Со дна сердца. Часть I. До сна

Пролог

Чтобы найти верный путь, нужно заблудиться в тёмном лесу.

Пословица

Пока в бескрайних лесах росло и множилось племя тиранов, остров сохранял свое римское имя, но не мораль и закон; он [остров] … послал Мáксима в обе Галлии в сопровождении многих соратников с императорскими регалиями, которые тот не заслужил ни по рождению, ни по закону, но был выбран на манер тирана буйной солдатнёй. <...> После этого Британия лишилась всей её армии, её военных припасов, её правителей, хоть и жестоких, и её доблестных юношей, которые последовали за упомянутым тираном и так и не вернулись. Совершенно незнакомая с военным делом, она в первый раз оказалась открыта нападению двух крайне жестоких чужеземных народов, скоттов с северо-запада и пиктов с севера, и много лет продолжались в ней плач и стенания.

Гильда Премудрый, «О разорении и завоевании Британии» (первая половина VI века н.э.)

Пролог

Её тело качалось, словно лодка на воде, и под эту мерную качку голову заполняли образы, запахи, звуки. Она слышала ржание коней и человеческие — резкие мужские — голоса, покрикивания, смешки, звон оружия. Чувствовала запах конского пота, травы, сухой земли, оружейного железа и застарелой, засохшей крови. Как будто уже раньше случалось, чтобы все эти звуки и запахи сплетались в одну картину, и то была картина боя. Она помнила бой. Помнила стук топоров, выгадывающих мгновение для смертельной атаки. Скрежет, с которым наконечники копий пытались пробить кольчуги. Пение тетивы и свист стрел. Ржание лошадей. Крики. Звуки падающих тел. Густой запах железа, забивающий ноздри. Заливающая глаза кровь, текущая из пореза над бровью. Она была в том бою, но ей казалось, что очень, очень давно. Так почему эта битва вспоминалась ей сейчас? Произошла новая стычка с неприятелями, и ей почему-то разрешили в ней участвовать? Она потерялась во времени и событиях. Голова кружилась, во рту стоял неприятный кислый привкус.

Тряска, которая, казалось, длилась вечность, внезапно прекратилась. Её тело скинули с небольшой высоты небрежно, словно мешок муки из повозки. Резкий, свистящий удар выдернул её из лихорадочных воспоминаний. Правая щека вспыхнула огнём, быстро налилась болью, как спелое яблоко соком.

— Ни́муэ! — раздался жалобный вскрик в красном мареве, гудящем за веками. — Не бей её!

— Ничего, твоей подружке это только на пользу.

Нимуэ. Слово укладывалось в голове легко, не вызывало отторжения. Она слышала его не раз, и всегда говорящий при этом смотрел на неё. Это... её имя?

Она разлепила веки.

Перед глазами всё плыло, но чуть погодя взгляд выхватил из мутных пятен две фигуры. Возвышающийся перед ней темноволосый смуглый мужчина и вцепившаяся ему в плечо девушка. Её золотистые косы растрепались, а глаза блестели от негодования. За ними виднелись группа всадников, конь с пустым седлом и гуща леса, местами ещё зелёного, но уже тронутого красно-коричневыми и золотыми красками осени.

— Очнулась? — Мужчина стряхнул девушку с себя, шагнул к Нимуэ и похлопал её по щеке — боль отозвалась новой волной. Мужчина заговорил снова, и в голосе его звучали превосходство и снисходительность: — Смотри. Я свою часть уговора выполнил.

Он обвёл рукой вокруг, и Нимуэ медленно последовала глазами за его движением. Место, где они оказались, выглядело знакомым. Берег озера посреди леса. В голове щёлкнуло — не просто озера, а её Озера. Это место роднее ей всего на свете. Она дома — спустя очень долгое время. Но отчего тогда так нерадостно на душе?

— Теперь твой черёд. — Мужчина вынул кинжал, повернул Нимуэ на бок и разрезал верёвки, туго обхватывающие запястья. Открывшуюся воздуху кожу сразу засаднило. Мужчина вернулся к своему коню, что-то открепил от седла, затем бросил это перед Нимуэ на пожелтевшую траву. Тяжёлые железные ножны. И меч в них.

Мужчина подошёл к Нимуэ, схватил за спутанные волосы, заставляя сесть, и притянул к себе.

— Твой черёд, — повторил он и отчеканил: — Не показывайся мне на глаза, пока мы здесь. А уж если увижу на своих землях ещё раз — убью.

Он оттолкнул её от себя — непослушное тело не удержало равновесие, и Нимуэ повалилась на спину. Громыхнул смех.

С земли Нимуэ видела, как мужчина обернулся к золотоволосой девушке:

— Ну, ты довольна?

Та радостно улыбнулась.

— Да! — сказала она, прижимая руки к груди. — Только дай нам проститься.

— Валяй. Быстро, — мужчина пожал плечами и одним прыжком вскочил на коня.

Девушка метнулась к Нимуэ, упала перед ней в пыль и обняла обеими руками её голову. Голубые глаза блестели уже от слёз. В голове у Нимуэ крутилось её имя, но на язык никак не шло.

— Нимуэ, — горячо зашептала девушка. — Нимуэ, ты слышишь меня? Оставайся здесь, здесь ты будешь в безопасности. Никто из его людей не вернётся за тобой, он обещал мне. Я увижусь с отцом, попрошу у него не гневаться на тебя и уеду. Всё будет хорошо.

«Ничего не будет хорошо», — загорелась в голове ясная, связная, чёткая мысль. Нимуэ заворочалась, невнятно застонала, пытаясь сразу и встать, и возразить.

— Тише, тише, всё будет хорошо. Может быть, когда-нибудь мы увидимся. Но пока нельзя, нельзя! — Голос девушки дрогнул. — Помнишь, что я сказала тебе на похоронах? Не забывай об этом. И — прощай.

Девушка поцеловала её в лоб и отпрянула. Взглянула на неё в последний раз и побежала к мужчине на коне. Он рывком подтянул её в седло позади себя. Ухмыльнулся Нимуэ, свистнул — и всадники развернулись от Озера и поскакали прочь.

Скоро топот коней смолк, и берег затопило тишиной. Нимуэ по-прежнему лежала на боку, не в силах шевельнуться. Голова гудела, как пчелиный рой. Губы пересохли.

Она не знала, сколько пролежала так без движения, ожидая, пока в тело вернётся хоть крупица сил. Потом наконец подняла туловище, выпростала из-за спины онемевшие руки, зашипев от пробежавшей вверх до плеч боли — особенно сильно ныл левый локоть, — и огляделась. Вокруг не было ни души. От жажды и дурноты мутило. Нимуэ попыталась встать, но голова опять закружилась. Тогда она поползла вперёд, приникла к кромке чистой воды и стала жадно пить. Увидела в глади озера своё отражение — взлохмаченные колтуны волос, опухшую щёку, разбитую губу, ссадины, кровь на лице. Её с головой накрыло отчаяние, и она закричала.

Всё не должно было так закончиться.

Она не должна была остаться одна, здесь.

Какое дурное предзнаменование в своей жизни она не разглядела? В какой момент всё пошло не так?

Когда решила последовать за отцом на чужие земли? Когда сломался её меч? Когда она отпустила белую руку подруги в вечер праздника урожая? Когда впервые услышала страшные слова: «Если человек должен умереть, он умрёт»? Или же когда та, кого она любила больше всего на свете, испустила дух?

«Нимуэ», — нежный голос всплыл из глубин памяти и коснулся её души. По телу пробежала дрожь. Нимуэ словно вживую перенеслась в ту ночь, когда сидела у постели матушки и пряталась от её болезни за воспоминаниями о детстве.

Глава 1.1. Teyrnas

1. Teyrnas [1]

[владение]

Нимуэ научилась плавать раньше, чем говорить.

В два года, когда остальные дети уже лопотали на все лады, она оставалась молчуньей — хотя и хорошо ходила, бегала быстрее всех, смеялась, плакала, понимала, чего от неё хотят. Матушка, как она сама говорила, забила тревогу: Нимуэ была первым, желанным ребёнком, — и отец, озадаченно хмурясь, пригласил в дом знахарку. Но пришла её дочь, девушка лет шестнадцати, — так Нимуэ впервые увиделась со своей дорогой старшей подругой.

Бренна осмотрела её, погладила по волосам и улыбнулась: «В девочке есть сила говорить, но она просто не может найти выход. Вам поможет вода — не домашняя, прирученная, а дикая, большая. Познакомьте девочку с Озером, разрешите войти в воду».

Бренна как знала, что Нимуэ уже видела Озеро, но ей никогда не дозволяли больше, чем просто окунуть ладошки в прозрачную водицу у кромки, как бы она ни старалась забежать подальше. Теперь же запрет был снят, и снят как будто силами гораздо выше и важнее, чем родители. Это наверняка было тревожащее и радостное чувство — сейчас Нимуэ не помнила этот момент своей жизни, но, думая о том времени, чувствовала ликование, ничуть не отличимое от чистосердечного детского.

К Озеру её привел отец — нёс на плечах сквозь прибрежный лес, а она наверняка дёргала склоняющиеся к ней ветви и крутила головой, выискивая белок. Отец говорил, что вода была тёплая и спокойно приняла её маленькое пухленькое тельце. Он помог дочери двигать руками и ногами так, чтобы держаться на плаву, и после нескольких управляемых движений отпустил, стоя рядом по пояс в воде. «Дети легче всего учатся плавать — когда ты мал, то слишком лёгок для того, чтобы вода затянула тебя на дно, — говорил отец. — А ты как будто оказалась в своей стихии и быстро освоилась».

Как и все дети, кто только начинает плавать, — это она видела потом своими глазами в младших братьях и сёстрах — она не двигалась плавно и спокойно, а резко дёргала телом, и отца это позабавило. «Ты мой лягушонок», — сказал он и с тех пор называл её этим прозвищем. Правда, теперь, когда она выросла и у неё появились младшие братья и сестры, она не хотела, чтобы те знали о прозвище и смеялись. Поэтому отец позволял себе называть её так, как в детстве, только когда они оставались наедине.

Тогда она даже разок нырнула с головой — из чистого любопытства, скорее всего, просто посмотреть, почему вода становится глубже и мутнее, чем у берега, где видно собственные руки так же ясно, как вне воды. Хорошо хоть догадалась задержать дыхание и не кашляла, когда встревожившийся отец выловил её за шкирку, как щенка, и понёс на берег.

Когда они вернулись домой, Нимуэ бросилась обнимать маму и, смеясь, затараторила хриплым каркающим голосом, будто она была не человеческое дитя или лягушонок, а воронёнок: «Хорошо! Хорошо!». Это стало её первым словом. Больше ей не запрещали входить в воду — но лет до шести к Озеру её одну всё равно не пускали, будто боялись, что вода совсем вскружит ей голову и приберёт себе, а она и не будет противиться.

В первый день отец не позволил ей отплыть далеко, но в каждый следующий она осваивала Озеро всё больше и больше. Но детских силёнок на многое не хватало, и вскоре отец показал ей лодку. Сказал, что это водяной конь, у которого не ноги, а крылья, только летает он низко, как курица, зато может пронести по Озеру дальше, чем собственные руки и ноги. «Тогда уж это птица, — подумав, серьёзно ответила Нимуэ: тогда она уже хорошо говорила. — Что за конь без ног?».

А вот первую поездку на лодке она помнила уже сама, хотя и были это только картинки и звуки: голубое небо, яркое пятно солнца над головой, качающаяся на ветру трава у берега, прыжки водомерки по глади озера, плеск вёсел. Это было дорогое сердцу воспоминание, и Нимуэ часто обращалась к нему в трудные минуты.

Вот и сейчас, сидя у постели матери и глядя на то, как тяжело вздымается её скрытая под покрывалом грудь, Нимуэ вызвала в памяти прежние картинки — дикие гуси в небе, жемчужные брызги от вёсел, мамина белая рука. В ту первую поездку они отправились все вместе. Нимуэ отдала бы всё что угодно, чтобы снова вернуться в тот день, — тогда матушка не болела, а отец ещё был просто воином, а не главой гарнизона, и не так часто пропадал в форте, не задерживался после каждой вылазки, отчитываясь перед старостой или тигерном [2]. Тогда их было только трое — а сейчас дом переполнился младшими братьями и сёстрами, которые то и дело шумели, кричали, плакали…

Даже ночью никогда не было тихо — всё слышались шорохи, ворочания, сонные бормотания, стоны. Нимуэ никогда не могла спать спокойно в доме, всё время просыпалась, а сейчас и вовсе не могла уснуть. Она пришла к постели матери, потому что и та обычно едва спит по ночам: всё либо кашляет, либо давится кашлем, чтобы никого не потревожить. Хотя сейчас она всё же ненадолго забылась сном, но Нимуэ не спешила её покидать, всё сидела рядом и думала о былом.

Тёплая летняя ночь стояла за окном, но в их доме всё равно горел огонь — мать знобило, она всё время дрожала даже под шерстяным одеялом, когда все вокруг кутались в тонкие льняные, а малыши и вовсе норовили выскользнуть из-под покрывал. Нимуэ смотрела, как плясали языки пламени на углях, и в их свете ей чудилось, будто в костре сейчас сгорало всё хорошее, что у неё было, всё надежное и доброе. Ей стало одиноко и грустно, она обхватила плечи руками и попыталась думать о радостном, но даже мысли о первой поездке на лодке уже не грели.

Сейчас не спали, похоже, только она да домашняя кошка, белая в серых пятнах. Та боднула Нимуэ головой в ногу, вспрыгнула на колени, потопталась на месте и выпустила когти, устраиваясь поудобнее. Нимуэ не стала прогонять её, рассеянно погладила по шерсти, уносясь мыслями куда-то далеко. Вернее, она точно знала, куда. Там, посреди Озера, на Острове, спало её владение, её убежище, и Нимуэ особенно остро скучала по нему. Ей было стыдно за свои желания, но очень хотелось быть одной на Острове, где всё тихо, лишь изредка слышится плеск воды или крик ночной птицы, а не здесь, в окутанном шорохами и болезнью, как паутиной, отчем доме. Нужно подождать до утра: тогда можно будет оставить мать на помогавшую им по хозяйству Хашну, а братьев и сестёр — на Айдан, старшую после Нимуэ, которая хоть и жила теперь своим домом с мужем, но иногда заходила помочь с младшими, пока не родила своего. Тогда получится хотя бы на пару часов улизнуть на Озеро. Стыдно, очень стыдно было о таком думать, так, что щёки горели, хотя тепла от очага она совсем не чувствовала, но ей был до боли необходим глоток свежего воздуха и свободы.

Озеро, большое, спокойное и красивое, окружал со всех сторон лес; несколько тропок вели из чащи к берегу. Одна из тех, что тянулись из поселения, упиралась в место, где отец оставлял лодку, — а теперь там держала свою Нимуэ, чтобы плавать на Остров. Сначала она делила эти поездки с отцом, но когда у того прибавилось военных дел, он вместе с конюхом выдолбил из ствола ясеня для неё отдельную плоскодонку, а свою, более грузную и тяжёлую, отдал рыбакам взамен на часть улова для своей семьи.

На Озере с десяток клочков земель выступали из воды, но лишь один из них, самый большой, принадлежал Нимуэ — он полюбился ей ещё в детстве. Она часто приплывала сюда просто побыть наедине с собой — это было её царство, куда можно было сбежать от шума поселения послушать природу и своё сердце. Нимуэ оставляла лодку у колышка на берегу и бродила по лесочку, разглядывая травы и цветы, выискивала следы местных животных, наблюдала с берега за плывущими по озеру утками. Потом устраивалась на траве, съедала привезенные с собой кусочек сыра и лепёшку, запивала молоком из кувшинчика и отправлялась домой.

Когда ей исполнилось четырнадцать, отец подарил ей Остров. Он огласил своё намерение на собрании жителей, и никто не оспорил его. Острова среди Озера были ничейными, к ним редко отправлялись за травами или грибами — всё нужное давал обширный лес вокруг. А раскидывать сети лучше всего было из лодки на плаву, а не у берега, куда может выйти на водопой олень и потревожить рыбу.

Хоть никто другой и не покушался на Остров, отец поступил по чести. Он последовал обычаю: тот, кто хотел закрепить за собой право на участок земли, должен был построить на нём дом в одну ночь от захода до восхода солнца. А ещё — сложить печь, чтобы на рассвете из трубы поднялся вверх и был виден всем дымок. Дел было невпроворот, а времени мало, поэтому отец сначала сделал землянку и сложил простую глиняную печь. А потом, когда традиции были соблюдены и земля перешла в его владение, построил маленький круглый дом с глинобитными стенами, покрыл крышу речным тростником, а новую куполообразную печь они лепили вместе из смешанной с соломой глины.

Когда у Нимуэ появился дом на Острове, она поняла, что теперь не гостья, а хозяйка этого места. Мечтательность сменилась деятельностью. Сначала в доме ничего толком не было: только печь да сколоченные отцом простые стол и длинная скамья. Нимуэ взяла за образец хозяйство родителей, но решила повторить его с меньшим размахом. На Острове она твёрдо собиралась жить одна, а следовательно, не нуждалась ни в богатом внутреннем убранстве дома, ни в слугах, ни в полях с пшеницей, ни в большом поголовье скота. Она начала с малого: принесла из отчего дома шкуры, застелила пол. Привезла топор, чтобы колоть дрова для печи. Смастерила соломенную лежанку, накрыла шерстяным одеялом, набила вереском подушку. Попросила у матери маленький пекарский камень, несколько горшков и крынок, котелок, немного муки и масла. Родители благосклонно смотрели на то, как она обустраивается на Острове. Отец хотел отвлечь её от дум о военном деле, которое порой волновало её сердце. Матушка же радовалась, что у дочери будет добытое своим трудом приданое, и охотно отпускала её хлопотать по собственному хозяйству, оставив отчее на слуг.

Постепенно Нимуэ стала обживаться и за пределами хижины. Задумала завести кур — у матери как раз подросли цыплята, превратились из маленьких пищащих комочков пуха в подтянутых и длинноногих молодых курочек. Пришлось сначала огородить пространство вокруг дома — установить плетни из ивовых прутьев, чтобы куры не разбредались. Потом снова помог отец — привёз длинные деревянные столбы, установил их в ямы, сделал полукруг вокруг дома на два помещения. В одном они обустроили курятник с плетневыми стенами, обмазанными глиной, — а другое оставили под будущие планы.

Первый год Нимуэ хватало только несушек, а потом она почувствовала в себе силы и желание развивать хозяйство. Так появились первые грядки с луком, морковью, капустой, бобами. Потом на Остров переехали несколько ярочек: одним из любимых вечерних занятий Нимуэ было тянуть пряжу из шерсти, а овечьему молоку и сыру она всегда отдавала предпочтение больше, чем коровьим. В поселении нередко случалось, чтобы овца по разным причинам отказывалась от новорождённого ягнёнка, и не каждый хозяин был готов тратить силы и время на попытки убедить матку всё же принять детёныша или на самостоятельное выкармливание покинутого ягня. Нимуэ собрала с соседей трёх таких ягнят, приучила к себе, выкормила, поставила на ноги. По соседству с курятником появилась овчарня, Нимуэ с помощью отца переправила овечек через Озеро, а вскоре стала выводить питомиц за пределы ограды, потому что у дома траву уже щипали куры, а скот объел бы её за день-другой.

Нимуэ делила Остров с дикими животными: лисами, барсуками, куницами, зайцами, оленями, выдрами, крысами, ужами и веретеницами. Кого-то она видела своими глазами, о чьём-то присутствии только догадывалась — по сброшенной змеиной коже, запутавшейся в траве, оставшемуся помёту или следам на грязи. Со многими из них за своё хозяйство пришлось бы побороться, так что понадобились защитники. Первой Нимуэ познакомилась с Нив — вернее, сначала старый гэл [3], с которым собака и прибыла в поселение, звал её каким-то именем на своём языке, но потом старик умер от осенней лихорадки, и собака осталась одна. Её хозяина сторонились как чужака, и жил он на отшибе в скромно сколоченном домишке, так что после его смерти до осиротевшей собаки никому не было дело. Нив бродила по поселению, ластилась к людям, кто-то бросал ей корку хлеба или кость, но в дом никто не брал. Нимуэ нравилось это величественное создание с вытянутым телом, мускулистыми лапами и длинным хвостом, с грубой и жёсткой пепельно-серой шерстью, и она попробовала пригласить Нив к себе в дом на Остров. Она старалась относиться к собаке ласково и с уважением, помня о том, какое горе та пережила, убеждала, что не стремится занять в собачьем сердце место прежнего хозяина, но просит уголок для себя и помощь в охране для своего дома и подопечных. Ей удалось уговорить миролюбивую и добрую собаку, и только тогда Нимуэ дала ей имя на своём языке — назвала Нив в честь дымчатых туманов, цвет которых казался ей похожим на серую шерсть собаки.

Первые годы на Острове жила только Нив — тогда ещё хозяйство было невелико и скромно. Потом появились овцы, и одной собаки стало не хватать и на сопровождение овец на выпас, и на охрану куриц и скромного убранства дома. Поэтому когда у отцовской собаки-пастушки подросли щенки, Нимуэ взяла одного из них себе и в помощь Нив. Щенок был буро-рыжего окраса, забавно косолапил, но рычал на незнакомцев с искренним желанием защитить хозяйку и всё, что та ему доверит, так что имя Ати, значившее «у него есть сила медведя», замечательно ему подошло.

Сейчас Ати и Нив были на Острове, мирно спали на пороге дома или, может, в курятнике — Ати любил залезть в пустующее гнездо и сунуть нос под крыло какой-нибудь тёплой квочки по соседству, а более крупная Нив обычно ложилась на земле. Спали курицы, ждал рассветного часа петух, овцы пряли ушами, зажмурив глаза и прижавшись друг к другу. Только Нимуэ не могла сомкнуть глаза ни на мгновение, всё грезила наяву о том, как завтра окажется рядом с ними…

Рядом завозилась матушка, закашлялась в ладонь, открыла глаза. Нимуэ вздрогнула, зашептала: «Сейчас, сейчас», взяла гревшуюся рядом с очагом глиняную чашку, подала матери. Внутри был настой лечебных трав. Матушка сделала пару глотков, поморщилась.

— Лучше дай мне воды, — попросила она. — Горько.

— Сначала допей это, — ласково улыбнулась Нимуэ. Мать скорчила недовольную рожицу, но продолжила пить маленькими глотками, Нимуэ тихонько засмеялась.

Они как будто повторяли сценку из детства, только теперь поменялись местами: мама больна и вредничает, не желая пить горькое лекарство, а Нимуэ наказывает ей не шалить. Хорошо бы эта болезнь была такой же недолгой простудой, какой обычно болела Нимуэ… Но нет, кашель изъедал мать уже не первый месяц, иногда вырывался наружу с кровью. Но сегодня, кажется, была мирная ночь: крови на ладони, в которую кашляла мать, нет.

Матушка допила настой, отдала ей пустую чашку. Нимуэ встала, зачерпнула из бочки в углу принесённой из колодца чистой воды, вернула матери.

— Почему ты не спишь, девочка моя? — спросила та, напившись. Протянула руку, коснулась правой щеки — там под глазом плотно прилегали друг к другу две тонкие белые линии шрамов.

Они появились, когда Нимуэ было четыре года. До нынешней собаки у них был другой пёс — старый, ворчливый, сердитый, Нимуэ не помнила его имени. Казалось, он не любил детей — стоило ему услышать смех или озорные голоса, сразу начинал лаять. Но Нимуэ, будучи ребёнком, не теряла надежды с ним поладить. И почему-то решила попробовать в очередной раз, когда тот ел. Потянулась погладить, а он зарычал и вцепился ей в лицо. Она заплакала не столько от боли, сколько от удивления, на плач из дома выскочил отец — и Нимуэ очень хорошо запомнила тяжёлый взгляд, которым он наградил скалящегося пса. Возможно, потому что вскоре после этого пёс пропал, словно его и не было. «Сорвался с привязи, убежал», — пожимал плечами отец на все её расспросы. Нимуэ бегала его искать — не из страха за то, что кто-то может повторить её судьбу, а из искреннего переживания за оказавшегося вдали от дома пса — но отец отмахнулся, сказал не поднимать шуму. Но Нимуэ ещё долго бегала по оврагам и звала пса. Потом отец взял домой ласковую и добрую Дуну, которая всегда при виде Нимуэ принималась прыгать на задних лапах и пыталась лизнуть её в лицо, и история с псом забылась. А с годами сгладились и посветлели и рубцы после укуса. Но Нимуэ всегда чувствовала их частью себя, даже не касаясь.

Нимуэ прижалась щекой к сухой и горячей материнской ладони.

— Сон не идёт.

— Ждёшь праздника?

Нимуэ пожала плечами. Был канун летнего солнцестояния, самого длинного дня в году. Скоро в поселении зажгут костры, покатят с пригорка обвитое соломой и зажжённое колесо, заведут песни, начнут гадать. Влюблённые будут давать брачные клятвы… Нимуэ всё это интересовало мало, ей куда больше был по душе день осеннего солнцестояния, когда благодарят богов за добрый урожай, пируют семьями, обращаются к предкам за советами и помощью. Правда, сейчас от мысли об осеннем солнцестоянии по спине пробежала дрожь. Думать об умерших предках сейчас, когда матушка так больна, было страшно. Не накликать бы беду.

— Обязательно сходи завтра прыгнуть через костёр, — сказала матушка. — На удачу.

Нимуэ знала, что матушка на самом деле скрывает за этим пожеланием: найти возлюбленного и счастливо выйти замуж. Но сама она этого не хотела. Ей нравилось жить так, как сейчас — да, на два дома, но оба эти дома были её, и никто не запрещал ей ночевать то у родителей, то на Острове. Замужество же означало уход в дом мужа — а значит, о жизни на Острове можно было забыть. Нимуэ противилась этому особенно решительно. Когда ей исполнилось пятнадцать и к ней стали свататься женихи, Нимуэ придумала, чем их отвадить — стала взывать к древнему праву выйти замуж за того, кто сильнее её, и требовала у жениха поединок. Показывала тяжёлый меч в ножнах, который выпросила в подарок у отца, — и все желающие сразу пропадали. Отец иногда пытался сосватать её за неженатых воинов в гарнизоне или сыновей соседей, но те, зная приём Нимуэ, шустро находили отговорки. В последние годы женихи её не беспокоили. Она была рада — а матушка всё это время, оказывается, продолжала на что-то надеяться.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Нимуэ.

— Ладно-ладно, — матушка снова закашлялась. — Иди-ка ты спать, и я тоже лягу. Пусть утро принесёт нам свет.

Нимуэ прижалась к материнской груди, послушала горячечно бьющееся сердце. Обняла мать и отпустила объятие.

— Добрых снов, — сказала она, встала со шкуры у очага и пошла к своей лежанке в глубине дома.

Примечания:

1. Названия глав в романе даны на валлийском языке с переводом в квадратных скобках.

2. Тигерн — предводитель племени, кланового объединения в Британии.

3. Гэлы — кельтский народ, коренное население Ирландии, северо-западной Шотландии, Гебридских островов и острова Мэн.

Глава 1.2. Teyrnas

Утро опять застало Нимуэ у постели матери. Слушая крики петуха, объявляющего о начале летнего солнцестояния, Нимуэ пыталась вспомнить, как оказалась у тлеющих угольков разложенного на камнях костра. Ночью она совершенно точно ушла к себе, но, видимо, вернулась. Снова бесцельно смотрела на огонь и думала об Острове? Голова была пуста. Как и постель матери.

В доме пахло сухим тестом и молоком. Нимуэ нашла мать у большой печи, она только что достала пекарский камень с лепёшками и теперь, обжигая пальцы, но как будто не чувствуя этого, снимала румяные кружки теста на плоское глиняное блюдо. Рядом с тарелкой на столе уже стоял кувшин с молоком и крынка с овечьим сыром, залитым сывороткой. Значит, мать на ногах уже давно, успела не только замесить тесто и поставить его в печь, но и надоить овцу и спуститься в погреб за сыром.

— Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо, — улыбнулась матушка, и Нимуэ с облегчением не услышала в её голосе кашельной хрипоты. — Всё почти готово, буди младших. Эти лежебоки совсем не умеют вставать по петуху!

Как оказалось на самом деле, братья и сёстры Нимуэ уже проснулись, но не спешили вставать, а шалили, толкаясь, шепчась и ворочаясь на своих лежанках. Заслышав приближение Нимуэ, все разом затихли, закрыли глаза и притворились спящими, но старшая сестра, присев на корточки, сначала погладила младших по волосам, а потом защекотала, так что притворяться дольше уже не получалось. Растрёпанные и лукаво улыбающиеся, дети — двое мальчиков и двое девочек — гуськом потянулись за сестрой сначала к бочке с водой умыться, а потом и к столу, где уже ждали вытирающая руки полотенцем мать и завтрак.

— Не слышно ли вестей от отца? — спросила Нимуэ, на самом деле ни на что не надеясь: если бы новости и были, то вряд ли бы их сообщили матери другие женщины, раньше всех выбиравшиеся из своих домов подоить скот и собрать яйца у кур.

— Надеюсь, в ближайшее время что-нибудь услышим, — задумчиво ответила матушка, попивая молоко.

Уже несколько столетий бок о бок с народом Нимуэ жили римляне: в городах и поселениях у них были свои дома и мастерские, и их дети бегали по улицам вместе с детьми, чьи предки жили здесь тысячелетия назад. На высоких постах раньше было больше римлян, чем местных: чужаки собирали налоги, решали споры, руководили общественной жизнью. Долгое время и безопасность земель хранили римляне — возглавляли гарнизоны и набирали людей себе в командование, строили земляные валы-укрепления и поддерживали их работу. Всеми военными римлянами управлял присылаемый с большой земли военачальник — по-римски его называли дукс; его ставка была расположена в городе Эбораук на востоке от родного поселения Нимуэ.

Но несмотря на то, что вся власть над судьбами жителей была в руках римлян, не все чужаки были довольны. Некоторые, видимо, чувствовали себя несправедливо оторванными от родины своих отцов и лишенными богатства и радостей имперской жизни. Около трёх лет назад римляне подняли одно восстание за другим, сменяя сначала годных, потом неудавшихся предводителей, пока во главе войска не встал простой солдат [1]. Говорят, его выбрали, потому что он носил имя великих императоров — Константин. Этот Константин увел почти все войска на большую землю, захватил несколько принадлежавших Риму территорий и, по слухам, добился того, чтобы его признали равным римскому императору. Нимуэ никогда не видела этого Константина, но слышала о нём от отца, который служил в гарнизоне при их поселении и даже выезжал вместе с тигерном на отбытие Константина в Рим. Отцу удалось увидеть Константина издалека, и он описал его как спокойного и уверенного в своем величии человека чести, потом присовокупил к этому еще несколько похвал, что шли от воина к воину из города в город, из поселения в поселение, и Нимуэ с восхищением внимала им. Её очаровывали истории о героях прошлого, как и всех детей и некоторых её сверстников, что уж говорить о великих современниках? Она очень жалела, что Константин был где-то далеко от них — ужасно хотелось своими глазами увидеть, что за человек так сильно запал в душу воинам, раз они пересекли большую воду, следуя одному лишь его приказу.

После ухода солдат в империю потянулись и их семьи — там их теперь ждал почёт и уважение, ведь их отцы и сыновья возвели на трон нового властителя. На острове после такого остались лишь немногие римляне, которые привыкли жить здесь и видели в переезде больше хлопот, чем пользы, да те, кто связал себя брачными узами с женщинами и мужчинами из местных. Ушли градоначальники и старосты, и города и поселения оказались обезглавлены. Ток жизни замедлился.

Тогда-то и вышли вперёд те, в чьих жилах текла кровь гордых племенных вождей старых времён — кто-то хранил чистоту крови все эти годы, кто-то, как предки нынешнего владыки Койля, смешал её с римской. Несмотря на то что римляне отдалили их от власти, наследники местной знати сохранили авторитет и продолжали пользоваться уважением у местных жителей. Теперь они снова взяли бразды правления в свои руки.

Когда-то римляне разделили страну на шестнадцать регионов — на каждый по одному кельтскому племени, но управляли ими обычно сами римляне или потомки от смешанных браков. Теперь, когда римляне ушли, племенная общность вернула себе древнее значение и важность, и на месте тех регионов стали формироваться племенные объединения. Эбораук, где размещалась ставка римского военачальника, находился на территории региона бригантов — и предводитель местной знати Койль по прозвищу Старый (он разменял уже пятый десяток) занял римскую крепость. Выждал время, посмотрел, что соседи из других племён заняты внутренними делами и не оспаривают его права, и начал объединять под своим именем оставшиеся земли бригантов. В этом году он во всеуслышание объявил себя тигерном, предводителем племени бригантов со столицей владений в Эборауке.

В поселении Нимуэ, чуть в стороне от остальных хижин, ближе всего к лесу и Озеру стоял самый большой в поселении прямоугольный дом. Ежегодно, ещё до того, как римляне ушли, владыка Койль завел традицию проводить здесь с домочадцами зиму и лето. Со дня на день он должен был прибыть в поселение уже в звании владыки их земель. Неделю назад отец, как глава гарнизона, с небольшим отрядом выехал сопроводить правителя в поселение, а наёмные сезонные слуги из местных начали готовить к венценосным жильцам дом.

— Если Гвейла не успеет на праздник, она будет в ярости, — хмыкнула Нимуэ.

Единственная дочь Койля Старого, девица на несколько лет младше Нимуэ, обожала отмечать летнее солнцестояние в поселении и требовала у отца всегда приезжать именно к празднику. Семья тигерна исповедовала римскую веру, но Гвейла считала, что в деревенских плясках с огнями повсюду и цветами в волосах есть самое настоящее волшебство, и сердце её было открыто этому волшебству. Для Нимуэ летнее солнцестояние же обычно означало начало работы — как дочь главы гарнизона, она и сама умела ловко обращаться с мечом и луком, потому ей ежегодно поручали присматривать за Гвейлой. Хоть их и разделяла вера — Нимуэ, как и многие бриганты, верила в богиню-покровительницу их племени Бригид и других древних богов своих земель, — она была близка по возрасту Гвейле, да и одно только то, что она девушка, внушал больше доверия — дочь правителя была драгоценностью, от её замужества зависело благополучие всего рода. А за драгоценностями всегда находятся охотники, и чем ближе они к цели, тем опаснее.

Но вот день летнего солнцестояния уже наступил, а в поселении было по-обычному мирно — объявись за ночь повозки с гостями, слугами и скарбом, такой тишины бы не стояло. А значит, в этом году с поездкой что-то пошло негладко. Вместе с семьей тигерна задерживался и отец. Нимуэ это беспокоило, но матушка, судя по её безмятежному взгляду и ласковым хлопотам с младшими, совсем не волновалась.

После завтрака двенадцатилетний Кинан, старший ребёнок после Нимуэ и Айдан и первый сын, взялся убирать остывшие угли от костра, а Мэди, третья дочь, младше его на три года, принялась мести пол в доме. Последние дети в семье, любимец Нимуэ золотоволосый веснушчатый Тавини и родившаяся в один день с ним Тара, четырёх лет отроду, побежали глазеть на кур и гусей. Матушка, не кашлянув ни разу за всё утро, разглядывала стены и вслух думала, чем бы украсить их к празднику. Момент был самый подходящий — Нимуэ ласково коснулась маминого плеча и спросила:

— Есть ли для меня поручения? Или я могу ненадолго сплавать на Остров?

Матушка расцвела в улыбке.

— Конечно, ты можешь идти. Скоро придут Хашна и Айдан, они мне помогут, если я вдруг одна не справлюсь. А тебе, конечно, нужно проверить своё хозяйство. Почеши от меня за ушком Ати и Нив.

По настоянию матери Нимуэ взяла с собой крынку молока, лепёшку с сыром и оставшиеся с ужина кости для Ати. В дверях она столкнулась с Хашной — старшей служанкой, коренастой загорелой женщиной с косами цвета каштанового мёда, каждая из которых была толщиной с её же руку и блестела, словно змея. Хашна всегда приходила первой из их немногочисленных помощников по хозяйству. Она помогала матери кормить близнецов, когда у той пропадало молоко, а сейчас, когда дети выросли, а матушка болела, на ней были дом и еда. Хашна приветственно кивнула Нимуэ, заметила за её плечом хлопочущую матушку и посветлела лицом:

— Хозяйка сегодня на ногах? Добрый знак.

— Надеюсь, — ответила Нимуэ.

Снаружи начинало оживать поселение. Женщины выбивали пыль из плетеных ковров, подметали крылечки. Мужчины шли на площадь в сердце поселения готовить место под пир и танцы. Юноши и девушки с корзинами небольшими группками тянулись в лес: первые за хворостом для костров и ветками дуба для венков, вторые — за травами и цветами. Нимуэ попыталась найти среди них свою старшую подругу Бренну, но нигде её не увидела и примкнула к сверстникам следом, одна-одинёшенька.

На подходе к площади она заметила движущееся против толпы пятно — невысокую светловолосую девушку в синем платье и с пустой корзинкой. То была Айдан, сестра Нимуэ, младше её на четыре года. На прошлое летнее солнцестояние она вышла замуж и теперь жила в семье мужа, но иногда навещала родных. В последнее время, из-за болезни матушки, — чаще обычного.

Айдан заметила старшую сестру, лицо у неё помрачнело, она остановилась, прижимая корзинку к животу.

— Дай угадаю: ты не готовишься к празднику, — без обиняков и приветствий сказала она, буравя взглядом крынку и лепёшку в руках сестры. — Корзинки у тебя нет. Но ты и не дома.

Нимуэ не хотела оправдываться, но извиняющийся голос зазвучал сам собой:

— Матушке сегодня лучше, она отпустила меня ненадолго. Я скоро вернусь.

— Уж пожалуйста, — сестра поджала губы и, больше не взглянув на Нимуэ, прямо и твёрдо направилась к отчему дому.

Нимуэ снова стало стыдно. Конечно, это была её обязанность, а не Айдан, — быть рядом с больной матушкой и поддерживать её и хозяйство. Айдан наверняка хотела сегодня помиловаться с мужем, отметить годовщину свадьбы. Вместе с подружками пособирать цветы. Поискать травы, которые накануне назвала знахарка, а потом отнести их ей, чтобы скорее зачать ребёнка. Сестра очень хотела свою семью, большую, настоящую, с детьми, но боги пока их не даровали. Летнее солнцестояние — самый подходящий день, чтобы просить о таком…

— Я скоро вернусь, — повторила себе Нимуэ и поспешила к Озеру.

Из поселения к лодке можно было выйти разными путями, но сегодня Нимуэ специально выбрала тот, что проходил мимо дома тигерна. Да, от этой дороги нужно было дольше идти до лодки. Но Нимуэ очень хотела хоть глазком посмотреть на дом — может быть, всё же что-нибудь изменилось?

Дом стоял свежий и как будто умытый лучами утреннего солнца. Было видно, что его обмазанные глиной стены недавно подновляли. В небо поднимался дым. Снаружи уже было натянуто несколько цветочных гирлянд — наверняка кого-то отправили в лес ещё до рассвета, пока поселение не проснулось, и даже завтрак сунули с собой на дорожку. Но никого из слуг поблизости не оказалось. Нимуэ не решилась постучать в дверь с узкой стороны дома, чтобы не поднять тревогу: мало ли, подумают, что гонец от хозяев приехал. Если только он уже здесь не побывал... Нимуэ отогнала от себя пустые надежды и обошла дом, решив поискать кого-нибудь во дворе, в курятнике или стойлах.

Из ближайшего амбарчика как раз вышла грузная женщина в косынке с корытом в руках. Нимуэ узнала Ллеяд, одну из тех поселян, с кем у Койля Старого была договоренность наводить в дом порядок перед прибытием тигерна и его семьи. Нимуэ окликнула её, и Ллеяд сначала недоверчиво прищурилась, выставив руку козырьком над глазами — она не слишком хорошо видела вдаль, — но потом, когда Нимуэ подошла поближе, признала её.

— Доброго утра, светлого праздника, — быстро проговорила Нимуэ, сгорая от нетерпения. — Нет ли вестей от хозяев?

— Если бы, — досадливо отмахнулась Ллеяд. — Ждём, готовим угощения и украшения на праздник, вдруг сегодня будут. Но пока даже мимо никто не проезжал. Не случилось бы чего… Надеюсь, тигерн в добром здравии. — Она перекрестилась, и Нимуэ невольно задержалась взглядом на этом жесте.

У римлян раньше были свои боги, каждый из которых отвечал за своё дело, и Нимуэ и её народу была близка и понятна эта система. Некоторые римские боги даже оказались отражениями бриттских, как в речной воде. От отца Нимуэ слышала, что рядом со святилищем где-то на западе от них, где еще до прихода чужаков почитали богиню воды Сулис, римляне построили свой город и даже назвали его Акве Сулис — потому что посчитали местную богиню схожей с их богиней Минервой. А потом у римлян появился новый бог, заменивший всех остальных. Он брал на себя не одну какую-то задачу, будь то охота или домашний очаг, а всё и сразу и запрещал других богов. Конечно, и у народа Нимуэ были боги, отвечавшие за несколько дел — например, великая Бригид, в честь которой племя Нимуэ получило своё имя, была покровительницей и целительства, и военного дела, и домашнего очага — но в древнем прошлом великой страны вполне были женщины, сведущие сразу во всех этих делах, да и Бригид была не просто богиней, а матерью других богов и дочерью бога-миротворца. А вот на странную римскую веру, в которой одному богу обращались с любой молитвой лишь потому, что он в жизни много страдал, соплеменники и родные Нимуэ, да и она сама, смотрели с настороженностью и недоумением. Не было у этого бога ни понятного имени, ни долгой истории почитания предками, — как такому молиться?

