Собачий Царь. Неолит (тестовый отрывок)

Глава 1

На рыбалку мы с Тайгой приехали рано и расположились в ста метрах от замерзшего русла. В конце января на Волге довольно тихо. Лёд под нами был сантиметров пятнадцать–двадцать, что для одного человека с буром и ящиком со снастями более чем достаточно. Странно, что сегодня, кроме нас, на реке никого не было.

Я сидел на старом дюралевом ящике, спрятав лицо в поднятый воротник овчинного полушубка. Лавсановый кивок удочки замер. За час не случилось ещё ни одной поклёвки.

Тайга — старая седая лайка — расположилась рядом, навалившись боком мне на ногу. Обычно на рыбалке она вела себя по‑другому: ошивалась неподалеку и ждала, когда я поймаю первую рыбку, которую по сложившейся традиции всегда отдаю ей. Но сегодня собака решила почему-то быть поближе.

— Ну что, подруга, как-то совсем уж сонно сегодня на Волге, не находишь? — пробормотал я. Не удержался и широко зевнул. Потом достал из внутреннего кармана полушубка старый пошарпанный смартфон, открыл прогноз погоды.

— Смотри-ка, что синоптики пишут, — я поднес телефон к носу Тайги, но та лишь недовольно дернула ухом. — Сегодня минус двадцать, северный ветер, давление растет. Эх, лучше бы про перспективы клёва написали.

Я убрал телефон обратно в карман, застегнулся и протянул руку, чтобы погладить Тайгу. Ладонь ощутила под густым подшёрстком напряжённые мышцы. Собака даже не повернула головы на мою ласку, продолжая смотреть на странный туман, поднявшийся над центром реки.

Я усмехнулся в промерзшие усы, на которых уже нарос колючий белый ёжик льда.

— Смех, да и только, скажи, Тайга? Тридцать лет заводом командовал, а теперь никому не нужен. Сижу один-одинешенек на дюралевом ящике посреди реки и с собакой беседую…

Внезапно лавсановый кивок удочки дёрнулся. Один раз, другой. Потом задёргался быстрее.

Рука сработала быстрее мысли. Короткий взмах кистью — леска натянулась. Через секунду из окошка лунки появился полосатый окунь.

По многолетней традиции я тут же протянул первую добычу Тайге. Сколько помню, она всегда встречала такой подарок с восторгом.

Но в этот раз всё было по‑другому.

Тайга послушно раскрыла пасть и перехватила окуня. Но есть его не стала. Она просто зажала рыбу зубами и замерла. Её пушистый хвост так и остался неподвижно лежать на снегу.

— Ты чего, Тайга? Ешь, это твоя законная доля. Не надо изменять традициям, — подмигнул я, ожидая, что лайка все-таки начнет есть окуня.

Вместо этого карие глаза Тайги внимательно уставились прямо на меня. Во взгляде, вместо обычного азарта, сквозила какая‑то странная тревога. Разомкнула челюсти — и ещё живой окунь упал на снег возле её лап. Тайга, не обращая внимания на рыбу, вздохнула и опустила голову мне на колено, уткнувшись носом в полушубок.

— Тайга… Ну ты чего раскисла, а? Замерзла, что ли? Давай я тебя укрою.

Взяв край овечьей шкуры, я прикрыл собаку, а потом занялся удочкой.

Мысли, помимо воли, стали уносить меня далеко в прошлое.

Тридцать долгих лет жизни я отдал заводу. Пришёл туда молодым инженером, а на пенсию уходил техническим директором. Все тридцать лет были расписаны чуть ли не по минутам. А потом как-то быстро и неожиданно — бац! — вот уже и пенсия. Грамота в рамке, слова благодарности от генерального директора, именные часы…

И пустота моего большого, но опустевшего дома. Дети ведь давно уже выросли, обзавелись собственными семьями и уехали в Москву. А тринадцать лет назад умерла жена. Именно тогда я сделал то, о чём мечтал чуть ли не с самого детства. Открыл собственный племенной питомник западносибирских лаек. После смерти любимой жены питомник стал для меня единственной отдушиной в ставшей вдруг тоскливой жизни.

Тайга родилась в самом первом помёте. Именно с неё двенадцать лет назад началась моя собственная чистопородная линия лаек. Все эти годы Тайга была рядом со мной, не отходя ни на шаг. Ходила со мной на охоту и рыбалку, за грибами в лес, сглаживала моё одиночество в тишине опустевшего дома.

Я глубоко вздохнул, собираясь снова погладить её по жесткому загривку, как вдруг…

Глухой треск нарушил стоявшую тишину. Он прокатился над рекой и отозвался ощутимой вибрацией прямо через дюралевую крышку ящика.

Я невольно вскинул голову и прищурился, всматриваясь в плотную серую муть тумана. Для январской Волги такой треск — совершенно обычное дело. Зимой уровень воды на Волге падает и лёд даёт естественную усадку. До опасной полосы открытого русла добрая сотня метров.

Потому страха не было вовсе. И никакой угрозы мой многолетний речной опыт здесь не видел.

Но для Тайги этот треск стал сигналом тревоги. Она сразу вскочила и напряглась. Шерсть на загривке встала дыбом. Из плотно сжатых челюстей собаки вырвался глухой рык. Она смотрела не на меня. Её взгляд был прикован к туманной завесе над руслом реки.

— Ну, ну, Тайга… Тише, милая, тише, — я протянул руку и похлопал её по боку. — Ты чего завелась? Уровень воды чуть упал, вот лёд и осел немного. Не бойся, мы же не на русле.

Но собака меня словно не слышала. Рассудительный тон хозяина впервые за двенадцать лет не произвёл на неё ни малейшего впечатления. Тайга резко повернулась, вцепилась зубами в мой рукав и сильно дернула на себя. Тут же отпустила, сделала два прыжка назад, в сторону заснеженного берега, и уставилась на меня.

Я вздохнул, поправляя рукав.

Собачье чутье — штука тонкая. Перечить лайке, с которой ты прошел десятки километров по лесам да болотам, было глупо. К тому же рыба все равно не клевала, а один пойманный окунь сейчас не в счёт. Так что сидеть на одном месте и под таким психологическим прессингом со стороны собственной собаки становилось просто неуютно.

— Ладно, твоя взяла, убедила, — согласился я, поднимаясь с ящика. — Пойдём отсюда…

Я быстро смотал леску и, уложив удочку в дюралевый ящик, взял его в руку. Потом наклонился и привычным движением подхватил за ручку тяжёлый бур, заодно подцепив овечью шкуру.

Успел сделать всего дюжину шагов по хрустящему насту в сторону берега.

Никакого предупреждающего треска не было. Под обманчиво ровным снегом оказалась промоина — видать, где-то там бил подводный ключ, подмывавший лёд снизу. То что я считал толстым льдом просто разломилось под ногами на куски.

По инерции раскинув руки в разные стороны, я погрузился в черную ледяную бездну до самого подбородка.

Холодная вода не просто обожгла, она с ходу выбила из лёгких весь воздух. Сковала мёртвой хваткой, сжав грудную клетку так, что из горла вырвался только хрип. Полушубок, ватные штаны и валенки намокли в первую же секунду, превратившись в свинцовые гири, которые тащили меня на дно.

— Кх-а-а!.. — вытолкнул я из себя, выныривая и задыхаясь.

Судорожно выбросив руки на кромку льда, я попытался навалиться грудью, но край промоины с сухим треском ломался под моим весом. Намокшие меховые рукавицы беспомощно скользили по гладкой мокрой поверхности, не находя ни малейшей зацепки. Течение уже подхватывало ноги, пытаясь затянуть меня под лёд.

И тут у самого края полыньи возникла морда Тайги.

Моя старая лайка не визжала, не металась в панике и не скулила. Она мгновенно пластом легла на лёд у самой воды, распределяя вес своего тела. Подалась корпусом вперёд и намертво вцепилась зубами в плотный суконный отворот моего полушубка у плеча.

Глухо рыча от напряжения, она начала тащить меня на себя.

Её помощь дала мне необходимую опору, которой так не хватало. Помогая себе локтями и цепляясь за мелкие бугорки льда, под звуки ломающегося льда и рычание Тайги, я постепенно вытаскивал себя из полыньи. Наконец выбравшись, откатился в сторону, подальше от хрупкого льда.

Я лежал на снегу, уткнувшись лицом в сугроб.

Легкие горели огнем. Сердце билось с бешеной скоростью.

И тут же январский мороз взялся за свою работу. Одежда прямо на глазах стала покрываться ледяной коркой и превращаться в ледяную броню, сковывая мои движения. Всё тело вдруг охватила дикая боль.

Но даже сейчас, несмотря на потрясение, мой мозг работал абсолютно спокойно. За тридцать лет на заводе я привык к разным ситуациям. Мысли стали выдавать точные цифры и расчёты: на реке минус двадцать. Северный ветер, пусть и слабый. Я промок насквозь. До машины, стоящей на берегу, метров двести по заснеженному льду, а потом вверх по склону. Времени у меня минут десять, а то и меньше.

Я попытался перевернуться, но тело после попадания в ледяную воду до сих пор не отошло от шока. Кое-как я всё-таки перевернулся. Ноги вообще не хотели слушаться. Мокрая одежда лишь усугубляла ситуацию, продолжая замерзать. Тайга металась вокруг меня, тыкалась горячим мокрым носом в щёку, скулила и лизала лицо. Она боролась за меня сильнее, чем я сам.

Собрав остатки сил и замерзающей воли, я сумел доползти до своего дюралевого ящика и сесть, прислонившись к нему спиной. Собака тут же свернулась у меня на ногах, стараясь своим телом согреть мои мышцы. Тайга отдавала мне всё своё собачье тепло.

И тут пришло оно. Самое страшное, о чём я знал по технике безопасности при переохлаждениях. Дикий, терзающий всё тело холод вдруг начал быстро отступать. По телу разлилась мягкая и приятная волна тепла, словно я погружался в горячую ванну.

Мозг констатировал: парадоксальная вазодилатация. Сосуды расширяются, замерзающий организм отдает остатки тепла из центра к периферии. Это финал. Это конец.

Внезапно повалил густой снег. Крупные хлопья медленно засыпали тёмное пятно промоины и меня, сидящего возле дюралевого ящика вместе с собакой. Волга медленно укрывала нас белым саваном.

Тайга стала настойчиво лизать мои замерзающие щеки.

— Тихо… Тайга, милая… тихо, — едва шевеля одеревеневшими губами, пробормотал я. — Я не сплю… Слышишь? Не буду спать… Сейчас встанем… и пойдем к машине… Минутку…

Но веки весили теперь как многотонные стальные плиты на нашем заводском прессе. Глаза медленно закрылись.

