вздохнул — блаженно, как будто ждал этого весь день.

— Ну что, идём? — сказала она наконец. — Часы ждут.