Те, кто смешал кровь с римлянами, перенимали и их веру; кто-то перешёл в неё, чтобы быть ближе к власть имущим — то ли по первой причине, то ли по обеим сразу новую римскую веру исповедовал сам тигерн Койль и его дети. Но даже среди простого народа находились те, кто что-то да находил в этом странном боге. Вместе с римлянами они организовали небольшие общины, у них появились свои святилища и свои праздники. Чтобы почтить своего бога или обратиться к нему за защитой, такие люди делали странный жест — собирали пальцы щепотью, как будто собирались посолить пищу, и проводили по телу сначала от лба до живота, а потом от одного плеча к другому. Даже среди слуг владыки были такие люди, а Нимуэ раньше и не обращала внимания — её не слишком волновало, кто во что верит, потому что ей хватало своей веры в Бригид и других богов. А теперь, глядя на женщину перед собой, Нимуэ задумалась.

Когда она была ещё младенцем, римляне запретили у себя на большой земле любые верования, кроме нового бога, и приказали разрушать храмы старых богов. Вести об этом пришли на их остров, навели шума и беспокойства, но до сих пор пока никаких запретов не было… Должно быть, римлянам было не до местных верований… Изменилось ли что теперь? Римляне ушли, но что, если их вера далеко от дома Нимуэ стала сильнее и больше не нуждается в поддержке тех, кто её принёс? Что, если она захватила много новых умов и сердец — настолько много, что Койль и другие тигерны признали новую веру главной? Не потому ли владыка задерживается с приездом на праздник старых богов?

В тревожных мыслях Нимуэ попрощалась с Ллеяд и быстрее прежнего направилась к тому месту, где на привязи её ждала лодка. Нужно было на Остров, она и так сильно задержалась. Нужно было на Остров… Успокоить мысли.

Примечания:

1. Мятеж Константина состоялся в 407 году н.э.

Глава 2.1. Cyfnos

2. Cyfnos

[сумрак]

Нимуэ честно не собиралась проводить много времени на Острове, но одно дело потянуло за собой другое: накормить собак, выпустить куриц, пополнить кормушку для овец, вычесать репьи из их шерсти, вывести их за ограду вместе с Ати, убрать высохшие на солнце травы и висящую на верёвочках рыбу, проверить дно лодки… Когда хлопоты вроде бы подошли к концу, Нимуэ потянулась к стоящей в углу дома прялке. Обычно на прядение отводили осень и зиму, когда урожай уже убран, овцы подстрижены и нет другой возможности скрасить долгие вечера, кроме как болтовнёй да рукоделием. Но сейчас Нимуэ остро почувствовала, как соскучилась по этой трудоёмкой работе, и решила вытянуть несколько нитей. Солнце стояло всё ещё высоко, до обеда было полно времени.

Матушка стала учить Нимуэ прясть, когда ей исполнилось семь лет, и девочку сразу заворожило это дело. Больше всего Нимуэ нравилось самое начало работы — когда нужно аккуратно вытягивать волокна из кудели и, слегка скручивая их, создавать длинную и рыхлую, как курчавый, рассыпающийся на куски лесной мох, мягкую ленту. Было в этом моменте что-то особенно умиротворяющее, в то время как в остальной работе она видела бесконечные повторы — прикрепить волокна к веретену, раскрутить его, вытянуть новые волокна, отвести руку как можно дальше, намотать нить вокруг нижнего конца веретена, закрепить петлей на верхнем конце… Но было во всем этом и что-то упорядочивающее, расставляющее мысли по местам. Возможно, поэтому ей и захотелось заняться пряжей сейчас, когда в голове и сердце всё перемешалось.

У Нимуэ было две прялки — одна стояла дома рядом с материнской, другую, поменьше, ей несколько лет назад сделал отец для Острова. Кажется, это был его последний подарок, сделанный своими руками. Чем меньше у него становилось свободного времени для семьи, тем более обыденными и неудивительными становились гостинцы: блестящая римская монета, чарка для вина из бронзы, выструганная кем-то другим ложка с вырезанными кем-то другим узорами… Чем больше копилось таких подарков, тем дороже сердцу становились старые вещицы из прошлого — та же прялка, сделанная из цельного ясеневого пня, выкорчеванного из земли вместе с корнями. Отец раньше знал и умел столько всего — строить дома, складывать печи, выдалбливать лодки, вытачивать прялки, а сейчас всё это свелось к разговорам, звучащим в далёких гулких залах, да держанию руки на мече. Нимуэ скучала по былым временам.

Она тянула и тянула волокна, представляя, будто выпутывает мысли из комка в голове, отделяет одну от другой, выравнивает их, продумывает, а потом отпускает завершёнными. Как вдруг откуда-то издалека послышались крики, смех… Нимуэ встрепенулась. Отложила веретено и нити, размяла плечи. Прислушалась. Крики продолжали звенеть. Они были не испуганные, а радостные, но из-за них всё равно было как-то тревожно. Нимуэ отвыкла слышать такие резкие звуки на Острове.

Она вышла из дома, огляделась — никого; за пределами ограды — никого. Раздвигая ветви сначала елей, потом ив, пошла к воде осмотреться. Повезло — различила на слух нужное направление, увидела на другом берегу озера источник шума: белые пятна платьев и рубах, цветы, которыми махали в воздухе над головами, плеск воды. На летнее солнцестояние было принято купаться — вот и юноши и девушки, что она видела утром, закончили обирать лес и пришли на берег следовать праздничным обычаям.

Солнце стояло высоко, также высоко звенели голоса над неподвижной гладью озера. Сердце кольнуло неприятное чувство.

«Сколько я уже здесь?» — пыталась вспомнить Нимуэ, но в голову не приходил ответ. Она поспешила обратно в дом, убрала пряжу и закрыла дверь, мимоходом погладила собак, потом побежала к лодке.

Девушки и парни на берегу Озера, слава богам, расположились далеко от места, где она привязывала плоскодонку. Но они всё равно наверняка её видели, их взгляды скользили по её фигуре в лодке. Легко было представить, как кто-нибудь шепнёт: «Задавака! Не хочет с нами знаться!», а остальные закивают и засмеются — зло, презрительно. От этого стало не по себе, и Нимуэ невольно сгорбилась, будто стараясь укрыться, но вскоре стряхнула с себя это ощущение и налегла на вёсла.

Нужно было торопиться, поэтому она наспех привязала лодку, кое-как прикрыла её речным тростником и быстро пошла через лес. Глаз не различал ни единой прелести вокруг: ни качающихся травинок, ни скачущих в вышине белок, ни ярких цветов — только тонкую извилистую ленту тропинки перед собой. Кровь бешено стучала в ушах. Было жуткое чувство, что она опоздала к чему-то важному. К чему-то ужасному.

С громко колотящимся сердцем Нимуэ добралась до дома и открыла дверь. Замерла на пороге, почувствовав горькое торжество — дурное предчувствие не обмануло: в доме было тихо, снова горел костёр, матушка лежала в постели, закрыв рукой лоб и глаза. Над ней, сложив руки и хмурясь, стояли Айдан и Хашна. На краю материнской лежанки сидела, чуть сгорбившись, женщина с прядью седины в русых волосах и голубыми глазами, одетая, несмотря на солнечный летний денек, в тёмное платье, с тонкой паутиной вязаной шали на плечах. У её ног стояла прикрытая платком корзина с аккуратно связанными маленькими пучками трав. Бренна, дорогая старшая подруга Нимуэ. Злые языки поговаривали, что она ведьма. Но кормило и поило её — что и было более важно сейчас — знахарство.

Когда Нимуэ наконец вошла, все, кроме лежавшей на постели женщины, подняли на неё глаза.

— Матушка? — жалобно спросила Нимуэ, переводя взгляд с сестры на Хашну, со Хашны на подругу.

— Хозяйке снова поплохело, — с горечью пояснила Хашна. — Готовила ужин, прибирала дом, играла с детьми, как вдруг сильно закашлялась, так, что даже упала. Крови было много. — Она показала на темное пятно на земляном полу. — Побежали за Бренной.

Нимуэ досадливо прикусила губу: она и не задумывалась о том, что в случае беды за ней толком и не послать никого. Собственной лодки-то у её семьи больше нет, чтобы доплыть до Острова, а пока найдёшь кого-нибудь с лодкой в праздник…

— Где младшие? — выдавила она.

— Я дала им перебрать горох из подпола, — сказала Хашна. — Но они и так перепугались, потому и сидят тихо, как мышки.

Айдан, всю эту речь не сводившая с Нимуэ глаз, взяла со скамьи свою пустую корзинку.

— Раз сестра здесь, оставляю матушку её заботам, — сказала Айдан. — Мне пора к мужу и свёкрам, нужно приготовить ужин. — Она прошла к двери и обернулась на матушку, взгляд её погрустнел. — Я ещё зайду с утра. Если же что-то случится… — Голос её дрогнул, губы поджались.

— Мы позовём, — Нимуэ попыталась заглянуть сестре в глаза, но Айдан отвернулась, кривя лицо, и, нарочно задев её плечом, вышла из дома.

Нимуэ виновато опустила взгляд. Конечно, у сестры были все причины злиться.

Бренна покачала головой. Протянула руку к Нимуэ, тихо позвала:

— Иди сюда.

Нимуэ одним резким движением оторвалась от косяка двери, за который в тревоге схватилась рукой, и села на колени рядом с подругой.

— Здравствуй, — прошептала она, лишь мельком взглянув в участливое лицо подруги. Потом глаза тревожно заскользили по лицу матушки, отмечая покрасневшее лицо, тяжёлое дыхание, засохшие капельки крови в углу рта. — Всё очень плохо?

Бренна печально опустила взгляд.

— Боюсь, что да, милая моя.

Она бросила взгляд на Хашну; та, поймав его, мгновение постояла в нерешительности, затем всё-таки оставила их. «Как вы, мои зайчатки? Остался ещё горошек или дать ещё?» — вскоре раздался её голос из глубины дома.

Бренна продолжила:

— Сердце стучит громко и быстро, дышит она тяжело, лицо горит. Когда упала, жаловалась на боль в груди, сказала, что сильнее, чем раньше. Крови правда было много.

— Боги… — Нимуэ прижалась к материнской груди. В щёку и скулу отдались гулкие и частые удары, будто кто-то бил в набат. Женщина на постели в ответ лишь невнятно что-то простонала.

— Хашна и твоя сестра сказали мне, что с утра Кине было лучше. — Бренна погладила мать Нимуэ по сухой горячей руке, выпроставшейся из-под покрывала. — Похоже, после передышки болезнь ударила сильнее, и Кина с этим не справилась. Сейчас она вся в тисках болезни и, думаю, даже вряд ли слышит нас.

— Как же так! — горько воскликнула Нимуэ, из глаз её всё же брызнули слёзы. — Как несправедливо! Мы все так надеялись, что она поправится, так радовались утром… И отца до сих пор нет…

— Знаю, милая, знаю, — Бренна ласково прикоснулась к её волосам. От прикосновения Нимуэ резко вздёрнула голову:

— С этим можно что-нибудь сделать?

— Все травы, что только можно, мы уже испробовали, — тихо сказала Бренна. Нимуэ, горько простонав, уронила голову на колени, запуская пальцы себе в волосы.

Между ними повисла тишина. Только потрескивали дрова в костре да слышался через окно отдалённый и оживлённый предпраздничный шум. Не было слышно ни Хашны, ни детей, хотя они были где-то в доме. Но Нимуэ не могла даже думать о них — все мысли крутились вокруг матушки, бились в голове, словно угодивший в силок лесной голубь.

Нимуэ не знала, сколько они молчали, пока вдруг Бренна не сказала:

— Если только не…

— Что? — встрепенулась Нимуэ.

— Если только не вспомнить о том, какой сегодня день и какая ночь….

— Что ты хочешь этим сказать?

Бренна поставила руки на колени, сложила ладони под подбородком и посмотрела на огонь.

— Сегодня день, когда свет побеждает тьму, но начинает умирать сам. Ты слышала о друидах?

— Бородатые жрецы и колдуны, которых римляне изгнали, когда только пришли к нам? — удивилась Нимуэ. — Причём тут они?

— Когда-то ещё до нас с тобой, милая, друиды знали всё о природе и мире. В их руках было общение с богами, знахарство, суды над людьми, власть над умами и знаниями целых поколений. Чтобы стать одним из них, нужно было пройти суровый отбор, а после — испытание одиночеством. Потом избранные должны были двадцать лет обучаться в священных дубравах, питаясь мудростью и знаниями наставников. Друиды были всесильны, поэтому римляне их и боялись. Был целый остров Инис Мон где-то на севере от нас, который целиком населяли друиды, где были их священные рощи, алтари и курганы. Римляне полностью разорили остров, предали огню святилища и рощи, а друидов, как поговаривают, казнили.

Нимуэ слушала как заворожённая, сжав в ладони руку бесчувственной матери, хотя всё ещё не понимала, зачем знахарка рассказывает ей эту историю.

— Друиды пополняли свои ряды простыми, пусть и очень знатными людьми, но после обучения те переставали быть смертными, — продолжала Бренна, глядя на пламя. — Моя матушка говорила, что в бойне друиды уцелели. Те, кто умеет превращаться в животных и птиц и назубок знает все тайные лесные тропы, не могли так просто пасть. Матушка верила, что друиды скрылись в тенях, в царстве добрых соседей, которое находится как будто по другую сторону от нашего мира.

Нимуэ знала сказки про тэлуйс тэг, «дивную семейку», прекрасных светлокожих и светловолосых потусторонних существ, одевающихся в белоснежные одежды. Вернее, вслух их принято было называть бендит-и-мамай — «матушкино благословение», потому что те питали слабость к светловолосым ребятишкам и могли украсть их себе. Их также именовали «маленький народец» и «добрые соседи», чтобы не накликать беды, потому что тэлуйс тэг всё же были проказливы, капризны и легко искажали всё доброе и хорошее.

Если призвать доброго соседа и обратиться к нему с какой-либо просьбой, например, спасти деревню от неурожая и засухи, то легко можно было остаться без дома, доброго имени и чуть ли не головы на плечах. тэлуйс тэг не были плохими и сеяли хаос не со зла, а просто от прямого понимания вещей, ловкого расчета всех возможных последствий и склонности выбирать самый неутешительный исход как самый вероятный. Нимуэ уже выросла из детских сказок о тэлуйс тэг. Но всё же следовала привычке, привитой ей матушкой, и оставляла для добрых соседей кусочек сотового мёда или крошки от пирога на подоконнике. А за порогом всегда ставила блюдце со свежими сливками — для буки, доброго духа-помощника по дому. На всякий случай. Даже если на самом деле крошки склёвывали птицы, а сливками лакомилась кошка.

Бренна подняла голову с ладоней и взглянула на свою юную подругу.

— Летнее солнцестояние для друидов всегда было особенным праздником, днём на границе времён, когда лучше всего обретать тайные знания и силы. В этот день открывались двери между миром маленького народца и нашим миром. В ночь после праздника солнцестояния можно отправиться на другую сторону и поискать любой нужный ответ — у добрых соседей, если не боишься, или у друидов, если они действительно там. В эту же ночь в лесах появляются редкие волшебные травы, которых не найти в обычные дни. Поэтому, милая, если когда и искать средство для излечения твоей матушки, то только сегодня — на другой стороне. Но согласишься ли ты на это?

— Почему должна пойти я? Ты явно лучше знаешь… то, что можно там найти и что может там произойти.

— Связь с матушкой у тебя сильнее, чем у меня, ведь я просто человек со стороны. Тебе скорее откроется ответ, чем мне.

Нимуэ сглотнула.

— Что я могу потерять?

— Ты можешь никогда не вернуться, — тихо ответила Бренна. — Или вернуться через несколько лет.

И снова воцарилось молчание. Нимуэ думала.

— Я пойду, — наконец сказала она. — Надо попытаться. Я не очень верю во всё это, но сейчас готова испробовать всё что угодно. Только как оставить матушку… Хашна скоро уйдет, а Айдан я вряд ли смогу уговорить вернуться.

— Я присмотрю за Киной, — мягко улыбнулась Бренна.

Нимуэ взглянула на корзинку, притулившуюся у ног подруги. Трав в ней не было даже на половину.

— Прости, ты, наверное, не так хотела провести этот день… и эту ночь, раз они так важны.

— Пустяки, — покачала головой Бренна. — Если кому-то нужна помощь, как я могу его бросить? Даже если сейчас я не могу что-то сделать своими руками, я могу ждать тебя вместе с твоей матушкой.

Снова помолчали.

— Хорошо, — сказала Нимуэ. — Что мне нужно сделать? Научи меня.

Глава 2.2. Cyfnos

Хашна помогла Нимуэ приготовить ужин, а затем уложить спать младших. Дети долго не могли уснуть, ворочались на лежанках, встревоженно бормотали:

— С матушкой всё хорошо?

— Она устала?

— Снова кашляет?

— Да нет же, дурачок, слышишь, как тихо?

— Матушка очень устала и теперь спит, — отвечала им Нимуэ, приглаживая растрёпанные золотистые головки. — И вы спите.

— Жалко, что мы пропустили весь праздник, — горько качал головой Тавини. — Весь день дома просидели.

— Было страшно, — отвечала ему сестра-близняшка Тара. — Если бы ты ушёл, когда маме было плохо, сам бы потом себя ругал!

— Твоя правда, — вздыхал мальчик.

— Тише, тише, мои дорогие. Спите, — уговаривала их Нимуэ. — Завтра всё будет хорошо.

Она и вправду в это верила. Когда дети наконец успокоились и засопели, Нимуэ попрощалась с Хашной.

— Прости, что так задержали в праздник, — виновато сказала Нимуэ. — Дома тебя, должно быть, потеряли.

— Ничего, я понимаю, как вам сейчас тяжело. А если бы меня и потеряли, то уже бы заглянули проведать — знают же, где искать первым делом, — отмахнулась Хашна. — Дочка с сыном наверняка хороводы у костра водят, а муженёк с соседями браггот [1] распивает.

— Сходи и ты к костру, — предложила Нимуэ. — Приходи завтра попозже, Бренна будет у нас всю ночь.

— Может быть, — пожала плечами Хашна. — Но у нас в околотке свои костры жгут. На площади, поди, такой гомон стоит… Ладно, доброй ночи. — Она кинула взгляд в сторону огня и постели хозяйки, где всё ещё недвижно сидела Бренна. — Да пребудут с вами боги.

«Или кто другой», — подумала Нимуэ и поёжилась.

Она сама бы ни за что не пошла к костру в такую ночь — какой праздник и веселье, когда матушка в беспамятстве? — но Бренна настояла.

— Тебе нужно прыгнуть через костёр, — очень серьезно сказала она. — На удачу.

В ответ Нимуэ лишь невесело усмехнулась, вспомнив, как то же говорила ей матушка накануне. Какие разные смыслы обе дорогие её сердцу женщины вкладывали в эти слова, для каких разных целей надеялись призвать удачу…

На площади в сердце поселения было ожидаемо многолюдно. Вокруг — знакомые лица. Девушки и юноши плясали вокруг большого костра. Мужчины и женщины постарше сидели на скамьях, переговаривались, посмеивались, курили трубки, прихлёбывали из глиняных кружек. Никого из римских семей или тех, кто исповедовал новую веру, — обычно они оставались равнодушными к древним праздникам и обычаям. Не возражали против того, чтобы соседи собирались и гуляли всю ночь, хотя от этого было шумно, — и на том спасибо.

Кто-то, проходя мимо, сунул Нимуэ в руку кувшин. Хоть и светил костёр, но разглядеть, что плескалось внутри, было невозможно. Нимуэ принюхалась. Пахло забродившими ягодами. Бренна предупредила, что пьянеть перед походом на ту сторону никак нельзя, и так будет трудно, так что Нимуэ оставила кувшин на одном из наспех сколоченных столов и остановилась поодаль от гуляк, наблюдая.

Ждать пришлось недолго. Когда вечер сгустился до чёрной, как ягоды тёрна, тьмы, наконец-то наступила пора прыгать через костёр. Толпа загудела, вызывая добровольцев, и Нимуэ поспешно вышла вперёд. Шум усилился, раздались одобрительные выкрики: «Давай, девочка!», «Так держать!», «Дочка Гвиллима подает пример!».

Нимуэ медленно повела глазами по собравшимся — и наткнулась на острый напряжённый взгляд. Конечно, снова Айдан. Сестра выглядела не так, как с утра: переплела косы — россыпь мелких в лентах вместо двух, надела белое платье, нарумянила щёки, начернила сажей брови. Но выражение её лица при виде Нимуэ было тем же, что и раньше. Недовольным. Оскорблённым.

Нимуэ отвела глаза, посмотрела прямо в сыплющий искрами огонь, вдохнула запах. Костёр пах лесом, сушеными травами — если на праздник начала лета костёр разжигали из девяти пород древесины, то на летнее солнцестояние был обычай бросать в пламя девять засушенных с прошлого года трав. Омелу, зверобой, руту, голубиную траву, лаванду, трилистник, приворотень, полуцвет [2]… Что-то ещё… Она забыла.

Дольше медлить было нельзя, и Нимуэ, разбежавшись, затаила дыхание и прыгнула через костёр. Ноги окатило волной жара, он же выжег все мысли, кроме одной, звучащей жалобно и умоляюще: «Пожалуйста».

Приземлившись на другой стороне от костра, Нимуэ вспомнила девятую траву — белоголовник [3]. И криво улыбнулась, подивившишсь тому, что это было первым, что пришло ей в голову после прыжка.

Толпа зашлась радостным рёвом, молодые стали толкать друг друга руками, подначивая следующего прыгуна. Раскрасневшийся сын гончара, Нили, выступил вперёд. Нимуэ отступила за кольцо односельчан, выждала пару мгновений и тихонько ускользнула, думая, что Айдан наверняка вздохнёт с облегчением, когда заметит её исчезновение.

Дома её уже ждала Бренна, вместе они начали сборы. Чтобы в гуляющем по ночным лесам в ночь после летнего солнцестояния добрые соседи не признали человека и ничем не обидели, нужно было надеть одежду наизнанку, скрыть лицо. За то время, что Нимуэ была у костра, Бренна перерыла сундук с зимней одеждой и теперь протягивала ей мужскую куртку заячьим мехом наружу, вывернутую наизнанку шапку и платок, чтобы завязать нижнюю половину лица до глаз.

— Зачем нужна отцовская одежда? — не поняла Нимуэ.

— На всякий случай, — ответила Бренна. — Будет лучше, если на той стороне не почуют, что ты девица. Женщины очень уязвимы к чужому влиянию. Особенно в такие дни на грани между мирами.

Бренна сунула в кармашек куртки стебелёк руты с ярко-желтыми цветами — чтобы не угодить в плен к добрым соседям. Нимуэ оделась, взяла в руки корзинку для трав, закрепила за поясом небольшой кинжал с лезвием из кости. Брать железный с собой Бренна не разрешила — это отпугнёт тех, кого она ищет.

Ночь, к счастью, была светлая, большая луна висела низко, так что Нимуэ надеялась, что с поисками управится и без огня. Да и леса вокруг поселения она исходила вдоль и поперёк, вряд ли заблудится.

Перед уходом Нимуэ присела, поцеловала тяжело дышащую мать в лоб и легонько сжала её руку.

— Жди меня, — прошептала она. Порывисто встала, набрала побольше воздуха в грудь и выскользнула наружу.

— Да пребудут с тобой боги, — проводила её добрым пожеланием Бренна.

«Или кто другой», — снова подумала Нимуэ. На сей раз — без дрожи.

Если утром она отправилась в лес одной из проторенных тропок, то сейчас нужно было войти в лес как можно дальше от людских жилищ. Всё время оглядываясь и избегая освещенных кострами околотков, Нимуэ выбралась из поселения и пошла через поле в сторону темной массы деревьев. Было ещё рано искать что-то необычное, но Нимуэ на всякий случай внимательно смотрела под ноги — вдруг покажется что-то не от мира сего, что-то, чего здесь быть не могло. Но тут и там мелькали лишь душистые колоски, полевица, кошачий хвост [4], гребневик, пушица и другие привычные взгляду травы.

В лес она входила с замирающим сердцем. Как бы Нимуэ не храбрилась, ей было волнительно и тревожно думать о том, что привычная ей чаща может измениться до неузнаваемости. Здесь водились лисы, волки, лесные коты, барсуки, олени, куницы, змеи. Появился ли теперь среди них кто-то более опасный, тот, кто может навредить ей? Или же в лесу не было ничего дурного, лишь разыгралось её воображение? Только продвижение дальше во тьму могло дать ответ.

Следующим шагом было найти папоротник, растереть его между пальцами и смазать соком веки. По словам Бренны, таким образом можно было увидеть нужный путь во тьме. Как назло, папоротник не хотел легко находиться. Нимуэ крутила головой по сторонам, но на глаза попадались только моховые подушки, сжатые в розовые кулачки бутоны гвоздики, белые венчики болиголова, голубые цветки мышиного ушка [5], жадно раскрытые, будто питающиеся тьмой.

Нимуэ углубилась в лес. Ночная чаща как будто дышала ей в ухо, бередила ум шорохами, шуршанием, совиным уханьем, треском веток. Наконец под одной из осин Нимуэ заметила охапку ажурных перистых листьев, склонилась к ним, отломила кусочек и сделала, как учила Бренна. В глазах не помутнело и не посветлело, они не стали видеть острее в темноте, Нимуэ вообще ничего не почувствовала. Вздохнула и двинулась дальше, полагаясь на чутьё и зов сердца.

Лес всё больше полнился звуками, будто набирался сил. Нимуэ слышался какой-то шёпот, шелест, тихие голоса, словно она была в лесу не одна.

— Ау? Здесь кто-нибудь есть? — негромко крикнула Нимуэ, и её голос, словно волной ряби по воде, раскатился по округе. Она повторила вопрос ещё пару раз, тая в сердце надежду, но ответа не последовало.

Среди мхов, травы и гниющей древесины то тут, то там виднелись грибы. Раскрытое, похожее на кривую чашу, заячье ухо под ногами и жёлто-оранжевые лесные цыплята на стволах деревьев как будто подслушивали каждый шаг Нимуэ. Белые навозники толпились группками-столбиками, словно любопытные детишки высыпали из дома посмотреть на диковинку. На пнях и обломанных ветках алели колпачки маленького народца [6] — казалось, представители тэлуйс тэг действительно следили за Нимуэ, но потом им наскучило и они убежали, побросав шапочки.

Скользя взглядом по разноцветным шляпкам, Нимуэ стала замечать первые изменения — среди прочих стали появляться грибы, для которых было либо слишком поздно, либо слишком рано. На гниющем дубовом валеже словно застыли в ожидании пира похожие на круглые воронки алые чаши — считалось, что из них добрые соседи пьют зимой и ранней весной, чтобы согреться. В траве парочками притаились на тонких белых ножках обманщики [7] в розово-лиловых шляпках — обычно их не сыскать в лесу до поры сбора урожая.

Нимуэ аккуратно срезала кинжалом заплутавшие во времени грибы, а рядом с ними всегда находила диковинные растения, которые никогда не видела в своих краях. В корзину следом за грибами отправились цветы с ярко-желтыми головками, чьи стебли были густо усажены бу­ро-крас­ны­ми че­шуй­ча­ты­ми ли­сть­я­ми; распавшиеся на четыре створки шипастые коробочки на голых стеблях с большими заострёнными листьями; ярко-алые бутоны с мятыми лепестками и тёмными, почти чёрными пятнами у их основания.

Корзинка быстро наполнилась, и Нимуэ приободрилась. Но её всё ещё беспокоило, что она совсем никого не встретила. Неужели даже ночные гуляки не пошли в лес оставлять дары и подношения? Или они с ней разминулись? Или просто она ушла совсем далеко от поселения? Знакомый лес вдруг стал для Нимуэ каким-то чужим и огромным, а звуки скорее сбивали с толку, чем что-то подсказывали.

Кстати, как давно она бродит по чаще? Нимуэ взглянула на небо сквозь ветви деревьев — они сплелись между собой неожиданно плотно, и луна могла заглядывать вниз через совсем небольшие редкие просветы. До рассвета явно было ещё далеко. А значит, нужно продолжать поиски — кого-нибудь или всё ещё чего-нибудь. Может быть, она нашла ещё не всё… После необычных трав и цветов Нимуэ уже больше верила в то, что из этой затеи вообще может что-то выйти. Она уже представляла, как отдаст корзинку Бренне и подруга обязательно найдёт среди всего этого разноцветья что-то, что поможет матушке. Стоит ли тогда вообще искать друидов и добрых соседей? Наверное, да. Чем больше сделаешь, тем полезнее будет результат.

Спустя какое-то время Нимуэ почувствовала, что устала, и присела под раскидистый дуб перевести дух. Первым делом она приспустила с плеч отцовскую куртку, жалея, что из-за предосторожностей нельзя её снять совсем. Даже ночью летом в куртке было жарко — хорошо хоть, не пришлось надевать мехом внутрь, а то бы она уже сварилась живьём. Собственный язык во рту казался Нимуэ распухшим и сухим. Она подосадовала на себя: вот дурёха, так горела мыслью быстрее отправиться в лес, что не взяла с собой ни попить, ни перекусить. Глупая ошибка, которая может дорогого стоить. Бренна предупреждала, что если она всё же кого-то встретит, то ни в коем случае не должна брать у него ни воды, ни еды. Мол, попробуешь угощение с другой стороны — станешь принадлежать ей. А теперь чувство голода и жажда, урчание в животе будут мешать сосредоточиться. Первые месяцы лета — худшее время, чтобы голодать в лесу: орехи едва завязались, ягоды ещё не поспели, а грибы есть сырыми как-то не хочется. Можно было бы поискать птичьи гнёзда, но как бы не потревожить в траве змей… Что ж, пока всё ещё было не настолько плохо. Придется терпеть.

Нимуэ прижалась затылком к стволу дуба и прикрыла глаза. Спать тоже было нельзя — так много правил и запретов! — поэтому она усиленно думала. Представляла, как вернётся домой и увидит, что матушка очнулась, и та обнимет её и спросит: «Где же ты была всю ночь, дорогая моя?» — а Нимуэ расскажет ей, какие чудеса видела. Набегут младшие братья и сёстры послушать о её приключениях, и она нарочно для них нагонит ужасу. Скажет, что слышала уханье сов совсем рядом, и как чей-то вой пробирал до мурашек, и как глухо звучала в лесу чья-то песня…

Песня?

Нимуэ вынырнула из дум и прислушалась. Песня ей не почудилась. Наконец-то! Кто-то ещё был в лесу. Сквозь чащу и тьму откуда-то спереди к ней плыли заунывный мотив и обрывки слов. Нимуэ смогла различить: «голос», «во тьме», «пламя». Она встала с мягкой травы, поудобнее перехватила корзину и пошла на звук.

Вскоре она увидела за деревьями слабый отсвет костра. Сердце застучало радостно.

«Неужели получилось? Но как? И что теперь делать?» — беспокойно крутились в голове мысли. Бренна велела быть вежливой и не брать напором, ничего не требовать и не заявлять сразу, что нужно, а походить вокруг да около, прощупать почву.

Свет пламени стал ярче, до чьей-то стоянки оставалось всего несколько шагов. Нимуэ в волнении облизнула губы, выдохнула и медленно, спокойно вышла на поляну. Поляна была примечательная: три поваленных ствола в центре образовывали треугольник, — но Нимуэ готова была поклясться, что подобной в лесу никогда не видела. В треугольник был заключён ярко горящий костёр, а на одном из стволов сидел закутанный в тёмно-зелёный плащ… человек? Фигура выглядела человеческой. Но лицо скрывала маска из белого оленьего черепа с раскидистыми рогами с большим количеством отростков. Это же была маска, не лицо? Нимуэ снова ощутила давно позабытую дрожь.

Под ногами хрустнула ветка, выдав её приближение. Незнакомец поднял голову от костра.

— Приветствую тебя, путник, — голос звучал глухо; кажется, говорил мужчина, да и фигура выглядела мужской.

Нимуэ прокашлялась, заставила свой голос звучать грубее и решила на будущее говорить о себе, как о мужчине. Раз уж Бренна сказала, что девицам в ночи опасно…

— Доброй ночи, — отозвалась она. — Могу ли я присоединиться?

— Прошу, — без промедления ответил незнакомец. Возможно, он давно ждал компании.

Нимуэ осторожно села напротив, вытянула ноги к костру, а телом наоборот чуть откинулась назад, подальше от огня — в куртке и так было жарко.

— Благодарю за гостеприимство, — учтиво сказала она. — Прошу прощения, что прервал твой досуг. Я слышал песню. О чём она?

Олений череп уставился на неё. Слава богам, в пустых дырах глазниц она различила тёмные и уставшие человеческие глаза.

— Я рад, что встретил кого-то ещё в этой глуши, — ответил незнакомец. — Одиночество мне надоело, и петь я начал от скуки первое, что приходило на ум. О путнике, который шёл с севера через леса и заблудился в дороге. О том, что он разжёг костер и просидел у него полночи, пока ему не захотелось, чтобы из леса пришёл кто-нибудь ещё. Человек ли, зверь, кто другой.

Помолчали.

— Как твое имя? — спросил человек по другую сторону костра.

«Не называй настоящего», — предупреждением зазвучал в голове голос Бренны.

— Антоний, — ляпнула Нимуэ первое, что пришло в голову.

— Ты римлянин? — удивился собеседник. — Не думал, что пришельцам с большой земли открыты эти тропы.

— Я полукровка.

— Понимаю, — неожиданно смягчился незнакомец. — Я, в некотором роде, тоже. Одной ногой здесь, другой там.

— А как зовут тебя?

— Карвий, — не моргнув и глазом ответил собеседник, и Нимуэ досадливо поморщилась: он буквально назвался оленем по имени своей маски. Ещё и сделал имя похожим на римское.

— Славная ночь, правда? — не зная, как поддержать разговор дальше, спросила Нимуэ.

— Такие ночи созданы для меня, — отозвался Карвий. — Я могу ходить по тропам и в обычные дни, но это просто сокращение пути. Теперь же каждый шаг здесь дарует мне силы. И когда я встречаю кого-то здесь, я не чувствую себя таким же одиноким, как в мире людей.

— Почему тебе одиноко? У тебя нет близких?

Карвий ответил не сразу. Нимуэ даже успела побояться, что они так и проведут остаток ночи в тишине.

— Моя мать никогда не была ко мне добра. Потому что когда на её стороне узнали, что она родила ребёнка от чужака, то закрыли ей путь домой. Ей пришлось выживать в мире, который был знаком ей едва-едва, да ещё и с младенцем. Но она не бросила меня…

— Значит, она всё-таки тебя любила.

Собеседник пожал плечами.

— А вот мне путь в её земли не закрыли. Не знаю, почему. Я понял это не сразу, всё-таки, когда ты ребёнок, то весь мир для тебя сказка, и ты не отличаешь чудо от действительности. А когда понял, то поделился радостью с матерью, и тогда… Видел бы ты её ярость. Она завидовала мне и проклинала. Прогнала из дома. Я был совсем мал. Пробовал уйти на ту сторону, но столкнулся с насмешками. Там полукровки не в почёте. Пришлось жить на этой стороне. Рано привыкнуть к труду, к тому, что на весь день у тебя один ломоть хлеба…

— Тяжёлая у тебя выдалась жизнь, — искренне ответила Нимуэ, хотя понимала, что её жалость ничуть не лучше насмешек и злости, с которыми столкнулся Карвий. В конце концов, всю свою жизнь она прожила в тепле и уюте, не зная нужды, когда ему приходилось рассчитывать только на себя.

— Пустяки, — отмахнулся Карвий. — Я вытянул несчастливый жребий. Но несколько лет спустя мне повезло обменять его у судьбы на счастливый.

— Как?

— Как раз в одну из таких ночей. Не выдержал праздничной суеты, ушел на другую сторону и долго бродил по лесам. Случайно или нет, но дорога вывела меня к хижине одного старика. Он очень удивился моему приходу. Сказал, что его давно уже никто не находил. Велел выйти за дверь и попытаться найти его ещё раз — если удастся, то он выслушает любую мою просьбу. Я вышел, а когда обернулся, хижина исчезла. Пришлось опять искать нужную дорогу, но в этот раз передо мной предстало в разы больше путей. Едва не затерялся на них, ещё немного, и поминай, как звали. Но я нашёл путь, а с ним и старика.

— И что же ты у него попросил?

— Приют. Хотел зацепиться за кого-нибудь, неважно, в каком мире. И он разрешил. Нашёл у меня крупицы дара, стал разжигать их в костёр. Начал учить меня, как использовать его и жить в мире так, чтобы быть полезным и той стороне, и другой. Получилось.

— А какой у тебя дар? — встрепенулась Нимуэ.

— Владетелю не принято говорить об этом самому, — уклончиво ответил Карвий. — Пусть другие догадываются.

— Ты умеешь исцелять болезни? — В сердце снова вспыхнула искра надежды.

— Нет, это мне не по силам.

— Как жаль… — огорченно протянула Нимуэ и замолчала.

— Не будешь угадывать дальше?

Нимуэ покачала головой.

— Не вижу смысла.

Её ответ как будто обидел Карвия: он нахохлился и уставился в огонь. Пришлось искать другой ключик к странному собеседнику.

— Но, кажется, этой ночью тебе снова было одиноко. Почему? — спросила Нимуэ.

— Нахлынули воспоминания о былом. Старик отправил меня странствовать по лесам нашей необъятной страны. «Слушай травы и деревья, учись различать растения, познай их свойства и приспособь к своему дару», — передразнивал учителя Карвий удачно. — А, скука смертная. Давай не будем больше обо мне. Расскажи о себе, друг. Вижу, и тебе сегодняшний праздник по вкусу? Ты собрал много трав. — Он кивнул на корзинку Нимуэ. — Есть нужда в таком обилии?

Он наконец-то подвел беседу к точке, откуда Нимуэ могла задать нужные ей вопросы, и она приободрилась.

— Матушка больна, — сказала она и осеклась. Совсем недавно Карвий рассказывал, как от него отвернулась собственная мать. Будет ли у него сочувствие к другой? Но он молчал, ожидая продолжения. — Может быть, что-то из этих трав поможет ей встать на ноги.

— Дело сильно плохо? — спросил Карвий, но голос его звучал равнодушно. Как Нимуэ и опасалась, он как будто разом закрылся, отстранился от неё.

— Боюсь, что да. Она слегла сегодня в обед и до сих пор в беспамятстве. — Подумав, Нимуэ решила усилить краски, чтобы вызвать сочувствие, хотя не знала, был ли способен на него её собеседник, человек ли он. — Слышал бы ты её кашель! Казалось, будто что-то лопается у неё внутри… Жуткие звуки. А ведь помимо меня у неё еще пятеро детей. Самым младшим всего четыре года! — продолжала она, в чувствах сжимая пальцами ручку корзины. — Отца месяцами не бывает дома. Без неё нам никак. Очень боюсь… что вернувшись, не застану её в живых, — выпалила она страшное и прикусила язык.

— Так ты пришёл сюда не просто так, — разочарованно отозвался Карвий. — Что тебе наговорили об этом месте? Думаешь, тут лежат готовые ответы? О главной тайне всего сущего — о жизни, о смерти?

— Нет! Я прекрасно понимаю, что зря на что-то рассчитываю, — воскликнула Нимуэ, и от эмоций её голос зазвучал по-обычному. — Но утопающий хватается за соломинку… Ты сказал, у тебя есть дар. Скажи, есть ли надежда? Моя матушка… будет жить?

— Если человек должен умереть, то это не изменить, — холодно ответил Карвий. — Будь сейчас одна из особенных осенних ночей, ты бы увидел это ясно. Но вся эта радостная летняя нелепица совершенно сбивает людей с толку… Внушает ложные надежды.

Нимуэ почувствовала, как между лопаток прокатилась вниз капелька пота, и, передёрнув плечами, воскликнула раздражённо:

— Я не верю!

— Твоё право. Но если человек должен умереть, он умрёт, — повторил собеседник, и Нимуэ, которой только что было жарко, будто окатили ледяной водой. — Ни у кого из людей нет власти над смертью. Хотя… говорят, есть место, где можно спастись от неё. Но даже на этой стороне это просто слух, легенда.

— Где оно? — Нимуэ больше не могла сидеть спокойно и вскочила с места. Теперь они были не на равных, теперь она смотрела на него свысока.

— Никто не знает, — всё также безучастно промолвил Карвий. — Даже тэлуйс тэг умирают. Даже они боятся смерти. Поэтому и придумали сказку о том, как жить вечно. Но вечно живут только мёртвые. Возможно, только они и знают, где это место.

— Как туда попасть? Что ещё о нём говорят? — не унималась Нимуэ, но Карвий медленно и внушительно поднял руку, останавливая её:

— Я всё сказал. Вместо того, чтобы точить лясы с незнакомцами, лучше оставайся с матушкой. Кто знает, сколько времени ей осталось. Или, может быть, уже поздно?

В его словах была жуткая правда. Но ещё за ней слышалась скрытая угроза… Нимуэ схватила корзину, которую в чувствах резко сняла с колен и чуть не опрокинула. Сунула руку в карман, где лежал стебелёк руты, сжала его. Пора выбираться из леса. Надо найти путь домой.

— Прощай, — буркнула она, вставая. Карвий не ответил, и Нимуэ, отвернувшись, пошла от костра примерно в том направлении, где, как ей казалось, должно было быть поселение.

Вскоре Нимуэ разглядела между деревьями просвет и поспешила к нему. Перед тем, как выйти на озарённую лунным сиянием опушку, она оглянулась, но уже не увидела отсветов костра. Стволы деревьев сомкнулись за её спиной, словно ничего и не случилось.

Ещё какое-то время Нимуэ шла наугад, просто всем сердцем желая вернуться домой. Час за часом небо становилось всё светлее и светлее, а затем и вовсе порозовело. Занимался рассвет. Жуткая ночь солнцестояния кончилась. Но Нимуэ не могла порадоваться этому от всего сердца.