Никакого страха не было. Никакой боли, никакого белого света в конце тоннеля или ангельских голосов. Только бездонная, невероятно тихая и теплая темнота, похожая на самый глубокий сон в моей жизни.

Шершавый, слюнявый и очень горячий язык стал активно лизать моё лицо.

Я поморщился, ожидая новой порции дикой боли и ужасного холода. Но ничего этого не было.

Медленно открыл глаза, пытаясь понять, что происходит.

Я лежал на сухой подстилке из травы. Над головой поднимался высокий конусообразный потолок, сложенный из толстых жердей, переплетенных лозой и обтянутый потемневшими шкурами. Что-то типа монгольской юрты, только еще более первобытное.

Очень сильно воняло потом немытого тела, шкурами, дымом костра, сушеной рыбой, какими-то незнакомыми ароматическими травами.

По всему телу разливалось тепло. Настоящее, нормальное, человеческое тепло. Без малейшего признака симптомов переохлаждения. Никакой тяжести покрытого льдом мокрого полушубка.

Я провёл рукой вдоль тела — на мне оказалась сухая, на ощупь вроде бы замшевая одежда. Штаны и рубаха.

А тело чувствовало себя лет на сорок моложе привычного. Оно было налито молодой, прямо-таки звериной силой.

И самое главное — рядом со мной сидела Тайга. Но…

Не прежняя седая двенадцатилетняя лайка, а молодая! Но при этом я был абсолютно уверен — это не просто похожая собака, это именно моя Тайга. Сильная сука в самом расцвете сил, с густой, блестящей шерстью, с налитыми здоровой мощью лапами и горящими карими глазами.

Чуть дальше, от входа в это странное жилище, тихо поднялись еще две крупные тени и подошли ко мне. Один огромный и косматый — что-то типа ирландского волкодава. Второй поменьше, но тоже крупный — больше всего напоминавший волка. Обоих псов я видел впервые. Однако они вели себя так, словно давно были со мной знакомы.

Скорчив дружелюбную физиономию, я все-таки не решился трогать руками чужих собак. Впрочем, не сильно-то они и напрашивались.

Вместо этого, освоившись с первым шоком и дав глазам окончательно привыкнуть к полумраку, я стал медленно оглядываться по сторонам.

То, чем было заполнено это удивительно жилище, удивило меня не меньше всего прочего.

На стене, прямо напротив меня, на кожаных шнурах висело охотничье снаряжение. В глаза сразу бросился большой лук. Причем не просто вытесанная из ветки палка, а настоящий составной. Похоже, что сделанный из нескольких пород дерева и укрепленный сухожилиями. Рядом висел колчан из бересты, обтянутый тонко выделанной кожей с выжженным орнаментом. Из него торчали оперенные стрелы.

Встав со своей лежанки, я подошел и вынул одну стрелу из колчана. Пригляделся к наконечнику — и обомлел.

Наконечник был не металлический, а вырезанный из кости. Это была филигранная, почти ювелирная работа. Вытянул вторую стрелу, у которой оперение отличалось по цвету. У нее наконечник оказался и вовсе из камня! Причем лезвийная кромка была настолько острой и ровной, словно её шлифовали на современном заточном станке с алмазным диском.

Вот так да… Я перевел взгляд вниз. На полу у стены юрты стояла керамика. Круглодонные горшки, украшенные вдавленным ямочно-гребенчатым узором. От них тоже тянуло какой-то древностью, но не прямо уж дикостью каменного века. Судя по ровному цвету и прочности, их не просто сушили на солнце, а обжигали в полноценном кострище или даже специальной яме при высокой температуре. В одном из сосудов лежала костяная ложка с резной рукоятью в виде головы лося — работа невероятно точная, передающая каждый мускул животного.

На деревянных колышках висела одежда. Куртка была из толстой кожи, с капюшоном, отделанным мехом. При взгляде не нее мне вспомнились охотники-оленеводы или кто-то в этом духе. Однако кроме куртки здесь имелись и другие вещи. И, ощупывая их, мои пальцы касались пусть и грубой, но ткани. Плотное тканое полотно из крапивного или льняного волокна, аккуратно сшитое сухожильными нитями вместе с мягчайшей замшей. На поясе, висевшем рядом, блестели просверленные клыки хищников и разноцветные бусины. Видимо, охотничьи украшения.

Так, стоп… И все-таки, что за музейные экспонаты вокруг? — закрутилось у меня в голове. — Где это я и как сюда попал?

Первая мысль была совершенно глупой. Будто меня вытащили какие-то местные аборигены. Представились глухие таежные места, крайний Север, якуты или даже чукчи. В голове сразу возникли стереотипные картинки: собачьи упряжки, костяные остроги, оленьи шкуры, чумы…

Но разум быстро разбил эту версию в пух и прах.

Во-первых, какая Якутия? Мы с Тайгой были на Волге! Никаких самобытных племен, живущих первобытным укладом, в наших краях нет уже много веков. Никаких чумов на сотни километров вокруг, только поселки, заводы и дачные кооперативы.

Во-вторых, современные северные народы уже давным-давно не пользуются микролитами и костяными наконечниками. У каждого охотника в чуме висит как минимум старенькая «тулка» или карабин «Сайга», имеется транзисторный приёмник, а в углу стоит железная печка-буржуйка и канистра с бензином для «Бурана». Здесь же не было ни единого грамма металла. Ни гвоздя, ни проволочки, ни даже ржавого ножика. Вся местная «технология» держится на камне, кости, дереве и коже, пусть и доведенных в обработке до абсолютного совершенства.

И, в-третьих…

Я прислушался и втянул носом воздух. Сквозь щели в дверном пологе пробивался мягкий, золотистый свет. Оттуда пахло не морозной свежестью, а ароматами цветущей весенней зелени и разогретой солнцем сосновой хвоей. Слышалось, как пели и чирикали птицы.

Я ошеломленно замер, переводя взгляд с «помолодевшей» Тайги на ирландского волкодава и огромного волкоподобного пса, тихо лежащих у моих ног.

Получается… что? — спросил я сам себя, ощущая, как холодная волна догадки пробегает по спине. — Попаданец? В прошлое? Неужели каменный век? Уже поздний, судя по ювелирной обработке камня, по имеющейся здесь керамике и ткани…

Все сходится. И главное нельзя забывать — помолодела ведь не только Тайга. Сам я тоже нахожусь не в прежнем уже дряблом теле, а в молодом и здоровом!

Я зажмурился и сильно ущипнул себя за руку. Боль была вполне настоящей.

А может всё это чушь и бред, — промелькнула вторая, гораздо более страшная и логичная мысль. — Может, я всё ещё там, на Волге? Лежу, уткнувшись лицом в сугроб возле своего дюралевого ящика, а моё сердце медленно останавливается от гипотермии. И все эти музейный экспонаты, лето, молодые собаки и приятная на ощупь замша — лишь последняя красивая фантазия умирающего мозга, отдающего свои последние нейронные импульсы перед вечной тьмой…

Пока я пытался переварить все эти трудные мысли, Тайга вдруг склонила голову на бок и пристально посмотрела мне в глаза.

В этот миг прямо у меня в голове, чётко и ясно, прозвучало:

— А ты никак поумнел после похождений в мире духов? Слышишь меня?

Глава 2

Вздрогнув от неожиданности, я чуть не ударился головой о жердь юрты. Хорошо, что успел сесть на циновку, а то мог бы упасть.

— Вижу, что слышишь, — с удовлетворением подтвердил снова тот же голос.

А потом к нему добавился второй — басовитый и словно бы лениво порыкивающий. Это «заговорил» гигантский волкодав:

— Хорошо, что ты не издох и не переродился. А то ведь с той стороны можно и неживым вернуться. Я бы тогда тебя загрыз до повторной смерти. Для того и сторожил у входа, чтоб неживого не выпустить наружу. Хорошо, что обошлось. Что ты свой. Даже лучше прежнего стал… Может угостишь, жрать хочется, сил нет терпеть…

Он неторопливо потянулся и облизнулся.

— Лохмач, не пугай его, — вклинился третий голос, хрипловатый, принадлежащий псу-волку. — Ему время нужно, чтоб очухаться. Видишь ведь, он сам не свой. Пахнет похоже, но ведет себя странно. Вроде он даже нас не признал поначалу. Разве что Тайгу…

Сказать, что у меня «поехала крыша» — значит не сказать ничего. Бывший технический директор крупного завода, человек с исключительно рациональным складом ума и тридцатилетним стажем управления производством, сидел в какой-то юрте-музее на травяной циновке и слушал телепатические беседы собачьей троицы!

Увидев мое изумление, Тайга фыркнула и вдруг заботливо лизнула меня в подбородок.

— Мы тебе давно пытались объяснить, только ты раньше не умел слушать. Ты же совсем плохой лежал, горячий, как костер, и недышащий. Многие в роду думали, что всё — оттопал ты своё, пора тебя в землю закопать. Но Серый шамана упросил, — Тайга глянула с благодарностью на «волка». — Тот согласился и поставил эту юрту, сделал в ней проход между мирами. Потом три дня и три ночи с бубном плясал, травами дымил. А потом сам пошел в мир мертвых, чтоб найти твою дух и вернуть обратно.

— А вот тут уж Тайгу благодари, — вернул похвалу лайке Серый. — Среди нас только она умеет заглядывать на ту сторону. Она указала шаману место, где твоя душа застряла среди льдин и холода. Тогда шаман подхватил тебя за загривок и приволок обратно.

— Так что теперь всё будет хорошо! — басом добавил оптимист Лохмач. — Главное, чтоб еда поскорей нашлась. А за остальное не переживай. Ты ведь теперь стал лучше, чем раньше был! С тобой и поговорить толком нельзя было. А теперь вон как ладно все схватываешь! Ты прямо умный стал.

Слушая этот собачий комплимент, я не знал, то ли мне громко расхохотаться, то ли начать биться головой о жерди. С одной стороны, ситуация вырисовывалась абсолютно абсурдная, шизофреническая, выходящая за рамки здравого смысла. Крыша не просто поехала, она улетела на реактивной тяге в неизвестном направлении. А с другой стороны…

Я посмотрел на свои руки. Пальцы были гибкими, сильными, без привычной ломоты в суставах, которая донимала последние лет десять. Кожа — упругая, мышцы плечевого пояса налиты такой мощью, какую я помнил разве что в двадцать с небольшим. Никакого давления, никакой одышки, никакой тупой боли в пояснице.