Примечания:

1. Браггот — напиток, смесь солодового и медового сусла, охмеленная перед брожением

2. Голубиная трава сейчас известна как вербена, приворотень — одно из народных название пижмы, под полуцветом имеется в виду фиалка полевая.

3. Белоголовник — таволга, или лабазник.

4. Кошачьим хвостом в английском языке называют тимофеевку.

5. Мышиное ушко — незабудка.

6. Заячьим ухом в Британии называют гриб отидея ослиная, лесными цыплятами — трутовик серно-жёлтый, эльфовыми колпачками или колпачками маленького народца — скутеллинию блюдцевидную.

7. Алые, или эльфовы чаши — гриб саркосцифа алая, обманщики — гриб лаковица аметистовая.

Глава 3.1. Rhod

3. Rhod

[круг]

Возвращение домой радости не прибавило. Матушка всё ещё металась на постели в тяжёлом беспокойном сне, её лицо горело огнём. Прохладная повязка, которую Бренна смачивала в стоящей рядом миске с водой, не спасала и быстро нагревалась. Одно разочарование сменило другое, когда Нимуэ спешно высыпала к ногам подруги все собранные за ночь диковинные травы и грибы — и обнаружила на земляном полу обычные зверобой, коровью пшеницу, жабник, гусиную траву, мальву…

— Как же так? — недоумевающе воскликнула Нимуэ. — Поверь мне, это были совсем другие травы, я такие у нас и не видела…

— Бендит-и-мамай обманули твои глаза, — покачала головой Бренна. — Ничему в ночь после летнего солнцестояния доверять нельзя…

Когда она узнала, что подруге удалось повстречать в лесу незнакомца, то сначала обрадовалась. Потом же, услышав его горькие слова, попыталась утешить — «Ещё один ночной морок, который хотел причинить тебе боль». Умом Нимуэ понимала, что Карвий высказал ей всё то, с чем она боялась столкнуться лицом к лицу, то, что она отрицала. Но как же больно было снова и снова слышать в своей голове: «Если человек должен умереть, он умрёт»! Хотела бы Нимуэ не верить этому, хотела бы совсем стереть из памяти разговор с ним…

Кружилась голова, подкашивались ноги от слабости, вызванной голодом и бодрствованием всю ночь, но еда не лезла Нимуэ в горло. Но надо было как-то восстановить силы, хотя казалось, что пережёвывание любой пищи их только тратит. С ужина осталось немного холодной похлёбки, и Нимуэ налила её в миску и выпила через край в пару глотков. Подождала немного, но легче становилось медленно, а голова всё ещё гудела от перенапряжения.

Сердце грызла досада — она вернулась из леса с пустыми руками и потратила столько драгоценного времени, которое могла провести рядом с матушкой. Ведь кто знает, сколько ей осталось… Нимуэ пыталась не думать о плохом, но коли раз пустишь в голову дурное — его будет тянуть туда, как мышь, нашедшую лаз в погреб.

В последний раз воспользовавшись добротой Бренны, Нимуэ оставила её ещё ненадолго дежурить у постели матери и отправилась на Остров. Из головы совсем вылетело, что она выпустила овец, — надо было вернуть их под защиту дома. Переплыв через Озеро, Нимуэ с облегчением обнаружила, что прошедшая дурная ночь как будто не коснулась Острова. Несмотря на то, что она оставила овец в лесу под присмотром всего одного пса, никто не заплутал и не пропал. Хоть что-то хорошее. Не настолько, правда, чтобы почувствовать, как камень отходит с души.

Нимуэ загнала овец к дому, положила им сена, насыпала корм курицам, освежила воду в поилках. Все действия она совершала как будто без души, без единой мысли. Ати радостно лаял и скакал вокруг нее, Нив тыкалась носом в ладонь, но у Нимуэ не было сил ответить собакам добрым словом. Лишь перед самым уходом она поймала Ати в охапку, прижала к себе и зарылась в выгоревшую на солнце рыже-коричневую шерсть носом, вдыхая запахи травы, пыли, света. Нив сунула морду ей под мышку, и Нимуэ почувствовала себя чуточку спокойнее. Оставила псам несколько кусков мяса напоследок, села в лодку и поплыла обратно в поселение, ни разу не оглянувшись.

Следующие два дня Нимуэ посвятила семье. Остров как будто исчез из её памяти, а зияющую пустоту после него заполнили уход за матушкой и домашние хлопоты. Матушка приходила в сознание редко и ненадолго, будто бы увязла в липкой мутной трясине и отвоевывала у неё каждую кроху свободы. В те минуты, когда она приходила в себя, Нимуэ пыталась накормить её, убеждая, что для борьбы с болезнью нужны силы, но матушка отказывалась от еды. Всё, что удавалось влить в неё до следующего провала в беспамятство, — пару ложек куриного бульона да чашку горького травяного настоя. Едва ли это помогало.

Всё это время Нимуэ почти не спала, вернее, как будто гнала от себя саму возможность уснуть, боясь, что потеряет ещё больше времени. Когда не сидела у постели матери, пытаясь накормить её бульоном, настаивая травы или меняя примочки — старалась занять младших. Дети ходили притихшие, встревоженные, не капризничали, быстро съедали предложенную пищу. Сначала они постоянно задавали вопросы о матушке, но вскоре, поняв, что ответы старшей сестры не сильно меняются, прекратили. Оказавшись в сердце дома, ходили на цыпочках и спешили забиться куда-нибудь в уголок. Сначала Нимуэ пыталась отвлекать их от беды в доме — предлагала связывать и развешивать на сушку принесённые из леса травы, перебирать крупу, играть в куклы, мастерить из ракушек и камешков браслеты, но со временем дети стали сторониться её. «Мы сами, сестрёнка», — говорили они, пытаясь храбриться, и, глядя на их кривые улыбки, Нимуэ чувствовала грусть и ужас. Слишком рано им ещё было сталкиваться со смертью, особенно Тавини и Таре — в свои четыре года Нимуэ, кажется, не смотрела на мир так внимательно и вдумчиво, как они. Близнецы были совсем малы, но уже понимали так много, что Нимуэ переживала, как бы нынешнее несчастье не сокрушило их хрупкие, как яичная скорлупа, умы.

Сама Нимуэ давно не сталкивалась со смертью. Мать потеряла родителей ещё до замужества, а когда умерла бабушка со стороны отца, Нимуэ была совсем маленькой и ничего не запомнила. Тогда ещё даже не родилась Айдан… Дедушка же умер, когда Нимуэ было лет шесть, — и он не болел так страшно, как матушка, просто тихо исчез из жизни внучки в один день. Родители сказали, что его забрало Озеро. А потом, когда она уже выросла, отец объяснил: дед ушел на рыбалку, но хватил хмеля и, видимо, выпал из лодки. Никто не видел, как это произошло, — только то, как он со снастями шёл к Озеру. Тело не нашли, только пустую лодку.

Иногда, глядя на Озеро, Нимуэ думала, что же тогда произошло. Наверное, дед что-то увидел в воде, перегнулся через борт лодки, потерял равновесие — а потом и свою жизнь. На поселян этот случай произвёл жуткое впечатление, и какое-то время все с опаской косились на Озеро. Пошли слухи, что в воде завелся аванк — свирепый гигантский бобёр, который утягивает на дно рыбаков, зазевавшихся гуляк и прибившийся к берегу из леса скот. Женщины перестали пускать на Озеро детей, коров и овец стали караулить бдительнее прежнего, мужчины стали реже рыбачить — а когда всё же выбирались, то только группами и с острогами. Римские семьи и верующие смеялись придумкам местных, но к Озеру тоже перестали ходить. Нимуэ противилась материнскому запрету, как могла, и всё равно убегала на Озеро. «Аванк уже забрал моего дедушку, меня точно не возьмёт!» — упрямо твердила она. Отец смеялся, матушка в ужасе прижимала руки к груди и плакала, но храбро шла к большой воде искать дочь, когда обнаруживалось, что та пропала и нигде в поселении её нет.

Очень скоро односельчане поняли, что придуманное не спешит воплощаться в жизнь и искать новых жертв, и перестали смотреть на Озеро как на источник возможных бед. Сняли запреты, а слухи вокруг смерти дедушки исчезли сами собой. Удивительно, но, кажется, благодаря этому случаю Нимуэ научилась принимать чужую смерть довольно просто — вопреки всем сложившимся вокруг небылицам. Может, поэтому сейчас болезнь матушки воспринималась ей уже не так страшно. Конечно, Нимуэ всё ещё рьяно отрицала возможность её смерти, молилась про себя, чтобы этого не случилось, надеялась, что травы Бренны и молитвы Бригид помогут. Но вместе с тем где-то глубоко внутри неё разлилось… спокойствие? Если прислушаться к себе, то начинало казаться, будто бы ничего страшного уже не грозит. Нимуэ приняла возможное будущее и считала, что если оно всё же случится, то она не будет страдать.

А оно случилось.

Два дня матушка промучалась кашлем, кровохарканьем, бульканьем в груди, беспамятством — и на третий её жизнь истлела, рассыпалась пеплом, будто полено в пламени костра. Это случилось на рассвете и подарило Нимуэ — несмотря на всё таящееся где-то на изнанке себя принятие — несколько жутких мгновений чистого ужаса. Матушка задыхалась, давясь кровью, та пузырилась у неё на губах, а потом её тело вздрогнуло, глаза распахнулись и замерли на какой-то точке под крышей — и она затихла. Несмотря на всё то же упорное, змеящееся на сердце принятие Нимуэ какое-то время всё ещё надеялась, что мать шевельнётся, но ничего не произошло… Сгустившуюся тишину разрезал крик петуха, и Нимуэ отмерла. Тихо помолилась Бригид, прося принять душу самой важной женщины в своей жизни, закрыла глаза матери, накрыла её лицо покрывалом. Не стала будить детей рано.

Когда пришла Хашна, Нимуэ так и сидела у постели матери. Лицо её было мокрым, раскраснелось и припухло, но она совсем не помнила, чтобы плакала. Нимуэ слышала все вопросы, что задавала ей Хашна, но отвечала что-то невпопад, и служанка скоро оставила её в покое. Всё, что происходило дальше, Нимуэ наблюдала отстранённо, как будто глядя сверху. События воспринимались не как следующие одно за другим, а будто оторванные друг от друга, разрозненные лоскутки.

Вот Хашна коротко попрощалась с хозяйкой, беззвучно шевеля губами, прочитала свою молитву. Сама разбудила детей, сама им всё разъяснила. Младшие братья и сестры, едва проснувшись, потирая глаза и плохо понимая, что происходит, засыпали служанку вопросами. Когда получили ответы, когда поняли, — заревели. Столпились у остывшей постели, рыдая, комкая в тонких ручках закрывающее тело матери шерстяное покрывало. Хашна ловко перецепила их пальчики на плечи и руки Нимуэ, и, пока братья и сестры обнимались со старшей, что-то невнятно лопоча, кликнула кого-то на улице позвать Айдан.

Та прибежала очень быстро. Замерла в дверях, вглядываясь в зареванные лица. При виде закрытой покрывалом постели, на которой по очертаниям угадывалось неподвижное тело, ноги Айдан подкосились, и она прислонилась к косяку, кусая губы. Её лицо исказилось от сдерживаемых слёз, и Нимуэ подумала, что теперь сестра очень похожа на себя маленькую. Прямо как тогда, когда Нимуэ брала её вместе с собой играть в лес, а та боялась всего вокруг — хруста веток в чаще, мелькнувшего в траве хвоста ящерицы, утиного крика, проносящегося над прячущимся за деревьями Озером… Хашна потянула Айдан к сбившимся в кучку вокруг Нимуэ детям, и та обняла их всех, насколько хватило рук. Они с Нимуэ встретились взглядами, и Айдан отчаянно вскрикнула, выпуская на волю застрявший в груди плач, и ещё сильнее сжала объятия. Все разногласия, бывшие раньше между ними, оказались забыты, перечёркнуты одной большой утратой.

В следующие дни Нимуэ не покидало чувство, будто их дом, лишившись несущей стены, обвалился, и её придавило обломками. Без матери всё вокруг стало не таким. Заботу о младших на время взяли на себя Хашна и несколько соседок, и Нимуэ была им за это бесконечно благодарна — она не знала, как сама бы смогла их кормить, отвлекать, развлекать... У неё как будто враз кончились все силы и теперь никак не восполнялись — а вместе с тем притупились и все чувства. Ей не было страшно оставаться одной в пустом доме — она не чувствовала ничего и ничего не хотела. Она ела, только когда голод совсем начинал раздражать, — и то не съедала и половины своей обычной порции; проводила часы на своей лежанке — но не спала, а просто таращилась в стену и думала о чём-то, а о чём — потом никак не могла вспомнить. Иногда она вставала, проверяла развешенные на просушку травы, сметала несуществующие пылинки со стола и пола, садилась вышивать, а потом снова ложилась и глядела то в стену, то в потолок.

Приходила Айдан, составляла ей компанию. Жаловалась, что в доме мужа всё время плачет и не может найти себе места, и свекровь ругается на неё, а в отчем доме она чувствует себя легче и может собраться с мыслями. «Здесь я вижу, что не одна горюю», — говорила она, расправляя на коленях мужнюю рубаху, которую собиралась украсить вышивкой. Закончив дела по дому, к ним подсаживалась Хашна; потом приходила Бренна, и вечера они проводили вчетвером в молчании и труде. Вытягивая нить и закусив губу, Нимуэ старалась не думать о том, что находится под домом, но мысли опасливо витали только вокруг этого. Дни после летнего солнцестояния выдались жаркими, поэтому они укутали тело матери в шерстяное полотно и спустили его в погреб. Как бы горько им ни было, это всё, что они, женщины и дети, могли сделать для умершей. Хотя казалось, что душа матери покинула её тело, но как будто бы всё ещё ходила рядом, незримая, таящаяся в тенях, встающая за спиной.

На третий день после смерти матери вернулся отец.

Он не послал гонца, не приехал сам раньше обоза тигерна. Просто внезапно за стенами дома стало шумно и беспокойно, в дверь заколотили — Айдан открыла дверь, и Кинан кинулся на неё с объятиями и криком: «Едут, едут! Бежим смотреть на тигерна!». За его спиной в нетерпении топтались близнецы, оттягивая руки неловко улыбающейся сёстрам Мэди. Конечно, Нимуэ и Айдан пошли с ними.

К большому дому на отшибе тёк говорливый шумный ручей толпы: всем хотелось знать, в полном ли составе приехала семья тигерна, почему они задержались, не случилось ли чего с сопровождающими их воинами гарнизона. Нимуэ скользила по односельчанам рассредоточенным взглядом, кивала в ответ на громкие восклицания братьев и сестёр и вспомнила о былых днях, когда и они с Айдан маленькими девочками с таким же любопытством и восторгом разглядывали проезжающие мимо повозки, коней в нарядной сбруе, слуг с множеством кульков, сундуков, мешков. Приезд Койля Старого с семьей всегда становился событием для поселения и всегда собирал вокруг себя толпу народа.

Пока что у дома не было ничего необычного: только переминались с ноги на ногу жители поселения да слуги выстроились в ряд у дома. Среди них был мужчина, держащий под уздцы гнедого коня, — видимо, гонец. Нимуэ он был незнаком, зимой она его не видела среди слуг. Видимо, став тигерном, Койль Старый набрал новых людей в Эборауке, и свита его разрослась.

Толпа простояла в ожидании около часа, тихо ропоча и толкаясь локтями, пока наконец откуда-то издали не послышался звук рога. Все сразу затихли в предвкушении. Тавини тихонько попросил Нимуэ поднять его выше, чтобы было видно всадников и телеги, и она посадила его на плечи. Младший брат ощущался лёгким, и Нимуэ забеспокоилась, не похудел ли он в последнее время, но отчего-то не могла вспомнить, как раньше ощущала вес Тавини.

На горизонте появились люди. Первыми ехали воины, они же по традиции прикрывали процессию с боков и замыкали шествие. Нимуэ пристально вглядывалась в лица мужчин, ища отца. Вот и он верхом на сером в яблоках коне — суровое обветренное лицо, светлые волосы выбиваются из-под шлема, окладистая борода, широкие плечи, серый плащ, на вороте рубахи — всё, что видно из-под кольчуги — вышитый матушкиной рукой узор. Голубые глаза отца смотрели прямо перед собой, но как будто ничего не видели. Он был предельно сосредоточен на своей задаче. Изредка его окликали другие воины — он отвечал им не поворачивая головы, вполголоса, за ржанием коней и скрипом колёс не был слышен его голос.

— Папа, папа! — Тавини разглядел отца, подскочил на плечах Нимуэ, чтобы быть заметнее, закричал, замахал руками. Отец его… не увидел? Всё-таки Нимуэ была ниже мужчин, собравшихся впереди, и, может быть, только макушка Тавини едва виднелась за их головами. Не услышал? С появлением людей на дороге голоса селян стали громче и оживлённее, снова поднялся невнятный пчелиный гул, от которого у Нимуэ уже начала побаливать голова.

Следом за воинами ехал верхом сам тигерн — грузный мужчина с сединой в волосах, пышными усами и козлиной бородой, одетый в простой дорожный плащ. Нимуэ знала, что как только Койль Старый доберется до дома и слуги разберут сундуки, он непременно нарядится во что-то пороскошнее. Он любил подчёркивать своё высокое положение одеждой и украшениями ещё до того, как стал зваться тигерном, теперь же его самолюбование наверняка достигло новых высот. Никого не вызовут к Койлю Старому, пока он не облачится в свои роскошные одежды. А значит, с требованием явиться ко двору кто-нибудь придёт к Нимуэ утром, и тогда она увидит всё своими глазами.

За владыкой двигалась его семья. Первыми — сыновья: старший, Кенеу, и Гарбониан, родившийся вторым в семье, в один год с Нимуэ. Братья были очень похожи между собой — рослые, плечистые, светловолосые, пышущие здоровьем и самоуверенностью. У Кенеу борода была пышной, ухоженной и закругленной, что слегка смягчало его жёсткие черты лица и делало широкую челюсть менее выдающейся. Борода Гарбониана же была короткой и выглядела так, как будто он просто не брился несколько дней. При этом она шла как будто пятнами: клочок здесь, клочок там, тут гуще, тут реже, будто разрозненная поросль кустарников на скалистой местности. Парень, похоже, старался отращивать усы длиннее, чтобы скрыть эту пятнистость, но она всё равно была заметна. На поясах братьев виднелись богато украшенные ножны. Нимуэ не раз приходилось скрещивать с сыновьями Койля мечи. О результатах поединков было строжайше запрещено кому-либо рассказывать. Нимуэ ухмыльнулась, подумав об этом, и ощутила зуд в ладонях, сейчас крепко державших за ножки Тавини. Пора было достать меч и потренироваться. Эти индюки едва ли упустят возможность показать своё превосходство над ней. Вот только… было ли оно когда-нибудь вообще?

За сыновьями ехали женщины. Сначала владычица Истрадвала — она была не из их племени, а родом из думнонов, которые жили на юго-западе. Родом из Каэр Уиска, она приходилась сестрой нынешнему тигерну думнонов. Её союз с предводителем далёкого племени бригантов сильно отдалил её от родных, поэтому она всецело посвятила себя заботе о детях. Нимуэ знала её как заботливую мать — и очень властную женщину в отношениях вне семьи. Принимая гостей мужа или давая слугам поручения по дому, владычица Истрадвала всегда сохраняли холодное и надменное выражение лица. Учитывая, что её родные, как слышала Нимуэ, после замужества Истрадвалы покинули Каэр Уиск и переселились на новые территории, а потом и вовсе отправились за большую внешнюю воду покорять другие земли, властность была у неё в крови.

По левую руку от владычицы Истрадвалы — жена Кенеу. Сам Койль женился довольно поздно, поэтому устроить брак сына решил пораньше, чтобы как можно скорее застать внуков. Нимуэ не помнила имя этой невысокой и кажущейся бесцветной женщины, знала только, что та из знатной семьи из Эбораука. Они с Кенеу поженились прошлым летом, и всегда, когда Нимуэ видела эту женщину, — что тогда, что зимой, — та никогда не произносила ни слова и опускала глаза в пол. Она была полной противоположностью своего огромного, шумного и приковывающего всеобщее внимание мужа. «Что за странный брак», — подумала Нимуэ. Но, судя по округлившемуся и выступающему вперёд животу женщины, — успешный, пусть и с запозданием начинавший приносить плоды. Хотя, наверное, не совсем безопасно было брать в дорогу женщину на сносях, да ещё и сажать её верхом… Видимо, это подтверждало положение жены Кенеу — никто особо не беспокоился об этой женщине, её, как собачку, просто тащили следом за мужем.

По правую руку от владычицы Истрадвалы ехала единственная дочь Койля, самый младший ребёнок в семье. Звание дочери тигерна было ей к лицу. Гвейла, ах, Гвейла. С её появлением на дороге гомон зевак стал громче и радостнее. Гвейлу в поселении любили. Красивая юная девушка, которая одинакова добра и ласкова что к знати, что к простым торговцам на рынке, даже к бродячим собакам. Не кичится своим положением, как братья или отец, а просто по-детски наивно открывает своё сердце любому, что или кто придётся по душе. Солнце, на которое больно смотреть. Словно в подтверждение мыслей Нимуэ Гвейла отвлеклась от разговора с матерью, полоснула толпу улыбкой и изящно вскинула руку, легонько помахивая в знак приветствия. Первые ряды селян все как один склонились в поклоне, так что стали видны задние ряды и среди них — и Нимуэ с её братьями и сёстрами. Гвейла столкнулась взглядом с Нимуэ, узнала подругу, и её улыбка стала ещё шире, мягче и ярче. Нимуэ поморщилась. Было похоже на ожог.

За женщинами тянулась кажущаяся бесконечной вереница повозок. Слуги разных возрастов сидели на телегах с припасами, сундуками, тюками. Если бы Нимуэ отправилась в Эбораук, она бы не взяла с собой так много вещей. Но, в конце концов, она бы отправилась одна или с семьей, без полчища слуг, а чем больше людей — тем больше пожитков. Да и хозяйство у них беднее, чем у тигерна. Но всё равно надобности два раза в год перевозить туда-сюда целый большой дом Нимуэ не видела.

Замыкали шествие снова воины. Если в голове ехали люди, которых Нимуэ узнавала, то тут же сплошь и рядом были какие-то чужаки. Это настораживало. Воины из начала процессии завернули за угол дома, туда же потянулись середина и хвост шествия. Ничего интересного больше не предвиделось, да и у Нимуэ уже затекли плечи, поэтому она спустила братана землю.

— Мы пойдем поздороваться с папой? — возбужденно затараторил Тавини, дёргая сестёр за руки.

— Боюсь, милый, папе сейчас не до нас, — ласково покачала головой Айдан.

«И едва ли было в последнее время», — сердито подумала Нимуэ и прикусила язык, чтобы не сказать это вслух и не испортить настроение родным. Дети выглядели радостными, Айдан — умиротворённой, всё — впервые с тех пор, как матушка умерла. Стоило поумерить недовольство.

Глава 3.2. Rhod

Зеваки стали расходиться, продолжая обсуждать прибывших. Нимуэ и Айдан с младшими тоже побрели следом. Хашна, заранее поставившая на огонь жаркое из баранины и овощей, теперь наводила порядок в доме и с интересом слушала, как Кинан и Тавини наперебой пересказывали ей то, что видели. Пришёл выразить почтение муж Айдан, Алун, сын богатых торговцев, владевших несколькими ткацкими землянками. Лицо у него было напряженное, и Айдан сразу же подалась к мужу, взяла его за руку, но волнения Алуна это не убавило. Нимуэ всегда подозревала, что отцу не по душе избранник Айдан, довольно мягкий и спокойный парень, и что, скорее всего, свадьба состоялась потому, что матушка как-то сумела настоять на ней.

Все прождали достаточно долго до тех пор, как дверь отворилась без стука и на пороге появился отец — всё ещё в походном снаряжении, с мечом на поясе. За его спиной раздавалось ржание коня. Все замерли, дети затихли.

При виде отца на пороге Нимуэ будто резким рывком вытянули из той пустоты, в которой она пребывала до сих пор. Первой её мыслью было прогнать отца, отослать обратно к тигерну. Глупое желание. Она была не властна над отцом, а вот он был властен — над ней, над домом, над младшими детьми. Над остывшим телом матери. Без его разрешения её нельзя было похоронить. «Жена — такая же собственность мужа, как дом, конь или кувшин с молоком», — подумала Нимуэ и горько усмехнулась — про себя, разумеется; смеяться вслух было неподобающе.

Отец медленно оглядел всех домашних: Нимуэ, Айдан, Хашну, каждого из младших. Совсем быстро его взгляд скользнул по Алуну. Стало быстро понятно, кого не хватает на семейном обеде. Отец зашел в дом, закрыл дверь. Посмотрел на то место, где была постель матери. Покрывало вместе с телом было в подполе, а соломенную лежанку Хашна распотрошила на куски и сожгла во дворе — «чтобы болезнь не нашла дорогу обратно». Теперь на земляном полу не было ни следа того, что там кто-то проводил бесконечные тяжёлые дни.

— Что ж… — медленно произнес отец. — Я этого боялся.

Его слова будто сняли заклятье окаменения и тишины. Дети бросились обнимать его, кто пониже — колени, кто повыше — за пояс. Младшие, не стесняясь, заревели и забулькали что-то едва разборчивое про маму; те, что постарше, мужественно пытались держаться, но всё же тоже захлюпали носами. Алун пробормотал себе под нос скомканное приветствие и сунул хозяину дома взмокшую от волнения ладонь для рукопожатия. Айдан легонько обняла отца и поцеловала в щёку. Её глаза тоже увлажнились. Отец перевёл взгляд на Нимуэ. Она упрямо сложила руки под грудью и понадеялась, что её вид говорит сам за себя, что от неё таких нежностей можно не ждать.

— Здравствуй, отец. — Больше ей сказать было нечего. Не должно, хотя хотелось.

На столе мгновенно, как по волшебству, появилась еда: жаркое, кремпоги, солонина, вяленая рыба, сыр, пахта для детей и женщин, браггот для мужчин. Праздничный обед. Нимуэ почувствовала тошноту. Есть совсем не было желания — казалось каким-то неправильным застольничать в таком приподнятом духе, когда матери не стало всего несколько дней назад. Кусок просто не лез в горло. Поэтому Нимуэ села на край, поближе к Айдан и Хашне, потягивала пахту и молча слушала, как все жуют, как отец рассказывает, что нового в городе, расспрашивает Айдан и Алуна о семейной жизни, о том, как поживают родители Алуна. Ни слова ни прозвучало ни о том, почему приезд тигерна так запоздал, ни о том, что за чужаки появились в страже Койля Старого и его семьи. Нимуэ и не думала спрашивать. Что-то подсказывало ей, что она скоро и так всё узнает: будто грозовое облако сгустилось над ней и знание вот-вот хлынет дождём, стоит лишь немного подождать.

— Что-то ты ни куска в рот не взяла, дочь. — Голубые глаза отца остановились на Нимуэ. — Ты нездорова?

— Просто не голодна, отец, — покорно отозвалась Нимуэ и покосилась на младших, которые, быстро опустошив свои тарелки, теперь ерзали на лавке. — Кажется, ребята чего-то ждут. Уж не забыл ли ты чего?

— Ах да, конечно, гостинцы! — рассмеялся — как он вообще мог смеяться сейчас? — отец. — Мгновение, птенцы, я сейчас. — Он вышел наружу, к коню, которому Хашна уже успела заботливо поставить ведро воды, и скоро вернулся с большой пахталкой и мешком. Только отец мог оставить своё добро на улице и понадеяться, что с ним ничего не случится: никто просто не осмелится позариться на то, что принадлежит Гвиллиму. Разве что смерть.

Дети, завидев объёмный мешок, возбуждённо загалдели и полезли вперёд к отцу, толкая друг друга локтями.

— Тише, тише! А ну-ка порядок! Каждому достанется его в своё время! — Отец оттеснил младших сыновей и дочерей громоздкой тяжёлой пахталкой и поставил её рядом с лавкой. — Сначала — старшие…

Дети покорно замерли по обеим сторонам от отца, то и дело поглядывая на мешок в его руках. Но отец не спешил развязывать мешок и что-то вручать старшей дочери. Лишь смотрел на неё, будто чего-то ждал, но чего, Нимуэ не понимала.

— И? — наконец решила она нарушить затянувшуюся тишину. Тара и Тавини уже начали приплясывать на месте от нетерпения, и Нимуэ сама уже хотела, чтоб отец поскорее отдал им гостинцы. — Каков же мой подарок?

Отец усмехнулся и кивнул на пахталку.

— Так вот же.

Нимуэ удивлённо приподняла брови и недоверчиво покосилась на пахталку. Отец никогда не дарил ей ничего для хозяйства, и такой выбор казался ей странным, очень странным. И, похоже, не только ей — судя по озадачившимся лицам родных, услышавших слова отца.

— Это, наверное, было для матушки… — нерешительно предположила Айдан.

— Нет, — твёрдо сказал отец. — Матери я привёз дорогой отрез ткани, его мы положим к ней в могилу. Пахталка — для Нимуэ.

Та подняла недоуменный взгляд на отца.

— Но зачем? У нас ведь есть пахталка, Хашна взбивает ей пахту… — Она повела подбородком в сторону кувшина со сливками, стоявшего на столе.

— Теперь это будет твоя забота. Эта — и многие другие. — Голос отца звучал сухо. — Коли ни за кого не идёшь замуж, то бери на себя хозяйство в родительском доме. Тем более что сейчас, кроме тебя, некому. — Его взгляд снова скользнул по тому месту, где раньше была постель матушки.

— А как же Хашна? Хашна хорошо справляется.

— У Хашны есть свой дом, и она хозяйка в нём, — отрезал отец. — Наш дом хозяйки лишился. Ты — старшая дочь. Кому, как не тебе, взять на себя хозяйство и заботу о младших братьях и сёстрах?

— А как же Остров? У меня есть дом там, и ты, и матушка разрешили мне завести там хозяйство… Кто позаботится о нём?

На лице отца не дрогнул ни один мускул.

— Как перевезла всё туда, так и заберёшь. Я и так тебе во многом потакал — и вот какой благодарности дождался. Ты не приняла руку ни одного из женихов, что приходили к тебе и что я к тебе звал. Ты использовала меч твоего деда, что я тебе передал, чтобы отпугивать женихов. Ты ставишь дом на Озере выше отчего. Ты мечтаешь о воинской славе, хотя нигде по всей земле никто из тигернов не возьмёт в стражу женщину! — С каждым словом отца Нимуэ бледнела всё сильнее, а последние заставили её и вовсе отпрянуть и болезненно скривиться, словно от удара. Но отец, как оказалось, ещё не закончил: — Хватит с меня твоего своевольства. Пора тебе одуматься. Будешь смотреть за домом и детьми.

Взгляд Нимуэ отчаянно бегал по комнате, пока она искала хоть какое-то весомое возражение. А когда нашла, то вскинула подбородок и дерзко воскликнула:

— А как же воля тигерна? Я ведь должна присматривать за Гвейлой!

— Тигерн ещё не знает, что мы лишились твоей матери, — мрачно ответил отец. — Завтра я схожу к нему и всё расскажу. Уверен, он отзовёт свою просьбу и больше с ней к нам не обратится. Достаточно ему и моей службы.

Нимуэ закусила губу. В этом была доля смысла, но она всё ещё не собиралась мириться с решением отца.

— Я не согласна с такой судьбой! — выпалила она и, посмотрев на пахталку так, будто в той пряталась ядовитая змея, стремительно удалилась от обеденного стола на жилую половину.

— Выбора у тебя нет, — донеслось ей в спину, но Нимуэ лишь сжала кулаки и ускорила шаг.

Она села на свою лежанку и, сложив руки на груди, уставилась перед собой в стену — теперь ей было всё равно, на что смотреть, уже не от горя, а из-за кипящей в груди злости. В ушах продолжали звучать холодные и жестокие слова отца. Сквозь них Нимуэ слышала, как оживились младшие, наконец получив подарки, как принялись хвастать гостинцами друг перед другом, как отец о чем-то заговорил с Хашной — но ничто из этого её больше не трогало. Она чувствовала себя несправедливо обиженной — даже оскорблённой! Если бы была жива матушка, она ни за что бы не дозволила отцу так поступить или нашла бы нужные слова, чтобы убедить его отказаться от своего решения. Или же… А что, если матушка знала о том, что он задумал так с ней поступить? Эта мысль неприятно кольнула Нимуэ, и она поспешила от неё отмахнуться. Она не хотела разочаровываться в матушке, надеялась сохранить в сердце память о ней как о доброй, заботливой, понимающей, самой дорогой женщине в своей жизни… Поэтому продолжила горько утешать себя мыслями о том, что матушка бы за неё вступилась.

А потом к ней заглянула Айдан, присела рядом, отложила в сторону бронзовое зеркальце — её подарок от отца — и обняла сестру за плечи. Она попыталась мягко укорить отца, найти для Нимуэ слова утешения, но очень скоро поняла, что слова не обязательны — в конце концов, ни у кого из них нет того же влияния на отца, что было у матери, так зачем зря стараться? — и они просто какое-то время посидели, обнявшись. Потом их уединение, смущаясь, нарушил Алун — ему явно было неловко оставаться наедине с их отцом без жены, неудовольствие того выбором Айдан не исчезло даже спустя год их замужества, — и Айдан засобиралась к себе. Нимуэ тепло простилась с сестрой, с нарочитым восхищением рассмотрела все дары, что младшие получили из Эбораука: Кинан — деревянный меч, Мэди — резной гребень с длинными зубьями, младшие — игрушки: деревянных лошадок, птичек, волчки, соломенные куклы, — немного поиграла с Тарой и Тавини, а потом отпустила их хвастать перед друзьями, радуясь, что у младших впервые за долгое время на губах играет улыбка и есть желание не сидеть дома. Отец ушёл — как сказала Хашна, решил проверить состояние гарнизонной стены перед поселением, а потом собирался заглянуть к знакомым, так что смело можно было ждать его только к ужину. Сама же Хашна занялась хозяйством и на неё даже косо не взглянула после слов отца, не обмолвилась ничем, одобряет ли его решение или нет. Нимуэ была ей признательна за это.

Она вернулась в свой угол, подумав, открыла сундук, разгребла платья и рубахи, достала из-под них свой меч — всё-таки на виду оружие в доме, полном детей, не подержишь. Тяжесть железа приятно ощущалась в ладони. Всегда, когда она брала в руки меч, то чувствовала, как быстро он становится продолжением её тела. Блестящее лезвие входило в её душу, как в масло, и легко занимало в ней своё место. Такого единения она не чувствовала и в самых откровенных беседах с Бренной и матерью — и всегда скрывала от них это. Наверное, только отец, как воин, и понимал это чувство. Осознав это, Нимуэ досадливо прикусила губу.

То был старый меч отца — еще до рождения Тары и Тавини за долгие годы надёжной службы Койль Старый пожаловал отцу новый меч, сделанный римским мастером, а тот, что отец унаследовал от деда, Нимуэ выпросила себе. Ей казалось, что она, как старшая дочь, имеет на него то же право, что когда-то имел отец при наследовании. Отец тогда был к ней благосклонен, его даже радовал интерес Нимуэ к его военным делам и прошлому семьи, и он дозволил ей сохранить меч и даже научил с ним обращаться. Он рассказал, что дед получил этот меч в одном из восстаний, что жители их земли поднимали более полувека назад, — дед сражался топором против меча одного очень умелого римлянина и победил, и умирающий римлянин дозволил достойному воину забрать его меч и ножны.

Меч мужчин её семьи был длиной примерно с руку — наверное, потому он так легко и ощущался продолжением тела. Рукоять была сделана из рога в форме человеческой фигуры с поднятыми вверх руками: «Воин помогает воину», — пояснил отец, когда вручал меч. Ножны же, судя по виду и на ощупь, были сделаны из двух пластин — железной и бронзовой, красиво украшенных похожими на волны тонкими узорами, каплями красной стеклянной эмали и вкраплениями камня, которому Нимуэ не знала названия. Светлым красно-оранжевым цветом этот камень походил на плоть редких рыб из большой воды, которые отец привозил когда-то давно всего несколько раз, когда Нимуэ была ребёнком. Поэтому она уже не помнила, как назывались те рыбы, но запомнила диковинный цвет их плоти — яркий, блестящий, лоснящийся жиром на солнце. Если стекло было полупрозрачным, то камень был матовым и совсем не блестел. Из-под красно-оранжевого пробивались крапинки белого, будто кто-то исчеркал кость какой-то краской. Сколько Нимуэ ребёнком ни тёрла вкрапления, на пальцы цвет не переходил. Отец тогда сказал, что это камни из далёкого тёплого моря, что омывает берега Рима, якобы в него превращаются скелеты подводных обитателей после гибели. Сейчас Нимуэ думала, что камень, который когда-то был живым, а теперь мёртв, — подходящее украшение для того, что отнимает жизни. Правда, ей так никогда и не довелось это сделать.

Отец научил её пользоваться мечом, но в гарнизон к себе не брал. Говорил, что рано, что её навыки недостаточно хороши, что ему достаточно воинов-мужчин. Когда узнал, что Нимуэ вызвала на сражение на мечах задиравшего её Кенеу, старшего сына владыки Койля, и проиграла — велел продолжать учиться. Когда Нимуэ наконец победила — одобрительно улыбнулся. Когда после ещё нескольких побед над Кенеу Нимуэ обратилась за советом — она хотела попроситься к владыке в стражу, раз для неё не находилось места в гарнизоне, — отец сначала велел выждать. Потом, когда она больше не могла ждать и повторила просьбу, — это было три лета назад, — отец сказал, что сам спросит у тигерна, а потом вернулся с доброй вестью: ей разрешили охранять Гвейлу. Нимуэ помнила как сейчас — отец улыбнулся и похлопал её по плечу, сказал: «Неси эту службу достойно, а там настанет время тебе и защищать самого владыку — или его наследника». И вот её время прошло. Было ли оно вообще у неё? Сообщал ли отец владыке о её желании охранять его — или сам предложил, чтобы Нимуэ защищала Гвейлу, чтобы не досаждала ему своими мечтаниями о воинской славе? Если она завтра с утра вместе с отцом пойдёт к владыке и спросит его об этом, что он ответит? Нимуэ боялась узнать. Но верила, что попытаться стоит.

Она хотела спросить у отца, почему он поступил с ней так и почему поступает так сейчас, но когда он вернулся и они все вместе сели ужинать, не нашла в себе слов. Точнее, они как будто встали поперёк горла всё из-за того же дурацкого страха услышать ответ — а ещё из нежелания показаться трепетной рохлей, которая не может вынести такой суровости. За это чувство Нимуэ с готовностью ухватилась — это больше в её духе, она ещё покажет отцу, что её нелегко сломить таким отношением! В конце концов, упрямством Нимуэ пошла в отца — пусть и сейчас увидит, что она не сдаётся, что пробует повернуть ситуацию в свою пользу. Так Нимуэ ещё крепче уверилась в своём решении с утра отправиться вместе с отцом ко двору владыки — как у жительницы поселения, у неё есть право обратиться к тигерну с просьбой! И она выступит против желания отца — опять же, пусть он увидит, что она не готова отступить от того, надеждой на что жила последние лет десять.

Отец, должно быть, считал, что всё сказал, и больше к сказанному ранее не возвращался. Между ним и Нимуэ всё ещё чувствовалась отчуждённость — так всегда было, когда они ссорились: ни один не заговаривал с другим без особой надобности, а если таковая всё же возникала, то слова звучали сухо и подчёркнуто ровно. Старшие в семье, из которых теперь остались только Хашна да Айдан, к этому привыкли, младших же подобное и вовсе не волновало. Бывало раньше, что Кинан или Тавини всё же спрашивали Нимуэ, почему отец вдруг так посуровел к ней, но их устраивал любой ответ и вникать в ситуацию глубже они не стремились. Не было необходимости в этом и сейчас: все умы занимали смерть матушки, приезд тигерна и гостинцы.

Заглянувшая на ужин Айдан, дождавшись, когда младшие после еды разойдутся, осторожно спросила у отца, сколько времени ему понадобится, чтобы устроить матушкины похороны. Отец ответил, что займётся этим делом завтра, вернувшись после разговора с владыкой.

— Моё дело с Койлем улажено: он и его семья в поселении, — сказал он. — Думаю, когда он узнает, что изменилось в жизни нашей семьи, то ещё долго не побеспокоит нас.

Нимуэ даже не пришлось поднимать глаза, чтобы убедиться, что эти слова отец на самом деле обращает ей, а не Айдан, — это прекрасно ощущалось в нарочитой громкости и строгости. Она не стала никак отвечать, спокойно простилась со всё ещё обеспокоенной сестрой, вежливо пожелала доброй ночи отцу, расцеловала золотистые макушки младших братьев и сестёр — может, она не хотела заменять им мать, но всё ещё оставалась им сестрой, — и вместе с ними приготовилась ко сну. Вот только уснуть всё никак не получалось — Нимуэ не могла перестать прислушиваться к скрипам и шорохам, не могла разрешить себе смежить веки, боясь пропустить момент, когда отец с утра поднимется и отправится к дому тигерна. Потом она всё-таки уснула, но спала беспокойно, а окончательно проснулась раньше рассвета — и, конечно, застала как раз тот момент, который так нетерпеливо караулила. Подскочила сама, бесшумно оделась. Выждала, пока отец выйдет за дверь, быстро нацепила поверх платья вытащенный с вечера кожаный пояс с железными цепями с обеих сторон. За все годы, что она присматривала за Гвейлой, ей ни разу не пришлось воспользоваться мечом для её защиты, но она должна была показать владыке, что готова нести службу несмотря на запрет отца. Закрепив ножны с мечом на поясе слева, а справа — небольшой кинжал, который брала с собой в лес, Нимуэ наскоро умылась, прихватила заготовленную с вечера лепёшку с чуть заветрившимся сыром и пошла за отцом, держась от того на небольшом расстоянии.

Может, он ожидал такого хода с её стороны, может, она всё же чем-то себя выдала, но довольно скоро отец обернулся, посмотрел на неё и остановился. Отвернулся, разглядывая лес и небо, но с места не двинулся, явно дожидаясь, когда она его догонит. Поравнявшись с ним, Нимуэ решительно заговорила первой:

— Я иду просить у тигерна дозволения защищать Гвейлу и этим летом. Имею право.

Отец ничего на это не ответил, лишь одарил долгим взглядом — Нимуэ понадеялась, что в нём есть не только насмешка, но и признание её упрямства. Но вот отец заметил у неё на поясе меч, сначала удивлённо поднял брови, потом усмехнулся и сказал:

— Это тебе теперь тоже не понадобится. Отдашь, как вернемся домой. Начну учить Кинана владеть мечом. Давно пора.

Упоминание младшего брата больно задело Нимуэ — значит, она теперь больше не наследница меча как старший ребёнок, первый сын важнее первой, намного старшей дочери? — но решила не подавать вида и пошла дальше. Отец, помедлив, тронулся следом. А Нимуэ всё крутила в голове его слова. Конечно, она знала, что не унаследует его дом и хозяйство — ей это было и не нужно, у неё был свой дом на Острове. Но вот отдавать то, что ей было когда-то вручено, то, во что она уже вложила так много своих надежд и мечтаний, было обидно. Нимуэ сжала в кулак ту руку, что не мог видеть со своей стороны отец, и пообещала себе, что любой ценой постарается оставить себе право присматривать за Гвейлой. А потом на исходе лета, сослужив исправно и безупречно назначенную ей службу, обратится к тигерну с просьбой принять её в ряды своих воинов. Может, он разрешит ей всегда защищать Гвейлу, может, сочтёт достойной охранять его самого. Нимуэ верила, что в крови владыки ещё хранится память о судьбах достойных женщин — когда-то те выступали судьями в спорах, были старостами и воинами, даже их племя названо в честь богини, а не бога! Должно же достойным женщинам воздаваться по заслугам! В том, что она достойна, Нимуэ не сомневалась.

Глава 4.1. Gweini

4. Gweini

[служение]

Перед домом Койля Старого уже собралась небольшая очередь. В числе мужчин, коротавших ожидание в разговорах, Нимуэ приметила главу поселения, Руна, коренастого мужчину с прядями седины в волосах, отца семерых детей и кожевенника, а до этого — воина. Когда-то он ходил в походы вместе с отцом Нимуэ и славно сражался, но ушёл на покой после того, как сломал бедро и кость неправильно срослась, — теперь Рун хромал, а на поле брани недопустимо нетвёрдо стоять на ногах. А вот управлять делами поселения в отсутствие владыки трость совсем не мешает. Наверняка даже делает более представительным в глазах некоторых. Ещё полгода назад место Руна во главе поселения занимал римлянин Флавий, давний друг Койля, но ещё осенью он собрал пожитки и вместе с семьей уехал на большую землю — якобы получать внезапное наследство.

Помимо Руна, ждали приёма у владыки и другие важные для поселения люди. Второй после отца в гарнизоне воин Олвин собирался, должно быть, рассказать о том, как обстоят дела у воинов. Видные торговцы и ремесленники, среди которых белела седина свёкра Айдан, обсуждали, ждать ли повышения налогов, и на всякий случай готовились задобрить владыку кто отрезом ткани, кто мешком муки. Нимуэ была самой юной среди тех, кто ждал у большого дома на отшибе, — и единственной женщиной. Тем страннее для всех и для неё самой было то, что показавшийся на пороге дома слуга назвал её имя прежде остальных и попросил войти первой. Нимуэ сделала шаг вперёд, краем уха улавливая ворчание и шепотки за спиной, и тут же почувствовала руку отца на плече. Тот встал рядом и тоном, не терпящим возражений, сказал слуге, что вызвал Нимуэ:

— Я пойду с дочерью.

Тот на мгновение растерялся — не знал, можно ли сопроводить к владыке сразу двух просителей, но потом, должно быть, сообразил, что владыка примет нужное решение сам, и дал знак следовать за ним. Дом тигерна пах печёными яблоками и горячим сладким тестом — видимо, на завтрак подавали яблочный пирог. Удивительно было застать жилище самого авторитетного человека в регионе таким… спокойным, уютным. Беззащитным — хотя это было обманчивое ощущение, потому что везде вокруг толпились люди, знакомые и незнакомые. Незнакомцев было много как среди снующих по коридору слуг, так и среди воинов. Там были и бриганты, но какая-то часть принадлежала к совсем другому племени, представителей которых Нимуэ пока не встречала среди путешественников, проезжавших через их поселение. Это было очевидно: по форме лица, более выдающейся нижней челюсти, по складу фигуры и, конечно же, по говору, который нет-нет да звучал обрывками каких-то фраз. Вслушавшись внимательнее, Нимуэ поняла, что не понимает смысла, и это её удивило — за все годы она не слышала совсем чужого языка, за исключением латыни, на которой говорили римляне.

Нимуэ с интересом разглядывала иноплеменцев. Все они, и мужчины, и женщины, были рыжеволосы или белокуры, но этот холодный, блёклый оттенок волос отличался от привычных Нимуэ и широко распространённых среди соплеменников золотистых кос и бород. Встречались и каштановые волосы, но оттенок был светлее, чем у римлян и полукровок. Мужчины либо ходили с короткой стрижкой, либо носили волосы связанными в узел с правой стороны. Туники и брюки они носили такие же, как бриганты и некоторые римляне, а вот плащи у слуг явно не сшивали из нескольких кусков ткани, чтобы прикрыть всю фигуру, а выткали единым прямоугольным куском на станке. Судя по тому, как сидели плащи на фигурах, их надевали через голову через специальную прорезь. В край ткани была вплетена тесьма на дощечках. Брюки и воины, и слуги носили короткие, а вокруг ног были обмотаны обвязанные шнурками куски ткани, — такого Нимуэ ещё не видела. Воины держали заткнутыми в такие прямоугольники ткани кинжалы дополнительно к тем, что носили за поясом. Их тела закрывали кольчуги с длинными рукавами — соплеменники Нимуэ надевали кольчуги без рукавов, — а плечевая накидка у них отходила от спинной части кольчуги, перекидывалась через каждое плечо и крепилась спереди на застежку.

Волосы женщин либо свободно рассыпались по плечам, либо были собраны в пару конских хвостов, закреплённых за каждым ухом. Ни одной косы. Платья длиной до колена были сколоты на плечах парами брошей, руки оставались открытыми. Украшающая платье тесьма, как и у мужчин, была закреплена на дощечках. И мужчины, и женщины носили обувь из единого куска кожи, с круглым носком, на плоской подошве и без подбивок.

Несколько мужчин-иноплеменцев стояли вдоль стен в зале, куда слуга-бригант привел Нимуэ и её отца. Кенеу и Гарбониана там, на удивление, не оказалось — должно быть, сорвались в лес на охоту, и скоро станет шумно от похвальбы добычей и охотничьими навыками. Койль Старый же сидел на резном деревянном троне — ещё зимой такого в его доме не было — на ступени-возвышении у дальней стены комнаты. Он был одет в зелёный плащ-мантию с хитроумно сделанной застежкой на плече. Спереди и, как знала Нимуэ, сзади — владыка всегда носил одежды одного и того же типа — на плащ была нашита широкая полоска пурпурной ткани с узором из золотых нитей. Кромки плаща украшала разноцветная кайма. Брюки тоже были причудливо расшиты золотыми нитями, золото было и в заклёпках коротких кожаных сапог. На толстых узловатых пальцах владыки тускло блестели в редких лучах пробивающегося из окон солнца перстни, запястья обхватывали широкие браслеты с выпуклыми узорами. Неудивительно, что тут было так много стражи: такое облачение стоило целое состояние.

Поза у его величества была расслабленная, лицо — скучающее. Впрочем, оно слегка оживилось, когда Нимуэ выступила вперед и молча замерла в поклоне.

— Вот и ты, девочка.

Тигерн никогда не называл Нимуэ по имени. Всегда только так, чтобы лишний раз подчеркнуть пропасть между ними, с края которой виднелись его сапоги с золотыми пряжками и край плаща. Владыка посмотрел на отца, едва заметно опустил подбородок и тут же вернул его на прежнюю высоту.

— Гвиллим. Не ожидал увидеть тебя снова так скоро.

Отец ответил наклоном головы.

— Моя жена скончалась, владыка.

— Очень жаль. Славная была женщина. — В голосе владыки всё также звучала ровная скука, ни капли сочувствия. Да и кто бы в здравом уме ждал его. — Не застали праздник, так встретим похороны. Гвейла расстроится. — Тигерн бросил быстрый взгляд на Нимуэ.

«Расскажи ей это сама» — эти слова были опущены, но как будто прозвучали в зале. Нимуэ ощутила их холодком по коже.

Койль Старый тем временем продолжил:

— Надеюсь, дети остались в добром здравии?

— Да, владыка. И потому я прошу тебя освободить Нимуэ от службы. Она старшая дочь и не замужем, а потому сейчас как никогда нужна дома младшим братьям и сёстрам.

Тигерн молчал, глядя перед собой, мимо Нимуэ, мимо её отца. Нимуэ не нравилось это холодное молчание, хорошо показывающее, где её место, ничего не выражающий взгляд. Она сделала шаг вперёд, хотела было выступить с возражениями, но не понадобилось — владыка разомкнул губы и произнёс:

— Пусть этим летом она останется с Гвейлой. Ей нужен присмотр, — он выделил голосом слово «нужен». — А вот с зимы уже не понадобится.

Нимуэ ошеломлённо разжала кулаки, которые сама не заметила как стиснула, когда заговорил отец.

— Как не понадобится? — произнесла она быстро и тревожно. — Почему?

Ползающие по зале, как муха по обеденному столу, пустые глаза тигерна остановились на её лице.

— Беспокоится не о чем. Гвейла сама расскажет. Не буду портить ей удовольствие. — После каждой фразы следовала пауза, будто владыка ронял не предложения, а драгоценные камни: каждое следующее отпускать жальче предыдущего. Он подался вперёд, сжав руками подлокотники кресла.

— Позаботься о моей дочери, девочка. — Его голос был твёрд, размерен и величав. Койль Старый явно наслаждался своим новым званием и положением. — Ты знаешь, как она дорога мне. Глаз с неё не спускай.

— Будет исполнено. — Нимуэ снова склонила голову, торжествуя. Тигерн махнул рукой, и она вышла из залы.

Может, стоило помедлить — был ведь хороший момент, чтобы спросить владыку, сам ли он дозволил ей присматривать за Гвейлой или подсказал отец, видит ли он в ней воина или только девочку, но Нимуэ решила показать себя надёжным человеком, который не задает вопросы, а показывает свои лучшие стороны в деле, которое ей поручили. Даже если то забота о безопасности дочери тигерна в безвредном маленьком поселении, а не о самом владыке.

За дверью её уже ждали, чтобы сопроводить к подруге, да ещё сразу двое. Знакомая по прошлому сезону бригантка из Эбораука — взрослая, явно замужняя женщина лет на десять-пятнадцать старше Нимуэ, и юная чужеземка, совсем девочка, с кристально голубыми глазами и двумя хвостиками за ушами. Обе они выглядели не по возрасту Гвейле: одна слишком старая, другая слишком молодая. Может, так и было задумано: всё должно выгодно выделять дочь тигерна на своём фоне. Нимуэ и сама, наверное, была частью этой стратегии, кто бы её ни придумал. Да, она была на несколько лет старше Гвейлы и эта разница не слишком заметна — но бросается в глаза многое другое… И когда женщина из столицы и чужеземка открыли двустворчатую дверь в покои перед Нимуэ, а Гвейла, мурлыкающая какую-то песенку у окошка, обернулась на входящих — Нимуэ как будто сама увидела всё со стороны.

В нарядной домашней одежде, а не в дорожном платье и плаще, скрывающем фигуру, Гвейла сияла своей красотой. Она как будто вся источала сладость — на вид, на запах, на слух, даже если ещё ничего не успела сказать. Казалось, укуси её посильнее, как яблоко, или оцарапай — и выступят янтарные капли мёда, а не кровь. Она была стройнее Нимуэ, ниже её, круглее лицом. Если Нимуэ твёрдо стояла на ногах, как мужчина, то Гвейла казалась такой лёгкой и воздушной, что можно было бояться, не унесёт ли её ветерок. Кожа у подруги была светлая, гладкая, без единого пятнышка — глядя на эту белизну, Нимуэ чуть было не потянулась пальцами к тонким линиям шрамов на своей щеке. Её собственные волосы легко выгорали на солнце, и в одной пряди попадались и светлые, и более тёмные участки, из-за чего копна волос как будто шла рябью. Косы Гвейлы золотились ровным мягким цветом по всей длине.

Несовершенство перед лицом совершенства.

Триумф последнего.

— Нимуэ, дорогая! Как я рада тебя видеть. — В нежном и мелодичном голосе Гвейлы звучала чистосердечная радость и живость, не то что у её отца.

Дочь тигерна вытянула руки, звякнув браслетами на тонких запястьях, и Нимуэ с неохотой шагнула к ней. Дала заключить себя в объятия и быстро отстранилась. Коротко отозвалась:

— И я рада.

— Ты как всегда малословна, — ласково укорила её подруга. — За это я тебя и люблю. Сорок ко мне всегда слетается предостаточно.

Бригантка и девочка с диковинной внешностью встали за спиной Нимуэ по обе стороны от двери. Нимуэ проводила их движение взглядом.

— Они так и останутся здесь?

— Да. Афанен теперь моя служанка, — ответила Гвейла («А раньше была ключницей, кажется», — отметила про себя Нимуэ. Становилось всё интереснее.). — А эта девочка — это мой… мой подарок, представляешь? Она из племени с большой земли… — Подруга наморщила носик. — Но я совсем забыла, как они называются!

Нимуэ вопросительно покосилась на маленькую чужеземку.

— Ах, у неё можешь не спрашивать, — отмахнулась Гвейла. — Она не говорит ни слова на нашем языке! Всё, что я про неё знаю, имя — Идберга. Миленькая, правда? И такая необычная!

Девочка, от нечего делать раскачивающаяся вперёд-назад, встрепенулась, услышав своё имя, переступила с пятки на носок, готовясь шагнуть вперёд. Но и Афанен, и Гвейла замотали головами, и чужеземка прислонилась обратно к стене, вытянув руки вдоль тела. Её чистые льдистые глаза смотрели на мир с детским любопытством и толикой недоумения.

— Незавидная у них обеих судьба, — заметила Нимуэ. — Отец подарил тебе маленькую служанку? Где же он её нашёл, не в Эборауке же?

— Нет, не он! — Гвейла подскочила на месте и заулыбалась ещё шире, заглядывая в лицо Нимуэ блестящими от едва сдерживаемой радости глазами. — Не он, не он! Ах, Нимуэ, знала бы ты!..

— Что?

Гвейла подхватила с кровати сплетённый чьим-то ловкими руками свежий цветочный венок и закружила с ним вокруг подруги.

— Скоро я выхожу заму-у-у-уж! — счастливо пропела она и, остановившись за спиной Нимуэ, надела ей на голову венок. С неожиданной силой повернула подругу за плечи и приблизило своё лицо к её. — Замуж, представляешь? Вот это радость!

Замуж. Теперь стало понятно, почему так много новых людей в доме, почему девку-служанку сменила чья-то жена. Да, действительно, это можно было предполагать. Но свадьба и замужество были настолько не в планах самой Нимуэ на ближайшую вечность, что она бы и не подумала о них в отношении кого бы то ни было другого.

— Вот как? Поздравляю. И кто же этот счастливец?

— Его зовут Гуртеирн, он из корновиев. Корновии, как и мы, теперь живут своим племенем после ухода римлян, их земли зовутся Теирнллваг. А мой жених — их правитель, представляешь?

Нимуэ вскинула брови. Так вот о чём говорил владыка, вот почему Гвейле не понадобится сопровождение с зимы и дальше — она больше не приедет в поселение. И в Эборауке её не будет. Сердце Нимуэ дрогнуло — может, она не слишком обрадовалась возвращению Гвейлы в этот раз (слишком потеряна была после смерти матушки и сердита из-за отсутствия отца), может, не слишком хорошо умела выражать свою привязанность, но Гвейла была ей дорога. А потом сердце сжалось ещё раз, когда Нимуэ поняла, что с отъездом подруги теряет и возможность предложить себя в её постоянные защитники. Ведь теперь обеспечивать безопасность Гвейлы будет не отец Гвейлы, а её будущий муж — и вряд ли ему будет дело до какой-то девчонки из поселения…

Нимуэ вздрогнула, когда Гвейла коснулась её волос. Похоже, она слишком глубоко ушла в свои мысли.

— Прости. — Она попыталась улыбнуться пересохшими губами, но те не послушались. — Неожиданная новость. Но я рада за тебя. — Нимуэ неловко погладила Гвейлу по плечам. — Более достойного супруга для тебя и не пожелаешь, — прибавила она искренне.

Гвейла просияла.

— Такая радость, правда? Очень жаль, конечно, что я буду вынуждена уехать в другие края и больше не видеть ни матушку с отцом, ни тебя…

У Нимуэ наконец получилось улыбнуться. Ей было приятно, что подруга будет скучать по ней. Она несмело признавалась — пока только себе, — что тоже будет скучать. Но заговаривать об этом не решалась — ещё не хватало, чтобы невеста расчувствовалась и утонула в слезах.

— А как же твои братья? — подколола она.

— Ох, вот уж за кого я точно не беспокоюсь! — притворно насупилась Гвейла. — Была бы даже рада не видеть их как можно дольше. Старше меня, один из них и вовсе женат и скоро станет отцом — ты же видела? — а оба всё ещё ведут себя как мальчишки!

Тут Нимуэ была с ней согласна. Стоило отдать должное Гвейле — несмотря на свою добросердечность и легкомыслие, она зачастую вела себя более серьёзно и осмысленно, чем её братья. Она явно знала, какой ей нужно быть в чужих глазах — милой, обаятельной, радушной, наивной. Затейливым украшением, которым можно похвастаться перед другими и за владение которым прибавлялась возможность претендовать на чужие земли не напрямую, так через детей.

Судьба Кенеу и Гарбониана была предрешена — старший станет наследником большинства земель отца, второй получит в управление какую-нибудь малую часть, — а до того момента они могли жить и вести себя как угодно. Живы-здоровы — и ладно. Дочери тигерна же предстояло стать женой кого-то за пределами Эбораука — и в том она с малых лет должна была соревноваться с дочерьми и племянницами племенной знати по всей стране. Нимуэ впервые за всё то время, что знала Гвейлу, призадумалась, знала ли подругу на самом деле — или и перед ней та играла требуемую роль. Но Гвейла солнечно улыбнулась, и Нимуэ отогнала от себя сомнения.

Подруга нетерпеливо приплясывала на месте, кидала на неё красноречивые взгляды, и Нимуэ поняла, что Гвейле ужасно хочется, чтобы её обо всём расспросили. Она решила поддаться бессловным уговорам:

— Вы уже обручились, или он пока только послал гонцов?

— Обручились! Он уже приезжал в Эбораук, и они с отцом обо всём договорились. Поэтому наш приезд так и задержался — сначала они долго обсуждали помолвку, все эти нудные дела управления народом и землями, потом готовили церемонию… Долго спорили, как всё делать — по старой вере или по римской…

— Твой жених старой веры? — полюбопытствовала Нимуэ. Она знала, что Гвейла следом за отцом и братьями придерживалась римской веры — не слишком рьяно, скорее по долгу рождения. Было интересно узнать, как с этим обстоят дела в других племенах. — Неужели в нём нет римской крови?

— Мне кажется, он не может решиться, какую веру исповедовать, — хихикнула Гвейла. — По крайней мере, он настоял, чтобы помолвка пришлась на летнее солнцестояние и прошла по обычаям старой веры. И это было так красиво! У нас были венки на головах, у меня — букет руты, и наши руки обвязали таким гладким и нежным шёлковым шнуром… — Гвейла умиленно возвела глаза к потолку, будто всё ещё была на церемонии руковручения. Потом встрепенулась. — Кто знает, как будет проходить сама свадьба, это уже решалось между ним и отцом. Мне главное, чтобы был праздник, и новое платье, и большой пир!

— А когда же будет свадьба? Отчего же было и её не провести в летнее солнцестояние?

— Я не особо вникала, — задумчиво отозвалась Гвейла, морща лоб, — но, кажется, после ухода римлян корновии несколько разобщились. Отец моего Гуртеирна был назначен главой племени римлянами, как и многие до него, но с потерей покровителей как будто потерял и признание сородичей. Потом случилось что-то неприятное, и он умер — кажется, в этом как-то замешан названый брат Гуртеирна, — и теперь на землях корновиев неспокойно… Гуртеирн побоялся привозить меня туда, так что я поехала вместе со всеми сюда на лето. — Дойдя до простой и понятной части своего рассказа, Гвейла с облегчением заулыбалась. — Но едва ли мы пробудем в разлуке слишком долго, и если не осень, то новый год я точно встречу женой тигерна!

Она захлопала в ладоши и от радости снова обняла Нимуэ, задумавшуюся над её туманным рассказом. Вспомнив о чём-то ещё, подруга хитро взглянула на Нимуэ и, спрятав руки за спину, рассмеялась. Нимуэ, отвлёкшись от мыслей о том, что же происходит сейчас у корновиев, удивленно подняла бровь.

— А ты ведь ничего и не заметила, когда вошла, правда? — Ещё один лукавый взгляд.

— А что я должна была заметить? Вы ведь ещё не…

«Всходили на общее ложе, чтобы ты как-то изменилась», — хотела закончить Нимуэ, но Гвейла, покраснев, оборвала её на полуслове:

— Кольцо, глупенькая! — и протянула вперёд правую руку. На ней было одно-единственное украшение, в то время как на левой — Нимуэ кинула быстрый взгляд — сидело несколько перстней.

Ободок обручального кольца был из жёлтого металла с каким-то розоватым оттенком. В такую же тонкую рамку был оправлен прозрачный кроваво-красный камень. Дав подруге посмотреть, Гвейла поднесла руку с кольцом к своим глазам и залюбовалась сама.

— Красивое, правда? Хотя ты, конечно, никогда не обращаешь внимание на все эти безделушки, — пожурила она подругу.

Нимуэ пожала плечами. Её больше интересовали железо и сталь, может быть, ещё бронза, как на ножнах, а не такая бессмысленная роскошь. Гвейла же была из другого теста и другой семьи. Каждому своё? Вместо раздумий об этом Нимуэ решила задать оставшийся из мучивших её вопросов:

— Так значит, новые лица в свите и страже — это люди твоего жениха? Никогда не видела таких. Что это за народ?

— Говорю же, не знаю. Вроде с большой земли. Хорошие воины, вот их и взяли к тигерну.

— Неужели лучше наших? — спросила Нимуэ, стараясь звучать спокойно. Внутри же угольками вспыхнули обида и азарт.

— Милая, ты же знаешь, я совсем в этом не разбираюсь. — Гвейла скорчила жалобную рожицу. — Помучай такими вопросами Кенеу с Гарбом или своего отца. У них-то точно найдется ответ.

Нимуэ вынуждена была согласиться. Правда, общаться с сыновьями владыки по собственной воле не было ни малейшего желания. Да и отец был всё ещё сердит. Может, в любой другой год она бы и рада была подзадорить Кенеу на новую битву на мечах, может, попробовала бы помириться с отцом, но сейчас следовало хорошо показать себя рядом с Гвейлой. Тогда, она надеялась, Койль отметит её старательность и разрешит служить себе в качестве воина. А ещё в мыслях медленно складывался запасной план — не попросить ли Гвейлу, чтоб замолвила словечко перед будущим мужем? Как было бы прекрасно, если бы тот разрешил жене взять в стражу девушку, с которой она росла и которая уже заботилась о её невредимости! Но просить прямо сейчас, когда Нимуэ только узнала о помолвке, было слишком навязчиво — Гвейла могла и обидеться, что подруга ставит себя выше её в такой важный для девичьего сердца момент. Следовало выждать.

— Что это мы всё обо мне да обо мне? — Гвейле то ли наскучило болтать о себе, в чем Нимуэ несколько сомневалась — с заключенной-то помолвкой! — то ли она на самом деле многого не знала о предстоящем замужестве и потому переключилась на подругу. — Расскажи, как дела в поселении, что нового. Как праздник честь летнего солнцестояния? Как твои братишки и сестрёнки, как матушка? Как идут дела у Бренны?

Семья тигерна всегда привозила в поселение своего знахаря — теперь же у них при себе, вероятно, была и повитуха на всякий случай, — но Гвейла обожала знакомиться с обычными людьми и знала в лицо всех жителей поселения. Бренна же легко располагала к себе по-матерински заботливым отношением, мудростью и знанием всевозможных легенд и поверий. Нимуэ решила обходить тему домашних до конца — не хотела, чтобы подруга принялась её жалеть. Потому начала рассказывать про то, что Бренну, как всегда, легче встретить в лесу, чем в своём доме, но никто из тех, кто приходит за снадобьем от болезни, не осмеливается жаловаться или ворчать. У каждого свои причуды.

Гвейла рассмеялась.

— Милая Бренна! Обязательно навестим её, когда пойдём в поселение. Очень хочу заодно посмотреть, какие сейчас есть ткани. Что ещё?

Нимуэ особо не интересовалась слухами, потому просто сказала, что летнее солнцестояние прошло без происшествий — потому что толком сама не знала, как там всё было на самом деле, а потом стало не до того, чтобы интересоваться. Катили колесо с горы (хотя этого она не видела), прыгали через костёр (тут она точно не соврала), пили ягодные настойки и медовуху, кто-нибудь из парней и девушек точно обручился (так было каждый год). Несколько римских семей уехали и их дома стояли опустевшими — Рун ещё решал этот вопрос, но, скорее всего, в них переселят семьи гэлов, которые приходили в поселения бригантов со своих земель и набивались двумя-тремя семьями в один дом. Что ещё? Ждали хороший урожай, в Озере в любую сеть набивалось вдоволь рыбы, торговец Кадог где-то раздобыл редкие специи и теперь торгует ими…

На этом Гвейла едва подавила зевок, и Нимуэ осеклась. Она никогда не умела рассказывать в красках и знала это. Гвейла тоже — и потому наверняка просто ожидала услышать в ответ отговорку, что всё хорошо, а самое интересное думала потом услышать и увидеть в городе. Нимуэ положила руку на ножны.

— Что ж, ты явно заскучала. Пойдём в поселение?

Гвейла в нетерпении захлопала в ладоши и бросилась к одному из сундуков.

— Подожди, я только выберу подходящую накидку!

Глава 4.2. Gweini

Вечером Нимуэ возвращалась домой порядком измотанная. Она шла и вяло дивилась тому, как легко могут утомить не занятия с мечом, бег или борьба, а всего лишь ходьба по городу и льющаяся со всех сторон болтовня. Голова гудела, словно улей, а перед глазами сияла улыбка Гвейлы. За день они побывали везде: заглянули в каждый дом, обошли весь рынок, посмотрели на работу в каждой мастерской. Служанка Афанен и девочка-чужеземка, о которой Нимуэ так ничего нового и не узнала, несли полные корзины с выпечкой, фруктами, сладостями, свёртками ткани и кучей разных мелочей: пуговиц, пряжек, брошек, амулетов, пучков трав. Самым забавным было то, что Гвейла не потратила на все это ни монеты — отец никогда не давал ей деньги. Афанен просто вручала торговцам маленькую книжечку в кожаной обложке, куда те записывали угольной палочкой стоимость покупок и знак своей лавки. На следующий день, как знала Нимуэ, особый слуга отправлялся из дома тигерна с воином в качестве охраны и мешочком монет и раздавал долги.

К счастью, всё внимание селян было полностью отдано Гвейле. Нимуэ на её фоне никто не замечал и потому не задавал вопросов, так что ей удалось держать подругу в неведении о смерти матери. Только Бренна бросила обеспокоенный вопросительный взгляд, и Нимуэ покачала головой в знак того, что пока и сама не знает, что решил с похоронами отец.

О том, что дочь тигерна обручена, тоже пока не пошли слухи — но это было делом времени. Гвейла не решилась откровенничать с каждой встречной женщиной, но похвалилась кольцом сначала на рынке старому мастеру Элиену — златокузнецов в поселении не водилось, но Элиен когда-то учился у мастера в Эборауке, а в поселение приехал на свадьбу к другу, да потом и сам там осел, — а потом Бренне, которую они нашли в ткацкой землянке — одной из ткачих сделалось дурно. И если Элиен ещё мог промолчать из немногословности, то окружавшие Гвейлу в землянке женщины — вряд ли. По дороге домой Нимуэ размышляла, велел ли ей владыка не спускать глаз с Гвейлы только потому, что та теперь залог другому правителю — или же есть ещё какие-то другие причины, о которых ей пока было неизвестно. В доме на отшибе она не услышала ни слова о какой-либо напасти, но возросшее количество стражи и новые воины-чужеземцы наводили на мысль, что за пределами поселения, возможно, не всё так спокойно, каким ощущалось в его стенах. И Нимуэ в равной степени хотелось, и чтобы пребывание Гвейлы в поселении прошло спокойно — ведь больше она вряд ли здесь появится, почему бы не сохранить в памяти приятные и мирные картины? — и чтобы случилась какая-нибудь заварушка, чтобы она сама могла показать себя надёжной и преданной защитницей, что придало бы ей веса при последующей просьбе.

Нимуэ всё ещё обижалась на отца — и особенно за приказ отдать меч Кинану, — но таила в сердце надежду, что если покажет себя с хорошей стороны, то отец отзовёт своё решение. Да и больше узнать подробности ей было не у кого. Она попыталась — пока Гвейла переодевалась к выходу в поселение, нашла в доме тигерна некоторых знакомых воинов из гарнизона отца, но их радушие тут же улетучилось, стоило ей после приветствия, обмена любезностями и принятия соболезнований насчёт матушки задать вопрос. Как оказалось, отец уже рассказал им о своём решении оставить на старшую дочь хозяйство и младших детей, и теперь каждый воин считал своим долгом убедить Нимуэ, что отец прав, а ей и вправду стоит забыть о своих трогательных, но слишком детских мечтаниях. Отец вернулся позже неё, и Нимуэ пришлось подкараулить его снаружи, чтобы не задавать при детях вопросы о возможных опасностях за пределами поселения. Отец попытался отмолчаться, но Нимуэ напомнила ему, что выполняет волю тигерна, присматривая за Гвейлой, и должна знать про любые внешние проблемы, если они могут быть связаны с безопасностью дочери тигерна.

Отец хоть и сморщился, будто ему набили полный рот клюквой, но нехотя рассказал, что после ухода римлян не все племена занялись обустройством своих земель и налаживанием мирных отношений с соседями. Нашлись и те, кто жаждал захватить как можно больше чужих земель. Сейчас зарождающиеся объединения племён страдали от набегов северных племен — пехвиров и гэлов. Не всем хватало собственных сил, чтобы одновременно вести внутренние дела и отбиваться от внешних атак. Будущий муж Гвейлы, Гуртеирн, решил обезопасить свой народ двумя способами: заручившись поддержкой крупного Эбораука через брачный союз и пригласив наёмников из других племен. Раньше те были мореплавателями, которые грабили судна, плавающие между островом и большой землей. Но после ухода римлян морская торговля ослабла, и чужеземцы высадились на сушу искать новый способ пропитания. Чуть погодя за ними потянулись с большой земли и их семьи, женщины и дети. Тех, кого Нимуэ видела в доме тигерна, отец назвал саксами — Так их стали называть воины в честь больших острых ножей с горбатой ломаной спинкой и рукоятями в виде птиц, которыми те очень гордились. Нимуэ упомянутых ножей у чужеземцев пока не видела — возможно, в мирных домах такое оружие не дозволялось.

«Умный и дальновидный», — подумала Нимуэ про жениха Гвейлы, и эти его черты перевесили стать, пригожесть и мягкую улыбку, о которых в первую очередь соловьём разливалась подруга в течение дня. Что ж, такому человеку Нимуэ могла доверить подругу — хотя, конечно, всё ещё немного сомневалась. Но разрешить эти сомнения могли бы только личное знакомство и пара бесед, на что в её положении местечковой девочки-стражницы рассчитывать точно не приходилось. Повезёт ещё, если правда удастся умолить Гвейлу взять её с собой в Теирнллваг и обратиться к властителю корновиев с просьбой принять её под своды его дома.

По словам отца, было ещё несколько мелких проблем — например, вотадинов стали часто видеть на границах Эбораука. Они не разоряли дома или пашни, просто с гиканьем проносились по дорогам. Навешенные на седельные луки черепа наводили страх на простых жителей. Поговаривали, что в числе воинов видели самого вождя вотадинов Кунеду. Отец этим слухам не верил и говорил, что люди просто перепугались и напридумывали лишнего.

«Кунеда, конечно, ещё молод да горяч, но в том-то и дело. Слышал, что он вроде как решил заняться мирными гэлами, что бежали в наши земли от воинственных соплеменников, — говорил отец. — Он сейчас с головой в этой затее, ему не до мальчишеских забав. Уж очень хочет среди других тигернов, что постарше и поопытнее, выделиться. Может, его люди просто ищут гэлов в наших краях».

Нимуэ не знала, как там на самом деле обстоят дела, — как и отец, впрочем, — и спорить не стала. Отметила про себя угрозу со стороны пехвиров и гэлов — никогда, правда, не видела первых, но решила держать ухо востро. На всякий случай, хотя даже с приездом Койля Старого мир в поселении не нарушился. Раз уж никуда не отослали скромный гарнизон или не добавили в него людей, значит, все беды разворачивались где-то далеко на границах. Оставалось загадкой, правда, как вотадины для проникновения на их земли находили прорехи на границах, где сейчас должно быть людно… Но над этим и так наверняка ломали головы люди поумнее неё, а значит, то не её забота.

Если бы только тогда она знала, как ошибается.

***

Похороны матушки назначили скоро, на третий день с приезда семьи тигерна. Матушка, как и все в семье Нимуэ, была старой веры, и для похорон по обрядам предков нужно было только предупредить старосту, узнать у знахарки насчёт свободной ночи, чтобы подготовить умершую к погребению, да собрать людей на поминальный пир.

Отец обмолвился, что после ухода Нимуэ он обсудил похороны с тигерном и владыка выразил желание побывать на поминках. Нимуэ вздохнула. Она искренне надеялась, что тигерн сохранит своё безучастное отношение, но с возвращением в поселение ему отходила главная роль во всех крупных событиях в жизни подданных. Похороны жены главы гарнизона к таковым, несомненно, относились. Значит, и Гвейле наверняка сообщили, как только она вернулась в дом. Она бы всё равно узнала, рано или поздно — вернее, рано, — но Нимуэ бы предпочла, чтобы это произошло в сам день похорон. Терпеть же теперь жалостливые взгляды подруги казалось невыносимым. Нимуэ чувствовала раздражение при мысли об этом — и ещё больше злилась на себя. Почему она не смогла найти силы сказать обо всём сама? Казалось бы, всего делов было разлепить губы и сказать: «Гвейла, моя мать недавно умерла», а потом чуть позже сообщить о похоронах, когда они будут назначены. Но нет, она этого не сделала. Точно ли дело было в жалости? Или же ей не хватало… чего? Храбрости признаться, что ей всё ещё больно и печально? Осознание не радовало.

Следующим утром после разговора о саксах и вотадинах Нимуэ шла к дому тигерна с тяжёлым сердцем. Сначала она долго и медленно переставляла ноги, позволяла себе отвлекаться на что угодно — на оклик, который звал кого-то другого, на лай собак, мелькнувшую в воздухе легкокрылую стрекозу, — но затем обругала себя за малодушие и ускорилась. Нельзя было показать себя нерадивой стражницей. Перед двустворчатыми дверьми в покои Гвейлы и стражниками по обеим сторонам от них Нимуэ замерла. Набрала в грудь воздуха, сжала ладонь на перекрестьи меча, чтобы приободрить себя, и тут же расслабила её под пристальными взглядами воинов. Опустила руку вдоль туловища. Вошла в покои подруги.

На удивление, всё прошло куда спокойнее, чем она ожидала. Гвейла не разрыдалась, не стала заламывать руки, причитая. Просто обняла подругу и сказала пару простых слов поддержки. Расспросила о подготовке к похоронам — что предстоит сделать, не нужна ли помощь, и Нимуэ к своему стыду осознала, что понятия не имеет, как всё будет. Это были не первые похороны в её жизни, но первые в её семье спустя много лет. Когда хоронили чужого, пусть даже соседа, все хлопоты приходились на его семью. Какие именно — Нимуэ раньше никогда не задумывалась.

Вчера после ужина отец сказал, что утром вместе с Алуном и несколькими мужчинами уйдет на кладбище к храму копать яму и расчищать место под погребальный пир. Бренна должна была прийти вечером омыть тело матушки и подготовить к похоронам. Айдан и Хашна собирались всю ночь готовить еду на пир. Помочь им наверняка вызовутся ещё несколько женщин, среди них будут свекровь и невестка Айдан и дочь Хашны. Что именно будут готовить, сколько времени уйдет, Нимуэ не знала. Вся ответственность в этом деле как на более опытную легла на Хашну, но та ни словом, ни взглядом не показала Нимуэ, что нуждается в чём-то с её стороны.

Дело было в том, что её никто не освобождал от хлопот с Гвейлой, хотя она и сообщила владыке о кончине матери в первый же день. Хашна отнеслась к этому просто, Айдан же была очень недовольна. «В такой важный для семьи момент старшей дочери не будет со всеми!» — ворчала она, выставляя на стол завтрак младшим братьям и сёстрам и даже не глядя на старшую. После первого ужина в день возвращения отца Айдан решила остаться ночевать в отчем доме. Нимуэ же, собиравшаяся в дом тигерна, быстро перехватывала еду по дороге на стол и слушала сестру, жуя и не зная, что сказать в ответ. Их только наладившиеся отношения снова начали портиться, и она кусала губы в расстройстве. Об этом сейчас говорить Гвейле Нимуэ не стала.

Возможно, подруга поняла всё сама — опять же, иногда она была серьёзнее и старше своих лет и своих братьев. Не прошло и часа с того момента, как Нимуэ рассказала про матушку, а Гвейла уже начала собираться. Нимуэ решила, что день пойдёт как обычно, и привычно положила руку на рукоять меча.

— Куда пойдём? — деловито спросила она.

— К тебе домой, конечно, — отозвалась Гвейла.

— Что?

— Это невозможно! — встряла в разговор Афанен, обеспокоенно заглядывая в лицо Гвейле. — Дочери владыки не пристало проводить свободное время… так — заботясь о похоронных обрядах в простой семье!

— Не в простой, а в семье моей близкой подруги и дочери главы стражи, — отрезала Гвейла, путая гарнизон при поселении со стражей в доме, и осторожно улыбнулась Нимуэ. — Я знаю о похоронах не больше твоего. А надо бы! Ведь я стану женой владыки Теирнллвага! Что, если кто-то из родственников или близких друзей моего мужа скончается, а я не буду знать, как отдать ему последние почести? Сама судьба предлагает мне возможность научиться.

— Но у корновиев могут быть совсем другие обряды… — неуверенно пробормотала Афанен, но Гвейла отмахнулась.

— Неважно! Будет лучше, если я поступлю хоть так, как принято на моей родине, чем совсем ничего не сделаю.

Волей Гвейлы Нимуэ возвратилась домой раньше, чем рассчитывала, и сразу попала под удивлённые взгляды Айдан и Хашны. А когда те увидели на пороге своего дома дочь тигерна, то и вовсе окаменели от неожиданности.

— Мы с Нимуэ будем помогать готовиться к похоронам, — твёрдо заявила Гвейла. — Нет-нет, и не думайте меня отговаривать. Если вам так будет легче, то думайте, что я учусь перед предстоящим замужеством. Хозяйка должна всё знать о доме и семье. Не только счастливое, но и горькое.

Едва ли кто осмелился возражать столь решительно настроенной дочери тигерна. Да и имело бы то смысл? Упрямицу едва ли можно было переспорить. Так благодаря доброте и уму Гвейлы Нимуэ получила возможность подготовиться к прощению с матерью.

Теперь, когда Нимуэ была здесь, Хашна с готовностью поделилась, что предстояло сделать. На женщинах было наведение порядка в доме, подготовка одежды для умершей, украшение дома, кладбища и поля для пиршества цветами. Также нужно было напечь как можно больше лепёшек, чтобы хватило на всё поселение, а вечером — помочь Бренне омыть тело и провести нужные обряды. Ночь следовало провести без сна у тела покойной, прощаясь, плача и поминая только лучшее о ней, а на утро перенести еду на поле для пиршества.

Мужчины же брали на себя не только выкапывание ямы для захоронения и расчистку поля для пира, о чём Нимуэ уже знала от отца. Им предстояло забить и освежевать скот, который потом будут на пиру жарить на вертелах, вытащить из погреба бочки с брагготом и медовухой. На них же был вынос тела утром.

Теперь ход похорон перестал быть для Нимуэ загадкой и начал казаться простым, понятным и, как бы странно это ни звучало, имеющим смысл. Наверное, смысл всему придавали усилия множества людей, которые знали матушку, а теперь провожали её в последний путь. Выбирали ей самую красивую одежду — и простое платье с косынкой как будто начинали светиться изнутри. Заводили тесто и пекли одну лепёшку за другой — и те казались самыми сытными, вкусными и румяными в жизни. Цветы перестали быть просто разноцветными пучками травы с сильным запахом и каждый теперь как будто затыкал собой какую-то невидимую прореху — в доме и вокруг него, в стойлах и на плетнях, на кладбище, на расчищенном от сорняков поле перед кладбище, где должен был проходить пир… Сколько же этих пустот было рядом всё это время?