Более того — внутри буквально бушевал сплошной биохимический коктейль из эндорфинов и дофамина! По жилам катилось такое ощущение безупречного, звенящего здоровья, дикого азарта и детской радости, какого я не испытывал уже очень-очень давно.

Ладно, — решил я, глубоко вздохнув. — Пусть даже все это бред и галлюцинация умирающего. Но чёрт возьми, до чего же классно я себя чувствую! И до чего же чертовски интересно, что будет дальше!

Я похлопал Лохмача по мохнатому боку, взъерошил загривок Серому и посмотрел на Тайгу.

— Ну что, «умники»… — послал им телепатический сигнал и собаки меня поняли, радостно завиляв хвостами в ответ. — Раз уж я стал умным, объясните-ка мне, почему мы здесь одни и где этот ваш шаман?

Тайга весело фыркнула, вильнув густым пушистым хвостом, и мысленно отозвалась:

— Шаман-то? Да снаружи он, у входа сидит да камлает! Ждёт тебя. Давай, поднимай свои человечьи лапы, пора выходить да порадовать и его, и остальных твоим воскрешением. А то они там уже все ногти изгрызли от ожидания!

— А чего они сами не войдут? — спросил я, поднимаясь с подстилки. Тело послушно и легко отозвалось на движение, без единого хруста в коленях. — Раз переживают же, как ты говоришь.

— Э-э, не-е-т! — замотал головой Серый. — Не положено им! Табу! Юрта теперь — это переход между мирами. В такое место двуногим входить нельзя, их духи зашибут. Только мы и можем ходить туда-сюда без опаски. Мы ж не вашей породы, нам ваши мертвяки не страшны.

Лохмач одобрительно буркнул что-то и первым подтолкнул меня носом к выходу.

Заинтригованный и окончательно подхваченный волной азарта, я шагнул вслед за Тайгой. Она мордой оттолкнула тяжелый кожаный полог, закрывавший вход.

В глаза сразу ударил яркий солнечный свет.

После полумрака юрты пришлось на секунду зажмуриться. Свежий воздух весеннего леса хлынул в легкие. На дворе стояла самая настоящая весна.

Я сделал шаг наружу и огляделся.

Юрта стояла на небольшом возвышении, откуда открывался красивый вид. Внизу, в широкой пойме, искрилась под весенним солнцем полноводная река.

Я почти сразу понял, что это была не Волга. Понятное дело, что чистая, дикая и величественная. Без дамб, без мостов, без заводских труб на горизонте. Но горы! На юге и на востоке горизонт заслоняла сплошная цепь приличной высоты горных хребтов. Следовательно, это никак не могла быть Волга.

Внизу, почти прямо перед юртой, хоть и на некотором отдалении, застыла большая группа людей. Человек пятнадцать-двадцать.

Они стояли, не смея переступить невидимую черту, отделявшую «магическую» юрту от привычного им мира. Увидев, как из-за полога сначала выскочила Тайга, а следом на своих ногах вышел я, толпа буквально ахнула. Прокатился единый, многоголосый гул изумления, перемешанный с облегчением и даже восторгом.

Я вгляделся в этих людей. Никаких грязных дикарей в полусгнивших шкурах из голливудских фильмов. Передо мной стояли статные, крепкие люди с темно-русыми волосами, заплетенными в косы и у мужчин, и у женщин. Вдобавок, у мужчин были заплетены еще и бороды.

На них были аккуратно сшитые куртки и штаны из кожи и замши. По краям и на рукавах украшенные плетеными полосками из крашеных нитей, с орнаментами и узорами. На плечах некоторых висели легкие накидки из вымоченной и размягченной коры, защищавшие от ветра и непогоды.

Впереди всех, опершись на резной костяной посох, стоял тот самый шаман. Это был еще крепкий и жилистый старик в пышном головном уборе из перьев глухаря и волчьего скальпа.

Его покрытое сеткой морщин загорелое лицо прямо-таки светилось гордостью и торжеством. Не знаю, радовался он именно мне или собственному успеху, что сумел перехитрить смерть. Не важно, в такой ситуации я всегда готов разделить его ликование.

Шаман медленно поднял посох к небу и что-то громко, гортанно выкрикнул.

Толпа за ним тут же подхватила этот клич. Мужчины, сжимающие в руках топоры и копья, радостно вскинули оружие вверх. Женщины, увешанные бусами из речных ракушек и янтаря, прижали руки к груди, кто-то даже заплакал.

Все они смотрели на меня как на настоящего выходца с того света. Кто с подозрением и страхом, кто с надеждой и радостью.

А рядом со мной стояла Тайга, довольно виляя хвостом, и тихо транслировала прямо мне в голову:

«Ну что, хозяин… Видишь, как встречают? Я же говорила — теперь всё будет еще лучше прежнего!»

Шаман опустил посох. Крик внизу стих, и старик один пошёл вверх по склону.

Шагах в сорока от юрты из земли торчал большой серый валун. Шаман прошёл мимо него не глядя. Следом поднялся широкоплечий мужчина с копьем и встал у валуна. Значит, невидимая черта проходила как раз там.

Вблизи шаман оказался ниже меня на голову. Он приложил ухо к моей груди и долго слушал. Потом посмотрел вниз, на землю. Я проследил его взгляд. Солнце стояло еще низко, и от меня по траве тянулась длинная тень. Шаман кивнул с облегчением. У мёртвых, надо понимать, тени не бывает. Так что повезло, что на небе ни облака.

— Тяжёлый ты, — сказал он. — Три дня тебя тащил. Ты упирался.

Что он поначалу кричал толпе, я не разобрал. Но теперь уже понимал каждое слово. Язык был гортанный, с длинными гласными, ни на один знакомый мне не похожий. Смысл доходил с небольшой задержкой, почти как на переговорах через переводчика. Только переводчик сидел у меня прямо в голове.

— Ничего не помню… — пробормотал я.

Ответ мой без труда получился на местном языке. Чужие слова сложились сами, стоило мне перестать подбирать русские. Похоже, речь досталась мне вместе с телом. А память о людях прежний хозяин забрал с собой: ни одного лица в толпе внизу я не узнал.

Шаман не удивился.

— Ты ещё не весь вернулся. Часть тебя там. Поэтому язык тяжёлый. Но всё придёт, надо немного подождать.

Объяснение было удобное, и я решил пользоваться им, пока не отберут.

— Ты видел своих там? — спросил непонятное шаман.

Кого именно, я не знал. Выручила Тайга.

— Жену твою и дочку. Хворь забрала их раньше тебя.

Выходило, что в новой жизни я снова вдовец. Только на этот раз даже не знал, как звали жену.

— Нет, не видел, — помотал я головой. — Там был снег и лёд, больше ничего.

Шаман подумал и кивнул.

— Значит, ушли далеко. Это хорошо, издалека звать тебя не будут. А вот поначалу она тебя звала. Тянула за собой, потому ты и не дышал. Но я не отдал.

Он сказал это спокойно, как говорят о успешно проделанной работе.

А потом пошли правила. До круглой луны я живу здесь один. За пределы указанной территории не выхожу. Еду мне будут оставлять у валуна. Да и потом еще некоторое время к родовому огню не сажусь, женщин и детей не трогаю. Год не заплетаю волос…

Я машинально тронул голову. У всех внизу волосы были убраны в косы, а мои свалялись в колтун.

— Через год возьмёшь новую жену, — закончил шаман. — Охотник без жены — половина охотника. А тебе нельзя одному, совсем взрослый уже — как-никак восемнадцать зим прожил.

Восемнадцать? У нас в этом возрасте только с детством прощаются. А здесь успевают жениться, завести дочь, похоронить семью и уже о новой семье размышляют. Да уж, времена…

Думать о будущей женитьбе не хотелось. За год много чего случается. Но и спорить не стал, а просто кивнул в ответ на слова шамана.

Крепкий мужчина с копьем всё это время стоял у валуна и с подозрением наблюдал за нами. Когда шаман закончил, он заговорил оттуда, не повышая голоса:

— Охотников снова двенадцать. Это хорошо. Если бы ты умер, было бы одиннадцать.

Этому бородатому крепышу было на вид лет за тридцать. Хотя учитывая местные реалии, не удивлюсь, если окажется, что немногим более двадцати. Плечи широкие, руки длинные, через левую щеку от уха до подбородка тянулся белый шрам.

— Через полторы луны сход всех родов, — продолжил он. — Лежать долго не дам.

Он повернулся и пошёл вниз. Шаман ещё раз положил ладонь мне на грудь, кивнул сам себе, и ушёл следом. Толпа внизу потянулась за ними к стойбищу.

— Это Вожак, — сообщила Тайга. — Главный над охотниками. Его даже Лохмач слушается.

— Не всегда, — буркнул Лохмач.

Как его зовут люди, я не знал, и про себя стал пока звать его так же — Вожак. Впрочем, я не помнил даже как меня самого зовут. Но решил не спрашивать, а подождать пока кто-нибудь позовет по имени.

— А что за сход родов? Знаете?

— Все ваши стаи собираются в одном месте, — объяснил Серый. — Вожаки обнюхивают друг друга, рычат и решают, куда вести людей и овечьи стада. Вожака над всеми нет. Поэтому рычат долго.

Ага, то есть множество отдельных родов, и никого над ними старшего. Видимо, не пришло еще время племенных князей, рановато. На заводе в прошлой жизни такое называлось коллегиальным управлением, и добром оно кончалось редко.

Я вернулся к юрте, но внутрь пока не заходил, усевшись снаружи у входа. Жить отдельно меня вполне устраивало. Что это была за болезнь, я не знал. Если верить собакам, жар и удушье, а под это подходило с полдюжины диагнозов, и половина из них заразна. Сидеть до полнолуния на отшибе, без общей посуды и чужих рук, — это и есть карантин. Шаман устроил его по своим причинам, но санэпидстанция сделала бы то же самое.

Была и вторая причина, попроще. В общем доме меня раскусили бы за один вечер. Я не знал здесь ни одного имени и не представлял, кто кому родня. А тут можно было спокойно осмотреться и разговаривать с собаками, не боясь, что кто-нибудь заметит, как я пялюсь на Лохмача и молча киваю. О том, что слышу собак, я решил не говорить никому. Даже шаману.

К полудню к валуну прибежал мальчик лет десяти. Он поставил горшок и бегом бросился обратно, ни разу не оглянувшись. Лохмач оказался у валуна раньше меня.