Нимуэ редко болела и привыкла смотреть на Бренну как на подругу, а не на знахарку. Даже когда та лечила её мать: под несдающимся натиском болезни Нимуэ всё меньше верила в искусство врачевать. Теперь же, под тихий плеск воды (Нимуэ не могла смотреть на тело матери, пока Бренна омывала его) и заунывные песни вполголоса, эта вера возвращалась в неё. В воздухе пахло травами, которыми Бренна натирала холодную кожу, твёрдые мышцы и блёклые волосы матушки, а Нимуэ казалось, что то чудо, которое должно было свершиться раньше и спасти жизнь, почему-то происходит сейчас. И оно всё равно заливает светом и радостью всё вокруг, хотя, казалось бы, уже поздно и как будто нет смысла.

Смысл у жизни есть и после смерти.

Ночью к телу матушки пришли не только Айдан и её родственницы со стороны мужа, Хашна и Гвейла, но и другие женщины из поселения. Нимуэ знала их раньше в лицо, но не представляла, что мать может быть значимой в чьих-то глазах за пределами дома. Лишь когда под мерный ход игл в руках женщин, принесших с собой шитье, полились слова печали, благодарности, сочувствия её матери, зазвучали истории, о существовании которых Нимуэ и не догадывалась, она поняла, что матушка не была одинока. Даже вне дома у неё было столько неравнодушных людей… Столько людей подтверждали, что она была жива и что её смерть для них не пустой звук, а повод скорбеть, лить слёзы, сочувственно улыбаться родным.

Нимуэ думала, что день и ночь перед похоронами будут тянуться и тянуться без конца, а они пролетели в мгновение ока. Словно с возвращения домой от тигерна Нимуэ просто моргнула — и уже оказалась на кладбище, в моменте, когда отец в одиночку взял тело матушки на руки и спустился с ним в глубокую яму, которую потом завалили землей. Моргнула ещё раз — и она уже сидела на траве на пиршественном поле, с одной стороны от неё Айдан, с другой — Гвейла, а по рукам ходили кубки с брагготом и лепёшки. А она сидела и благодарила богов, что отец решил похоронить тело, а не сжечь, хотя и так порой поступали с умершими, и что по полю гуляет дым костров с привычным запахом жареной говядины и баранины. Будь то запах плоти её матери, её бы тошнило без остановки.

Сейчас Нимуэ понимала, что время обмануло её чувства ещё и потмоу, что приходилось делать много дел, а ещё тратить силы и внимание на Гвейлу, за которой по-прежнему нужен был присмотр. У Гвейлы не было никакого опыта в хозяйстве, и она помогала скорее настроем и душевным участием, а не руками. Свой вклад внесли и кружащие голову чувства — облегчение, признательность, благодарность, тянущая сердце печаль. За весь день Нимуэ так и не смогла расплакаться. Не потому, что ей не было грустно или одиноко — просто не могла плакать перед толпой. Слёзы комом стояли в горле и душили, из-за чего её голос, когда она отвечала на чьи-то соболезнования, звучал совсем чуждо.

Гвейла была непривычно тихой и сосредоточенной. Она молчала и во время прощания, пока добрые слова о матушке говорил сначала всё ещё равнодушный, но уже торжественный владыка, потом глава поселения Рун, потом отец, потом соседи. Молчала, когда все устроились на солнцепёке и стали распивать браггот и есть мясо быков и овец с пылу с жару, когда отец лично поднёс Гвейле истекающий соком кусок мяса и кубок, который точно подсунул кто-то из слуг тигерна — у них в доме или у соседей таких не водилось. Слёзы всё время стояли в глазах подруги, из-за чего те казались больше и прозрачнее, а взгляд — затуманенным и словно бы витающим где-то далеко отсюда. Нимуэ опять не знала, что сказать. Просто тенью сидела у плеча Гвейлы и разделяла её молчание.

Лишь когда стемнело и тени от костров загуляли по полю, Гвейла сказала:

— Твоя мать была достойной женщиной. Ты будешь такой же.

И всё, что Нимуэ смогла в ответ — лишь с признательностью сжать белую руку Гвейлы в своей.

Глава 5. Сynhaeaf

5. Сynhaeaf

[урожай]

После похорон потянулась череда на удивление обычных дней. Словно бы ничего не произошло: словно не было ни ночи у тела покойной матушки, ни украшенного цветами поля, где жарились на вертелах быки и бараны, словно всё поселение не собиралось в одном месте в едином порыве отпустить и проститься. Но была могила матушки — небольшой земляной холм рядом с могилами бабушек и дедушек. Чтобы отличать эту могилу от других, отец пересадил сюда из леса деревце, тонкую и маленькую, но уже очень раскидистую осинку, а Нимуэ и Айдан с младшими детьми украсили её ствол и ветви лентами. Те соседи, что придерживались римской веры, неодобрительно косились на деревце — по их вере это дерево якобы единственное из всех на свете пожалело предателя их бога и разрешило повеситься на своих ветвях, когда того доняла вина. «Дурной выбор для покойницы», — качали головой верующие соседи, но Нимуэ была с ними не согласна. Ей казалось, что если бы матушка была деревом и перед ней оказался бы всеми проклятый несчастный, которому больше нигде в мире нет ни жизни, ни убежища, то матушка бы тоже отнеслась к нему с жалостью и позволила обрести покой.

Позже рядом с деревцем на холмике появился памятник — небольшой камень, на которой умелый ремесленник по просьбе аккуратно, тонко выбил знак, который мать с рождения считала своим, — птицу. У каждого в поселении был такой знак — кто носил связанный с ним амулет, например, засушенный колос или орех в скорлупе, кто вышивал на одежде, кто заказывал чеканку на металле у кузница или гравировку на глине у гончара. На могильных камнях под этим знаком обычно рисовали ещё один — символ отца похороненного, чтобы не потерять нужную могилу среди других со схожим знаком. Матушкиного отца звали Эйрвин, и его знаком были три перекрещенные линии — символ снега. Всегда, приходя навестить матушку, Нимуэ в первую очередь касалась на камне птичьих крыльев, а затем снежинки в знак приветствия. Она часто заглядывала на кладбище в начале дня, по дороге на службу в дом владыки, и несколько мгновений проводила в тишине перед могилой. Нимуэ казалось, что необязательно говорить что-то вслух: даже если матушка сейчас далеко, не обязательно кричать, чтобы она услышала. Как и раньше, она наверняка и так хорошо знает, что у дочери на сердце.

Иногда Нимуэ оказывалась у могилы матери дважды за день — такое случалось, когда Гвейла сама звала сходить на кладбище. В первый раз Нимуэ удивилась — все родственники Гвейлы со стороны отца были похоронены в Эборауке, и дочь тигерна никогда раньше не заглядывала на кладбище, особенно на ту его часть, что занимали похороненные по старой вере. Когда Гвейла подошла к могиле матушки, Нимуэ удивилась ещё больше. Матушка никогда не была как-то по-особенному близка с Гвейлой, но, может, и её не оставила равнодушной сердечность, которую матушка одинаково проявляла ко всем за пределами семьи — так что в первый приход на кладбище с Гвейлой после похорон Нимуэ не придала особого значения. Но когда и в следующий раз Гвейла повернула на кладбище, а потом остановилась у могилы матушки, гладя ленты на осине, Нимуэ не удержалась от вопроса.

— Просто хочу выразить почтение, — ровно ответила Гвейла и отвечала так каждый следующий раз, когда Нимуэ спрашивала, но в глазах её словно пробегала какая-то едва уловимая тень. Так бывало, когда человек что-то скрывал в глубине души и очень старался, чтобы это тайное не показалось наружу.

Каждый новый день казался похожим на предыдущий — мирный, тихий, солнечный, и в их не меняющейся череде Гвейла очень скоро заскучала. Летнее солнцестояние отпраздновали без её участия, а день свадьбы с Гуртеирном отец до сих пор не назначил. Гвейла без устали засыпала вопросами свою мать, та передавала их Койлю Старому — и по такой цепочке подруга получала одни и те же ответы, что якобы тигерн корновиев сейчас очень занят обустройством дома и хозяйства для будущей жены и пока не может провести церемонию. Все велели ждать, ждать и ждать. То и дело Гвейла жаловалась Нимуэ, что чувствует себя обманутой. «Вы вручили друг другу руки в ночь летнего солнцестояния перед лицом старых богов. Он не сможет нарушить слово из уважения к ним. Только глупец посчитает, что из-за новой римской веры старые боги не имеют веса среди людей», — пыталась утешить подругу как могла Нимуэ.

Но дочь владыки чахла, тосковала, всё чаще горестно вздыхала, как ей не хватает радости, праздника. Возможности украсить волосы цветами, закружиться в танце, всю ночь провести под открытым небом, пытаясь угадать по звёздам свою судьбу. Но вот одним утром, придя в покои дочери тигерна, Нимуэ услышала не горестные жалобы, а радостный смех. Близился первый день осени, начало сбора урожая, и Гвейла уговорила отца провести в поселении ещё один праздник. Обычно начало сбора урожая отмечали лишь скромным домашним застольем да подношением Деве Зерна ломтя хлеба из первого урожая зерна — на большее не хватало ни времени, ни сил. Но Гвейла упросила отца разрешить устроить не просто танцы у костра, но и скромный пир — каждому, кто придёт на площадь в вечер сбора урожая, обещали подать кружку браггота и ломоть хлеба с маслом и свежайшим сыром из запасов тигерна. Нимуэ и не думала, что Гвейле удастся заставить отца расщедриться — но тот, должно быть, был очень рад брачному союзу в свою пользу, — а может, хоть сколько-нибудь печалился из-за грядущего расставания с дочерью, — раз решил выполнить её каприз. Как бы там ни было, Нимуэ надеялась, что праздника в честь начала сбора урожая хватит, чтобы утешить подругу и утолить её жажду веселья.

Долгожданный день сбора урожая Нимуэ по традиции встретила с семьей за тарелкой овсяной похлёбки с луком-пореем. После завтрака взрослые селяне потянулись в поля на жатву, прихватив с собой лепёшки и сыр. Конные повозки ждали, когда в них загрузят снопы колосьев для отправки на мельницу — каждому дому должна достаться свежая мука. Женщины готовились к обеду вернуться к очагу печь первые хлеба. Детей и подростков отправили в лес с корзинками наперевес по чернику и голубику — вместе со всеми убежали туда и младшие братья и сёстры Нимуэ. Ей самой, как и каждое утро до этого, дорога была в дом тигерна. Отец впервые за долгое время снова составлял ей компанию — в этот раз в кольчуге и с мечом на поясе.

На первый день сбора урожая большое собрание местной знати и ремесленников под руководством Койля Старого, на котором обсуждали дела поселения: урожай и состояние земель, планы на будущие посевы, готовность хозяйств к будущей зиме. В одном месте встречались все важные для поселения люди — а значит, без охраны в полном всеоружии было не обойтись. Заседание в доме владыки назначали на утро, но собравшимся всегда приходилось ждать по несколько часов на поднимающемся солнце, пока Койль Старый будет готов всех принять. Но оно того стоило — сколько бы на самом деле ни длилось обсуждение, гости всегда возвращались по домам затемно и навеселе. Приглашённые едва ли обходились скромным обедом: с самого утра в воздухе у дома владыки стоял густой запах тушеной баранины и специй, а из погребов катили в кухню бочки с лучшим ежевичным и вересковым вином.

К Гвейле Нимуэ не пустили — сказали, ещё изволит почивать, и посадили в уголке на кухне ждать пробуждения. Кругом сновали кухарки и слуги на подхвате; за стенами бряцало железо, слышался топот стражников, шагающих по коридору; с заднего двора доносилось квохтанье куриц и мычанье коров. Удивительно, как в таком шуме и суматохе Гвейле удавалось спать. Видимо, твёрдо решила отоспаться перед тем, как плясать всю ночь напролёт. Нимуэ провела на кухне не один час, пока за ней — и за пирогом из свежей черники — наконец-то не явилась Афанен и не провела её в покои дочери тигерна.

Гвейла встретила подругу, излучая здоровье и красоту, хотя была ещё не причёсана и не одета на выход. Разделила с ней завтрак — хотя для Нимуэ это уже был скорее обед, — и втянула в долгую подготовку к выходу. Все эти хлопоты — прихорашивания, подбор наряда и украшений — Нимуэ казались лишними и ужасно скучными. Выбрав наконец платье и приступив к причёске, Гвейла предложила подруге принарядиться тоже, одолжить у неё гладкие и блестящие ленты, чтобы переплести и украсить косу, но Нимуэ отказалась. Однако праздничное настроение, какое-то ожидание радости захватывало и её душу. Улыбка появлялась на губах сама собой, и Нимуэ то и дело спохватывалась и делала серьёзное сосредоточенное лицо, то кивая, то мотая головой на то или иное платье в руках Гвейлы. Отец говорил: воин всегда должен быть настороже, даже в самый светлый день, даже на собственной свадьбе с чаркой вина в руке или при рождении ребёнка. Но за дверями покоев Гвейлы, за стенами дома владыки природный праздник набирал силу и мощь, пора сбора урожая раскрывала сердца людей, и Нимуэ остро чувствовала потоки их энергии даже вдалеке от полей и поселения. И никак не могла не поддаться искушению присоединиться к веселью.

Удивительно, что ничего подобного она не ощущала в день летнего солнцестояния. Видимо, тогда на неё слишком давила тревога за здоровье матушки и домашнее благополучие в отсутствие отца. Теперь же Нимуэ ощущала себя свободнее. И тайно корила себя за это — матушка скончалась совсем недавно, ещё не растворился во времени след её пребывания на этой земле, а она уже так легко отпускает печаль о ней! Что она за дочь такая? Да и с отцом они согласия так и не достигли… Но когда вечером Нимуэ пришла на главную площадь вместе с Гвейлой, Афанен и девочкой из саксов, то невольно мягко улыбнулась, увидев в кругу веселящейся молодёжи Айдан с мужем, а среди приведённых на праздник детей — младших братьев и сестёр.

Айдан и Алун плясали вокруг костра вместе с другими парами; лицо сестры раскраснелось, вплетённые в косы цветы кое-где выбились из причёски. Кинан со сверстниками учил Тавини и других младших мальчиков сражаться на деревянных мечах. Девчонки разных возрастов сбились в кучку и хвастались, показывая друг другу венки, ленты, нарядные платья, игрушки. Мэди показывала на пушистых золотистых волосёнках Тары, как закалывать подаренный отцом гребень. Мужчины расселись на скамейках, переводили дух после сбора урожая, болтали, глухо чокались деревянными кружками. В стороне от них собрались матери, тихонько переговаривающиеся между собой и при этом соколом смотрящие за детьми. Среди них Нимуэ разглядела и Хашну — она была весела, но глаза её оставались серьёзными и то и дело искали и находили в толпе своих подопечных. Казалось, она успевала следить за всеми четырьмя разом — и как ей только хватало всего пары глаз! Глядя на неё, Нимуэ ощутила укол вины: это она должна была остаться с младшими, Хашна вовсе не обязана была… Но женщина перехватила её встревоженный взгляд и сердечно, ободряюще улыбнулась, словно успокаивая: всё в порядке.

Гвейла ступила из-под сени вечерней темноты на озарённую костром площадь, и внимание всех в поселении сразу обратилось на неё. Танцующие остановились, музыканты затихли, по толпе прокатились вздохи восхищения, кто-то присвистнул. Чего и следовало ожидать. Нимуэ сама была свидетелем тому, как тщательно подруга спланировала свой выход в свет. На летние праздники замужние женщины и матери обычно надевали темные красные и синие цвета, оставляя девицам яркие краски, чтобы те могли показать себя и привлечь внимание — как можно больше народу ли или кого особенного. Вот и сегодня девушки нарядились в голубые, зелёные, жёлтые платья простого кроя со скромной тесьмой или вышивкой по подолу или рукавам. Гвейла же в роскошном льняном платье, крашеном ярко-оранжевым шафраном и расшитом цветами и травами, с короной из кос на голове затмевала их всех. Если раньше она лучилась светом, то теперь ослепляла каждого, кто осмеливался на неё взглянуть. Насладившись произведённым впечатлением, Гвейла величественно улыбнулась и проворковала в повисшей тишине:

— Доброго праздника, друзья! А где же музыка? Почему никто не танцует?

Несколько пастушков, так и застывших со свирелями у губ, все как один уставились на старика Придери — того в поселении почитали главным любителем музыки, без него не обходился ни одно торжество. Придери раздвинул густые седые усы ласковой улыбкой:

— Неужто сама Дева Зерна почтила наш скромный праздник своим присутствием?

— Нет, дружище, это всего лишь я, — со смехом ответила явно польщённая Гвейла.

— Ах, ни за что бы не поверил! — лукаво подмигнул ей старик. — Ну, коли с нами теперь такая красота, не грех мне тряхнуть стариной и сыграть всё самое лучшее, что знаю! Давайте-ка, ребята!

Придери кивнул пастушкам, его уже слабо гнущиеся шишковатые пальцы неожиданно ловко защипали струны кро́ты [1] — и полилась бойкая весёлая мелодия. Мальчишки-пастухи помешкали, но потом один за другим последовали за ним. Парни и девушки в кругу всё ещё топтались на своих местах, не решаясь возобновить танец. Гвейла с улыбкой кивнула Нимуэ и шагнула в круг, взяв за руки двух ближайших поселянок, потянула их в сторону. Стоящие рядом были вынуждены сдвинуться и сдвинуть соседей. После нескольких робких шагов и ободряющих улыбок Гвейлы круг наконец-то сомкнул руки и ускорил ход. Раздался неуверенный смех, который с облегчением подхватили остальные; кто-то со стороны мужчин уже не очень трезво запел, дети зашушукались в своих компаниях, женщины вернулись к разговорам. Праздник вернулся в своё русло.

Нимуэ не собиралась позволять Гвейле втягивать себя в пляски, но вечер обещал быть долгим, а сидеть в стороне нелюдимкой казалось бесконечно скучным. Были, конечно, угощения, кружки с питьём, разговоры с любым, кто к тебе потянется… Но это Нимуэ утомляло сильнее, чем танец, движение. Поэтому спустя какое-то время она всё же поддалась уговорам тянущей её в хоровод подруги, сняла с цепей ножны с мечом и отложила на скамью, оставив на себе лёгкий пояс с кинжалом в кожаном чехле. Она надеялась, что меча никто не тронет — всё-таки не каждый поселянин с легкостью снимет бронзовые ножны, да и воров у них не водилось. Прыгать и скакать с тяжёлым мечом было бы, во-первых, глупо, а во-вторых, тяжело, она бы быстро стала задыхаться. Всё-таки танец, что бы ни говорили самые отчаянные гуляки, — это не битва, серия поединков один на один, где всего лишь ты сам да твой противник, и каждый норовит навязать другому свой ритм, выбить из гармонии. В хороводе десятки людей хоть и идут в одну сторону, но каждый вносит в движение свой лад: кто толкается, кто запинается, кто откидывается назад. Ещё и скорость то и дело нарастает, не давая замедлиться. Попробуй тут гнуть свою линию!

Но Нимуэ не была бы собой, если бы не попыталась бросить вызов — окружающим, самому танцу, своей выносливости. Поэтому кружилась в хороводе всё быстрее и быстрее, так, что голова кругом шла и сбивалось дыхание, но всё не могла и не могла остановиться. Порой она спиной чувствовала чей-то внимательный тёмный взгляд, но перед её собственными глазами огни и человеческие лица кружились слишком резво, чтобы сквозь них можно было рассмотреть кого-либо за кругом, даже если она пыталась хоть ненадолго повернуть голову. Наконец она совсем выбилась из сил и отсоединилась от хоровода, вернулась к мечу перевести дух. Гвейла ещё оставалась на ногах и продолжала задорно отплясывать — и откуда в ней столько сил?

Рядом с её местом притулилась троица подружек, прильнувших друг к другу и изливавших душу шепотком. На меч они внимание не обращали — конечно, ведь то не зеркальце или подвеска! Нимуэ села прямо на землю рядом со скамьей, где лежали ножны, выпрямила гудящие ноги, вытерла пот со лба, прикрыла глаза. Она сама себя не узнавала — чтобы она, да танцевать? Украдкой ущипнула себя между большим и указательным пальцем — нет, это определенно её тело. Боги, Айдан наверняка завтра будет подшучивать над ней за эту вольность. Но на сердце было легко и радостно, словно когда-то давно Нимуэ закрыло в пещере камнем, а теперь тот скатился вниз с горы, и она наконец стала свободна. Неловкое, вызывающее стыд чувство, но пьянящее сильнее любого вина. К слову, о вине… Всё оно сейчас, конечно, было в доме тигерна, браггот Нимуэ не жаловала за резкость, но чем-нибудь жажду утолить да стоило бы. Сколько она вообще протанцевала, что пить хотелось до сухости глубоко в горле?

Стоило ей только подумать об этом, как перед лицом оказалась полная до краёв кружка тёмной жидкости, на глади которой плясали отсветы костра. Её протягивала большая мужская рука, крепкая, с застарелыми белыми следами ожогов на покрасневшей коже. Нимуэ перевела взгляд с кружки на того, кто её держал. Кузнец Фолант навис над ней горой, заслонив спиной от танцующих. Нимуэ сама была выше любой женщины, но Фолант возвышался над ней на две головы. Широкие развернутые плечи делали его ещё больше. Он был словно севри — великан, что не может поместиться ни в одно человеческое жилище. По легендам, когда-то тысячелетия назад племя таких гигантов жило на этих землях, а потом пришли люди и истребили их. Глядя в тёмные глаза Фоланта, Нимуэ невольно задумалась о правдивости этих историй — не течёт ли у кузнеца в венах кровь севри?

Должно быть, она пялилась на него довольно долго, не проронив при этом ни слова, потому что Фолант внезапно чуть отдалился и отвёл глаза.

— Вот, — пробурчал он, кивнув на кружку. Его обычно раскатистый бас звучал вполсилы. — Подумал, тебе захочется пить после танцев.

— Спасибо! — горячо отозвалась Нимуэ и приготовилась встать. Фолант протянул свободную руку, и она с неожиданной лёгкостью разрешила себе принять его помощь.

Вместе они сели на скамью так, что меч оказался между ними. Кружка наконец перекочевала в руки Нимуэ — она вдохнула пряный запах мёда и трав и жадно осушила кружку. Фолант принёс ей ещё выпить, а сам сложил свои большие ладони на коленях, замер и стал чем-то похож на преданного пса у ног хозяина.

— Не ожидал увидеть тебя сегодня, — не сразу заговорил кузнец. — На летнее солнцестояние ты куда-то исчезла после того, как прыгнула через костер.

— А, ты видел? Тогда… матушка нездоровилось, и я поспешила к ней, — как можно более небрежно соврала Нимуэ. — Я бы и к костру не пошла, но матушка очень настаивала, чтобы я прыгнула — на удачу.

— Прими мои соболезнования, — участливо отозвался кузнец, хотя был на похоронах: такую гору мышц трудно было не заметить позади собравшихся.

— Наверное, очень дико, что я недавно потеряла мать, а теперь вот радуюсь жизни, да? Танцую, смеюсь. Люди завтра будут говорить, что я никудышная дочь. — Она всё же решилась облечь в слова мысль, крутившуюся в голове с момента, как она пришла на площадь с Гвейлой, и разделить её хоть с кем-то.

— Что ты, — мягко возразил кузнец. — Не век же горевать. Никто и слова дурного про тебя не скажет. Да и братья и сёстры твои сегодня веселятся. Ваша матушка была бы рада вас такими видеть.

Нимуэ слабо улыбнулась. Услышь она эти слова от кого другого, может, и не прислушалась бы, но ей казалось, что Фолант вполне мог её понимать. Он только весной вернулся после долгого обучения кузнечному ремеслу в Эборауке — точнее, ремесло он знал неплохо и сам, ведь был старшим сыном кузнеца при их поселении и гарнизоне при нём. Но Фолант работал ладно и быстро, ловко справлялся с самыми сложными задачами, что поручал ему отец или другие воины. Об этом услышал Койль Старый, тогда ещё не бывший тигерном, захотел посмотреть на Фоланта и, должно быть, увидел в том искру настоящего таланта. Нимуэ не была тому свидетелем, но отец Фоланта, Рис, потом всем с гордостью рассказывал, что знатный Койль из Эбораука посчитал его сына достойным в будущем ковать мечи для самого дукса Британии! Но без совершенствования ремесла такой почести было не получить, сам Рис, например, мечи ковать не умел, и Койль увез Фоланта — он был тогда того же возраста, что и Нимуэ сейчас, — в свой город на обучение у кузнеца из римлян. Там Фолант прожил семь лет — а весной вернулся в поселение, получив от младшего брата весть о смерти отца: старик застудил лёгкие и умер. От своего отца Нимуэ слышала, что владыка Койль дал Фоланту время отскорбеть и до лета подумать, вернётся ли тот в столицу к обещанному светлому будущему — пусть мечи ковать теперь уже придётся не для римского дукса, а для тигерна — или решит унаследовать кузню отца. Решил ли Фолант, Нимуэ не знала — она, конечно, знала старшего сына кузнеца с детства, как всех жителей поселения, но после его отъезда отвыкла от его вида и от общения с ним и сторонилась, как и многие другие, — но на следующий день после приезда тигерна в очереди ждущих приёма у владыки кузнеца не видела.

Медовуха в кружке потихоньку убывала. Варево получилось крепкое, да и Нимуэ давно не пила ничего сильнее воды и молока, поэтому в голову хмель ударил ещё после первой кружки. Слегка остывшее после танцев тело снова разогрелось, под кожей приятно покалывало. Улыбка Нимуэ невольно стала шире, мечтательнее, но и она, и Фолант молчали, глядя на танцующих. Но Нимуэ то и дело косила глаза на кузнеца, пользуясь случаем разглядеть того поближе и понять, сильно ли его изменила жизнь в Эборауке и какова она вообще, эта жизнь в больших городах. Да, лицо у Фоланта повзрослело и огрубело, борода стала гуще, морщины пролегли глубже, но нужных Нимуэ ответов ничто из этого не давало.

Поэтому Нимуэ всё же решилась нарушить тишину и спросить:

— Какой он, Эбораук? — Ей было неловко, что она только сейчас так просто заговорила с ним, хотя, вероятно, Фоланту это было нужнее сильно раньше.

— Большой. Много домов, много улиц. Там я впервые увидел корабли — поразительно, сколько людей может вместить одна такая большая и высокая лодка. А ещё эти корабли отправляются прямо из города — не с центральной площади, конечно, но порт находится на окраине города, не нужно выходить из поселения и идти до озера, как у нас здесь.

Нимуэ кивнула, пытаясь представить в воображении город и себя на его улицах. На удивление, получалось неплохо.

— Его тоже покинули все римляне? Даже тот военачальник, которому ты должен был ковать мечи?

— Даже тот кузнец, к которому меня везли на обучение, — ответил Фолант. Нимуэ вопросительно изогнула бровь, и Фолант поправился: — Конечно, я проучился у него несколько лет — а вот два года назад он уехал на большую землю, и я заканчивал обучение у других кузнецов из местных. Эбораук большой город, и кузниц нужно больше. Из римлян остались только полукровки, крепость да древние алтари, бывшие ещё до нового римского бога. Но, честно говоря, я только пару раз видел того дукса, о котором говорил Койль… владыка, и то издалека, так что не особо огорчаюсь, что не буду ему служить. В кузницу он не приходил. Может, не так уж и сильно ему был нужен новый кузнец. Может, владыка хотел мной похвастаться — мол, глядите, какие самородки бывают в моём народе! А может, этот дукс давно знал, чем всё кончится, и просто ждал, когда это произойдёт.

Какое-то время они так и сидели, глядя на костёр и разговаривая об Эборауке, о том, чему научился Фолант у разных кузнецов, бывал ли Фолант где вокруг столицы бригантов, отличается ли местная еда и одежда от той, что в поселении. Про планы Фоланта на будущее, вернётся ли он в столицу или останется в поселении, Нимуэ не спрашивала. Считала, что это его дело, а если он вдруг захочет поделиться — она выслушает. Но Фолант эту тему не поднимал. Ночная мгла над ними сгущалась, звёзды прорезали её совсем редко. Мерцающие точки в небе заворожили Нимуэ, и она не сразу посмотрела на кузнеца. А когда сделала это, то поняла, что тот смотрит на неё. Её плечо соприкасалось с его предплечьем. Сидевшие по соседству девушки ушли, танцующих на площади стало меньше — как давно? Нимуэ и не заметила.

Фолант облизнул губы и сглотнул.

— Не хочешь потанцевать? — неуверенно, почти робко спросил он.

Нимуэ удивлённо вскинула голову — не ожидала услышать от него такое предложение. Она никогда не видела Фоланта танцующим — едва ли кто вообще видел его таким за всю его жизнь. На то была причина. Роды у его матери выдались очень тяжёлыми, и когда младенца с трудом вынимали из её лона, то знахарка, мать Бренны, сломала ему лодыжку, но сохранила жизнь — хотя более вероятным исходом была смерть младенца. Нимуэ не знала, каким ребёнком был Фолант — сама она родилась сильно позже; может, из-за последствий нелёгкого появления на свет, слабого здоровья или каких других причин кости плохо срослись, и хромать он начал, чуть встав на ноги. Усугубило ситуацию, наверное, и то, что отец Фоланта был кузнецом и мальчик сызмала много времени проводил у него в кузне. А там уж не рассидишься, даже если начинаешь с подачи заготовок и подметания пола, что уж говорить про работу у наковальни и горна. Так что с рождения Фолант хромал. Однако это не помешало ему не только помогать отцу в кузне, но развить свой талант настолько, что его заметил даже владыка. Нимуэ не знала, как было в Эборауке, но тут, в поселении, никто не обращал внимание на хромоту кузнеца — привыкли и не замечали, да и взгляд скорее приковывала его крупная широкоплечая фигура, а не то, как она движется. Но тем не менее, на праздниках в поселении Фолант никогда не танцевал. Никто бы не посмотрел на него косо, не засмеялся бы, даже маленький ребёнок, — но кузнец не танцевал.

«Ты не боишься, что люди будут смотреть?» — хотела было спросить Нимуэ, но прикусила язык. Если он спрашивал, то, значит, уже принял решение и не боялся. Ей казалось неправильным отвергать его смелость, и потому она сама положила свою руку на его большую ладонь:

— Конечно, почему бы и нет.

Меч снова остался на скамье. Нимуэ посмотрела на него, прежде чем подняться, потом бросила быстрый взгляд на всё ещё танцующую в кругу Гвейлу — большой хоровод распался на несколько маленьких, и подруга теперь плясала только с девушками, притопывая на месте и то поднимая руки в танце, то опуская. Она не пропадёт. Едва ли кто в поселении рискнул бы обидеть дочь Койля Старого — теперь-то, когда он тигерн! Да и сама Гвейла далеко не глупа и дорожит своей будущей свадьбой — точно не даст увлечь себя в ночь какому-нибудь юнцу. Нимуэ решила довериться подруге и уверенно последовала за Фолантом.

Они отошли в сторону от огня и танцующих, но сильно удаляться от всех собравшихся на площади не стали. Полумрак прикрыл их от любопытных глаз, сама же Нимуэ при этом всё ещё могла видеть светловолосую голову подруги. Фолант взял её за вторую руку, и они медленно пошли по кругу. «Может ли быть круг из двух человек?» — мелькнула в голове нелепая мысль и растворилась под тёмным небом. Музыка доносилась до них от костра, они следовали за ней и как будто за чем-то ещё, невидимо разлившимся в воздухе, но очень приятным. Они сменили направление движения и какое-то время шагали в обратную сторону, потом стали менять направление после каждого круга. Время текло медленно, неспешно, как стекают вниз с ложки капли прозрачного терпкого мёда. Фолант переваливался с одной ноги на ногу, но и это ощущалось естественным, подходящим их размеренному уединению. Казалось, они танцевали очень долго, и Нимуэ уже готова была спросить Фоланта, не устал ли он… Как вдруг сразу с нескольких сторон раздался оглушительный свист, топот, ржание, и на площадь ворвались несколько всадников на тёмных конях. Музыка смолкла, танцующие настороженно замерли. Нимуэ и Фолант тоже остановились. В повисшей камнем тишине Нимуэ слышала лишь, как резко участился стук её сердца.

Всадники медленно, красуясь, сделали несколько кругов по расчищенной для празднеств и собраний площади. Поселяне молчали, всех сковал ужас: ведь перед глазами плыли тени от фигур, тёмные кони, тёмные одежды и белые-белые черепа, подвешенные на седельных луках… А пришельцы с каждым кругом всё ускорялись и ускорялись, вот они замельтешили быстро, очень быстро — и вдруг обнажили кинжалы, выхватили топоры и с гиканьем и хохотом бросились на толпу. Ужас наконец-то вырвался из десятков ртов, все бросились врассыпную, площадь затопила паника. За заборами завыли собаки. Нимуэ вырвала руку из ладони Фоланта и, не обернувшись, бросилась вперёд, туда, где видела Гвейлу. Сердце колотилось как будто в горле, но сознание прояснилось после долгих хождений по кругу и выпитой медовухи. Все чувства обострились — потому Нимуэ ловко уворачивалась от бегущих в её сторону поселян и не давала сбить себя с ног. Но сам путь до подруги в толкотне и неразберихе словно удлинился в сотню раз.

Гвейлу, к счастью, как видела Нимуэ, пока никто не тронул — но дочь тигерна застыла на месте, будто окаменела от страха, и представляла из себя лёгкую мишень. Один из всадников как раз направился к ней, подняв топор и устрашающе потрясая им, — Нимуэ сделала рывок и, схватив подругу за руку, потянула за собой. Ослабевшее от потрясения тело легко подалось за ней. Нимуэ метнулась к скамье, где раньше сидела, таща за собой Гвейлу, — и тут плещущийся в воздухе ужас коснулся и её души. Меча. На скамье. Не было. Сердце пропустило удар и заколотилось в разы быстрее. Нимуэ выругалась сквозь зубы, сжала руку Гвейлы в своей ладони и потянула подругу за собой в сторону ближайшего околотка. Плохо, что не было меча: маленького кинжала, оставшегося у Нимуэ при себе на поясе, взрослый мужчина с топором или мечом вряд ли бы забоялся. А значит, решение оставалось только одно — бежать, бежать, бежать. И прятаться. Глупо, гадко, стыдно лишиться меча не в бою, а потерять на празднике, но лишиться жизни — не своей, тьфу на неё, но доверенной в её руки — ещё хуже. Нимуэ бежала в сторону виднеющегося уже близко дома, не обращая внимания на разноголосые вопли, хохот, собачий вой, суматоху позади себя, не оглядываясь. Но Гвейла, судя по всему, отмерла и обернулась — Нимуэ почувствовала, как она замедлилась, а потом услышала испуганный крик:

— О боже! Они хватают девушек!

В бешено бьющуюся под кожей кровь выплеснулась ярость. Нимуэ сделала последний рывок — они наконец оказались в сени дома, не было времени вглядываться, кому он принадлежал — и бросилась в проулки между домами. Внезапно возникло препятствие — но не впереди, как следовало ждать, а позади: Гвейла засучила ногами изо всех сил, потянула Нимуэ на себя, замедляя, останавливая их бег.

— Что ты творишь? — хрипло зашептала ей Нимуэ.

Гвейла выдернула у неё руку и упрямо уставилась в лицо блестящими от слёз и страха глазами.

— Мы должны помочь!

— Проклятье! — Нимуэ не хотела, но повысила голос. — Чем мы можем помочь? Ты не видишь, дурочка, что у меня нет меча? Нам бы спастись самим, а не спасать других!

— Что ты говоришь?.. — потрясённо забормотала Гвейла, прижимая руку к сердцу. — Там веди дети, и девочки, с которыми я только что танцевала… Они совсем беззащитны…

— Мы тоже! — чуть не простонала Нимуэ, понимая, как тщетно что-либо разъяснять сейчас подруге.

За спиной Гвейлы вдалеке показался всадник, и Нимуэ едва сдержала свой крик. Впилась пальцами в запястье подруги — та ойкнула от боли — и со всех ног понеслась петлять между домами. Её собственной скорости бы хватило уйти от погони — но с Гвейлой позади она была медленнее и словно тяжелее. Но нельзя было останавливаться, нельзя было ошибиться поворотом, нельзя было перевести дух — только бежать, бежать, бежать. Кровь молотом стучала в виски.

Нимуэ метнулась за угол дома — и увидела там дальше в просвет между стенами соседних жилищ улицу, ведущую к её собственному дому. В душе огнём вспыхнула радость — и мгновенно осела хлопьями пепла: просвет заслонила фигура чужака верхом на коне. Ум мгновенно завопил: «Назад!», тело дёрнулось исполнять — и оказалось, что пути назад тоже нет. Ещё один тёмный всадник на тёмном коне остановился в проходе. И две девушки, зажатые в узком пространстве между домами. Не было ни доли вероятности, что преследователи не видят их. Словно в подтверждение этой мысли, неспешно и в гробовой тишине — ни хохота, ни свиста, ни короткого ржания коня — в их сторону двинулся сначала один всадник, затем другой. С каждым шагом коней к девушкам как будто приближалась сама смерть.

Гвейла раскрыла рот, чтобы закричать, но из её горла вырвался лишь придушенный хрип. Она только и могла, что стоять и хватать ртом воздух: мелко, дробно. Нимуэ кричать не собиралась. Сжала губы в тонкую полоску, сжала руку Гвейлы в своей. Отступила к стене, заслонила подругу собой. На тонкой светлой коже наверняка остались синяки… Боги, какие глупости лезут ей в голову перед лицом надвигающегося с обеих сторон врага!

Всадник, к которому они теперь были лицом, подвел коня к ним близко — рукой подать. На том же расстоянии остановился и другой. В проулке было темно, но Нимуэ могла разглядеть их лица. У обоих светлые волосы, округлые бороды с густыми усами, глаза в темноте проулка казались чёрными. Мерзкие усмешки на губах. То ли всадники были похожи друг на друга, то ли у Нимуэ от резко прекратившегося бега двоилось в глазах. Братья они были, родичи ли, или соплеменники — важно было только одно: они решат их судьбу.

— Ну что, красавицы, хорошо мы сыграли с вами в догонялки? — усмехнулся всадник, что подошёл сзади. — Я как увидел это яркое платье и дивные косы венцом, так больше ни на что и смотреть не мог! Разве я позволил бы уйти такой красоте?

Второй всадник одобрительно хохотнул. Нимуэ заскрежетала зубами и яростно выпалила:

— Да будьте вы оба прокляты, и все те, кто с вами, и ваша родня!

— А эта дерзкая, — прищёлкнул языком чужак, преграждавший ей дорогу к дому. — Люблю таких! — И поднял поводья, готовясь понукнуть коня сделать ещё шаг.

— Только попробуй приблизиться, — Нимуэ резким движением выхватила из кожаных ножен на поясе кинжал — единственное оружие, которое она не сняла с себя в эту злополучную ночь.

«Только полный идиот будет пялиться на милые личики и не увидит угрозы!»

— Брось, деточка, — напряжённо проговорил первый всадник. — Себе дороже так шутить.

— Двинься хоть немного, и ты увидишь, что я не шучу, — гневно ответила Нимуэ.

Второй всадник не сводил встревоженного взгляда с первого — тот, должно быть, стоял выше его по положению среди разбойников и был в праве отдавать приказы.

— Я повторяю в последний раз, — каменным голосом ответил всадник, с которым Нимуэ вела разговор. — Брось.

Он дёрнул лошадь за поводья, та послушно двинулась вперёд — и Нимуэ, закричав, с кинжалом в руке бросилась навстречу, намереваясь вонзить лезвие в шею животному.

Лошадь испугается, встанет на дыбы, дай боги перевернётся и погребёт под собой всадника, а они с Гвейлой перепрыгнут через них и побегут обратно, найдут другой отворот или спрячутся где — таков был план… Но ещё до того, как тусклый блеск кинжала хотя бы приблизился к шее коня, Нимуэ почувствовала тяжёлый удар в затылок, и перед глазами всё потемнело. Последним, что успело ухватить её быстро гаснущее сознание, был истошный вопль: «Не трожь её!».

Примечание:

1. Кро́та — древний валлийский и ирландский музыкальный инструмент, внешне похожий на лиру.

Глава 6.1. Euogrwydd

6. Euogrwydd

[вина]

Она пришла в себя, лёжа на голой земле в том самом проулке между домами. Голова раскалывалась от боли, левая рука затекла и ныла — она упала на неё и пролежала всем телом неизвестно сколько времени. Соломенные крыши домов нависали друг над другом так плотно, что между ними едва виднелся клочок неба — ясного, голубого. Настал день. Светлый день после страшной ночи. Боги, почему ни одна ночь празднества не обходится для неё спокойно?

Мысль об этом заставила Нимуэ вздёрнуть всё своё тело в едином порыве немедленно встать на ноги. Но яркий приступ боли пронзил её, словно молния — небо перед грозой. Перед глазами мгновенно помутилось, и Нимуэ горько зашептала: «Нет, нет, нет…». Нельзя было снова проваливаться в темноту. Значит, приходилось лежать бессильной кучей тряпья где-то в закоулках родного поселения и ждать, пока боль утихнет. Утихнет ли? Нимуэ прокляла себя за слабость и осторожно, медленно стала поворачивать голову в попытках оглядеться. Её окружали лишь кучи соломы и пыль да тёмные пятна в местах, куда жители раз за разом сливали ночные горшки, чтобы не держать их дома. Ни белой руки, которая виднелась бы из-за угла, ни золотой косы, выбивающейся из-за соседней охапки соломы. Вообще ни одной живой души.