В горшке оказалась вареная рыба с черемшой. Сверху лежал ком кислого козьего творога, завернутый в лист. Я попробовал рыбу и понял, чего не хватает. Соли не было ни крупинки.

Немного рыбы и часть творога я оставил для собак. Разумеется, это не могло стать для них полноценным обедом, но как знак моего расположения было необходимо. Собака во все времена зависима от мелких «вкусняшек» хозяина.

— Мы потом в лесу сами поохотимся, — сказал Лохмач, вылизывая лист. — Может и тебе чего раздобудем погрызть.

Я кивнул и благодарно почесал его за ухом.

— Раньше еду делала твоя самка, — сообщил Серый. — Мне всегда кость оставляла. Хорошая была. А маленькая дочка твоя пахла молоком. И таскала Лохмача за уши.

— Я терпел, — вздохнул Лохмач.

До вечера я сидел у входа и разглядывал стойбище. Внизу, у излучины реки, стоял с десяток хижин. Не совсем уж легкие юрты, как моя, но явно и не постоянные строения. Камни уложены лишь в основаниях, просто так, без цемента. А выше установлены жерди, застеленные корой и шкурами. В общем, полукочевое жилище, большую часть которого можно разобрать и увезти с собой.

Большую часть условного периметра поселения окружали простейшие ограждения из редкого плетня. Установлены они были в первую очередь для наших многочисленных домашних животных. Отара паслась за ручьём, голов триста, если не больше, овцы вперемешку с козами. При ней ходили подростки с палками и полдюжины собак, все мельче моих.

Я пересчитал людей. Привычка: на новом месте первым делом выяснить, сколько народу в хозяйстве. Времени у меня было предостаточно и вскоре я смог посчитать предельно точно. Выходило, что мужчин с оружием, включая меня, двенадцать. Женщин пятнадцать. Детей и подростков двадцать, если считать грудных, которых матери носили за спиной. Получается, сорок восемь душ вместе с шаманом. Меньше, чем было в самом маленьком моём цехе.

Когда закончил подсчеты, пришла в голову запоздавшая мысль. Вот что удивительно — стариков в роду считай-то и не было. Седая голова на всё стойбище нашлась только одна, у шамана.

Когда-то я читал, что первобытные люди избавлялись от стариков. В лучшем случае прогоняли, а кое-где и съедали в самую голодную пору — мясо все-таки. Хотелось думать, что здесь до старости просто не доживают. Впрочем, те статьи, кажется, были про ранний палеолит. А здешний народ жил отдельными семьями, обжигал горшки, ткал полотно и держал овец. Эпоха более поздняя и потому мне хотелось надеяться, что каннибализм давно ушел в прошлое.

В моём прежнем возрасте я был бы здесь старше любого, включая шамана. Хорошо, что проверять местные обычаи на себе мне в ближайшие лет двадцать не придётся.

Вечером над лесом показался тонкий серп молодой луны. До полнолуния оставалось недели полторы, а то и две.

Утром мне захотелось что-нибудь сделать руками. Сорок лет я что-то строил и чинил или заставлял строить и чинить других. На пенсии меня держали на ногах щенки и рыбалка. А тут тело молодое, силы девать некуда, а работать нечем. Идей у инженера всегда больше, чем денег, так что дело было не в идеях, а в средствах производства, как учили нас на политэкономии. Металла здесь не знали, станков тем более. Всё, что имелось под рукой — камень, кость, дерево, глина и огонь.

Я начал с изучения местных технологий, чтоб вначале прикинуть, в каких направлениях сумею что-нибудь улучшить.

За юртой в траве валялся черепок. Стенка была толщиной в палец, но неровная — где толще, где тоньше. Внимательно осмотрев осколок, я понял, что горшок лепили из глиняных жгутов, накладывая их кольцами один на другой. А значит, гончарного круга местные не знают, тут я смогу им помочь.

Идем далее. Вижу, что с обжигом керамики тоже дела слабоваты. В массе темнели песчинки и пустые поры. Значит, подмешивали песок и рубленую траву, а трава при обжиге выгорела. Это правильно, с такой добавкой глина меньше трескается при сушке. Но середина черепка была чёрная, а края бурые. Прожглась только наружная корка, сердцевина осталась недожжённой. Обжигали в открытом костре, градусах при шестистах, и недолго. Куча хвороста горит как попало: с одного бока жар, с другого сквозняк, и горшки трескаются от перепада. Нужна печь. Самая простая, из глины и камня: внизу топка, над ней перекрытие с дырами, сверху свод с трубой. Тяга даст градусов девятьсот, глина прожжётся насквозь и без перепадов.

Потом я со всех сторон осмотрел целый сосуд, имеющийся в юрте.

Круглое дно меня сначала удивило, потом я понял, что дураков тут нет. У плоского горшка на открытом огне слабое место там, где стенка сходится с дном. Угол прогревается иначе и лопается первым. У круглого углов нет. Да и ставят такой горшок не на стол, а в угли.

Если я быстро прикинул, как подстегнуть местную технологию в плане керамики, то с камнем вышло наоборот. Наконечники стрел, которые я разглядывал вчера, были сделаны так, что учить здешних мастеров мне было нечему. Скорее стоило поучиться у них. В берестяном коробе у стены нашлось моё хозяйство: кремнёвые ножи, скребок, костяное шило, игла и каменный топор. Топор был шлифованный, тяжёлый, с хорошо заточенным лезвием. А топорище треснуло вдоль.

Я покрутил его в руках и понял почему. Камень вставляли в расщеп рукояти и стягивали сыромятиной. А вот если просверлить в камне отверстие и насадить его на рукоять, топор прослужит больше. Сверлить можно полой костью с мокрым песком, вращая её тетивой, как при добывании огня. Только работы там на несколько дней непрерывного труда, а у охотника на это нет ни времени, ни желания.

Через пару дней к валуну пришёл тот самый широкоплечий воин, которого я прозвал Вожаком.

— Как себя чувствуешь? Духи не зовут обратно? — держась на изрядной дистанции, поинтересовался он состоянием моего здоровья.

— Никто не зовет, все хорошо, — успокоил я старшего охотника. — Скучно только сидеть без дела. Я вот издали наблюдал, как женщины рыбу сушат… Слишком много пропадает впустую.

— Мухи. Дождь. Птицы, — Вожак пожал плечами. — Всегда так было.

— Можно, чтобы было не так. Вот смотри…

Я присел и стал чертить палкой на земле со своей стороны валуна. Вожак опустился на корточки напротив. На достаточном отдалении, но чтобы все видеть.

Я изобразил склон, внизу яму для огня, от неё вверх канаву шагов в десять, накрытую корой и дёрном. Комментируя свои рисунки, чтоб было понятнее, начертал наверху шалаш из жердей, а внутри перекладины в три яруса для рыбы. Огонь в яме не горит, а тлеет на сырой ольхе. Дым тянется по канаве вверх, остывает по дороге и входит в шалаш уже холодным. В дыму мухи не садятся, а в закрытый шалаш не попадёт ни ворона, ни дождь.

Дома во дворе я лет двадцать коптил леща почти так же, только вместо канавы была железная труба, а вместо шалаша бочка. И рыбу перед этим солил. Без соли настоящего копчения не выйдет, зато выйдет вяление в дыму. На севере юколу вообще делают без соли, и она лежит до весны.

Вожак долго смотрел на чертёж. Потом ткнул пальцем в яму.

— Зачем огонь так далеко? Огонь же греет.

Вопрос был толковый.

— Затем и далеко. Пока дым идёт по канаве, он остывает. Рыба должна сохнуть, а не печься.

— Много влезет?

— Не меньше, чем сейчас висит на жердях. И храниться будет дольше.

— Рыба — дело женщин, — сказал Вожак. — Скажу им. Пусть сами решают.

— Завтра охота, — Вожак поднялся. — Шаман разрешил, в лес тебе можно. Только ешь отдельно и ни к кому не прикасайся.

— Хорошая новость! Засиделся я тут уже в этой юрте.

— Лук не забудь, — хмыкнул Вожак. — Посмотрим, не разучился ли стрелять, пока у духов гостил.

После обеда я снял со стены лук и вышел к старому пню за юртой.

Надеть тетиву с первого раза не вышло. Я упёр нижнее плечо лука в землю и стал гнуть верхнее. Лук не поддавался. Тогда руки сами перехватили его иначе. Нога шагнула между тетивой и луком, бедро надавило на плечо, и петля тетивы села в паз.

Но рано радовался. С первыми выстрелами вышел позор — обе стрелы ушли в кусты. Лохмач разыскал их и принёс обратно с видом большого одолжения.

Я выдохнул, успокоился. Стал учитывать направление ветра, а еще целиться наконечником чуточки выше. Стреляя не так, чтоб навесом, но полагая, что с этой дистанции стрела будет уже слегка терять начальную высоту.

Третий выстрел оказался получше — стрела вонзилась в землю всего в шаге от пня. Тогда я плюнул, окончательно расслабился и начал пускать стрелы одна за другой, пока не расстрелял весь колчан. Уже пятая вошла точно в пень, шестая тоже. Из следующих десяти мимо ушли только две. Оба раза я перед этим начинал слишком много думать. А оказывается, лучше было просто довериться рефлексам молодого тела.

На следующее утро еще до рассвета охотники ждали меня у валуна. Нас было шестеро: Вожак, ещё четверо и я. Остальные мужчины остались при отаре. Так я понял, что вхожу в ту половину мужчин, которые считались лучшими охотниками в роду.

Я держался на несколько шагов позади, чтобы ни до кого не дотронуться. На меня поглядывали с опаской, но молча. Парень с жидкой бороденкой, заплетенной в две косы, всё время отбегал от меня подальше и даже боялся встречаться взглядом. Самым спокойным и невозмутимым выглядел Вожак, неспроста он и считался старшим охотником.

Ноги ступали мягко, не цепляя корни и камни. Я шёл легче и тише, чем когда-либо в прежней жизни, а там я исходил с ружьем сотни километров.

Собаки ушли вперёд и пропали из виду. Их голоса у меня в голове стали тише, но разборчивости не потеряли.

— Косули, — доложила Тайга. — Три. За ручьем, в осиннике. Ветер от них к нам, нас не чуют.

Я продолжал наслаждаться полученным при возрождении «собачьим даром». Ведь теперь у меня имелось три канала связи, и по каждому докладывали четко и внятно. Даже на заводе у меня такой не было.

— За ручьём, в осиннике, три косули, — негромко сообщил я Вожаку. — Собаки обойдут и погонят их к нам. Встаньте у ручья, на тропе.

— Собак не видно. Откуда знаешь?

— Просто знаю, — пожал я плечами.