Сердце Нимуэ горестно облилось кровью. Значит, Гвейла потеряна. Её схватили и увезли неизвестно куда. Нимуэ не смогла исполнить единственное поручение, которое ей доверили. Она полностью провалилась — как подруга, как подданная владыки, как дочь главы гарнизона, как та, кого с малых лет учили обращаться с мечом. Вот до чего она докатилась — потеряла меч, лишилась своей подопечной и лежит теперь в провонявшем нечистотами закоулке. Так ей и надо. Она наказана за то, что засмеялась в дни скорби по матери, за то, что отринула свой долг присматривать за Гвейлой и бросилась танцевать и пить медовуху, и оставила подругу в стороне… «Воин всегда должен быть настороже». Совсем недавно она поминала эти слова — и как же быстро, как же легко от них отказалась! И боги покарали её за это. И за захватившую её дух горячность, и за желание скинуть оковы долга, и за то, что захотела хоть на мгновение доказать себе, что она не хуже других девушек, что на неё тоже могут смотреть с нежностью и вниманием…

Уши горели от стыда. Не нужно, ей ничего больше из этого не нужно! Уж слишком велика оказалась расплата… Нет, это ещё не расплата, она ждёт её впереди. Когда Койль Старый узнает, что его дочь похитили… Хотя он наверняка уже знает — едва ли нападение прошло совсем незамеченным. Когда тигерн увидит, что Нимуэ осталась невредима, в то время как его единственная дочь, руку которой он отдал другому тигерну, украдена — вот тогда и настанет час расплаты. И она заплатит своей жизнью. Больше не будет у Гвиллима взрослой незамужней дочери, которую он прочил в хозяйки своего дома, больше не будет у её младших сестёр и братьев, которым она должна была заменить мать, старшей сестры… И видят боги, её смерть будет заслуженной. Потому что Нимуэ знала, что виновна.

Боль мало-мальски отступила, и Нимуэ медленно села, прислонившись спиной к стене дома. Слёзы застилали глаза, но она кусала губы и заклинала их не литься. Слезами горю не поможешь, а оплакивать себя и свою судьбу — дело недостойное. У неё ещё осталась капля чести, и со слезами она не прольётся. Нимуэ решила, что покорно явится перед бесчувственные очи Койлю Старому и примет свое наказание. Но сначала… Она прислушалась. В поселении стояла тишина. Ни криков, ни конского ржания, собаки уже не заливались лаем. Стало быть, беда отступила. Но не нанесла ли эта злосчастная ночь ей удар ещё сильнее, чем утрата одной только Гвейлы? Не похитили ли чужаки и Айдан — она ведь, хоть и мужняя жена, но плясала в одном кругу с девицами? Успели ли укрыться от разбойников Хашна и дети? Она должна была убедиться, что больше никого не потеряла.

Какая злая шутка, что всадники настигли их с Гвейлой всего в нескольких шагах от её собственного дома! Ещё чуть-чуть — и они были бы в безопасности. Скрылись бы в доме, задвинули сундуками дверь и спрятались в погребе. Сидели бы тихо, как мыши. Нимуэ рассердилась на себя за фантазии о несбывшемся и встала — резче, чем следовало бы в её состоянии. Но ей было наплевать на слабое тело, на повисшие плетями руки, на тупую боль в затылке. Почему, почему забрали Гвейлу, а не её? Она отдала бы что угодно, чтобы оказаться на месте подруги — но на самом деле знала ответ. Кому нужна девица с белыми линиями шрамов на щеке и в темном невзрачном платье, когда рядом — само совершенство? Красота Гвейлы предала её, обернулась против своей хозяйки. А простота и неказистость Нимуэ сослужили ей службу — её бросили в проулке и даже не покусились на её девичью честь. Её платье цело, на подоле ни капли крови, нет и боли внизу живота… Неужели она настолько некрасива? Нимуэ ударила кулаком в стену и тут же сжала его от боли — и снова она думает о себе, дура! Нет у неё больше такого права.

Она наконец набралась каких-никаких сил и, медленно и неуклюже переставляя ноги, побрела к выходу из проулка. Под ногами что-то тускло блеснуло — её бесполезный кинжал. Лезвие чистое. Она и так знала, что её задумка ранить коня чужака не удалась — вокруг не было ни следа крови, но видеть ещё одно подтверждение тому было обидно. Нимуэ подобрала кинжал, неслушающимися пальцами криво закрепила его на цепи на поясе и двинулась к своему дому.

Улицы были в беспорядке: на пыли следы подков и сотни отпечатков ног, всюду валяются ленты, кружки, клочья соломы, растасканный навоз. С плетней посбивали горшки, посрывали цветочные гирлянды. Не было видно ни одной собаки за заборами — то ли запрятались где по дворах, то ли посрывались с привязей и убежали за лошадьми чужаков. Поселение выглядело голым и обезлюдевшим. Нимуэ глядела на соседские дома и гадала — есть там сейчас кто, укрылся ли от напасти? Или же все побежали в леса и поля, отдались воле матери-природе, попросили защиту у чащи и снопов пшеницы? Но не в соседские двери она должна была сейчас стучаться, нет.

Нимуэ наконец дошла до родного крыльца и чуть не рухнула на него — накатила тошнота и новая волна дурных мыслей. Осмотрелась, вполголоса позвала Дуну, отцовскую собаку, но та отозвалась откуда-то издалека, как будто из-за дома. В поисках приободрения и смелости Нимуэ прижалась лбом к двери — а затем навалилась на неё со всех сохранившихся сил в попытке открыть. Дверь не поддавалась. Сначала её охватила паника, но потом разум взял верх — то добрый знак! Нимуэ заколотила в старые крепкие доски что было мочи, закричала:

— Хашна, Айдан! Это я!

С той стороны сначала не раздалось слышно ни звука — по крайней мере, человеческого, лишь снова залаяла Дуна, — а потом что-то скрипнуло и раздались негромкие оханья: «Нимуэ, неужто это ты?». Голос Хашны звучал по-старушечьи глухо и горестно. Послышался шум, будто отодвигали что-то тяжелое — одно, второе, ещё и ещё, затем миг беззвучия — и наконец дверь распахнулась, и Нимуэ чуть не упала в объятия Хашны. Волосы под косынкой у неёрастрепались, глаза были перепуганные, но руки сжали плечи Нимуэ сильно и радостно.

— Слава богам!

За спиной Хашны Нимуэ увидела заплаканную Айдан, бледного, как одно из полотен его отца, Алуна — и чуть сама не разрыдалась от облегчения. В самый последний момент удержала себя — и вогнала ногти в ладони, чтобы больше не позволить себе никаких лишних чувств. Хашна втянула её в дом с крыльца и быстро захлопнула дверь. Алан и Айдан тут же бросились помогать ей сдвигать обратно к двери тяжёлые сундуки, в которых семья хранила одежду. Как только они закончили это дело, Айдан кинулась к сестре и обвила трясущимися руками за шею.

— Ох, Нимуэ, мы и не надеялись больше тебя увидеть!

— Я вас тоже, — честно отозвалась та.

Хашна обеспокоенно заглянула ей в глаза:

— Как там снаружи?

— Всё тихо, — ответила Нимуэ. — Я не была на всех улицах… и на площади, но, кажется, чужаки ушли.

— Чтоб под ними разверзлась земля и поглотила их! — выругалась Хашна. — Как только наглости им хватило так осквернить праздник урожая!

Взгляд Нимуэ встревоженно бегал по домашней обстановке: стол, табуреты, печь, лежанки…

— Где дети?

— В подполе, — сказала Хашна, — Я успела увести всех.

Вторая волна облегчения объяла Нимуэ, и она прижалась к женщине, как к матери, которую утратила.

— Храни тебя боги, Хашна. Наш дом перед тобой в неоплатном долгу.

— Да как бы я позволила этим негодяям украсть хоть одну кровиночку! — гневно воскликнула служанка. — Нет уж, только через мой труп. Дети, правда, здорово перепугались — а Тавини чуть не попал под копыта одному из всадников, — но всё обошлось…

— Слава богам, слава богам… — исступленно твердила Нимуэ.

Айдан заботливо протянула её к табурету и с тревогой заглянула в лицо.

— Сестра, ты в порядке?

— Какое там! — наконец раскрыл рот Алун. Его голос дрожал от ярости. — Все мы побывали в самом сердце этого бедствия! Ещё долго будем видеть кошмары…

Из-под пола послышались приглушенные тонкие детские голоса: «Что там, что там?», «Сестрица, выпусти нас!». Хашна взглянула на Айдан, та — на Нимуэ, но Нимуэ всё ещё невидяще смотрела перед собой и молчала. Тогда Айдан кивнула служанке, и та откинула крышку погреба.

— Ладно, вылезайте, негодники!

Толкая друг друга и сопя, младшие дети вылезли из-под земли и облепили старших сестёр. Следом за ними, не без помощи Хашны, из подпола выбралась Дуна и тут же полезла всё и всех обнюхивать. Тара и Тавини впились в подол платья Нимуэ и захныкали — видимо, уже излили все слёзы, но жалости всё равно хотелось. Лицо Мэди светилось неверящей слабой улыбкой, девочка прильнула к старшей сестре со спины. Кинан топтался чуть позади остальных, спрятав руки за спину; лицо его выглядело смущённым. Хашна подтолкнула его к Нимуэ.

— А ну-ка, обними сестру и повинись!

Нимуэ наконец пришла в себя и в недоумении посмотрела на младшего брата. Руки её покоились на головках близнецов, прижавшихся к её коленям.

— Что случилось?

Кинан отвёл глаза, но наткнулся на суровые взгляды Айдан и Алуна — и залепетал, как младенец:

— Сестрица, сестрица, прости меня… Мне очень жаль… — и вытащил из-за спины сначала одну руку, а потом и вторую, подхватывая ей то, что с трудом удерживала первая. Это был её меч.

Нимуэ показалось, как будто в неё ударила молния. Не веря в происходящее, она потянулась к мечу. Ощутила тяжесть металла, выпуклые кружочки стекла и морского камня под пальцами и взяла оружие в свои ладони бережно, как дитя.

— Но как?

— Мне очень жаль, сестрица… — Губы у мальчика дрожали. — Ты отошла танцевать, а больше никого тогда рядом не было. И я взял его. Хотел показать ребятам, каков на деле настоящий меч, а не деревянный…

Нимуэ горько вздохнула и откинулась на табурете.

— Ох, Кинан…

— Умоляю, прости меня! — Младший брат бросился на пол и прижался лбом к её коленям. — Я больше никогда в жизни не возьму твой меч!

Нимуэ опустила ножны на стол и осторожно погладила брата по голове. В светлых волосах запуталось маленькое светло-коричневое перо с белым пушком. Нимуэ вытащила его и стряхнула на пол.

— Сделанного не воротишь, — глядя, как медленно опускается вниз перо, горько произнесла она. — Никогда больше не лишай воина меча, Кинан. Когда-нибудь ты сам станешь воином… — «Может быть, ты и вправду будешь владеть этим мечом», — с горечью подумала она. — Надеюсь, боги никогда не позволят тебе остаться без оружия в тяжёлый час.

Мальчик тихо плакал, спрятав лицо в складках её платьях. Нимуэ чувствовала, как ткань становится мокрой. Близнецы замерли по обеим сторонам от неё, удивлённо переглядываясь. Мэди замерла позади, словно статуя.

— Ты сердишься на меня? — всхлипнул Кинан.

— Нет, — мягко ответила Нимуэ, и это была правда. Что вина её непутёвого братишки перед лицом её собственной? Сущие пустяки.

Горечь никак не могла улечься внутри её сердца. Нимуэ уронила голову на грудь, занавесив лицо спутанными волосами.

— Ничего не воротишь… — произнесла она в пустоту громко, отчётливо и горько.

Тавини и Тара, не зная, что ещё делать, хором заревели, присоединяясь к плачу брата. Хашна бросилась отцеплять их от Нимуэ и утешать. Айдан присела на корточки перед Нимуэ. Одну руку она положила на спину сотрясающегося уже в беззвучном плаче Кинана, а другой заправила свесившуюся вниз прядь волос сестре за ухо.

— Что произошло? — участливо спросила она. — Что ты видела?

Нимуэ замотала головой; слезы застилали глаза и грозились вот-вот прорваться наружу. Хашна преувеличенно бодро, но всё ещё не очень громко заговорила с детьми:

— Ребятки, помогите-ка мне навести порядок. Перепугавшись, мы тут всё посворачивали. Кинан, мой мальчик, иди к нам. Твоим старшим сёстрам надо поговорить о взрослых вещах.

Перед тем, как покинуть Нимуэ, Кинан ещё раз заглянул ей в глаза — преданно и виновато. Так же смотрел её пёс Ати, когда чересчур шалил, а она осаждала его окриком.

— Ты больше не сердишься на меня, сестрица?

— Нет, — твёрдо сказал Нимуэ, обнимая его тёплое мягкое тело, уже становящееся угловатым, как у всех подростков. — И я готова повторить это ещё тысячу раз. Так случилось. Может быть, так должно было случиться.

Кинан робко чмокнул её в щёку и тут же, устыдившись собственной детской нежности, побежал к Хашне и младшим детям, отступившим в глубь дома. У обеденного стола остались только молодые люди, и Айдан тут же ласково вернулась к своим вопросам:

— Расскажи мне, дорогая, что там произошло?

Но Нимуэ не могла найти слов. Тогда Айдан придвинулась совсем близко к ней и, помолчав, тихо прошептала:

— Тебя… кто-то обидел?

Нимуэ не смогла сдержать горький смех.

— О нет, сестра. Меня никто и пальцем не тронул.

Айдан непонимающе нахмурилась, и тут Алун неожиданно ахнул — похоже, до него быстрее дошёл смысл слов Нимуэ.

— Гвейла, Айдан, где Гвейла? Свояченица и дочь владыки ведь были неразлучны всё это время…

Айдан в величайшем потрясении зажала себе рот рукой.

— О боги… — глухо пробормотала она. — О боги! Сестра, что сталось с Гвейлой?

Нимуэ набрала в грудь побольше воздуха и уже приготовилась было ответить, но её тело пронзила сильная судорога — и она всё-таки разрыдалась. Горячие слёзы потекли по щекам. Она до крови прокусила губу, пытаясь остановить их, но слёзы лились и лились. Как она жалка, как недостойна!

Айдан обняла её, прижимая голову сестры к своей груди — и вдруг в ужасе уставилась на свою ладонь:

— О боги, Нимуэ, у тебя кровь! Ты ранена?

Нимуэ осторожно потянулась к волосам на затылке — и нащупала пятно засохшей крови, частицы которой и окрасили пальцы Айдан. Она чувствовала боль в затылке раньше, чувствовала, как стянулись волосы, но совсем не связывала одно с другим до этого мгновения.

— Меня ударили по голове и забрали Гвейлу… — растерянно проговорила Нимуэ; слова эти дались ей неожиданно легко.

Алун сокрушённо покачал головой, а Айдан тут же вскочила на ноги.

— Нужно промыть рану. Алун, налей воды в миску, а я поищу чистый платок и посмотрю, какие снадобья нам остались от Бренны.

Бренна… Она совсем не подумала о своей старшей подруге. Теперь оставалось лишь понадеяться, что и эта ночь что-то значит для знахарей, что Бренна ушла в лес за травами и не пострадала… Хоть бы чужаки возвращались к себе не через лес, хоть бы она не попалась им по пути! Нимуэ решила, что обязательно проведает Бренну — домик знахарки как раз попадётся ей по дороге, когда она пойдёт сдаваться на милость Койля Старого.

Айдан смыла кровь и грязь с затылка сестры и осторожно нанесла тонкий слой пряно и успокаивающе пахнущей травами мази. Потом она села рядом и сложила руки на коленях. Алун придвинул табурет к ним — и родичи замолчали, осмысляя то недоброе, что услышали от Нимуэ.

— Что же теперь с тобой будет? — прошептала Айдан, и Нимуэ пожала плечами.

Вдруг на улице раздалось конское ржание. Все трое испуганно переглянулись и замерли. Кто-то быстрым шагом подошёл к дому и заколотил в дверь. Дуна из глубины дома снова отозвалась лаем, но не прибежала — должно быть, её придержали Хашна и дети.

— Дети, дети, вы здесь? Это я! — прогремел обеспокоенный мужской голос.

Айдан и Алун вскочили со своих мест и бросились отодвигать от двери сундуки. Нимуэ осталась сидеть, не в силах сдвинуться с места. Отец. Ещё один человек, о котором она не подумала. Ещё один человек, которому ей будет стыдно взглянуть в глаза. Что он скажет ей, непутёвой бестолковой дочери, нанёсшей вред семье тигерна — а тем самым и своей собственной? Из-за её промаха отец наверняка лишится места в гарнизоне, потеряет уважение владыки и селян…

Айдан и Алун наконец освободили проход и распахнули дверь. Отец стремительно шагнул в дом и порывисто втянул их обоих в свои объятия.

— Слава богам, вы живы. — Он заглянул в лицо Айдан. — Как дети?

— Все целы, — быстро ответила Айдан и обернулась на сестру. — Но Нимуэ…

— Нимуэ! — Отец резко шагнул к ней и встряхнул за плечи. — Что с тобой?

— Я в порядке, отец… — едва слышно пролепетала Нимуэ. — Но Гвейла… Гвейла… — и снова опустила голову. Слёзы высохли мгновенно — перед Айдан она ещё могла дозволить себе мгновение слабости, но сейчас — нет.

Гвиллим тяжело вздохнул.

— Соберись, дочь моя. Найди в себе силы — и расскажи мне всё.

Глава 6.2. Euogrwydd

— Проклятые вотадины! — только и воскликнул отец, когда Нимуэ закончила рассказ. Она немного успокоилась, но после услышанного встрепенулась и в нетерпении подалась вперёд:

— Так это были они? Те, о ком ты говорил раньше?..

Отец кивнул. Взгляд его помрачнел.

— Когда чужаки ворвались на площадь и все бросились искать убежище, несколько человек побежали к дому тигерна. Из-за собрания все воины были там. Кто же знал, что решение оставить поселение без присмотра в праздник обернется бедой!.. За ними поскакали несколько всадников, так что беглецам пришлось свернуть в лес, рассредоточиться и поплутать там, сбивая погоню. Так что о нападении мы узнали нескоро… Те, кто добрался до тигерна, рассказали, что у нападавших были черепа на луках. Такие же видели у вотадинов, когда они останавливались на границах или проезжали через наши земли. Мы думали, они ищут гэлов… Кто бы мог знать, что они решатся на разбой!

Нимуэ жадно ловила каждое слово. Её ум снова начал работать на полную, как тогда, когда они с Гвейлой пытались скрыться в проулках.

— Они похитили Гвейлу и других девушек? Скольких?

— Сложно сказать. Тигерн приказал прогнать вотадинов — тогда мы ещё не знали, что они украли девушек. Когда мы примчались в поселение, всадников уже не было. Мы бросились в погоню — показать, что на бригантов нельзя нападать безнаказанно. Они успели достаточно далеко отъехать — но до нас донеслись женские крики. Мы пытались их догнать, но кони у них быстрые. Да и вотадины сами по себе — племя конников, там в каждой семье есть лошадь, и ребёнка с малых лет сажают в седло. Тогда мы разделились: один отряд продолжил преследование, другой вернулся в поселение. Сейчас мои люди обходят дома, ищут ещё очевидцев, чтобы больше разузнать о нападении… Посчитают пропавших… Когда я дам сигнал, мы соберёмся на площади и поедем с докладом к тигерну.

Нимуэ сглотнула.

— Я с тобой.

— Но как же!.. — ахнула Айдан. Нимуэ помотала головой, и тогда Айдан бросилась к отцу. — Владыка ведь разгневается на неё за то, что случилось с Гвейлой!

— Я приму любое наказание. Я уже всё решила, — твёрдо произнесла Нимуэ.

— Это наш долг как подданных, Айдан, — мягко отстранил от себя младшую дочь Гвиллим. — Если признать вину, то сердце владыки смягчиться. Да и я не дам Нимуэ в обиду. Уверен, бояться нечего.

Но где-то внутри себя Нимуэ понимала, что на самом деле не может не бояться. Да, она смирилась с любой возможной судьбой: и с той, где её лишь на несколько дней бросают в какой-нибудь подвал и оставляют в темноте на скудной пище и воде, и с той, где над её головой заносят топор. Тигерн едва ли решит выносить приговор своими руками, так что наверняка держать топор будет какой-нибудь воин. Вероятно, для острастки — её собственный отец. Нимуэ готова была покориться судьбе. Но когда она смотрела на будущую казнь как будто со стороны, как один из зрителей в толпе, то не могла совладать с ужасом. Как тогда, когда она предчувствовала смерть матери и принятие худшего мешалось со страхом и отрицанием.

Но сделанного не воротишь. Ошибки не исправишь.

Она решительно поднялась с места.

— Я готова идти.

— Подожди, — остановил её отец. Судя по его лицу, он о чем-то напряженно думал. — Дай мне твой кинжал.

Нимуэ послушно передала ему оружие.

— Вытяни руки.

Не понимая, что задумал отец, Нимуэ повиновалась. И тут же дёрнулась назад, когда острое лезвие кинжала прочертило на грязной коже ладоней несколько тонких, но глубоких линий. Отец удержал её, не дал отстраниться и продолжил ранить руки — сначала с внутренней стороны, затем с внешней.

— Отец, что ты делаешь?! — в ужасе воскликнула Айдан.

Но ответил отец не ей:

— Ты не можешь показаться владыке в таком виде, как будто тебя не тронули.

Затем отец размахнулся и ударил Нимуэ в скулу, потом ещё раз. Рука у отца была тяжёлая, так что Нимуэ отшатнулась и едва устояла на ногах.

— Разве можно так? — закричала Айдан.

Но отец не обратил на неё внимания. Разворошил и без того растрёпанную косу Нимуэ, заставил капнуть кровью с ладоней на юбку, сделал на ней несколько надрывов. Затем сел за стол, сложил руки на груди и сказал:

— Подождём, пока остановится кровь и появится след от удара.

Нимуэ не знала, сколько прошло времени, но каждый раз, когда отец взглядывал ей в лицо, ей становилось не по себе. Наконец он встал и велел ей взять меч и ждать его снаружи. Прощаться они не стали, да и было не до объятий — и Айдан, и Алун словно в рот воды набрали, потрясённые рукоприкладством — отец никогда до этого не бил никого из детей. В дверях Гвиллим повернулся к младшей дочери и сказал:

— Передай Кинану, что у нас с ним будет серьёзный разговор, когда я вернусь.

Нимуэ шла первой и не видела, но могла представить, что Айдан содрогнулась.

Состоялся ли потом этот разговор — Нимуэ так и не узнала. Обстоятельства сложились совсем не так, как кто-либо из них мог предположить.

Когда они вышли из дома, отец снял с пояса простой охотничий рог и подул в него. Гулкий глухой звук разнесся по округе. Отец взял под уздцы свою гнедую лошадь, и вместе они двинулись по пустым разорённым улицам. Нимуэ робко попросила разрешения одним глазком глянуть, дома ли Бренна, но отец запретил. На площади их ждали шестеро всадников — при виде коней сердце Нимуэ сначала малодушно замерло, но затем она разглядела знакомые лица и успокоилась.

— Вот так дела! — удивлённо воскликнул один из воинов, Бервин, старый друг отца и их семьи. — Гвиллим, рад видеть, что твоя дочь не пострадала. Но что она здесь делает?

— Потом узнаешь, — мрачно ответил отец.

Он поднялся в седло и жестом показал Нимуэ сесть за ним. В путь тронулись молча — она видела, как воины недоуменно переглядывались между собой, но с расспросами лезть не решались, чуя дурное настроение главы гарнизона. В дороге отец велел доложить воинам, что они узнали.

— Пропали семь девушек, — ответил один из молодых парней, утирая нос рукой. Вид у него был раздосадованный.

— Кто? — уронил отец.

— Эфа и Каарон, дочери наших воинов Меика и Олифера, — с досадой ответил юноша. — Парни и не знали, что отправились следом за собственными дочерьми… Ещё Ангхарад, дочь торговца Даффида. Ффлур, дочь мельника Брина. Бетрис, дочь гончара Теквина. Хельвен, внучка старика Придери.

«Придери! Как горько ему будет узнать эту новость! Хельвен — единственное, что осталось у него после смерти сына, — с искренней грустью подумала Нимуэ, вспоминая о музыканте и его кро́те. — Если, конечно, его старое сердце выдержало эту ужасную ночь…»

— Ты назвал шесть имён. Кто седьмая? — уточнил отец.

— Служанка из дома владыки. В лицо её узнали, потому что ходила на рынок, а имя не знают. Она из этих, как их… саксов. Наверняка упросила старшую прислугу разрешить ей посмотреть на праздник.

— Проклятье! — выругался отец сквозь зубы. — Только с ними портить отношения ещё не хватало!

— Да может, это и к лучшему. Теперь они с большей охотой пойдут за нами на вотадинов — когда узнают, что надо возвращать свою, — беззаботно отозвался молодой воин, но старшие на него неодобрительно зашикали.

Нимуэ не слушала мужчин. В памяти у неё одно за другим всплывали лица похищенных бриганток. Она знала их — не близко, конечно, но часто видела в поселении, как голубоглазая Хельвен бегала к Бренне за снадобьем, потому что дедушке занеможилось, как Бетрис с легким облаком волос-пушинок выставляла на окна горшки и фигурки, что сработал её отец… Хельвен, Бетрис, Эфа, Ффлур, Ангхарад, Каарон. Все как одна юные, красивые. Ни одна не замужем. И Гвейла легко вписывалась в их ряд. Девушка из саксов, наверное, тоже подходила под это описание — или её просто украли как диковинку, как невидаль.

— Думаю, вотадины искали себе жён, — подала голос Нимуэ.

Отец ничего не ответил, но и замолчать не велел, так что Нимуэ принялась излагать свои доводы его спине и оглядывающимся на неё воинам. Отец выслушал её, не перебивая, а потом тяжело вздохнул:

— Тогда всё ещё хуже.

Воины принялись вполголоса переговариваться между собой — им-то было невдомёк, что пропавших на самом деле восемь и какую роль в их общей судьбе играет последняя жертва. Но Нимуэ знала. И не могла не согласиться с отцом: всё сильно хуже. Под удар поставлены их отношения с другим племенем.

В коридорах богатого дома на отшибе было тихо и пусто — а ведь ещё прошлым утром тут кипела жизнь. Местных слуг, наверное, распустили: у каждого ведь семья в поселении, и в такое жуткое время надо быть у своего очага. Разошлись и те, кто был приглашён на собрание в честь праздника урожая: мужам у власти предстояло позаботиться уже не только о своих домах, но и о покое в поселении. Как только народ перестанет роптать от ужаса, всем придётся объединиться на благо поселения и общими силами расчищать улицы, устранять ущерб, причинённый хозяйству.

— Держись позади меня, — сказал Нимуэ отец и толкнул дверь в зал, где заседал тигерн.

Нимуэ увидела, что комната полна воинов — приезжих и саксов. В погоню за вотадинами, похоже, отрядили только воинов гарнизона, поскольку те лучше всех знали местные дороги. Из присутствующих Нимуэ знала только слугу, подающего кубок Койлю Старому. К счастью, в зале не было Афанен — да и что бы ей было делать среди мужчин? Но Нимуэ всё равно втайне обрадовалась — у неё не нашлось бы смелости взглянуть в глаза женщине, заботящейся о Гвейле каждый день и каждую ночь.

Воины гарнизона выстроились плечом к плечу перед троном тигерна. Даже самые старшие из них, ровесники отца с сединой в волосах, были рослыми и плечистыми, так что их спины скрыли Нимуэ за собой. Она осторожно оглядела комнату сквозь просветы там, где плечи и руки перед ней неплотно прилегали друг к другу. На первый взгляд, здесь ничего не изменилось с того дня, как Койль Старый поручил Нимуэ присматривать за Гвейлой. Те же сосредоточенные лица стражников, те же странные наряды саксов, те же золото и драгоценные камни на руках у владыки. Кенеу и Гарбониан опять отсутствовали — и вот теперь это уже казалось странным. Не помчались же эти великовозрастные мальчишки снова на охоту в такой неподходящий для их владений момент? Нимуэ думала, что владыка призовёт сыновей к себе в трудную минуту и она увидит их по обе стороны от просто организованного престола.

Пустовал и трон госпожи Истрадвалы. По спине Нимуэ пробежал холодок. Только сейчас ей пришло в голову, что бояться стоило ярости не тигерна, а его жены. Койлю Старому как будто не были свойственны сильные, яркие переживания. По его бесстрастному лицу без следа напряжения казалось, что он спокойно примет любую новость. А вот для госпожи Истрадвалы дети заменяли всё на свете — страшно представить, что с ней станется, когда она узнает о пропаже единственной дочери. Вот уж кто с ходу выступит за то, чтобы казнить девицу, не уследившую за дочерью владыки.

Пока Нимуэ гоняла в голове нерадостные мысли, воины слегка поклонились и отец взял слово. Он вкратце изложил то что уже знала Нимуэ, и назвал имена пропавших девушек из поселения.

— Также жители видели, что вотадины захватили девушку из саксов, служащую в твоем доме, — добавил отец.

Койль Старый поднял руку, останавливая его, и обратился к слуге, замершему у подножия трона:

— Ступай найди кого-нибудь из женщин и прикажи узнать, кого из чужеземок нет на месте. Это жена или дочь кого-то из моих новых слуг. Как тигерн я обеспечиваю безопасность не только валлийцев, но и всех тех, кто вверил себя в мои руки.

— Слушаюсь, владыка.

Отец проводил удалившегося слугу взглядом, но не спешил продолжать свою речь.

— Всё ли ты сказал, Гвиллим? — В голосе владыки едва сквозило нетерпение.

— Нет, — тихо ответил отец, и собратья по оружию все как один с недоумением уставились на него. — Твоя дочь Гвейла…

— Я отправил сыновей на её поиски. Или ты услышал что-то в поселении?

Нимуэ шагнула вперёд, пробив дружный строй воинов, встала на колени и как можно ниже преклонила голову.

— Мне очень жаль…

Отец не дал ей говорить.

— Моя дочь пыталась увести Гвейлу в безопасное место — тому есть свидетели среди поселян. Но вотадины приметили твою красавицу-дочь. Их было много, слишком много. Нимуэ отбивалась, как могла, — он шагнул вперёд и показал её руки, потом поднял за подбородок склонённую голову. — Но что одна девица перед толпой конных воинов! Её ударили по затылку, и она потеряла сознание, а когда пришла в себя, Гвейлы рядом не было.

Нимуэ задохнулась от возмущения. Она хотела сказать, что отец соврал, что на самом деле всё было не так. Но отец зыркнул на неё исподлобья, и слова застряли у Нимуэ в горле, а в наливающемся кровью синяке на скуле заметалась боль.

Тигерн встал с трона. В зале словно дохнуло холодом. Нимуэ была уверена, что не только она это почувствовала: стражники вытянулись по струнке, даже чужеземцы-саксы посерьёзнели. Из-под упавших на лоб волос она незаметно взглянула на Койля Старого и поразилась — его лицо раскраснелось и перекосилось от гнева, глаза метали молнии.

Когда он начал говорить, голос его дрожал от негодования:

— Проклятые вотадины! Украсть мою дочь, уже обрученную! Украсть дочерей мирных жителей! Украсть девушку из союзного племени! Кунеда зарвался и поплатится за это! Гвиллим, ты возглавишь войско. Бери столько людей, сколько посчитаешь нужным. Догоните тех, кто преследует вотадинов, и объедините силы. Задайте взбучку этим негодяям, пусть увидят, что дети Бригид всё ещё так же грозны, как их великие предки! Кто-нибудь, пошлите за моими сыновьями, пусть они тоже присоединятся к Гвиллиму и его людям!

Тигерн гневно потрясал руками и был весь захвачен чувствами. Воины в зале пришли в движение. Отец направился к выходу, подняв руку и сзывая к себе всех желающих выступить с ним, стража и иноплеменцы потянулись за ним. Началась толкотня. Лучше мгновения и желать было нельзя. Нимуэ бросилась к Койлю Старому в ноги и быстро заговорила:

— Мой владыка, позволь мне присоединиться к отряду отца! Моя честь как воина попрана, и я должна восстановить её, должна отмстить за Гвейлу! Пусть вотадины знают, что пали настолько низко, что даже женщина готова пойти против них!

Койль Старый, тяжело дыша, потянулся к кубку, который ему только что угодливо поднёс другой слуга, и жадно проглотил остатки вина.

— Да будет так, — громко объявил он, повернувшись к ней. — Я знаю, как тебе была дорога моя дочь! Пусть и твой меч послужит её освобождению.

— Благодарю, повелитель. — Нимуэ склонила голову ещё ниже, пряча торжествующую улыбку. Затем встала, поклонилась ещё раз и заскользила к выходу, огибая грузных воинов в кольчугах и с тяжелыми мечами.

У дверей её мрачнее тучи ждал отец.

— Что ты устроила? — вполголоса прошипел он.

— Раз уж владыка не собирается наказывать меня — и всё благодаря твоей лжи! — то я должна хотя бы попытаться отбить Гвейлу, — упрямо ответила Нимуэ.

— Надо было сломать тебе руку, — покачал головой отец.

Нимуэ распрямила плечи и положила руку на навершие своего меча.

— Ты слышал приказ владыки. Я отправляюсь с вами. — Она взглянула на отца снизу вверх. — Или ты ослушаешься приказа и оставишь меня?

Отец набрал воздух в лёгкие, словно хотел было что-то возразить, но выпустил его сквозь крепко сжатые зубы и выругался.

— Твоя взяла. — Он обернулся к людям за своей спиной. — Кто-нибудь, раздобудьте коня и кольчугу для моей дочери! Мы отправляемся, как только сборы будут закончены.

Глава 7. Erledigaeth

7. Erledigaeth

[преследование]

Они выехали сильно после полудня — и гнали коней как сумасшедшие, чтобы как можно скорее встретиться с отрядом, продолжавшим преследование вотадинов. Но это ничего не дало: чужаки ушли дальше, чем ожидалось. «Проклятые клячи!» — только и делал, что ворчал под нос отец, и было непонятно, чьих лошадей он ругает: их собственных за медлительность — или вотадиновых за обратное.

Нимуэ же, наоборот, ехала воодушевлённой. Затылок побаливал, держать поводья в изрезанных руках было тоже неприятно, но всё же она чувствовала, что на сердце полегчало. Она не рассчитывала, но благодаря затянувшимся сборам войска смогла и проведать Бренну, и вернуться домой, чтобы переодеться. Милая добрая Бренна… Как рада была Нимуэ, когда постучалась в дом подруги, а та открыла ей дверь живая и невредимая. Знахарки действительно не было в ночь праздника в поселении — Нимуэ много раз слышала, чтоб ремесло подруги спасало чужие жизни, но чтоб её собственную? Бренна ушла собирать травы и вернулась домой под утро. Увидела следы разгрома, не нашла никого из соседей и решила спрятаться на всякий случай. По её словам, околоток мало-мальски начал оживать, когда вернулся отряд отца. В её дом постучал один из воинов, от него-то она и узнала о том, что в поселении побывали чужаки. Правда, о том, что похитили девушек, Бренна не знала, и Нимуэ пришлось сообщить ей эту горькую новость — и заодно рассказать о Гвейле. Подруга пыталась убедить Нимуэ, что её вины в том, что случилось с Гвейлой, нет, но Нимуэ была непреклонна. Особенно теперь, когда оставались считанные часы до того, чтобы отправиться выручать Гвейлу. Неодобрительно качая головой, Бренна отпустила её — но на прощание крепко-крепко обняла и дала с собой целебной мази обрабатывать раны.

— Выглядишь ты неважно, милая моя, — печально сказала она. Нимуэ могла только гадать, насколько всё плохо: царапины на руках подзатянулись, скула ныла от боли. Должно быть, синяк уже налился. — Это тебя вотадины так?

Нимуэ не смогла сказать ей правду и молча кивнула.

После Бренны она пошла домой — Айдан, хоть и извелась в неведении, но явно не ждала её возвращения, по крайней мере, так скоро. Нимуэ сначала думала умолчать о том, как отец солгал перед лицом всего воинства Койля, — но потом поняла, что он спланировал всё это ещё дома. Айдан с мужем были тому свидетелями, так был ли смысл скрывать, во что этот план вылился? Она рассказала всё, а также передала им приказ тигерна. Айдан тут же разразилась горестными упрёками: «Как же так, сестра, ты только что избежала наказания — и опять лезешь на рожон?», но Нимуэ и ухом не повела. Она собралась в дорогу быстро и молча — ни дать ни взять мужчина, уходящий в сражение и выслушивающий, как его за это распекает недовольная жёнушка. Нимуэ бы вслух посмеялась такому сравнению, но решила лишний раз не злить сестру.

В своём сундуке Нимуэ нашла скроенные по мужскому фасону штаны, что надевала под платье зимой, и облачилась в них. Поверх надела тунику длиной чуть выше до колен, на ноги — кожаные сапоги, которые обычно спасали её от осенней слякоти. Кольчугу ей одолжил кто-то из молодых воинов, но она всё равно была длинновата ей и широка в плечах. Возможно, это даже было к лучшему — так тонкая железная сеть защищала больше тела, хотя Нимуэ и полагала, что обращаться с мечом будет не очень удобно. Переодевшись, она взяла с собой кожаную сумку и сложила туда снадобья от Бренны, флягу с водой и немного припасов — сухари да вяленое мясо. Когда она наконец была готова выступать, попрощаться к ней слетелись младшие братья и сёстры. Нимуэ была благодарна детям, что они не отвлекали её во время сборов, — хотя благодарить за это, наверное, следовало бы Хашну, — и благосклонно приняла их объятия и восхищённые взгляды.

— Хотел бы и я отправиться в бой… — мечтательно вздыхал Тавини, теребя край её кольчуги.

— Обязательно расскажи потом, что увидишь в дороге! — взмолилась Мэди, и Тара закивала.

— Сестрица, ты вылитый воин! — заметил Кинан.

— Хотя она не должна таковым быть, — недовольно проворчала откуда-то со стороны Айдан, но Нимуэ притворилась, что не услышала.

Она простилась с родными, решительно отказав детям во втором круге объятий, попросила Айдан приглядывать за хозяйством на Острове и поспешила к дому владыки. Там ей дали коня и красные ленты, чтобы повязать на гриву коню в качестве знака отличия отряда, указали её место в строю — и вскоре они отбыли.

Дороги по всей стране делились на те, что были обустроены римлянами, и те, что сложились стихийно за века и тысячелетия жизни местных племён. Первые были вымощены крупным булыжником и соединяли ключевые точки на карте. Родное поселение Нимуэ к таковым не относилось — а потому что из него, что к нему вели обычные дороги, пыльные и голые. Выше, правда, начиналась римская дорога — Нимуэ сначала думала, что они свернут на неё или проедут насквозь в лес, но отец велел войску следовать прямо.

— Думаю, вотадины будут держаться ближе к границе, а быстро выехать на неё можно по этой дороге, — пояснил отец. Он заставил Нимуэ держаться рядом, чтобы больше она не могла ничего выкинуть, так что ехала она в голове процессии. То ли сборы хорошо отвлекли его, то ли он смирился с тем, что с её упрямством ничего не поделать, но общаться с дочерью он начал как ни в чём не бывало.

— А не могли они скрыться в чаще? — предположила Нимуэ.

— Этот лес не так прост, как кажется, — отвечал отец. — Дальше там начинается гористая местность: не просто холмы, а настоящие скалистые горы. Коню в них и с одним всадником тяжело придётся, а у вотадинов с собой лишний груз.

«Это не лишний груз, а живые люди», — недовольно подумала Нимуэ, но вслух этого говорить не стала. Она впервые за долгое время оказалась за пределами посёлка, и вокруг было столько всего, о чём она не имела понятия. Без пояснения знающего человека она чувствовала бы себя потерянной и заплутавшей.

Темп, который держали лошади, не давал особо разглядеть природу вокруг: все деревья сливались в цельную зелёную массу, а поля смутно пестрели точками неразличимых по форме и виду цветов. О том, чтобы остановиться и осмотреться, не было и речи. Нимуэ ехала в голове процессии, и если бы вздумала резко придержать коня, то её бы тут же смели следующие за ней всадники. Подать сигнал о замедлении мог только отец.

Возможность остановиться и вволю насладиться видом выпадала только, когда кони требовали перерыва, чтобы отдохнуть и поесть или утолить жажду в одном из встречающимся им на пути ручьев или речушек. Но даже несмотря на то что длились такие перерывы недолго, а виды несильно отличались друг от друга, Нимуэ всё равно чувствовала, будто в душе раскрываются огромные крылья. В кои-то веки она не была ограничена своим поселением и ощущала свободу куда большую, чем ту, в которую сбегала на Остров. К тому же, она наконец-то была среди воинов, на том месте, в котором ей давно отказывали! Да, повод был нерадостный. Но Нимуэ верила, что теперь, когда сам владыка — верховная власть! — благословил её принять участие в спасении Гвейлы, всё обязательно завершится лучшим образом. Она исправит свою ошибку, и владыка непременно отметит её преданность и воинские качества.

Правда, был один момент, который никак не давал ей покоя. Всю дорогу Нимуэ чувствовала спиной пристальный и тяжёлый взгляд. Впервые она ощутила его у дома тигерна, когда собиралась, — обернулась и увидела Фоланта. Тёмные глаза великана-кузнеца смотрели на неё с беспокойством. Он хотел было приблизиться, но Нимуэ спешно отвернулась и принялась увлечённо осматривать подпруги. Она рада была знать, что Фолант пережил нападение — но так бы она радовалась любому, кого увидела бы живым после происшествия на площади. Но делить эту знаменательную для неё поездку с ним ей совсем не хотелось. Нимуэ даже закусила губу от досады — сейчас было совсем не до него! К счастью, больше кузнец подойти не пытался и, как краем глаза отметила Нимуэ, вскоре скрылся в хвосте процессии. «Однако, дело принимает серьёзный оборот, раз с собой берут гарнизонного кузнеца», — отметила она про себя. Койль Старый, похоже, был серьёзно настроен сломить или затупить немало топоров и копий, чтобы вернуть себе дочь.

Вековая дорога вела их войско через совсем крохотные, на несколько дворов, поселения к римскому форту Маглона. Римляне держали здесь конную базу, при ней сформировалось большое гражданское поселение. Коней разводили не только для военных нужд, но и для продажи. Нимуэ когда-то бывала здесь вместе с младшими — приезжала на ярмарку за новым скотом. За этим делом обычно посылали скотников, но в тот раз отец решил поехать сам — хотел выбрать себе славного коня у местных. Матушке занеможилось, и она не поехала, но отца отпустила. Тот предоставил её заботам Хашны, а в благодарность решил разгрузить женщин и взял детей с собой. На ярмарке отец выбрал ладного гнедого жеребца — и вот спустя шесть лет нещадно стегал его и винил во всех своих бедах.

Каких-то чётких воспоминаний о Маглоне у Нимуэ не сохранилось. Понятное дело, римских семей там было больше, чем в их поселении, и их дома выглядели красивее, ухоженнее и чище. Она знала и сейчас, что форт после римлян ещё остался, но вид его стен в голове совсем не закрепился. Тогда она грезила битвами и наверняка жадно разглядывала их, но за годы сидения дома воспоминания истёрлись до дыр. Смутно помнились шум толпы, ярмарочные забавы, перемазанный мёдом улыбающийся Кинан. Купленный отцом кинжал с резной деревянной ручкой, который она потом потеряла в дороге и потому очень расстроилась. И больше ничего. Забылись и дорога, и направление, и какие-либо ориентиры. Поэтому когда вдалеке скоро показались стены форта, Нимуэ и не подумала бы, что видит перед собой Маглону, пока отец не сказал ей об этом.

Через Маглону они выехали на широкую и ровную мощёную римскую дорогу. Отец сказал, что ей больше двух сотен лет. По ней они доехали до большой крепости с каменными стенами — Нимуэ только диву давалась, что такая красота всё это время была от неё всего в тридцати милях! Крепость называлась Лугувалий, к ней традиционно примыкало поселение — гораздо больше того, в котором жила Нимуэ, и Маглоны вместе взятых. Должно быть, его можно было в полной мере назвать городом. Интересно, что было больше — Лугувалий или Эбораук? Так же Эбораук красив — или Нимуэ просто с непривычки кажутся удивительно прекрасными каменная кладка крепостных стен, простая церковь римской веры и площадь в два раза больше той, что в её поселении?

Они быстро пронеслись по улицам — на удивление пустым. Дело шло к вечеру, но затишье казалось каким-то нехорошим. Отец отправил несколько человек постучаться в дома и разузнать, видели ли в городе всадников с черепами на луках и пленницами в сёдлах. Посыльные вернулись скоро и доложили: вотадинов тут видели. Они проезжали через Лугувалий прошлой ночью — не остановились, но черепами всех знатно перепугали. За ними проехала ещё группа всадников, быстро и напряжённо, — тогда-то все совсем разволновались и попрятались по углам.

Нимуэ порадовалась вестям: всё-таки отец выбрал верный путь, но сам Гвиллим только хмурился.

— Отстаем, сильно отстаем.

На выезде из Лугувалия дорога раздвоилась: один отворот убегал на север, второй — на восток. К удивлению Нимуэ, их войско последовало на восток.

— Почему так? — спросила она отца. — Я думала, земли вотадинов на севере.

— На северо-востоке, если быть точнее, на самом краю нашей страны. Дорога на север ведёт прямо к земляному валу — римляне назвали его в честь их стародавнего императора Адриана. Его построили, чтобы отбиваться от наших предков — а теперь погляди-ка, он часть наших земель. За ним владения сельговов — их территория больше, чем у вотадинов, и они соседствуют куда ближе, чем вотадины с нами. Едва ли преступники рискнут ехать через земли сельговов, пока мы у них на хвосте. Кунеда уже настроил против себя одних соседей — даже для него было бы слишком глупо портить отношения и с другими. А коли мы уже ополчились, то чего бы не ехать нашими землями?

— А они не боятся тех, кто караулит наши границы? Ты говорил, там есть люди.

— Есть, да вот толку от них… После ухода римлян крепости вдоль вала пришли в упадок, и Койль ещё не решил, как их восстанавливать. Люди там оставались, но наверняка уже сложили оружие и занялись мирным делом. Владыка собирался усилить их гарнизоны после заключения союза с Гуртеирном и его саксами, обратиться к родичам жены за людьми — да вот только страшно теперь загадывать, сбудутся ли его планы. Кабы не сглазить…

По левую сторону от римской дороги петляла река — Итуна, как Нимуэ узнала от отца. В пяти милях за её широкой голубой лентой должен был начинаться вал. Нимуэ пыталась что-нибудь разглядеть на горизонте, но солнце уже начало спускаться к горизонту и ничего вдалеке не было видно. Она почти расстроилась, но отец успокоил её, сказав, что им всё равно предстоит перейти через вал. Только не здесь, в Лугувалии, а через крепость [1] рядом с фортом Оннум — по другую сторону расположенных там ворот открывались уже владения вотадинов.

— Смотреть там, правда, уже особо не на что. Форты видали лучшие времена, — пожимал плечами отец, но Нимуэ всё равно с нетерпением предвкушала мгновение, когда увидит вал.

От Лугувалия они проехали по римской дороге несколько небольших поселений-фортов. То ли отец не сказал об этом нарочно, то ли просто не посчитал нужным упомянуть, но расстояние между некоторыми из них и валом было всего две-три мили, и стена была видна лучше, чем на выезде из Лугувалия. Лучше — но всё ещё недостаточно чётко. Тем не менее, сердце Нимуэ колотилось быстрее от чувства, что она так близка к древнему памятнику истории своей страны.

Череда маленьких фортов привела их к Кории — крепости, где встречались две римские дороги. Римляне явно многое продумали и просчитали, когда строили Корию, или, как они её называли, Кориосопитум. Сам выбор места был хорош: крепость расположилась на берегу реки Тин, на самом мелком месте, где реку можно было перейти вброд. Чуть выше над Корией сливались два потока реки, северный и южный, — видимо, не только коренные жители Британии почитали такие места преисполненными силой и энергией. Да и рыбных мест, которые могли бы дать богатый улов, на слиянии должно быть немало, подумала Нимуэ.

От Кории им предстояло наконец повернуть на север. Но дело шло к ночи, кони начали уставать и замедляться, и отец подал сигнал остановиться. Кория была крупным городом, но постоялый двор обнаружился только один, и войско заняло его полностью. Других постояльцев было немного, но большей части воинов всё равно не нашлось мест под крышей, и они заняли конюшни и двор. Отец, упрямо следуя своей идее везде держать Нимуэ при себе, велел ей ночевать в одной комнате с ним.

— Я за своих ребят отвечаю, они тебя и пальцем не тронут. Но эти саксы… Уж очень похожи на разбойников, — пояснил отец. — Да и сейчас они явно разгорячены. Уж не знаю, то ли обозлились из-за похищения их девицы — то дочь одного из их военачальников, — то ли просто рады наконец пустить в ход свои тесаки.

Перед отправкой войска Нимуэ наконец смогла увидеть у иноплеменных воинов те ножи, которыми саксы настолько прославились среди её соплеменников, что даже получили в их честь имя. Длиной ножи были с половину руки человека от кончиков пальцев до локтя, с широким лезвием, на вид весьма увесистые. Ножи убирали в ножны на бедре и, видимо, использовали в паре с мечами — поскольку ножны для мечей саксы тоже носили. Нимуэ не терпелось увидеть эти ножи в деле — а такая возможность, скорее всего, предоставится уже завтра, когда их войско будет на землях вотадинов и отец объявит первый бой. Её первый бой. Тот, который должен был случиться много лет назад, но отец отказал ей в нём. Теперь же она наконец возьмёт своё.

Сердце громко колотилось от предвкушения, и Нимуэ полночи не могла сомкнуть глаз. Она знала, что нужно дать телу отдых, что без сна глаза потеряют зоркость, а ум — ясность, но никак не могла перестать грезить о завтра. Не могла не представлять, как их воины набегают на вотадинов, как теснят их, как пронзают копьями, отрубают им головы, перебивают ноги. Она наслаждалась этими жестокими видениями — так сильно внутри неё пылала ярость. Она раз за разом вызывала в памяти лица тех вотадинов, что перекрыли им с Гвейлой дорогу к спасению, и воображала, как точным ударом сбивает с коней сначала одного, потом другого, как заносит над ними меч, как легко лезвие вгрызается в плоть, как закатываются их глаза, как течёт и течёт их дурная кровь… Ответят, они ответят за то, что совершили — они и все другие вотадины — за то, что помешали празднику, за то, что похитили девушек, за то, что опозорили её честь воина и бросили живую и невредимую. Теперь она вернёт должок. С этим сладким предчувствием отмщения, с улыбкой на губах Нимуэ наконец уснула.

Отец разбудил её, едва забрезжило солнце.

— Не будем терять время. — Тон у отца был командный, не терпящий возражений, но в нём едва-едва скользило то же предвкушение, что и у него. — Вотадины думают, что их преследует маленький отряд, и на своих землях совсем потеряют бдительность. Захватим их врасплох и заставим вернуть девушек — словом или делом.

После скорого завтрака — к Нимуэ вернулось ночное волнение, и она едва осилила половину своей порции — воины продолжили путь. Вчера в сгущающейся тьме совсем не представилось возможности рассмотреть город, так что сейчас Нимуэ жадно осматривала его сейчас, пока ширина улиц не позволяла войску ехать быстро. Помимо каменного форта в Кории было несколько старых, по виду явно приходивших в упадок алтарей, пара больших зернохранилища, мастерские, занимающие в два или три раза больше места, чем лавка гончара или ювелира в её поселении. От вида площади для собраний невольно захватило дух — она была настолько огромной, что, казалось, всё их воинство легко могло здесь построиться.

Нимуэ становилась всё более и более довольной тем, что в пути можно было посмотреть на разные форты и города — и всё сильнее недоумевала, почему раньше ей даже в голову не приходила мысль взять лошадь и сорваться в небольшое путешествие. Потому что отец потребовал от неё оставаться рядом с матерью и младшими детьми? Едва ли им повредили бы день-другой её отсутствия. Потому что женщине не пристало путешествовать одной? Чушь, она смогла бы за себя постоять. Нимуэ дала себе твёрдое слово, что после спасения Гвейлы точно не останется в поселении — если владыка или муж Гвейлы откажут ей в судьбе воина при своём дворе, то можно ведь попытать счастья где-то ещё! Она ведь совсем не представляет, в какой стране живёт, что за люди населяют её. Вот-вот она увидит вотадинов и их поселения — а ведь есть ещё думнонии, родом из которых госпожа Истрадвала, и другие племена… Отец, конечно, говорил, что ни один из тигернов не возьмёт на воинскую службу женщину — но он ведь не спрашивал всех и каждого! Сказал так, чтобы дочь потеряла веру в себя, но Нимуэ готова была объехать всю страну, чтобы попытать удачу. Но сначала — спасти Гвейлу.

В том, что подругу получится спасти, Нимуэ не сомневалась. Едва ли вотадины причинят ей вред — сама Гвейла сразу скажет, что она дочь тигерна, и другие похищенные девушки это подтвердят. Едва ли кто посмеет покуситься на честь дочери Койля. Пусть его и зовут Старым, но среди остальных племенных владык его уважают, да и союз с Теирнллвагом, заручившимся поддержкой иноплеменцев, сложно считать пустым звуком. Почему же вотадины ещё не опомнились и сами не вернули Гвейлу? Может быть, они только сейчас добрались до своей столицы и их вождь ещё не придумал, как просить прощения у владыки бригантов, или ещё не собрал дары, чтобы принести их в знак извинения с просьбой о мире? Но ничего, скоро у вотадинов найдутся слова, и ситуация разрешится в пользу бригантов. Нимуэ была в этом непоколебимо уверена.

Корию и вал разделяло совсем небольшое расстояние, и вскоре Нимуэ смогла как следует рассмотреть древнее укрепление. Стену высотой в три-четыре человеческих ростов сложили из кусков камня и торфа. Ворота зияли прямо в стене и стояли на фундаменте вала. Крепость на низкой торфяной платформе располагалась не прямо рядом с воротами, как ожидала Нимуэ, а в стороне справа. Было видно, что северная стена крепости — часть вала. Слева от ворот меньше чем в одной римской миле прямо на вале возвышалась дозорная башня — старая, изрядно покосившаяся, с явными следами разрушения. Рядом с ней был установлен камень с выбитыми на нём знаками. Нимуэ не решилась подъехать рассмотреть его, но отец, видевший эти места ранее, сказал, что там на языке римлян отмечено, что в это место ударила молния, а это считалось добрым знаком, ведь молниями повелевал верховный бог из старых римских.

Вал был не в лучшем состоянии, за ним явно давно не ухаживали. Местами из стены выбили камни, и она стала похожа на щербатый рот старухи. В деревянном бараке у ворот из всех следов присутствия жизни обнаружились лишь несколько охапок соломы и овечий помёт. Отец явно был раздосадован — вероятно, он ожидал увидеть здесь хоть одного-двух воинов, несущих стражу. С другой стороны, это означало, что и вотадины не выставили здесь своих людей, а значит, не опасаются преследования.

Вдоль вала с обеих сторон шли рвы. Ров с внешней стороны показался Нимуэ очень глубоким, и она поёжилась: слишком легко было представить, как она летит вместе с лошадью вниз с мостка и разбивается. Глупая была бы смерть.

Дальше римская дорога шла по сильно изрезанной руслами маленьких речушек местности. По обеим сторонам от дороги то тут, то там виднелись останки римских лагерей — деревянные бараки и каменные казармы. И те, и другие приспособили под дома: вокруг бродили маленькие стада коров, лошадей, овец. Отец отправил по человеку в обе стороны расспросить, проезжал здесь их отряд — узнать их местные могли по красным лентам в гривах лошадей, а остальная часть войска продолжила путь. Вскоре посыльные вернулись к отцу. Местные жители отвечали одинаково: группу всадников видели, а вот лент не разглядели издалека, потому не могли судить, их то были люди или нет.

Отправили гонцов и в следующие поселения. Два небольших лагеря с каменными стенами прилепились друг к другу чуть в стороне от римской дороги. Перед ближайшим из них можно было разглядеть сохранившийся от римлян оборонительный вал. Его полукругом обнимал частокол. «Очень умно, — подумала Нимуэ. — Так штурмующие врата противники вынуждены подставляться под обстрел со стен». Как потом доложили посыльные, за воротами оказалось мирное поселение — несомненно, к счастью: осаждать такой лагерь значило бы нести одни потери. От местных жителей удалось получить добрые вести: один из пастухов видел всадников вблизи и различил на гривах коней красные ленты.

Отец приободрился — и велел всем собраться и быть наготове. Дальше по дороге в двух милях от лагерей-близнецов их ждал первый крупный форт на территории вотадинов, сохранивший римское название Хабитанкум. По словам отца, столетие назад он был полностью разрушен, и лишь только лет двадцать назад закончили его восстановление. Форт был свеж, нов и переполнен людьми: после отстройки туда стеклось много желающих начать новую жизнь на новом месте. Больше отец ничего не сказал, и Нимуэ предположила, что это их первая цель. Если вотадины не пойдут на мирное возвращение Гвейлы и других девушек, то отец в наказание отобьёт у них этот лакомый кусочек свежего хлеба.

В миле от форта, уже видневшегося по левую сторону дороги, Нимуэ заметила у дороги отряд пеших воинов. Издалека было трудно подсчитать их количество: больше десяти, но явно меньше их войска. Ещё один отряд расположился на подъезде к форту, воины, завидев их, седлали тёмных коней. Сердце Нимуэ заколотилось быстрее, кровь в венах как будто стала горячее. Но отец подал знак остановиться и выжидающе уставился на всадников, движущихся к ним. По войску прокатился гул, люди потянулись к оружию, но отец, не оборачиваясь, покачал головой. Когда всадники приблизились на расстояние в полмили, стало видно, что кони у них не чёрные, а гнедые, а в спутавшиеся гривы вплетены красные ленты. То был отряд, продолжавший преследование чужаков. Бриганты, раньше всех достигнувшие земель вотадинов, заметили войско издалека и снялись с временного лагеря, разбитого в поле у какой-то местной хозяйственной пристройки.

Всадники из отряда преследования подъехали вплотную к войску, ехавший впереди воин поприветствовал отца и пояснил:

— Дальше нас не пускают. Пробовали добраться до поселения в обход форта [2] — нас оттеснили.

— Что лишний раз подтверждает их вину перед нами, — ответил отец. — В поселении подтвердили, что нескольких девушек похитили. Меик, Олифер, плохие новости — ваши дочери среди них.

— Проклятье! — выругался предводитель отряда, и то же эхом за ним повторил ещё один воин из остановившихся позади него. — Гвиллим, тогда надо действовать. Мы должны выбить наших девочек из мерзких лап вотадинов. Но такое большое войско в подкрепление… — он озадаченно оглядел процессию. — И саксы?

— Дочь владыки тоже у них, — коротко сказал отец. Взгляд Меика — Нимуэ чётко это видела — на мгновение метнулся к ней и тут же вернулся к отцу.

— Что будем делать?

— Точно не продолжать торчать здесь. Вставайте в строй. Время предъявить обвинения.

Дождавшись, когда войско пополнится людьми, отец отделил часть воинов из головы процессии. Кенеу и Гарбониан были в их числе. Но и Нимуэ отец кивком подозвал к себе.

— Раз уж владыка посчитал, что ты свидетель беззакония вотадинов, — сказал он, — то у тебя есть полное право обращаться к ним наравне с мужчинами своего племени.

Эта оговорка раздражала, но за возможность наблюдать за переговорами из первого ряда Нимуэ была готова пропустить её мимо ушей. Она решила поменьше думать о гордости и полностью сосредоточиться на происходящем.

Примечания:

1. Через каждую римскую милю на Адриановом форте стояла крепость (milefortlet, или milecastle) с воротами. Крупные форты располагались примерно на каждой седьмой римской миле, а дозорные башни — через каждые 1/3 римской мили.

2. Поселения, или викусы, как их называли римляне, складывались за границами фортов. Все здания в пределах форта были отведены под размещение войск и под храмы богам. После ухода римских войск форты опустели, а бараки и казармы местное население и потомки смешанных браков романо-бритты, вероятно, приспособили под дома и хозяйственные пристройки.

Глава 8.1. Brwydr

8. Brwydr

[битва]

Вотадины встретили приближение их небольшого отряда с ленивой небрежностью. Часть группы сидела на траве и в пыли, никто даже не пошевелился, чтобы подняться — потому что не получил соответствующего приказа. Хотя топоры и кинжалы имелись на поясе у каждого вотадина, было чувство, будто пускать их в ход они не собираются. Скучающие лица показывали, что воины не видят перед собой угрозы. Все они были так же светловолосы и скуласты, как и бриганты, но чувствовалось в них что-то чужое и враждебное, и Нимуэ не могла отделаться от чувства, что видит в каждом вотадине одного из тех, с кем столкнулась в переулке, и, вероятно, будет видеть и дальше. Она едва удержала лицо бесстрастным, не дала гримасе исказить его. «Холодная ярость сильнее самого яркого гнева», — так считал отец, и Нимуэ старалась последовать его словам. Но мечущий молнии взгляд наверняка хорошо выдавал, что творилось у неё на душе.

Нимуэ ожидала, что отец будет говорить из седла, но он спешился. Следом за ним повторили и остальные. Ей отец знаком велел оставаться в седле, а сам спокойно обратился к вотадинам, даже не положив свободной руки на меч:

— Доброго дня, соседи. Я Гвиллим, глава гарнизона при поселении Каустиддин, что в двадцати римских милях от форта Маглона.

— И тебе доброго дня, старик, — равнодушно отозвался один из вотадинов, всего лет на десять моложе отца. — Далековато ты и твои люди забрались. Что вы забыли на землях Кунеды?

— Только то, что его люди у нас отняли, — ответил отец. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Серьёзное обвинение, — фыркнул вотадин. За его спиной раздались смешки. — О чём же речь?

Нимуэ выводило из себя то, как лениво он растягивал слова и что в целом выглядел так, словно не понимал, почему видит у себя на пороге вооруженное до зубов войско. Но отец продолжал говорить миролюбиво и едва ли не расплывался в благосклонной улыбке.

— Полно, парень, не юли, все вы знаете, в чём провинилось ваше племя. В первую ночь осени вотадины вторглись на праздник в моё поселение и похитили восемь девушек, в том числе дочь тигерна. И двух дней ещё не прошло с того момента. Наши воины отправились в погоню — мы, подкрепление, встретились с ними у ворот вашего форта.

— Ай, какая досада, даже дочку тигерна украли! Но, должно быть, твои люди заплутали и сбились с пути. Того, чего вы ищите, на землях Кунеды нет. Езжайте к сельговам, у них спросите.

— Люди в поселении заметили черепа на вороных конях похитителей. Такие уже видели у вотадинов, проезжавших через границы. Жители придорожных поселений и фортов подтвердили, что всадники на этих конях проезжали через их земли. Их след привел нас сюда.

— Говорю же, ошиблись вы. — В голосе вотадина засквозило раздражение. — Нет у нас ни чужих девиц, ни коней с черепами.

— Чем докажете? — возмущённо подал голос поддавшийся на надменность вотадина Кенеу. Отец поморщился.

Вотадин закатил глаза.

— Кадуган, — кликнул он воина помоложе, — приведи своего коня.

Затем он подал знак людям на стене форта открыть ворота. Юный воин прошел сквозь них и вскоре привёл под уздцы вороного коня.

— Видишь? — Глава вотадинов кивнул на лошадь. — Никаких черепов.

Конь и правда был свободен от каких-либо украшений.

— Долгое ли дело убрать! — воскликнул Кенеу.

— Не дольше, чем оболгать ни в чём неповинных людей, — с ухмылкой возразил вотадин. Кенеу, казалось, вот-вот закипит от переподневнившей его ярости. Гарбониан положил руку на плечо брата, тщетно пытаясь остудить его пыл.

— Ни в чём неповинных, говоришь? — Отец вернул вотадину его ухмылку. — Так чего ж вы тогда стоите здесь в чистом поле во всеоружии?

— Так дозорные углядели твое войско!

— Врёшь! — вступил в разговор Меик. — Не успел ещё наш отряд вчера до форта доехать, как они уже тут стояли. Зачем высунулись? Откуда знали, что мы мимо не поедем?

Вотадин замешкался.

— Велено… каждую группу чужаков останавливать да опрашивать…

— Снова врёшь! Вы нам с ходу запретили проезд через форт и ни о чём не спрашивали!

— А значит, знали, что к вам придут, и знали, кто придёт, — удовлетворённо улыбнулся отец. — Кончай сказки рассказывать. Похищенные девушки у вас?

— Где уж там, — едва слышно буркнул кто-то из вотадинов за спиной главного. Тот обернулся и зловеще завращал глазами, но все воины как один сделали вид, что молчали.

— Ага! Крыса не могла не запищать! — торжествующе прогремел Кенеу.

— Ну-ну. — Отец добродушно похлопал вотадина по плечу. — Я понимаю, что ты тут ни за что ответственности не несёшь. За длинные языки своих людей тем более. Говори прямо — куда девиц увезли? Видать, к самому Кунеде, в Бремений?

Вотадин всё мялся, не зная куда деваться. Глаза его бегали: останавливались то на своих подчинённых в поисках поддержки — те только пожимали плечами, — то на отце и выступивших вперёд к нему мужчинах. Совсем тревожно он зыркал на замершее в отдалении войско — и иногда, совсем украдкой, на дорогу, уходившую дальше в земли вотадинов. По всему было видно, что ситуация складывается не в его пользу, но предпринимать какие-либо действия глава отряда вотадинов не спешил, лишь тянул время. Наконец он отступил на несколько шагов от отца, сложил руки на груди и, набрав воздуха в лёгкие, заявил:

— Ничего я вам не скажу. И людям своим не дам. Если кто хоть слово вякнет, — он угрюмо обернулся через плечо, — получит от меня взбучку.

— Гляди какой суровый! — фыркнул Кенеу. Руки у него явно чесались. — А не задать ли тебе самому взбучку?

— Но-но. — Вотадин приподнял руку с топором. — Сам видишь, мы тут не в игры играться собрались.

— А похоже, что вполне себе в пэллоу, — хмыкнул отец. — И сколько прикажешь нам тут с тобой стоять и тратить время попусту?

— Так никто и не говорит, что вам обязательно стоять, — ехидно улыбнулся вотадин. — Возвращайтесь в свои земли, да и дело с концом.

Его ответ вызвал бурю недовольства. Мнения в отряде разделились. Кенеу принялся с пеной у рта требовать у отца разрешения вызвать вотадина на бой — часть воинов его поддержала. Меик настаивал на том, чтобы немедленно двинуться дальше по римской дороге и либо пробиться в Бремений, либо начистить рожи всем, кто помешает это сделать. Нашлись и у него союзники, не только Олифер, оказавшийся в том же положении гневного отца похищенной девицы. Сам Гвиллим хранил полное спокойствие и молчал. Нимуэ никак не могла взять в толк, почему он не спешит выбрать из двух вариантов действий один. В возмущении она спрыгнула с лошади и протиснулась через плечистых воинов к отцу.

— Почему ты медлишь? — воскликнула она.

Отец одарил её ледяной улыбкой.

— Я сказал, что ты можешь предъявлять обвинения вотадинам, а не лезть в то, как я управляю войском.

Такое не могло пройти мимо ушей противников незамеченным.

— Ого, вот это новости! Слыхали? — Глава вражеского отряда махнул рукой, привлекая внимание соплеменников. Потом взглянул на Нимуэ и скабрезно ухмыльнулся. — И какие же обвинения эта девица собиралась нам предъявить? Что её не похитили вместе с другими?

Нимуэ задохнулась от ярости. К лицу прилила кровь, в ушах зашумело, она почувствовала, как будто её с головы до ног окатила огненная волна. Больше не сдерживая злости, она выпалила:

— Да как ты смеешь, червяк? Что ты вообще знаешь о том, какими униженными могут чувствовать себя похищенные девушки вдали от дома и родных? Как у тебя вообще рот раскрылся шутить над ними!

— Если только ваших девиц и вправду кто-то похищал, — фыркнул вотадин. — Сбежали поди с женихами, или в лесу заблудились, или прячутся по подружкам. Мало ли вариантов! Кто-нибудь из вас видел, чтобы их похищали? — Он обращался к мужчинам поверх головы Нимуэ, а про саму её как будто уже и забыл.

Нимуэ стиснула кулаки и шагнула к нему ближе:

— Все, кто был в поселении, видел! Я своими глазами видела! — На этих её словах вотадин посерьёзнел. — Дочь владыки вырвали прямо из моих рук, закинули на коня и увезли! А меня огрели мечом по голове, чтобы я не могла помешать!

— Много бы ты могла сделать, девочка, против вооружённых мужчин.

— Я не девочка, я воин! У меня есть меч, и я умею с ним обращаться!

— Ой-ой, совсем бедовая, — покачал головой вотадин. — И кто из вас додумался притащить эту бабу сюда? Правда думали, что мы поверим её болтовне?

— Я не лгу! Клянусь богами! — воскликнула Нимуэ и почти рванула на вотадина — меч она уже выдвинула из ножен и была готова обнажить его полностью, — но отец железной хваткой впился ей в плечо.

— Отец! — Нимуэ возмущённо обернулась, но он смотрел вовсе не на неё, а в сторону римской дороги. Она посмотрела туда же — и увидела вдалеке, как с севера по камням близится войско на чёрных конях. Как только отец почувствовал их приближение? Подозревал подвох с самого начала?

Вотадин у ворот форта Хабитанкум довольно ухмыльнулся. Его соратники оживились, встали с травы, принялись отряхиваться от пыли, приводить в порядок одежду, показательно проверять оружие.

— Проклятье! — сквозь зубы прошипел Кенеу.

— Ни дать ни взять нарочно встали тут пешие, чтоб ослабить нашу бдительность! Отвлекали наше внимание, а сами послали гонца через поселение! — воскликнул. — Трусливые псы!

— Зато умные, — нашёлся с ответом не прекращавший ухмыляться вотадин.

Отец посуровел.

— Вели своим людям открывать ворота, — бросил он вотадину.

— Вот ещё! — Но отец уже доставал оружие, а следом за ним и другие мужчины. Нимуэ отец свободной рукой оттеснил себе за спину.

Ухмылку вотадина стёрло в мгновение ока. Топор он вскинул так же быстро и крикнул своим воинам:

— Подмога уже близко, парни! Укрыться в форте бриганты смогут только через наши трупы!

Но последние его слова потонули в лязге железа: отец напирал на него, подняв меч, остальные воины двух отрядов столкнулись друг с другом. Вышла сущая неразбериха — хоть они и были в открытом поле, но все как будто единогласно поставили целью сбиться в как можно более плотную кучу. Словно бы от тесноты напрямую зависел исход битвы за ворота форта.

Начавшееся сражение захватило Нимуэ, зажгло тёмный огонь где-то глубоко внутри. Но разгореться ему не дали — мужчины, не сговариваясь, вытолкнули её из общей драки. Сначала просто выбежали вперёд, заслонили происходящее спинами, потом широкими движениям плеч и локтей теснили раз за разом, когда она пыталась пробиться хоть на несколько шагов вперёд. И как им только хватало сосредоточенности и её отодвигать, и не упускать из поля зрения врага и его атаки! Нимуэ взяла досада — наконец-то появилась возможность показать себя, а ей ставят преграды на пути! И преодолеть их она не в силах: мужчины крупные — и как будто захватили всё пространство, тяжёлые — и как будто в бою ещё прибавили в весе, так что с места не сдвинуть ни врагу, ни другу. Она попробовала поднырнуть под руку то одному, то другому — и оба раза чуть не получила локтем в глаз.

Чувство досады внутри ширилось, а время неумолимо играло против неё — в скольких минутах уже вражеское войско? Вот-вот навалится со спины, а это не просто верная смерть, но ещё и позор для воина. Получить ранение сзади только врагу и пожелаешь. Тут-то ей в голову и стукнула мысль: тогда она одна примет на себя удар целого войска, идущего вотадинам на подмогу! Её не пускают в одну маленькую драку — она возьмет на себя грядущую большую!

Нимуэ развернулась в сторону надвигающегося войска. Чёрные кони гнали что есть мочи, понукаемые всадниками, пыль поднималась столбом. Кони её отряда, испуганные начавшейся заварушкой, толкотнёй и криками людей, разбежались — кто по полю навстречу вотадинам, кто за углы крепости в сторону скрывающегося за ней поселения. В попытках пробиваться в битву Нимуэ растеряла время и возможность поймать хотя бы одну из убегающих лошадей и была вынуждена готовиться принимать стадо коней с всадниками пешей. Да, это было глупо, она прекрасно это осознавала. Но в то же время верила, что её решимости хватит на то, чтобы остановить войско.

К тому же, в этот раз её меч с ней. Она вытащила его из ножен и выставила вперёд, как будто преграждая дорогу к себе.

Стоя в ожидании столкновения, Нимуэ вспоминала услышанную от отца историю о древней правительнице племени иценов. Её звали Биддика, что означало «победоносная», и правила она более трехсот лет назад. Муж Биддики отстоял независимость племени иценов во время римского захватничества, но ради мира был вынужден принять условие римского императора. Он объявил императора (Нимуэ не запомнила имени, не он играл в истории главную роль) сонаследником своего престола вместе с родными дочерьми. Но боги не дали ему сына — а по римским законам только сын мог наследовать отцу, будь он тигерн или простой поселянин. Поэтому когда муж Биддики умер, римский император не просто захватил земли иценов, но ещё и жестоко надругался над семьёй бывшего владыки. Биддику прилюдно выпороли римские солдаты, а её дочерей — Нимуэ содрогнулась от негодования и омерзения — лишили девичьей чести и невинности.

Насладившись позором иценов, римляне ушли завоевывать другие территории. Их первой целью стал Инис Мона, тот самый остров друидов, про который рассказывала Бренна. Там же укрылись многие несогласные с римской властью. Иценам понадобилось время, чтобы стереть слезы стыда и унижения, а когда они это сделали, Биддика подняла свой народ на восстание против римлян. И ярость их была беспощадна — ицены разгромили город за городом: Камолодун, Лондиний, Веруламий, Каллеву — то всё были города римлян… Никто не мог остановить ярость иценов. На их стороне было превосходство в численности, но римляне взяли своё военной тактикой и умением вести бой на открытой местности. В решающем сражении они сначала засыпали иценов тысячами дротиков, затем фалангами принялись теснить противников, а потом перестроились клиньями и ударили с фронта. Ицены пытались бежать, но оказалось, что они сами перекрыли себе путь к отступлению обозами с припасами и сопровождающими их в походе родичами. Там-то римляне перебили большую часть племени — и кто держал в руках оружие, и тех, кто был беззащитен.

Видя смерть всех своих подданных, Биддика отравила себя ядом болиголова. После этого римляне получили подкрепление и силой принудили оставшихся в живых иценов и их союзников к миру. Но подвиг Биддики, которая вела за собой народ не как властительница, а как простая женщина и мать, не был забыт. Спустя века люди помнили, что она мстила не за отнятое царство, а за собственное иссечённое ударами плетей тело и обесчещенных дочерей.

Сейчас, предвкушая момент, когда вражеское войско — а в нём было больше пяти десятков людей, она уже могла это видеть — Нимуэ чувствовала себя сродни Биддике. Она тоже пришла мстить врагам — за свой позор воина, за потерю подруги и других девушек. Кто знает, что с ними сделали вотадины, каким издевательствам подвергли! Оставалось только молиться о бедняжках богам и хулить преступников. Но Нимуэ была готова отомстить за девушек не словом, а делом, и её меч будет разить вотадинов до тех пор, пока она может дышать — даже если это будет всего лишь миг…

Войско противников было уже так близко, что Нимуэ могла разглядеть и лица вотадинов, и черепа на седельных луках коней. Выбившиеся из кос тонкие пряди её волос едва ощутимо подрагивали на поднявшемся ветру, который нёс запахи конского и человеческого пота. Когда до ближайшего воина — нет, увы, она его не узнавала, его не было там в переулке — оставалось как будто рукой подать, она сжала меч крепче в одной руке, другой достала кинжал, чтобы отбивать атаки, как можно твёрже закрепила тело в боевой стойке и приготовилась атаковать.

Но прямо в это же мгновение поперек движения вотадинов хлынула та большая часть войска, что всё это время стояла в отдалении от форта и ждала возвращения передового отряда. Сосредоточившись на грядущем столкновении и погрузившись в воспоминания о Биддике, Нимуэ совсем забыла о них. Её мир сжался до совсем крошечного клочка земли, на котором она стояла — а за его пределами были люди, которые могли (и должны были?) помешать её планам. Видимо, отец заранее дал возглавлявшему остаток войска Олвину приказ ждать и не сдвигаться с места в случае столкновения с отрядом вотадинов у стен Хабитанкума — и защищать тылы, если понадобится. А может, то была привычная для мужчин её племени стратегия ведения боёв. Она не знала, она ведь никогда не была воином наравне с ними.

Охватившее её жгучее разочарование было почти осязаемым — оно щипало уголки глаз и кончики пальцев, едкой горечью оседало на языке, першило в горле. Конные воины сшиблись с конными перед ней, пешие сражались с пешими за её спиной. Только она была не у дел, брошена на произвол судьбы в тисках между двух битв. Следом за разочарованием пришло чувство полной беспомощности, огрело по голове, словно обухом топора.

Она опустила меч.

И тут же, сжав зубы, подняла его даже выше, чем держала до этого — неуместно для битвы, но подходяще для поддержания духа.

Нет, она так просто не сдастся.

Примечания:

1. Пэллоу — командная игра с мячом, сейчас известная как валлийский гандбол. Цель игры состоит в том, чтобы держать мяч вне досягаемости соперника, но внутри пределов поля.

2. Биддика в истории более известна по латинскому варианту имени — Боудикка или Боадицея

Глава 8.2. Brwydr

Там, где на римской дороге столкнулись два войска, стоял звон оружия, медленно оседала поднятая конями пыль. Всадники-бриганты обменивались ударами с вотадинами верхом на чёрных конях. Кого больше, друзей или врагов, понять было сложно, но казалось, будто всё поле занято ими. Нимуэ пошла к всадникам, не обращая внимания на крики за спиной. Похоже, про неё совсем забыли — даже родной отец, надо же. Всё внимание бригантов было приковано к воротам форта, которые небольшому отряду вотадинов как-то удавалось держать под своим контролем несмотря на яростный натиск. Но как обстоят дела в битве, которая её отвергла, Нимуэ больше думать не собиралась. Она шла вперёд, сжав зубы, и глаза её цепко осматривали всё поле боя перед ней, выискивая то, что нужно.

Удивительно, но она как будто была невидимкой для окружающих. Она могла спокойно продвигаться вперёд, благо расстояние между сражающимися позволяло — видимо, теснота ценилась только в пешей битве с небольшим количеством человек. С одной стороны, Нимуэ это понимала: в конном бою это даёт больше пространства для перемещения и применения всевозможных уловок. С другой же, недоумевала — неужели никому нет дела до того, что происходит на земле рядом с ними? Никто не видит её, осторожно переступающую по полю между парами бойцов? Неужели все женщины в глазах мужчин сливаются с обстановкой вокруг, если вдруг оказываются не у домашнего очага или не на рыночной площади? В груди снова колыхнулась досада, но Нимуэ подавила её усилием воли.

Наконец она нашла то, что искала — двух самых отчаянно бьющихся воинов — и замерла поодаль, выжидая. Всадники вели бой со вкусом, умудряясь одновременно править лошадьми, кружа вокруг соперника, и наносить удары, не давая другой стороне продохнуть. Они как будто даже не устали, хотя не прекращали обмен ударами дольше, чем на несколько мгновений. Бриганта она не знала; видимо, то был воин Койля из Эбораука. Череп, свисающий с седельных лук вотадина, зловеще покачивался при каждом движении коня. У него не было нижней челюсти, и потому он невольно приковывал взгляд своей ущербностью и уродливостью, отвлекая Нимуэ от наблюдения за боем. Она с большим трудом переключалась с его надоедливого качания в поле зрения на столкновение топоров.

В крови кипели напряжение и нетерпение. Но долго ей, к счастью, ждать не пришлось — бригант исхитрился, выгадал время и нанес раз за разом несколько настолько мощных ударов, что выбил противника из седла. Победно взвыл, поднял коня на дыбы, чтобы затоптать оказавшегося на земле вотадина — тут-то и подоспела Нимуэ, метнулась между ним и конём и с боевым кличем набросилась на вотадина с мечом. Тот, ошарашенный, чудом увернулся от её замаха, перекатившись на бок. Нимуэ уловила краем уха удивлённый возглас сзади, но оборачиваться не стала. Глазами впилась в недоуменное лицо вотадина и насладилась захватившим её тело трепетом и восторгом. О да, теперь-то они её видят. Пусть смотрят во все глаза.

Не обращая внимания на крики позади, даже не различая слова, только общий тон голоса, ставший гневным, она продолжила наступать на сбитого на землю вотадина. Тот со всё ещё искажённым непониманием лицом отползал от неё и наконец добрался до топора, который при падении отбросил в сторону — чтобы сгруппироваться для получения меньших ран и не напороться на лезвие, столкнувшись с землей.

— Что за шутки, ей-богу… — пробормотал он, но Нимуэ снова замахнулась.

В этот раз он не увернулся, а принял удар. Но рука его дрогнула, и лезвие топора заскользило по стали меча с лёгким дребезгом. Нимуэ повело от ответного удара, от пусть криво, но всё же вложенной в оружие мужской силы. Слабость на слабость. Вотадин, заметив это, хищно оскалился и стал похож на бешеную бродячую собаку. Нимуэ поморщилась от презрения.

— Животные, вы гадкие животные! — заговорила она, каждую часть фразы обрубая ударом меча. — Гадкие и противные! Нет для вас ничего святого!

Вотадин молча ухмылялся. Нимуэ чувствовала, как кипит её кровь, как наливаются огнём ноги, живот, руки, особенно — как пылает лицо.

— Зачем, — удар, — вы украли девиц? — удар, — Хотели бы жён — удар, — пришли бы и попросили, — удар, — как достойные люди!

Мужчина напротив легко отбивал её удары, продолжая пятиться. Нимуэ старалась направлять его своим давлением так, чтобы завести под копыта какого-нибудь коня, но вотадин легко прочитал её замысел и после каждого блока отступал в противоположную от желаемой ей сторону. И всё ещё молчал, глумливо скалясь.

— Что, нечего возразить? Признаешь вину своего племени? Трус! — наседала Нимуэ. Гнев полностью захватил её, и она продолжала говорить и говорить, бросала обвинения в лицо врага, задыхаясь всё больше и больше. А противник только щурился, словно кот, и каждый раз, когда меч соприкасался с топором, насмешливо смотрел ей прямо в глаза. Его молчание выводило Нимуэ из себя.

— Да скажи уже что-нибудь! — вскричала она, широко замахнувшись и вложив в удар всю силу.

Вотадин, вместо того, чтобы отбить меч прямо, как делал до этого, вдруг увернулся, вильнув в сторону. Клинок Нимуэ, не встретив преграды, стремительно понесся к земле. В этот же момент ей в бок прилетел мощный пинок. Она потеряла равновесие и полетела в траву, но меч не выпустила, только откинула руку в сторону как можно дальше — рука мягко легла на траву. А вот второй она с размаху впечаталась локтем в какой-то крупный камень. «Повезло, что не головой», — мелькнула в голове и быстро погасла мысль: разум затопило болью.