Он смотрел на меня долго, но спорить не стал. Человек, которого шаман три дня тащил с того света, имеет право на странности. Этим правом я и пользовался.

— Серый, обходи косуль слева. Тайга, справа. Лохмач по центру. Медленно тесните их в нашу сторону, без лишнего шума.

Охотники встали у ручья, как я просил. Скоро в осиннике хрустнула ветка, и косули вышли на нас. Они шли не на махах, а легкой рысью. И то и дело оглядывались туда, где за ними крался Серый.

Как доставал стрелу, я не помню. Тетива хлопнула по рукаву, и передняя косуля ткнулась мордой в мох. Вторую взял Вожак. Третья ушла со стрелой в боку, и через сотню шагов её догнал Лохмач.

Охотники удивленно смотрели то на собак, то на меня. На всю нашу охоту ушло меньше часа. Из их разговоров я понял, что прежде такой добычи ждали по нескольку дней. Собаки поднимали зверя лаем, и добыча неслась прочь со всех ног. Так, что попасть в нее было трудно. А чтоб так аккуратно, крадучись…

— Впервые такое вижу, — сказал Вожак. — Что с твоими собаками стало?

— Там научились, — я махнул рукой в ту сторону, где за лесом осталась юрта.

Вожак нахмурился, но больше ничего не спросил.

Печень разделили на всех. Мою долю отрезали отдельно и подали на куске коры так, чтобы не коснуться моей руки.

Вожак посмотрел на косуль и сказал:

— Хороша добыча. Но для целого рода этого мало.

Ну что ж, раз мало… Тайгу я отправил вперед ещё до того, как Вожак договорил.

Через полчаса она залаяла.

— Лось. Старый, тяжёлый. Поднялся из ельника, хотел уйти. Не пускаю.

— Держи. Не атакуй, а только держи до нашего прихода. Серый, Лохмач, помогите Тайге. Мы уже идем.

Я призывно махнул рукой охотникам и первым побежал на лай. Остальные ринулись следом.

Лось стоял на краю ельника у болота, задом к чаще. Рогов на нём не было, весной они только отрастают, и на голове торчали лишь два коротких мохнатых панта. Тайга вертелась перед его мордой на расстоянии прыжка. Лось пытался ударить лайку передней ногой, но она каждый раз отскакивала. Серый держался сзади, готовый вцепиться в задние ноги.

Все охотники выстрелили почти одновременно, шагов с двадцати. У двоих стрелы летели вскользь и отскочили от толстой шкуры. Остальные вонзились в зверя.

Лось дернулся, но с места не сошёл и продолжал отбиваться от наседавших собак.

Надо было подождать хотя бы минут, пока зверь ослабнет.

Но Вожак, желая продемонстрировать свое превосходство, ждать не стал. Он бросил лук, подхватил копьё и пошел на лося.

— Не лезь! — крикнул я.

Вожак не обернулся.

— Один может не справиться. Надо помогать Туру… — неуверенно произнес один из охотников. Только тогда я, наконец, узнал имя старшего охотника. Вот бы еще свое собственное вспомнить…

Лось развернулся к Вожаку-Туру всем корпусом и Тайга оказалась у него за спиной.

Вожак сделал выпад, но наконечник копья лишь порвал кожу и скользнул по ребрам. Лось дернулся — древко вырвалось из рук и отлетело в сторону. Удар передним копытом отбросил Вожака, и тот упал навзничь.

Лось поднялся на дыбы. Так лоси забивают волков: передними ногами, сверху, всем весом. Копыта нависли над головой Вожака.

Глава 3

— Лохмач, горло! Тайга, Серый, за гачи!

Лохмач прыгнул первым. Ударил лося грудью в шею и повис у него под челюстью. Весил пёс килограммов шестьдесят, а то и больше, и лосиную голову повело вбок. Грудь у быка оказалась открыта. Я выстрелил шагов с пятнадцати, под переднюю ногу, туда, где сердце. Стрела ушла почти до оперения.

Тайга и Серый вцепились лосю в гачи с двух сторон. Бык потерял опору, и копыта ударили в листву в полуметре от головы Вожака.

Следом на бок рухнул и сам лось, подминая кусты. Лохмача он сбросил ещё в падении. Тот прокатился по листьям, вскочил и снова полез к горлу. Вожак откатился к ёлкам.

Бык бил ногами, рвал копытами мох и пытался подняться. Одна из первых стрел достала лёгкое.

Копьё Вожака лежало в двух шагах. Я подхватил его, упёр лосю за лопатку и навалился на древко всем весом. Наконечник скрежетнул по ребру и ушёл внутрь. Лось вытянул шею и несколько раз дёрнул задней ногой. Серый отскочил. Наконец бык затих. Не понадобилась даже помощь остальных охотников, которые слегка запоздали.

Голова у меня включилась, только когда я выпрямился. До этого руки всё делали сами. И они, кстати, совсем не дрожали. Этому телу, похоже, было такое не впервой.

Вожак по имени Тур сидел под ёлкой, прижав локоть к левому боку. Кожаная куртка на нём лопнула от подмышки до пояса, и сквозь прореху было видно, как на рёбрах наливается синяк шириной в ладонь. Он дышал мелко, вполгруди.

Ребро сломано, а то и два. Должно срастись само по себе, но куда хуже, если обломок проткнул лёгкое.

— Плюнь-ка, Тур — попросил я, впервые обратившись к нему по имени.

Вожак непонимающе посмотрел на меня снизу вверх.

— На землю плюнь, — повторил я.

Он сплюнул. Слюна была чистая, без крови.

— Хорошо… — удовлетворенно кивнул я.

И только сейчас заметил в бороде у Вожака интересную штуку…

Заплетена борода была в одну толстую косу, а на конце сидели две бусины. Одна костяная, с резным узором. А вот вторая зеленовато-бурая. и там, где она терлась о куртку, отливала красным.

Металл! Первый, какой я здесь увидел.

Я пока не стал спрашивать про бусину человека, которого только что чуть не затоптал лось. Отложил дело на попозже.

Вожак ухватился за ёлку и начал вставать. Я машинально протянул ему руку и тут же вспомнил, что не должен ни к кому прикасаться. Убрал руку, а Тур поднялся сам, перехватываясь по стволу.

Он подошёл к лосю и стал его разглядывать. Его копьё я так и оставил в звере. Тур ухватился за древко и выдернул копьё, вытер наконечник о мох.

— Твой лось, — сказал он. — И шкура твоя.

Я кивнул. Он помолчал и хмуро добавил, глядя не на меня, а на лося:

— Я тебе должен. Кабы не ты, разговаривал бы уже с духами.

Он был благодарен, но ему это, похоже, не очень нравилось. Я его понимал. Мало того, что покойник вернулся с того света лучшим, чем был прежде, так ему теперь ещё и должен. Я бы на его месте тоже хмурился.

Нас окружили остальные четверо охотников. Коренастый мужик со сколотым передним зубом посмотрел на лося, на Вожака с копьём, на собак и присвистнул сквозь щербину. Про себя я его так и назвал: Щербатый.

Парень с жидкой бородой в две косы, которые остерегался меня пуще других, остановился позади всех. Лохмач как раз облизывал окровавленную морду, и парень отступил ещё на шаг.

— Разделывайте, — приказал Вожак.

На меня он больше не смотрел.

— От него злостью пахнет, — сказала Тайга. — Но не на лося.

Правильно Тайга почуяла — на себя он злился, как мне кажется.

Я подозвал Лохмача и ощупал. Лось сбросил его на полном ходу, а копыто, попади оно по ребрам, ломает их собаке не хуже, чем человеку., но пёс был цел. На плече шерсть слиплась от крови, однако кровь оказалась лосиная.

— Щекотно, — сказал Лохмач и попытался лизнуть меня в ухо.

Серый дал себя осмотреть молча. Тайга отошла сама в сторонку: целая, дескать, нечего меня щупать. В старости, в прежней жизни, она тоже этого не любила.

Разделывали лося долго. Когда тушу вскрыли, Вожак первым делом отрезал от печени кусок и бросил его в ельник. Кому, я не спрашивал. Видно, у леса здесь тоже имелась своя доля. Требуху отдали собакам. Лохмач наелся так, что лёг на бок и тяжело задышал.

— Если так будет каждый день, хорошо, — сообщил он.

Заточенный кремень, к моему удивлению, резал шкуру не хуже стали. Но в старом быке было килограммов четыреста, и каждый кусок приходилось отделять руками. Охотники работали молча и быстро, суставы находили с первого раза. Я снимал шкуру со своей стороны туши, они со своей, и все следили, чтобы наши руки не сошлись. На собак они поглядывали чаще, чем на меня. Парень с жидкой бородой обходил Лохмача по широкой дуге, хотя тот спал кверху брюхом и храпел.

Обе свои стрелы я вырезал из туши. У одной сломалось древко, а вторая уцелела.

Обратно шли тяжело груженые. Мясо несли на жердях, по двое на жердь. Шкуру я свернул, стянул ремнем и взвалил на спину вместе со своей долей. Сырая лосиная шкура весит как хороший мешок картошки, и через час я это прочувствовал. Прежняя моя поясница на этом месте давно попросилась бы на больничный. Новая просто слегка ныла.

Тур шёл впереди налегке, опираясь на копьё, и ни разу не остановился и даже не обернулся.

Щербатый всю дорогу держался от меня шагах в пяти. Ближе не подходил, но и не отставал. Молчать он, видимо, не умел совсем.

— А там, в мире духов, лоси есть?

— Там снег и лёд, — ответил я. — Лосей не видел.

— Плохое место, холодно, — решил Щербатый. — Я бы оттуда тоже ушёл.

Через какое-то время он спросил ещё:

— Собаки тебя теперь как будто сами понимают, без криков и жестов. Как так получается?

— Посидели в юрте, охраняя мое тело от злых духов, приобщились к той стороне — вот и начали понимать, — пояснил я, сам не зная, сколько здесь было правды, а сколько выдумки.

Щербатый в очередной раз присвистнул удивленно. Явно завидовал моим новым способностям. Но не злобно, а так, по-дружески. Напряжение от беседы с ним я не испытывал. С ним вообще было легко.

У ручья сделали привал. Охотники сложили жерди и полезли пить. Я дождался, пока напьются все, потом тоже спустился к воде.

Тур сидел на камне, привалившись спиной к сосне.

— У него в бороде блестящая бусина. Из чего она? — спросил я Щербатого, кивнув в сторону Вожака.

Щербатый оживился и полез себе за ворот. На шнурке у него висели медвежий коготь, два волчьих клыка и такая же бусина.

— Красный камень, — сказал он. — Мягкий. Его не колют, а просто бьют.

Он натянул шнурок, насколько тот позволял, и я наклонился к бусине, держась на расстоянии вытянутой руки.

Бусина была не круглой, а цилиндрической. В виде свернутой в трубочку пластинки, длиной с ноготь мизинца. Медь, никаких сомнений. Зелёный налёт в углублениях, красный блеск там, где её натерло о кожу.

Литьём тут и не пахло. Кто-то нашёл самородок, расплющил его камнем на камне, нарезал пластину полосами и свернул каждую на круглой палке. С краю полосы шла тонкая трещина. Медь от холодной ковки твердеет и начинает трескаться. Чтобы она снова стала мягкой, её надо прокалить в огне. До этого здешние мастера то ли не додумались, то ли не захотели возиться.

Значит, это ещё не металлургия, а по сути та же обработка камня, только камень им попался мягкий. Но медь здесь уже знали, и выходило, что до неё ближе, чем я думал. Для плавки нужно будет создать температуру выше тысячи градусов, а значит, печь с хорошей тягой и мехи.

— Откуда у вас такие украшения? — спроси я. — Может где-то неподалеку можно найти такой мягкий камень?

— Ишь чего захотел! — усмехнулся Щербатый. — Две весны назад, на берегу выменяли. Приплывают по реке люди с той стороны, где солнце в небе выше всего стоит. На больших плотах, на каждом шалаш и человек по десять. Ходят по реке и меняются со всеми, кто живёт у воды. Мы им шкуры, они нам вот это и еще всякое. Белые раковины давали, у нас в реке таких нет. Бабы тогда себе полные шеи навешали.

— На плотах против течения плывут? — удивился я.

— Тянут, когда нужно, — Щербатый показал, как перекидывают ремень через плечо. — Идут по берегу и тянут. Где мелко, толкаются шестами. У них свой товар мелкий, легкий. А когда обратно от нас груженые шкурами уходят, то течение их само несет.

— А медь… тьфу ты… красный камень они где берут?

— Говорят, еще дальше в той стороне он прямо в камне растёт, красными корнями.

Это походило на правду. Самородную медь как раз и находят такой.

— Мы теперь потому и встали у реки, — сказал Щербатый. — Их ждём. Как весенняя вода спадёт, снова приплывут на торжище. А там и наши роды подойдут, всё племя соберется.

Вожак поднялся первым, и привал кончился.

Когда мы вернулись на стойбище, охотников встречал весь род. Я свернул к своему холму, не доходя до загонов. Мясо приняли женщины. Свою долю я отнёс наверх сам, а шкуру растянул на жердях за юртой, мездрой наружу. Работы с ней было дня на два: соскоблить жир и плёнки, промять. Меня это даже радовало. Наконец было чем занять руки.

Вечером внизу пировали. Слышались смех и песни, играла какая-то дудочка. Сородичи жарили лосятину и ужинали все вместе, целым родом.

Щербатый стоял у огня и показывал руками, как лось поднимается на дыбы. Тут все повернулись и посмотрели на холм, на меня.

Только вожак Тур не повернулся. Он сидел у самого огня, прижав локоть к боку, и смотрел в угли.

— Так бывает в стае, — сказал Серый, положив морду на лапы. — Когда молодой берёт добычу лучше вожака, тот сначала рычит. Потом дерётся.

— А потом?

— Потом вожак в стае остается один.

Я не собирался драться с Туром. Я и на заводе не любил подсиживать начальство. Если честно, бывало там всякое, но на этот счет моя совесть осталась чиста.

Утром меня разбудили крики детей. Внизу, у вешал с рыбой, они прыгали, орали и показывали на реку. От общего дома к ним бежали женщины.

— Плывут! Плывут!

Я вышел из юрты. Серый уже стоял у входа и нюхал ветер с реки. Тайга вышла следом и привалилась боком к моей ноге. Так же она жалась ко мне на льду, перед тем как я провалился.

Снизу, из-за излучины, приближалась лодка. Одна узкая долблёнка, в ней сидели двое.

На берегу смеялись и махали руками, кто-то из подростков забежал в воду по колено. Две женщины уже тащили к берегу свернутые шкуры на обмен.

Мне это сразу не понравилось. Вчера Щербатый говорил про большие плоты. И торговцы, по его словам, приходят, когда спадет вода. А вода ещё стояла высоко и заливала прибрежные кусты.

— Чужие, — сказал Серый. — Пахнут иначе. Те торговцы не так пахли.

И словно в подтверждение его слов, долблёнка поплыла не к берегу, а вдоль него, на расстоянии хорошего броска копья.

На приветствия гребцы не отвечали. Передний перестал грести и внимательно разглядывал стойбище, загоны, отару.

На головах у обоих были нахлобучены остроконечные черные шапки.

Вожак Тур вышел вперед, приблизившись к самому берегу. У воды он остановился и смотрел на лодку, пока она не прошла мимо стойбища, а потом что-то негромко сказал женщинам.

Женщины продолжали махать. Только детей задвинули себе за спины.

Тур, не торопясь, ушёл обратно к дому, будто вспомнил о каком-то деле. Перед тем как скрыться за углом хижины, он поднял голову к моему холму. На секунду, не больше. Потом отвернулся.

Вскоре показалось пятеро охотников с копьями и луками, а вместе с ними Тур, тоже вооруженный. Пригибаясь, они ушли в ивняк и двинулись вдоль берега вниз по течению.

Почему именно туда, я понял, когда долблёнка развернулась и пошла обратно. Под излучиной из воды выходила песчаная коса. Других мест, где могла бы пристать лодка, поблизости на нашем берегу не было. За косой поднимался бугор, поросший ивой.

Лодка ткнулась в песок носом. Задний гребец остался в ней и удерживал её веслом. Передний выбрался на песок и пошёл на бугор. Оттуда лучше всего можно было оглядеть окрестности.

Наверху чужак спрятался за кустом и что-то показывал напарнику руками. Похоже, считал на пальцах.

Но Тур хорошо знал свой берег.

Он решил подловить гостей на этом берегу, и задумка была толковая. Двое пленных рассказали бы, кто их послал и сколько за ними народу.

Пока наши подбирались к косе, я прикидывал, как сделал бы сам. Серого пустил бы лесом в обход, ниже косы, чтобы он вышел к лодке со стороны воды. Лохмача следом. Тайгу на бугор, отрезать чужаку дорогу назад. Через несколько минут оба гостя сидели бы на песке, и над каждым стояло бы по собаке.

Только меня не позвали. А почему — Серый объяснил мне ещё вчера.

Лохмач поднялся и потянулся.

— Идём?

— Лежать.

Он лёг, но морду от реки не отвернул.

А вот Тайга на косу вообще не смотрела. Она нюхала ветер, приходящий с той стороны, откуда пришла лодка.

Послать собак без спроса значило влезть в чужую засаду. Если бы чужаки их заметили, засаду нашим сорвал бы я. Если бы не заметили и всё вышло, Тур не простил бы мне этого до конца жизни. Своей или моей. Второй раз за два дня вытаскивать начальника из его собственных ошибок — верный способ нажить врага. Я усвоил это задолго до того, как стал техническим директором.

Наши подбирались медленно, и правильно делали. Чужак постоял на возвышенности, примерно пересчитал нашу отару и начал спускаться обратно к лодке. До косы нашим еще оставалось шагов сорок.

Над ивняком сорвалась сорока и затрещала на всю пойму.

Чужак не стал разглядывать, кто её спугнул. Он сбежал к лодке и прыгнул в неё, задний уже отталкивался веслом.

Наши выскочили из кустов, когда долблёнка уже довольно далеко отошла от косы. Кто-то метнул копьё. Оно не долетело и поплыло по течению. Две стрелы ушли в воду, третья, кажется, воткнулась в борт. Охотники забежали в реку по пояс и встали. Дальше было глубоко, а течение в половодье сносит и взрослого мужика.

Долблёнка вышла на стремнину. Течение подхватило её, и вниз она пошла быстрее, чем бежит человек по берегу. Передний гребец поднял весло над головой, засмеялся и что-то крикнул. Думаю, что наверняка обидное.

Через пару минут лодка скрылась за поворотом.

Лодок у нашего рода не было в наличии ни одной. Кочевали за стадом, а долблёнку на плечах не унесёшь. Выжечь и выдолбить новую — работа минимум на неделю, и то если найдется подходящее дерево.

— Надо было нас послать, — сказал Серый. — Я бы зашел снизу по воде. До лодки они бы не добежали.

— А я бы её перевернул, — добавил Лохмач. — Я тяжелый.

— Знаю, — грустно вздохнул я.

Наши охотники вернулись мокрые и злые. Даже потерянное копьё искать не стали.

Все внизу молчали. Две растерянные женщины со шкурами на обмен так и стояли у воды.

Тур вышел на берег последним. Остановился и поднял голову к моему холму. На этот раз отворачиваться не стал.

Но прийти и поговорить со мной решился только к полудню. С ним к валуну поднялись шаман, трое охотников, среди них Щербатый, и пожилая женщина с тяжелым ожерельем из янтаря и ракушек. Между ракушками висели целых три медные бусины. Я решил, что это самая авторитетная и старшая женщина рода.

Тур встал у валуна и долго смотрел на реку, туда, где скрылась лодка. Я подошел со своей стороны.

— Кто это был? — спросил я.

— Не знаю, может палайцы.

— Шапки у них похожие, — пояснил Щербатый. — Торговцы рассказывали, что палайцы — огромное племя, во много раз больше нашего.

Мне слово показалось как будто бы знакомым, однако я не истфак заканчивал, чтоб помнить названия всяких древних народов. Потому выражение моего лица осталось по-прежнему непонимающим.

— Хоть это и вправду большое племя, — сказал Тур, — но их роды даже между собой постоянно враждуют. Только это их соседей и спасает. Но воевать умеют хорошо… Так торговцы говорили.

— Я с ними встречался, — вступил в разговор шаман. — Был тогда совсем еще мальчишкой.

Он показал ладонью рост немногим выше пояса.

— Они тоже пришли по реке на лодках. Перед самым рассветом высадились. Убили всех, кто сопротивлялся. Остальных увели с собой. И людей, и скот. Кроме тех, кто успел убежать…

Больше он ничего не сказал, а я не спрашивал. И без того понятно, что будущий шаман тогда оказался одним из тех, кому повезло сбежать и выжить.

— Эти двое были разведчиками, — хмурясь, пробурчал Тур. — Небось, посчитали, сколько нас, сколько овец.

Да уж… Нас-то всего дюжина мужиков, а при них три сотни овец да коз. И ни одной лодки. Лучшего подарка для таких гостей не придумаешь.

— Далеко их стойбище?

— Никто не знает, где они живут. Но это и неважно. А вот где они теперь стали лагерем и насколько большой их отряд, непонятно. Но двое разведчиков на одной лодке вряд ли уходят от своих дальше, чем на два дня пути.

— Из луков они умеют стрелять? — спросил я.

— Луки точно есть, как не быть, — ответил шаман. — Могут стрелять сидя. Бьют из лодок, а на берег выходят уже потом.

— Уходить надо, — впервые подала голос женщина.

— С ягнятами? — поморщился Тур.

— Ягнят понесём.

— А шкуры для торжища? Рыбу?

Она промолчала.

Я прикинул сам. Половина маток уже родили, остальные вот-вот. Ягнёнок трёх дней от роду пройдёт за день километров пять, потом ляжет, и матка останется рядом. На руках женщины унесут десятка два ягнят, не больше. А ещё шкуры, горшки, вяленая рыба, всё, что род копил к торжищу. Тяглового скота здесь не знали, всё таскали на себе. За три дня отара не уйдёт даже километров на пятнадцать. Притом оставит за собой такую тропу, что по ней пройдёт и слепой. Догнать такое стадо для врага не станет проблемой.

— Пусть стадо уходит сегодня, — поразмыслив, твердо приказал Тур. — Уводите за болото, на гриву. Женщины и дети с ним. Подростков отправим к ближним родам, это день пути. Пусть зовут охотников на помощь. Остальные здесь останутся.

— А дома? — спросила женщина.

— Их не успеем разобрать. Пусть остаются. Они не нужны палайцам. А если разрушат — это не самое страшное.

Решение было верное. Враги придут по реке. Найдут пустое стойбище и пойдут по тропе за стадом. Значит, наша задача — помешать этой погоне. Задержать врага здесь подольше, пока стадо уходит, а охотники других родов спешат нам на помощь.

Дураком Тур точно не был. И это хорошо.

Подростки добегут до ближних родов к ночи. Их охотники выйдут утром и к вечеру будут здесь. Если палайцы и правда в двух днях пути, успеваем с запасом. Если ближе, впритык. И то если вожаки других родов не станут долго рычать, прежде чем выйти.

— Сколько охотников от ближних придет на помощь? — спросил я.

— Сколько дадут, — пожал плечами Тур.

— С собаками Шатуна мы бы тех разведчиков ещё на косе взяли… — тоскливо протянул Щербатый.

Шатуна? Я даже не сразу сообразил, что это он меня так назвал. Вот как значит меня звали в этом мире. Ну что ж, мне подходит.

Тур резко повернулся к Щербатому.

— Пойдёшь со стадом. Хотя бы один охотник там нужен. Женщины и дети могут не справиться.

Щербатый открыл было рот, но увидел насколько зло смотрит на него Тур и ничего не сказал, только кивнул нехотя.

Потом Вожак посмотрел на меня.

— Ты останешься на холме со своими собаками. Будешь смотреть на реку.

С этим решением я тоже не спорил. С холма река просматривалась до самой излучины, а собаки услышат плеск весел раньше, чем лодки можно увидеть.

На том наш малый военный совет и закончился. Но сам факт того, что самые уважаемые люди рода позволили мне принять участие в их беседе, порадовал. Видимо, не последним человеком был здесь Шатун. А скоро, с недавно обретенным даром, станет еще авторитетнее. Если конечно раньше всех нас не прибьют эти палайцы или как они там на самом деле зовутся.

Глава 4

Подростки ушли за помощью сразу, по двое, налегке. Женщины тоже собирались быстро и без крика.

Отару погнали в тот же день. Матки орали, ягнята путались под ногами, женщины несли самых мелких на руках и в заплечных коробах. Собаки отары крутились по краям и сбивали её в кучу. Щербатый, будучи единственным мужчиной-охотником в этой процессии, шёл замыкающим. Еще я узнал мальчишку, который носил мне еду к валуну. Он гнал перед собой двух коз и один раз оглянулся в мою сторону.

Блеяние еще долго тянулось из леса, потом стихло.

В поселении остались только мужчины. Они перетаскивали в общий дом всё, что не ушло со стадом и не легло в яму за загоном: горшки, запасные шкуры, связки рыбы. Двое кололи кремень на отщепы, ещё двое строгали древки для стрел и дротиков. Вожак Тур ходил между ними и показывал, что куда, не отнимая локтя от раненого бока.

Еду к валуну вечером никто не принёс. Носить было некому. Я поджарил на углях у юрты лосятины для себя и собак.

— Мяса много, — одобрил Лохмач. — Можно долго воевать.

Я пересчитал стрелы. Четырнадцать, из них три с костяными наконечниками, остальные с каменными. Две я отложил: у одной выкрошился край кремня, у другой наконечник сидел в древке криво. Чинить такое я не умел. Прежний владелец тела, настоящий Шатун, может, и умел, но проверять я пока не стал, а вместо этого взялся за топор. Сверлить камень было некогда, поэтому треснувшее топорище я обмотал дополнительной полосой сырой лосиной кожи. Высохнет, сожмется и стянет крепче любого клея.

Сверху ещё раз осмотрел речной берег. Пристать лодки могли в двух местах: прямо у стойбища и на косе под излучиной. Дальше по обе стороны тянулись залитые кусты.

Серого я положил на краю склона, мордой к косе. Тайгу ниже, у валуна. Лохмач улегся у входа в юрту и сообщил, что отсюда тоже всё слышно.

К ночи внизу в поселке мужчины разожгли костёр. Кто-то подкинул охапку сушняка. Огонь поднялся выше крыши ближайшего дома, даже по воде у берега пошёл красный отсвет.

Меня такая беспечность, мягко говоря, удивила. С реки этот костёр видно издалека. А кто сидит к нему лицом, тот в темноте потом не разглядит даже собственных ног.

— Тайга, у воды кто-нибудь есть?

— Двое. Сидят у вешал. Один спит.

— С чего ты взяла?

— Сопит. Как Лохмач.

— Я не сплю, — отозвался от входа Лохмач.

Значит, дозор Тур всё-таки поставил. Только посадил его у вешал, в двадцати шагах от огня. Подойди сейчас долблёнка по тёмной воде, эти двое умерли бы первыми. А у костра никто не успел бы даже встать.

Кричать вниз мне не хотелось. Спускаться к огню было нельзя.

— Тайга, приведи Вожака. Одного. Сядь перед ним и смотри, пока не встанет.

— А если не встанет?

— Тогда тяни за рукав.

Тайга ушла вниз и пропала в темноте. Я спустился к валуну и встал за ним.

Немного погодя у костра поднялся человек и, придерживая локтем бок, пошёл к холму. Тайга бежала впереди и через каждый десяток шагов оглядывалась. На полпути он что-то ей сказал, и она села его подождать.

— Твоя собака зовёт, как человек, — пробурчал Тур, подходя к валуну со своей стороны.

— Она умная.

— Говори, чего хотел.

— С реки ваш костёр видно до самой косы. А вы от огня не увидите лодку, даже когда она ткнётся в берег.

— Палайцы ночью не придут. На реке коряги, темно. И шаман говорит, что тогда приходили на рассвете.

— Теперь они знают, что их ждут, — я не мог согласиться с его уверенностью. — Я бы на их месте пришёл, когда не ждут.

— У воды двое. Они предупредят.

— Надо все наоборот сделать, — не отступал я.

Тур нахмурился, но все-таки спросил с неохотой:

— Наоборот — это как?

— Пусть у огня сидят только двое, а остальные в темноте спрячутся. Могут даже поспать, но чтоб с оружием под рукой.

— Поспать? — удивился Тур.

— Мои собаки сторожат. И если враг появится, предупредят меня. Тогда я совой крикну. Два раза, если с реки придут, три раза, если вдруг с леса. Теперь главное, чтоб наши охотники были наготове, а враг при этом их не мог увидеть.

— Сова весной кричит всю ночь, — не согласился Тур. — Охотники не поймут, где сова, а где ты. Лучше громко стучи по сухому дереву. Палкой.

С этим я охотно согласился. Главное, что Тур принял мои советы. Я-то боялся, что гордость ему этого не позволит.

Он ушёл вниз не прощаясь. Тайга проводила его до середины склона и вернулась.

Сухая ель стояла за юртой, на краю холма. Я нашёл обломок жерди и ударил по стволу один раз. Звук вышел глухой и короткий. У огня кто-то повернул голову. Значит, услышат.

Вскоре от костра встали трое и разошлись в темноту в разные стороны. Остальные потянулись в дом. У огня остались двое.

— Того, который спал в дозоре, Вожак пнул, — доложила Тайга. — Сильно.

Я лёг у входа в юрту не раздеваясь и положил лук рядом.

Спал урывками. Луна ушла за лес, и стало темно так, что я не видел собственной руки.

Это ночью и на рассвете враг так и не появился.

Утром мне в голову пришла одна мысль. Я привлек внимание Тура. Он это заметил, но ко мне долго не шел — старшему охотнику не с руки быть на побегушках у такого, как я.

Однако спустя некоторое время, все равно не зная чем заняться, Тур все-таки соизволил приблизиться к валуну.

— Говори.

Я присел и стал рисовать палкой на земле. Вожак опустился на корточки напротив.

Начертив что-то вроде плана местности, я объяснял, указывая кончиком палки:

— Вот здесь лучше всего спрятаться. Враги ринутся к огню и к хижинам. Только там не найдут никого, а сами будут у нас на виду. Наши охотники тем временем должны прятаться за плетнем с этой стороны, и вот с той.

— Плетень стрелу не держит, — поморщился Тур.

— Можно поставить второй плетень рядом. И даже земли насыпать между ними.

— А если побегут прямо на плетень?

— Пусть бегут. Не просто стрелами и дротиками встретим, а еще и ловушки устроим перед плетнем.

— Ловушки? — удивился Тур. — Как на охоте?

— Точно! Как на охоте! Ямы выроем и спрячем, травой прикроем, чтоб в глаза не сильно бросались. И там колья заостренные…

Я видел, как в глаза Тура мелькнул заинтересованный огонек. Кажись, мои предложения ему наконец-то понравились. Потому я продолжил:

— Вот представь только, как они всей толпой побежали на плетень. Их оттуда стрелами встретили, кто-то на колья в яме напоролся. Явно убегать начнут. И тут, пока они не успели опомнится, ты с самыми крепкими бойцами ударишь им в бок из ивняка.

— Ты указываешь, где мне стоять? — недобро глянул на меня Тур.

Тут я понял, что перегнул.

— Где бить, тебе самому виднее, конечно, — поспешил согласиться я. — Может и вообще не стоит рисковать и высовываться.

Тур презрительно хмыкнул, демонстрируя превосходство его смелости над моей осторожностью. Расслабился.

— Ладно, я подумаю, — благосклонно сообщил он. — Интересные слова ты говоришь. Может и вправду так поступим.

Он встал, потянулся и зашагал обратно к поселению.

Вскоре внизу застучали топоры. Одни рубили иву у ручья и таскали прутья к загону, другие вбивали вдоль старого плетня колья для второго. Тур ходил между ними и показывал, что куда. Судя по тому, как его слушали, придумал всё это он.

После полудня плетень стал двойным, высотой по грудь. А ближе к вечеру между двух слоев прутьев насыпали и утрамбовали землю. На мой взгляд, получилось весьма приличное укрепление, как для местного уровня технологий. А если учесть, что вдобавок перед плетнем нарыли и замаскировали несколько «волчьих ям», так и вовсе отлично.

Мне тоже нашлось дело. Холм спускался пологим откосом, и на нём рос колючий кустарник, что-то вроде тёрна. Я нарубил его каменным топором и сложил между крупными валунами завалы в рост человека. Топорище держалось надежно. Кожа, которой я его обмотал, за ночь высохла и стянула трещину так, что не провернёшь.

Из-за завала был виден весь наш плацдарм внизу. Для лука далековато, но шансы попасть все-таки имеются. Если нас выбьют из загона, отходить будем сюда.

Наступила следующая ночь, а враги пока так и не появились.

Уже в темноте меня решил навестить шаман.

— Можешь выходить и присоединяться к остальным, — сказал он.

— Полнолуния еще не было. Я раньше времени очистился?

— Не до конца. Но детей и женщин в селении нет, а души охотников более крепкие — для них ты уже не опасен.

— Это хорошая новость, спасибо, — поблагодарил я.

— Ты должен защищать род вместе с остальными, — пожал плечами шаман. — Бери оружие и приходи.

— Но я с высоты наблюдаю за рекой. Вернее, собаки наблюдают, а я должен подать сигнал.

— Тогда приходи, когда будет нужно. Главное я тебе сказал. Туру и остальным охотникам тоже сказал.

Когда спряталась луна, стало так темно, что разглядеть что-либо в стороне реки не представлялось возможным. Вся надежда была только на собак.

Тетиву пришлось держать за пазухой. Ночь выдалась сырая, роса садилась на всё, а жильная тетива от сырости вытягивается и бьёт слабее. Лук лежал под рукой.

— Слышу плеск воды. Лодки плывут по реке. Много, — вдруг подал голос Серый.

— Где?

— Идут у самого берега, где течение слабее.

Я не стал стучать палкой, поднимая тревогу. Пусть враг думает, что застанет нас врасплох. Вместо этого сам отправился с холма вниз. Прикинул, что на самом-то деле и на холме сидеть мне было не обязательно. Все равно ничего не видел, а полагался только на собачье чутье. Но будь я рядом с другими охотниками, мог бы отвлечься, не уловить телепатический сигнал. Так что все произошло как надо.

— Идут, — шепнул я Туру, приблизившись к нашей засаде.

Тот кивнул молча, тронул соседа — охотника со свернутым набок носом, которого я так и прозвал — Кривонос.

Шёпот прошёл вдоль плетня. Охотники достали тетивы и стали надевать их, упирая нижнее плечо лука в землю.

Двое, остававшихся у огня, подбросили сушняка в последний раз и пригнувшись ушли к нам.

— Пристают к косе, — сообщил Серый. — Тащат лодки на песок. Лодок много, сосчитать, как ты, я не умею. Двое остались при лодках, остальные выходят.

Через пару минут Серый продолжил:

— Иду за ними. Они по ивняку вдоль воды, друг за другом. Передний щупает ногой, остальные ступают ему в след. Пахнут рыбьим жиром.

Первый из палайцев осторожно вышел к краю света. Следом вышли ещё двое.

К огню они шли пригнувшись, с копьями наперевес. Остальных я не видел. Серый докладывал, что они стоят плотно, толпой.

— Сейчас! — приказал Тур.

Я выстрелил вместе со всеми. Тетива щёлкнула по рукаву. Того, что с копьём, сложило пополам и он упал. Второй, стоявший у огня, сел на землю и стал заваливаться боком в костёр. Третий успел отскочить в темноту.

За рыбными вешалами закричали. Крик был не человеческий, долгий и дрожащий, с переходом в хохот. Явно какой-то особый клич.

Палайцы стали бить из луков в ответ, наугад, на звук тетивы. Стрелы с сухим стуком втыкались в плетень и застревали в земле между прутьями.

Мы выпустили по стреле в тень за вешалами. Кто-то там вскрикнул. Слышно было, что повалились жерди.

Сообразив, где мы прячемся и собравшись с духом, палайцы все-таки решились на штурм. Побежали на нас сразу всей толпой, с воинственными криками.

Навскидку я насчитал человек двадцать-тридцать, не меньше.

Волчьих ям и кольев нападающие не заметили. Первые двое с разбега ухнули вниз, разразившись криками боли. Еще один не успел затормозить и упал на своего товарища сверху. Ямы были не слишком глубокие — у нас недоставало времени и инструментов — потому третьему удалось выкарабкаться. Он пополз назад, волоча ногу. Можно было добить, но мы пока не рисковали высовываться.

Остальные враги добежали до плетня, за которым скрывалось полдюжины охотников, включая меня. Тем временем Тур с тремя лучшими нашими копейщиками уже отошли от укрепления и незамеченными обогнули нападавших сбоку.

Палайцы полезли на плетень через верх, хватаясь за прутья. Того, кто оказался напротив меня, я рубанул топором в основание шеи. Он мешком сполз обратно.

Боковым зрением заметил, как Кривонос топором по голове ударил другого, который так и остался висеть на плетне. Остальные наши охотники тоже не отставали.

В самый нужный момент Тур с копейщиками ударили сбоку. Палайцы развернулись к ним, и теперь уже мы били им в спины.

А потом из кустов вылетел Лохмач. Он сбил с ног ближайшего палайца и стал рвать ему горло.

Сколько нас в темноте, десять или сорок, палайцы не знали. С воплями ужаса они начали отступать. Вернее сказать, обратились в беспорядочное бегство.

К сожалению, радоваться было еще рано. Бой на этом не закончился. Мы отбили лишь первую, пусть даже и самую мощную, атаку. Но враг не собирался сдаваться окончательно.

Небо на восходе начинало сереть.

Тур со своими отступал, поднимаясь к холму, на котором я устроил завалы между валунов. Одного копейщика вели под руки, из бедра у него торчал обломок древка. Сам Тур шёл, прижимая локоть к боку, и дышал так, что слышно было, наверное, не только собакам.

Нам тоже нельзя было оставаться на месте. Скоро рассветет, враг увидит, что плетень выстроен не по всему периметру. его можно просто обойти. Увидит и то, как нас мало.

Потому мы воспользовались передышкой, чтоб подняться на холм следом за Туром.

Отсюда стойбище было видно целиком.

Палайцы перегруппировались, больше не толпясь, а рассыпавшись по кустам и прячась за камнями. Получив урок, они явно стали осторожнее.

Когда они попытались сунуться на холм, мы ответили дружным залпом из луков. Враг снова отступил, потеряв несколько человек.

Пока получалось обороняться, но стрел было недостаточно много, чтобы делать это долго.

Когда рассвело, я пересчитал лодки. Часть стояла на косе, часть палайцы под утро подогнали к самому стойбищу, под погрузку награбленного. Всего одиннадцать долблёнок. По три-четыре человека в каждой — выходило, что их было здесь около сорока.

К тому времени палайцы нас тоже пересчитали. На свету это сделать было нетрудно. Сообразив, что обороняющихся слишком мало, чтоб контратаковать, они плюнули на то, чтоб нас перебить. Вместо этого разделились. Часть отряда следила за нашими передвижениями, а другая начала грабеж поселения.

Палайцы стали носить в лодки всё, что нашлось в хижинах. Думаю, улов им не понравился, рассчитывали явно на большее.

С этим мы не могли ничего поделать. Приходилось лишь смотреть и, развлечения ради, выкрикивать угрозы, которые палайцы, скорее всего все равно не понимали.

Наконец, настал момент, которого все мы давно и с нетерпением ждали.

— Наши идут! — радостно сообщила Тайга. Она стояла выше всех и смотрела в лес. — Перешли брод и теперь движутся по берегу со стороны леса. Много! Пахнут дымом и овцами.

Вскоре из-за деревьев показались люди, по одежде похожие на моих сородичей. Их было много, кто-то завыл по-волчьи. Ему ответили с другой стороны, выше по реке. Оттуда тоже шли нам на помощь.

Палайцы все поняли и справедливо рассудили, что не стоит дальше погибать из-за столь жалкой добычи. К лодкам они отходили толково: не бросая раненых и прикрывая друг друга.

Охотники же соседних родов, собравшись вместе, погнали палайцев обратно в реку. И мы, конечно же, с удовольствием присоединились.

Палайцы столкнули долбленки в воду и навалились на вёсла. Одна лодка была перегружена, так как в нее вскочили сразу пятеро. Она отходила тяжелее прочих, почти черпая бортом.

— Лохмач!

Объяснять ему ничего не пришлось. Позавчера пёс сам рассказал мне, как это сделает. Лохмач с разбега прыгнул с берега на борт. Долблёнка легла набок, и пятеро палайцев оказались в воде.

Одного сразу утянуло на глубину, больше его не видели. Второго понесло течением, и он выплыл где-то ниже. Трое встали на мелководье, и там встретили смерть от стрел, топоров и копий наших соплеменников.

Лохмач выбрался на берег, отряхнулся и посмотрел на меня, требуя награду.

— Обязательно дам, погоди немного, — пообещал я, безмерно довольный своим мохнатым героем.

Остальные долбленки ушли на середину реки, и течение унесло их за излучину.

— На косе одну бросили, — сообщил Серый. — Пустую. Грести некому.

Я спустился к воде и отмыл руки. Кровь засохла под ногтями, и я долго выскребал её песком.

До этой ночи я никогда не убивал людей. Ни в той жизни, ни, насколько мне известно, в этой. Сам не знаю почему, но это оказалось гораздо легче, чем я думал.