Судорога скрючила мышцы, отголоски боли пошли через плечо ко второй руке. Нимуэ чуть не выронила меч, но в последний момент удержала. Боль была дикая, и она закричала. Вотадин подскочил и попытался разрубить её топором, но она сквозь волны боли в теле смогла отбить удар. Получилось криво, и топор всё же царапнул ей по лбу самым краем лезвия. Из открывшейся раны потекла кровь, заливая правый глаз. Вотадин попытался нанести второй удар, но теперь пришёл черед Нимуэ уворачиваться. Они так глупо поменялись местами — недавно Нимуэ вела бой, а теперь каталась по траве, ускользая от ударов. Когда она проводила очередной уворот, вотадин внезапно схватил её за разметавшуюся по траве косу и с силой потянул на себя. Нимуэ ухитрилась привстать и попыталась вырваться, рванув волосы в противоположную сторону свободной рукой, но после столкновения с камнем та плохо слушалась и только слала волны боли по всему телу при каждом движении.

Освободиться не получилось. Она оказалась спиной к вотадину, и он потащил ее за косы к себе. Боль, снова боль, теперь уже по линии роста волос. Нимуэ не глядя попыталась махнуть себе мечом за спину раз, другой, целясь как можно выше — и в какой-то момент всё же задела вотадина то ли по шее, то ли по лицу. Рука его разжалась, Нимуэ вывернулась и вскочила на ноги, подняв меч. Ноги её позорно дрожали, дыхание совсем сбилось.

Не таким она представляла свой первый бой.

Вотадин потер шею — там виднелась только тонкая царапина, которая едва кровоточила. Нимуэ надменно фыркнула:

— Трус! Тебя едва задело, а ты испугался и меня отпустил!

— С умалишенной бабой держи ухо востро, — наконец отозвался вотадин. — Вдруг ты колдунья, и у тебя меч ядом смазан.

— Очень жаль, но нет.

Они начали кружить друг вокруг друга — медленно, осторожно.

— Значит, ты наконец-то заговорил! Теперь-то я заставлю тебя признать свою вину!

— Не было меня в вашем захолустье, — недовольно фыркнул вотадин. — И бабы ваши мне не нужны, своих хватает.

— Так чего ради другие позарились?

— У Кунеды спроси, — буркнул вотадин.

— Он сейчас здесь?!

Вотадин не ответил.

— Он сейчас здесь? — с нажимом повторила Нимуэ, стараясь, чтобы голос звучал как можно более грозно. С вырывающимся наружу сипящим дыханием получалось так себе.

Вотадин всё ещё молчал, и тогда Нимуэ решилась нанести удар первой — всё равно кто-нибудь из них да сделал бы это. Лучше было взять инициативу в свои руки.

Она бросилась на противника, осыпая градом быстрых ударов, норовя ужалить то в шею, то в подмышку, то в грудь. Вотадин отбивался, пытался после каждой её атаки провести свою, но Нимуэ уворачивалась. Левая половина тела из-за боли в локте слушалась плохо, двигалась медленно и тяжело. Это раздражало, мешало сосредоточиться. Всё мешало — в первую очередь то, что бой разворачивался не так, как она хотела бы. Она была легче и быстрее вотадина, но всё её преимущество почти растерялось под волнами боли. И силы ей не хватало, чтобы произвести сокрушительный выпад и либо выбить у него меч, либо сбить на землю.

А вот вотадин своей силой наслаждался — лениво раздавал широкие мощные удары, лениво блокировал вскользь, перекидывал топор из одной руки в другую, в то время как Нимуэ приходилось постоянно менять ладони на рукояти и напрягать все мышцы. Она уже начала уставать, руки, непривычные к долгому держанию меча, слабели, отбивать удары кинжалом, что она держала в ушибленном руке, получалось через раз. Стали лезть в голову нехорошие мысли: а как вообще закончить бой, если ты не в выигрышном положении? Едва ли ей удастся ранить его в грудь, потому что не хватит сил пробить кольчугу. Ранить ниже пояса — задача не из простых: пока наносишь удар вниз, верх твоего собственного тела открыт для противника. Пока Нимуэ усиленно думала, то невольно замедлилась. Вотадин почуял её неуверенность и ринулся в атаку. Нанёс один удар, другой, третий — бам, бам, бам! — все по одному и тому же месту поперёк поверхности клинка — и продолжил бить по нему, а она никак не могла помешать — ушибленная рука с кинжалом плохо слушалась, с каждым блоком она запаздывала.

Старательно отбиваясь, Нимуэ недоумевала — что за странная тактика? Пока очередной удар не дал ей ответ: бам! — лезвие её меча хрупнуло и раскололось. Обломок длиной с её ладонь бесшумно упал в траву. Скол остро зазиял болезненно светлой полосой. Медленно ускользающим сознанием Нимуэ подумала, что это похоже на открытую рану.

— Я так и знал, что у тебя тонкий меч, — самоуверенно ухмыльнулся вотадин. — Какой ещё меч может быть у девчонки!

Нимуэ как будто оглушило. Все звуки вокруг исчезли — на самом деле, она и раньше не различала их чётко, слышала только отдалённый глухой шум и собственное прерывающееся дыхание. Сейчас же воцарилась полная тишина — и оцепенение: её тело похолодело, замерло в пространстве, она опустила голову и руки. Таким беспомощным и беззащитным, должно быть, ощущает себя какой-нибудь мелкий зверёк перед лицом хищника. От поломки меча Нимуэ ощущала почти реальную боль — как будто удар всё же пришёлся по ней, будто разбили её, а не сталь, как будто все годы, что этот меч хранился в её семье, обрушились на неё и раздавили.

«Что теперь делать?» — слабо, как раненая птица, билась в голове мысль.

Со сломанным мечом ей совершенно нечего противопоставить врагу. Нечего…

«Хотя нет, подождите-ка».

Сломанный меч — это всё ещё оружие. И оружие даже ещё более острое, чем было раньше. Неровный скол таит в себе больше опасности, чем цельный клинок.

Нимуэ решительно стиснула рукоять и навела осколок меча на противника. Вытерла со лба пот и кровь — помогло плохо, кровь продолжала течь, но само движение принесло некоторое облегчение, и Нимуэ открыто и бесстрашно улыбнулась.

— Так даже лучше.

Вотадин сузил глаза.

Они снова закружили по полю. В какой-то момент Нимуэ оказалась лицом к Хабитанкуму, а вотадин к нему спиной. От них до форта было около тысячи шагов. Кровь из рассечённой брови мешала Нимуэ, но то, что малый отряд вотадинов, защищавший ворота, разгромили, она видела хорошо. Кто-то сидел, прислонившись к стене и зажимая рану, кто-то лежал лицом вниз. Никого из бригантов поблизости от форта не было. Видимо, перешли в большую битву. Нимуэ попыталась быстро поискать глазами отца, но вотадин контратаковал и не дал ей осмотреться. За короткое мгновение Нимуэ заметила лишь, что пешие бои ведёт на поле не только она — видимо, нашлись и среди бригантов, и среди вотадинов те, кого выбили из седла.

Она немного приободрилась — даже мельком увиденные другие воины позволили ей почувствовать себя не одинокой. До этого она так сосредоточилась на битве один на один, что перестала чувствовать себя частью большой битвы, перестала черпать энергию из окружающей обстановки. Сейчас же стало лучше. Она стала слышать звон стали и стук рогатин, посвист стрел, крики людей, ржание коней, в то время как до этого не обращала на них внимание, не отделяла один звук от другого. Нимуэ глубоко вдохнула, вбирая в себя мощь и силу, льющиеся со всех сторон, задержала в себе. Спокойно выдохнула всё, что отвлекало и мешало. Сердце стало биться медленнее, не так заполошно, как на протяжении всего боя — но быстрее, чем в момент потрясения от слома меча. Боль в руке притупилась, отступила на второй план, Нимуэ постаралась больше не обращать на неё внимание. Расправила плечи, легонько потрясла ими, снимая напряжение. Принялась обходить вотадина, покачивая мечом и стараясь ступать легко и вкрадчиво, как кошка. Затаилась, готовя удар.

Вотадин заметил перемены в ней, недоверчиво и непонимающе нахмурился. Цыкнул, набычился, наоборот, стал делать шаги твёрже и шире. Их кружение напоминало медленный танец двух змей, борющихся за территорию: каждый выжидал, прежде чем броситься на противника и сделать этот бросок смертельным. Нимуэ замедлила дыхание, сделала так, чтобы было едва слышно, как оно срывается с губ. Зачерпнув от общей битвы силы, она снова от неё закрылась, сосредоточилась на противнике перед собой. Медленно переступала по покрывшейся пылью и грязью траве, чутко улавливая тяжёлое дыхание вотадина, отмечая малейшее напряжение и расслабление его мышц. Она вся обернулась в слух и в зрение, выжидая момент, чтобы превратится во что-то стихийно мощное, как буря, и поразить врага…

…Потому она совершенно не ожидала, что откуда-то со спины раздастся окрик: «Берегись!» — и какая-то сила сметёт сначала её, а потом вотадина.

Нимуэ упала на траву, едва успев снова откинуть в сторону руку, чтобы не напороться на собственный меч. Сильный толчок пришёлся ей на правую сторону тела, но серьёзных ран, к счастью, не принёс. Только удивление и недоумение — что произошло? Растерянная и недоумевающая, она не сразу нашла глазами причину удара — воина верхом на коне. Её он сбил с ног, а вотадина схватил за грудки одной рукой и протащил по полю вперёд — а потом бросил, обнажил меч и с силой вонзил его в разметавшееся внизу тело. Лезвие вошло в тело ужасающе легко, будто бы на вотадине даже не было кольчуги. Лица воина Нимуэ не видела, потому что он остановился к ней спиной — понимала по одежде только, что это бригант. Но вот воин развернул коня. Нимуэ узнала светлые волосы, голубые глаза, пышную бороду и широкую квадратную челюсть — и разозлилась не на шутку.

Рывком она встала на ноги и, не убирая меч, направилась прямо к всаднику.

— Что ты натворил?! — возмутилась она, в ярости топнув ногой. — Зачем ты вмешался?

— Помочь тебе хотел, — удивлённо ответил Кенеу. — У тебя же меч сломан. И с рукой явно что-то не то, висит вон, как плеть. Как ты собиралась победить в таком состоянии?

— Никто не просил тебя помогать! — воскликнула Нимуэ. — Это был мой бой, и закончить его должна была я!

Кенеу насмешливо закатил глаза.

— Да-да, ты, наверное, искренне веришь в то, что у тебя бы получилось. Я видел ваш бой. Он играл с тобой, как кот с мышью. Должно быть, вообще не хотел драться, а был обязан пойти со всеми, вот и обрадовался, что можно потянуть время с девчонкой. Вымотал бы тебя до истощения твоих нехилых силишек да прикончил бы с одного удара. Тьфу, позорище одно, а не воин.

— А вот и нет! Со сломанным мечом я застигла его врасплох! Ещё бы чуть-чуть, и я…

— Да-да, продолжай мечтать,— нетерпеливо фыркнул Кенеу. — Полагаю, слов благодарности от тебя не дождаться. Пошли, отведу тебя к отцу.

— Но зачем? Бой ещё… — начала было Нимуэ, но только тут поняла, что вокруг стоит поразительная тишина. Огляделась — и обнаружила, что на поле остались только бриганты, несколько лошадей — все чёрные, видимо, отбитые у противников, — да валяющиеся в пыли то тут, то там тела. Вдалеке на горизонте виднелись остатки отступающего войска — вотадины возвращались туда, откуда пришли. Битва, похоже, кончилась. А её настолько захватили чувства и бой один на один, что она совсем этого не заметила.

— Но как?... — ошеломлённо пробормотала Нимуэ.

— Мы победили, — самодовольно усмехнулся себе в бороду Кенеу. — Вотадины помчались к Кунеде, поджав хвосты, как собаки!

Нимуэ сначала подумала, что ослышалась.

— К Кунеде? — переспросила она. — Разве его не было на поле боя?

— Где уж там! Войско возглавлял его родич — самые трусливые даже указали на него. Он убит.

— Где он? — Нимуэ схватила Кенеу за рукав. — Я должна его увидеть!

— Зачем? — не понял Кенеу, но Нимуэ отмахнулась:

— Показывай!

Кенеу, оставаясь верхом, провёл её вперёд по полю к трупу мужчины в плаще и шлеме. На груди его расползлось тёмно-красное пятно. Нимуэ жадно впилась глазами в лицо воина, но тут же разочарованно простонала — нет, то был не один из мужчин, с которыми она и Гвейла столкнулись в переулке. Не слыша окрики Кенеу, как в тумане, Нимуэ пошла по полю, вглядываясь в лицо каждого умершего — и отмечая лишь мельком знакомые лица бригантов — и каждый раз её снова и снова охватывало разочарование. Ни один из мужчин, что были в поселении — кто бы из них не увёз Гвейлу, — не нашёл свою смерть сегодня.

Нимуэ чувствовала себя так, как будто на неё обвалился дом, погреб под своими обломками, а она при этом осталась жива. Оглушение, отупение опять завладело её телом. Она ничего не слышала, ни на что не реагировала — и потому легко позволила нагнавшему её и спрыгнувшему с коня Кенеу взять себя под локоть и потащить в сторону форта. Её сломанный меч Кенеу сунул в ставшие бесполезными ножны.

Ворота Хабитанкума были открыты. Мимо тел вотадинов они прошли внутрь и пошли по улицам на громкие крики и гул. На площади перед большим домом Нимуэ сразу увидела отца. Его одежда была забрызгана кровью, но, судя по общей бодрости и свободе движений, чужой. Отец строил воинов, пересчитывал людей, что-то оживлённо вещал стоявшим рядом с ним Меику, державшему руку на спешно сооруженной перевязи, и Олиферу, который крутил в руке сорванный с вотадинского коня череп на кожаном шнуре. Саксы толпились в стороне. На улицы форта высыпал и местный люд: женщины, дети, старики, несколько мужчин.

Глядя на дружеское войско, Нимуэ даже не могла понять, сильно ли оно поредело или нет. Перед глазами всё плыло, уши словно заложило, рука ныла от боли. Отец заметил её и Кенеу, шагнул к ним навстречу, но Нимуэ не обнял, даже не коснулся, не протянул руку. Лишь спросил коротко:

— Как ты?

Нимуэ услышала его слова как будто издалека, не до конца поняла их смысл. Мотнула головой, сама не зная, что хотела этим показать.

— Немного не в себе, — ответил вместо неё Кенеу.

Отец кивнул, посмотрел на неё как-то странно. С жалостью? А потом обернулся к воинам и громко произнес, взметнув руку с мечом вверх:

— Форт Хабитанкум теперь принадлежит бригантам!

Раздался одобрительный гул. Бриганты подняли топоры и копья, саксы — свои ножи, устремили их следом за отцом в небо. Всё ещё плывущий, никак не желающий сосредотачиваться взгляд Нимуэ вдруг выхватил из толпы местных жителей светлые глаза красивой молодой женщины, опасливо прижимающей к себе чумазого мальчугана. В них смешалось столько чувств — горечь, непонимание, ужас, страх, страдание, что Нимуэ сглотнула и поспешно отвела глаза.

Они взяли форт Хабитанкум.

Что дальше?

Глава 9. Anufudd-dod

9. Anufudd-dod

[непокорность]

А дальше начались повседневные хлопоты, кажущиеся бесцветными и унылыми после недавнего всполоха битвы. В первую очередь надо было как-то разместить на территории форта войско. Раньше Нимуэ не спрашивала, сколько людей отправилось в поход на земли вотадинов, не считала сама — а оказалось, что больше сотни! Причём войско понесло не самые большие потери: двадцать человек погибли, ещё столько же остались ранеными. Всем выжившим надо было найти место под крышей — лето в их регионе всегда было холодным и не самым приветливым к тем, кто ночует под открытым небом.

От римлян на территории Хабитанкума — как и в многих других фортах, в том числе тех, через которые они проезжали по дороге сюда — остались бараки для солдат и большой дом для командира форта. Но бараки приспособили под жилье и хозяйственные нужды, а в доме командующего поселился староста с семьей. От отца Нимуэ немного знала о том, как устроен форт изнутри, но теперь могла посмотреть своими глазами. Бараки представляли собой длинные плоские здания со множеством дверей — в комнате за каждой из них с комфортом могли поместиться восемь человек, тем более что в каждой была каменная плита для готовки еды и сушки вещей. В самом конце бараков располагалась комната в три раза больше одной солдатской — раньше здесь ночевали командиры отрядов, теперь же тут разбили мастерские, хранилища и амбары. На правах новой власти отец очень деловито выгнал местных жителей на улицы и теперь распоряжался их жильем. До Нимуэ долетали лишь обрывки фраз, но, судя по ним, в одной комнате теперь придётся ютиться не одной семье, как раньше, а сразу нескольким. Потеснят и старосту — в его доме, похоже, предстояло разместиться отцу как командиру войска, сыновьям тигерна, приближённым отца и, должно быть, самой Нимуэ, когда о ней кто-нибудь вспомнит.

После объявления форта территорией бригантов отец попытался препоручить Нимуэ заботам Кенеу, но тот отговорился тем, что должен отыскать брата, и исчез. Тогда отец наспех ощупал больную руку Нимуэ и велел дочери отыскать гарнизонного лекаря, которого взяли в дорогу и на время боя оставили пережидать в стороне — и на этом всё. Указаний, где искать, Нимуэ не получила, так что побродила по улицам, тыкаясь в углы, как слепой котёнок, и наконец нашла телегу лекаря неподалеку от ворот — а вместе с ним вереницу раненых вояк, ожидающих своей очереди перевязать рану или вправить кость. Покорно встала в конец и стала разглядывать улицы форта, каменные стены зданий, покрытых сеточкой трещин, гнезда ласточек под карнизами крыш, булыжники на мощёной дороге. С приходом их войска жизнь форта как будто остановилась. Гробовое молчание повисло над домами, как меч на конском волосе из иноземной легенды, которую отец рассказывал Нимуэ, ещё когда она была ребёнком.

— А ну-ка иди сюда! — вырвал её из мыслей грубый голос. Какой-то мужик грубо схватил её за больной локоть и, несмотря на возмущённое шипение и попытки упираться, выдернул из очереди.

— Чего тебе надо?.. — Нимуэ начала распаляться, недовольная тем, что её покой потревожили, но осеклась, узнав мужика. То был бригант из Эбораука, который выбил из седла её противника-вотадина.

— А то ты не знаешь, стерва! — выругался тот и потащил её обратно на площадь, где отец распоряжался войсками и местными жителями. К нему-то мужик и направился прямым ходом.

— Гвиллим, я требую справедливости! — крикнул мужик в спину отца, остановившись на расстоянии в пятьдесят шагов от него.

Отец медленно обернулся. Его лицо едва заметно тронуло недовольство. Оно усилилось, когда он увидел за спиной мужика Нимуэ. Со стороны едва бы кто заметил это раздражение, но Нимуэ за все годы своей жизни хорошо наловчилась распознавать малейшие перемены в настроении отца.

— Что тут происходит? — спросил отец.

— Эта девица… — начал мужик.

— То моя дочь, — холодно подчеркнул отец.

— Твоя дочь, Гвиллим, — поспешно поправился бригант, но совсем отступать не стал, — украла у меня честь победы над противником!

— Что? — Нимуэ задёргалась в очередных тщетных попытках высвободиться из цепкой хватки мужика. — И из-за какого-то грязного вотадина ты собрался руку мне вырвать?

— Отпусти её, — спокойно сказал отец.

Мужик нехотя повиновался. Разжал захват, но от отца не отстал:

— Требую справедливости!

От неподобающего обращения затихшая было боль проснулась и теперь свербила под кожей, будто туда забралась пчела. Из-за этого зуда и навалившихся после боя голода, усталости и разочарования у Нимуэ совсем не оставалось сил держать лицо и тон бесстрастными. Поэтому она зло буркнула, прижимая пострадавшую руку к животу:

— Я ни в чём не виновата.

— Вы только послушайте её! — укоризненно воскликнул мужик, обращаясь к окружающей их толпе воинов и вотадинов. — Да посмотрите в её наглые глазищи!

— Что у вас случилось? — нетерпеливо перебил отец.

Мужик обрадовался его вниманию и начал торопливо объясняться:

— Значится, дело было так. Бился я с одним из вотадинов, хороший попался воин, сильный, да только я сильнее. Выбил его из седла да хотел своим конём затоптать — а тут эта девка… девчонка змеей под коня скользнула. Ну я её видел в войске, понял, что своя, усмирил коня, отошёл. А она как давай на моего вотадина с мечом наседать! Я ей кричал-кричал, а она и не слышит! Угнала его от меня и всё, поминай, как звали! — И в довершение рассказа обиженно ткнул себя в грудь: — Я его должен был прикончить, я!

— Да ладно тебе, Элбан, — со смешком крикнул кто-то из воинов. — У тебя что, за весь бой только один соперник был, что ты так за него с девчонкой собачишься?

— Были и другие, да могила по ним теперь плачет! — осклабился мужик. — А за этого досада берёт. Сильный был воин. Своими руками хотел убить. Честь моя обижена.

— Честь! — не вытерпела Нимуэ. — Да уж, крепка она у тебя оказалась, раз от одной девчонки пострадала!

— Ещё и зубоскалит, ещё и зубоскалит! — закачал головой мужик.

— А ты плачешься, как старая бабка!

— Нет, ну вы слышали? — Мужик снова обернулся к отцу, к толпе. — Высечь её надо! За слова такие, за то, что над воинской честью смеётся!

— Не будет этого, — уронил отец. Хотел сказать что-то ещё, но Нимуэ, кипя от возмущения, не позволила:

— Воинская честь, воинская честь! А у меня что, не может её быть? Я тоже хотела сражаться! Но мне не дали — оттеснили от битвы у ворот, и всё, не пробиться! И что мне было, стоять столбом? Я стала искать возможность — и я её нашла, — теперь настал черёд Нимуэ жечь взглядом собравшийся народ. — Кто бы нам месте поступил иначе?

Её вопрос поставил воинов в тупик. Кто пожимал плечами, кто что-то зашептал собрату. Ободрённая их замешательством, Нимуэ прибавила:

— И раз уж все вы так печётесь о добивании врага… — Она нашла глазами Кенеу и мстительно сощурилась. — Мне того вотадина добить не дали! Я тоже тогда могу требовать правосудия?

Последний вопрос Нимуэ, вздёрнув подбородок, задала уже отцу. Ей показалось, что он едва слышно вздохнул.

— Ты это будешь потом сама решать! — Упрямый мужик не дал сбить себя с толку. — Я сейчас, Гвиллим, требую справедливости для себя, а не для этой девчонки! Сама потом пусть за себя просит!

— И чего ты хочешь? — спросил отец.

— Ты согласен с его требованием? — не веря своим ушам, воскликнула Нимуэ, но отец не удостоил её ответом.

Мужик, чуть ли не хлопая в ладоши от радости, открыл рот, но отец остановил его поднятием руки.

— Никаких телесных наказаний, надеюсь, ты это понял.

Мужик сразу поскучнел. С сомнением оглядел Нимуэ с ног до головы, задержал взгляд на груди — Нимуэ почувствовала, что от негодования краснеет до корней волос, — а потом что-то пришло ему в голову, и он прямо просиял.

— Меч! — закричал он, потирая руки и радостно скалясь. — Дай мне её меч! То-то ей неповадно будет без меча в мужскую драку лезть…

Кровь ударила Нимуэ в лицо. Конечно, она помнила, что случилось с мечом, в каком он состоянии — но это всё ещё было наследие её семьи, дар прошлого, вверенный в её руки, и выпускать его из них ради какого-то глупого требования справедливости она не желала. Может быть, меч уже не годен для сражений — но его всё ещё можно хранить в доме на почётном месте над очагом и рассказывать младшим поколениям историю о том, как их прадед получил его в честном достойном бою.

— Отец! — жалобно воскликнула она.

— Молчать. — От спокойного взгляда голубых глаз у Нимуэ по спине пробежал мороз. — Отдай ему меч. Будет тебе урок.

«Какой урок? За что?» — хотелось прокричать это ему в лицо, но она понимала, что отец пропустит её вопросы мимо ушей.

Она сжала рукоять меча здоровой рукой. Её разбирала досада, злость на отца, на его готовность отдать семейный меч, лишь бы только в войске не было склок.

— Да пожалуйста! — наконец фыркнула Нимуэ, обнажила меч и бросила его к ногам мужика.

Тот растерянно уставился на сломанный клинок. Нимуэ же смотрела на отца. Но его лицо не выражало ничего — ни грусти, ни сожаления, — он смотрел на меч, но как будто сквозь него. И к досаде и злости примешалось ещё и непонимание, недоумение — неужели ему был совсем не дорог этот меч? Неужели лишь для неё он имел значение?

Мужик тем временем очнулся от оторопи.

— Это… тогда… тогда ножны давай! — Он поспешно протянул руку к её поясу, но Нимуэ с усмешкой отступила на шаг назад.

— Уговор был только на меч.

Мужик сжал кулаки.

— Хитрая тварь!

— Что хотел, то и получил, — презрительно выплюнула ему в лицо Нимуэ. Вскинула яростный взгляд на отца. — Вопрос решён?

— Решён, — ответил отец.

— Она меня обманула!..

— Элбан. — Отец вложил в имя мужика столько холода, что тот тревожно вжал голову в плечи. — Ты требовал меч — ты получил меч. Остынь. И уясни: если с моей дочерью хоть что-то случится, я буду спрашивать с тебя в первую очередь. Она получила своё наказание. И я запрещаю, — отец повысил голос, — кому-либо в поселении давать ей новый меч. Обещаю, что больше она никому не помешает.

Вся ярость Нимуэ словно испарилась. Осталась только чистая беспомощность. Но после таких жестоких слов она не могла молчать. Молчать значило согласиться.

— Отец!

Он отвернулся. Нимуэ бросилась к нему, схватила за рукав. Не оборачиваясь, он резким рывком скинул её руку.

— Зачем тогда ты сам не забрал у меня меч ещё до битвы? Зачем взял с собой под ворота?

— Я не собирался с ними сражаться, — едва слышно произнес отец. — Думал запугать обвинениями да количеством людей, вызнать, куда увезли девушек, и поехать туда. Если бы они не послали за подмогой, всё прошло бы иначе. Ты не должна была сражаться.

— Но владыка!.. Владыка отпустил меня на битву!

Отец помрачнел.

— Я боюсь, владыке было все равно, кого отправлять на войну. Может, решил, что одна девица большому войску не помеха. Или захотел выглядеть справедливым правителем, слушающим свой народ, в глазах саксов и слуг Гуртеирна — ты же обратилась к нему при новых подданных. Я с ним не согласен, но моя воля там значения не имела. А тут, — отец окинул взглядом своих воинов и стены форта, — моя воля главнее. И я не дозволю тебе больше лезть в битву.

Эти слова разбили ей сердце.

— Тогда зачем, зачем это всё было? — чуть не плача, воскликнула Нимуэ. — Зачем ты подарил мне меч и ножны, зачем научил сражаться?

Всё, что отец сказал ей, было:

— Не позорь меня, — и она мгновенно замолчала, добровольно отсеклась от этого разговора, опустила руки, потеряла дыхание бороться за себя.

Она внезапно почувствовала себя одинокой, маленькой и жалкой под взглядами множества глаз. Воины смотрели насмешливо, свысока. Вотадины — колко, угрюмо, отчуждённо. Она обхватила себя руками и потерянно побрела обратно к телеге лекаря, чувствуя, как разверзается в груди невидимая дыра.

***

После того, как лекарь вправил Нимуэ вывих и окатил её новой волной боли, она долгое время не знала, куда себя деть. Бесцельно бродила туда-сюда вдоль стен форта, избегая возвращения на центральную площадь. У ворот она каждый раз натыкалась на воинов из их войска и каждый раз отводила глаза. У некоторых из них тоже были руки на перевязи, раны на теле, заляпанные кровью одежды — но лица светились гордостью и уверенностью в себе. Нимуэ не нужно было прислушиваться к их разговорам, чтобы понимать: они рады победе, меряются количеством сраженных врагов и тяжестью ран и не видят ни одной причины расстраиваться. Более того, они считают недостойным и жалким делом «раскисать», терять боевой настрой из-за каких-то там переживаний. Им после боя радостно и легко, они могут смеяться — в то время как она чувствует боль при каждом вздохе.

И дело вовсе не в локте. А в том, что её прилюдно унизил родной отец. Объявил виноватой перед мужиком, у которого была сотня возможностей сразить любое количество вотадинов. Лишил самой возможности иметь новый меч — и возможности участвовать в спасении Гвейлы. Она никак не могла выкинуть из головы холодные слова отца, не могла наскрести в себе хоть сколько-то сил, чтобы не пасть духом окончательно. Ей снова и снова вспоминался переезд через крепостной ров Адрианова вала и та картинка, что вставала при этом в голове — как она срывается в пропасть и летит, летит, летит вниз, одновременно опасаясь и ожидая столкновения с дном. Хруст костей, вскрик — и больше от неё ничего не останется. Как будто уже не осталось.

Она ходила и ходила, несмотря на голод, боль, слабость и надвигающийся вечер. Пустые ножны бессмысленно оттягивали пояс, Нимуэ то и дело тянулась к ним, но так и не решалась снять — просто не могла. Где-то в глубине её души ещё упорно бился какой-то крошечный огонёк, который устоял перед нахлынувшей со всех сторон стужей неодобрения и позора. Чем дольше Нимуэ вглядывалась в его свет, тем больше крепла её решимость. Проститься с ножнами сейчас значило бы затоптать этот огонёк, признать полное поражение. Отец решил наказать её за то, кто она есть, — она сделает вид, что приняла наказание. Но позиций не сдаст. Будет покорной, но от попыток вернуть Гвейлу не откажется. Её кусала досада, что отец не отправил ни человека, чтобы преследовать вотадинов и нанести им удар в спину, пока они слабы. Всё преимущество их победы казалось ей потерянным. Но что бы не предпринял теперь отец, она будет молча наблюдать и выжидать момента, чтобы вернуться в игру.

Такой погруженной в размышления её и нашел Кенеу.

— Вот ты где! Время позднее, твой отец велел привести тебя в дом старосты, — Сын тигерна раздражённо цыкнул зубом. — Я тебя везде обыскался! А ведь я тебе не нянька, а второй человек в войске!

Нимуэ хотела было возразить, что ни от кого не пряталась и что найти её не составило бы труда — если бы её действительно искали. Но вовремя вспомнила о решении быть покорной и молча позволила увести себя в большой дом на главной площади.

Там за обеденным столом ели похлёбку отец и Гарбониан. Им прислуживала женщина в летах, должно быть, жена старосты — дородная, красивая, несмотря на возраст, и очень испуганная. Где-то в других комнатах притаилась тихо, как мыши, знающие, что в доме кот, остальная семья. Меика и Олифера за столом не было — видимо, остались с воинами. Когда в дом вошли Кенеу и Нимуэ, женщина поспешно наполнила две миски похлёбкой, рывком поставила на стол и замерла в уголке, тревожно теребя толстую косу с проседью. Кенеу не удостоил её и взглядом, придвинулся к брату и отцу Нимуэ и стал по-хозяйски медленно наворачивать суп ложка за ложкой. У них с Гарбонианом завязался разговор — вернее, Гарбониан молчал и лишь изредка кивал или мотал головой, а Кенеу рассказывал о том, сколько вотадинов сразил и какими были его противники.

Нимуэ села на уголок скамьи в отдалении от всех и потихоньку принялась за еду, чутко прислушиваясь к разговору, но не произнося ни слова. От тёплой овсяной похлёбки с пореем поднимался лёгкий пар. То была привычная еда в месяц сбора урожая, но Нимуэ вспомнила, что именно её ела утром в первый день осени — а в ту же ночь Гвейлу похитили… Слёзы едва не навернулись ей на глаза, но Нимуэ сморгнула их. Ещё недавно ей казалось, что до Гвейлы рукой подать, ведь она уже на землях вотадинов — но теперь они снова отдалились друг от друга, и Нимуэ не знала, когда у неё теперь появится возможность спасти подругу. Пока не знала. Словно в ответ на её мысли, отец наконец нарушил своё молчание и обратился к ней через стол как ни в чём не бывало:

— Завтра же ты отправишься обратно в поселение.

Нимуэ сглотнула. Этого допустить было никак нельзя. Надо найти мягкие слова, усыпить бдительность отца. Главное — остаться в Хабитанкуме, а дальше она что-нибудь придумает.

— Отец, — не поднимая головы, так, чтобы было похоже, будто она замерла в учтивом поклоне, мягко сказала Нимуэ, — прошу, дозволь мне остаться в форте. У меня нет меча, я больше не окажусь на поле битвы. Без вестей о спасении Гвейлы я вся изведусь. Умоляю, разреши мне остаться здесь, пока не станет известна её судьба.

— Мы не оставим дочь тигерна в беде, но это не твоя забота, — непреклонно ответил отец. — Нечего тебе тут делать. А дома тебя ждут младшие братья и сёстры, и Хашне помощь в хозяйстве нужна.

Нимуэ сжала кулаки под столом. Опять он про это!

— А я бы на твоем месте, Гвиллим, оставил её к себе поближе. Нимуэ у нас бедовая, — возразил Кенеу, с жалостью взглянув на неё, как на умалишённую. — Кто знает, куда её заведёт беспокойство о сестрице. Вот отошлёшь ты её обратно — так сбежит же! Украдёт коня, поедет окружными путями — и точно сгинет! Нет, тут от неё будет меньше хлопот, чем если упустишь из виду.

Будь то обычная перепалка, Нимуэ бы не спустила это Кенеу так просто, но сейчас была даже благодарна. Слава богам, не придётся выходить из образа покорной дочери и грозить отцу побегом.

Отец помолчал, теребя бороду в размышлениях. Потом от души хлопнул Кенеу по плечу.

— Здраво мыслишь, парень. Из тебя выйдет добрый советник отцу. Так и быть, Нимуэ, останешься здесь — но за ворота ни ногой. Попроси у хозяйки прялку, подлатай парням рубахи или ещё какими женскими делами займись, нашим людям помогай в форте. А про битвы забудь. Давно было пора перестать тебе потакать.

— Слушаюсь, отец, — отозвалась Нимуэ, склоняя голову ещё ниже, чтобы никто не увидел торжествующего блеска в её глазах.

Дело сделано! Теперь нужно только дождаться, что отец дальше предпримет для спасения Гвейлы. И как-нибудь незаметно заполучить в руки оружие. Теперь её цель — Кунеда. Следуя плану отца или наперекор ему, но она попробует подобраться к тигерну вотадинов как можно ближе. Одного кинжала для этого явно недостаточно.

За ужин у неё созрела пара идей, где можно раздобыть меч. Нимуэ очень надеялась, что всё удастся с первой. Со второй точно возникли бы трудности — так что она старалась о ней даже не думать. А то бы сгорела от стыда.

***

Первым делом на следующее утро Нимуэ попыталась пробиться на поле брани в числе тех, кто будет убирать тела после битвы. Рассчитывала как-нибудь исхитриться и прибрать к рукам меч кого-нибудь из погибших. Она сразу метила на меч: топор был слишком громоздким, да и обращаться с ним она не умела, рогатины и копья считала несёрьезным оружием для воина, который уже познал меч. Правда, меч был дорогим оружием, но Нимуэ видела вчера мечи у некоторых бригантов из Эбораука — видать, те были из богатых земель или чем отличились в глазах владыки в стоилце. Конечно, их мечи могли приметить и остальные, но тем легче было свалить вину на исчезновение меча на кого-нибудь другого. Пронести клинок в форт ей вряд ли удалось бы — заметила бы стража, а Нимуэ было нечем их подкупить. Может, получилось бы припрятать в траве или пыли, пока никто не видит. Попробовать стоило.

Уборку тел отец повесил на вотадинов через старосту Хабитанкума — утром тот начал собирать людей. Нимуэ с предельным радушием предложила ему свою помощь, но староста, седоватый мужик с ря́бинами на лице, отшатнулся от неё, как от прокажённой. Даже слушать не стал. Тогда Нимуэ решила последовать за его людьми на небольшом расстоянии и притвориться, что всё равно идёт с ними. Понадеялась, что раз уж староста уже не горит желанием с ней общаться, то и перед лицом стражи не станет объяснять, что она не часть их группы. Скорее всего, он вообще не станет лишний раз заводить разговор с поставленными на ворота бригантами — и Нимуэ его понимала. Со вчерашнего дня каждый вотадин, будь то старик или малый ребёнок, явно поставил себе задачу быть тише воды, ниже травы и поменьше попадаться на глаза захватчикам. Староста явно был человеком неглупым, раз добился своего поста, а значит, тоже бы не стал лишний раз высовываться.

Но отец слов на ветер не бросал и, видимо, про «за пределы форта ни ногой» сказал не ей одной. Стража, люди из её же войска, с которыми она делила дорогу и ночлег в Кории, остановила её на подходе к воротам, ведущим к римской дороге и полю битвы. Возглавлял их бригант, знакомый Нимуэ в лицо, но не по имени — видимо, ещё один человек из свиты тигерна в Эборауке.

— Тебя выпускать не положено, — твёрдо сказал он.

— Меня? — попыталась притвориться дурочкой Нимуэ, улыбаясь как можно более невинно. — Не может этого быть!

Она понимала, что за местную жительницу её бы точно не приняли — едва ли можно забыть единственную женщину во всём войске, да ещё ехавшую рядом с командующим. Но всё ещё можно было сделать вид, что она хочет отдать почести погибшим или поискать, нет ли среди них близкого ей кого-нибудь.

Но страж из воротной смены не дал ей даже попытаться.

— Ты дочка Гвиллима, — отрезал воин. — Это теперь даже вотадины знают, после вчерашнего-то спора на площади. Гвиллим велел не выпускать тебя наружу.

Нимуэ не сдержалась и раздосадованно цыкнула. Развернулась, чтобы пойти к другим воротам — в форте они были с каждой стороны, она видела вчера, — но услышала в спину:

— Не трать время попусту, такой приказ получили все на воротах. Сиди себе тихо да жди подругу. И всё образуется.

Что ж, выйти на поле брани у неё не получилось. Но отказываться от идеи заполучить меч кого-нибудь из погибших Нимуэ не спешила. Отряженные на уборку вотадины принесут тела в поселение — тогда она и возьмет меч.

Но и здесь её ждала неудача. Мужчины из отряда старосты вернулись в поселении не сразу, пришлось подождать с час или около того. Тела носили по двое, держа за ноги и за руки. Когда люди старосты закончили укладывать трупы рядами, их оттеснил рыжеватый бригант, начал деловито прохаживаться над головами погибших, считая на пальцах. Значит, распоряжаться умершими поручили уже не старосте, а кому-то из подчинённых отца. Нимуэ бегло осмотрела тела и поняла, что почему-то на площадь в форт снесли одних только вотадинов.

Нимуэ поискала в толпе знакомые лица и нашла одно — за спинами жителей поселения стоял Ифор, сын Олвина. Утром она видела Ифора на воротах, когда пыталась выйти наружу. Может, людей в страже сменили или только Ифора отправили куда-то с поручением. Было очень удачно, что здесь оказался именно Ифор, а не кто-нибудь ещё: их отцы дружили, и Нимуэ часто играла с Ифором в детстве,. Потом их пути разошлись — Ифор вступил в гарнизон вслед за отцом, Нимуэ осталась дома с матерью и младшими. Отец пытался сватать Нимуэ за Ифора, но тот, должно быть, хорошо помнил, как Нимуэ гоняла его в детстве деревянным мечом, а потому встревожился, когда она получила от отца настоящий, и свадьбы, к счастью Нимуэ, не вышло. Они давно не общались, да и она теперь была в немилости у воинов... Но никто же не подумает дурного, если она просто перекинется парой слов со старым другом?

Подобравшись поближе, Нимуэ окликнула Ифора.

— Здравствуй. А где же все наши? — Она кивнула на ряды тел.

Ифор немного помедлил с ответом, побегал глазами по окружающим, прежде чем встретиться с ней взглядом:

— Так увезли уже.

— Вот оно как, — с искренним удивлением протянула Нимуэ. — Я думала, их тоже отнесут сюда.

— Вот ещё! — фыркнул Ифор. — Пылиться им ещё рядом с вотадинами! Нет. Пока вотадины убирали своих, несколько ребят из стражи отрядили грузить тела наших на телеги. Их прямо с поля битвы повезли в поселение. Местных похоронят там, остальных повезут дальше в Эбораук.

— И оружие их с ними?

— Конечно, какая же воину могила без клинка или наконечника копья?

Нимуэ разочарованно прикусила губу: получить меч кого-нибудь из бригантов с высоким положением в войске не выйдет. Не хотела бы она пачкать руки оружием кого-нибудь из мерзких вотадинов, но, видимо, придётся. Ради Гвейлы. Оружие, с помощью которого её увезли, поможет её же вернуть. Вчера всё же погиб вотадин, возглавлявший прибывшее на подмогу войско из Бремения , Нимуэ видела его лицо в траве, когда Кенеу вёл её за ворота. Может быть, удастся взять его меч.

Но стоило внимательнее всмотреться в ряды погибших, как Нимуэ поняла, что рассчитывать ей не на что. Оружия на телах вотадинов не было. Даже ни одного завалящего кинжала. Нимуэ обернулась к Ифору, чтобы спросить его, почему так, — но тот неслышно отошёл, пока она осматривала мёртвых. Оставался только один человек, знающий ответы — но он был занят.

Тела нескольких человек из отряда вотадинов, защищавшего ворота, отдали семьям — от каждой к распорядителю подошло по одному человеку. Все женщины: матери, жены, сёстры. Других членов семьи они разумно решили лишний раз не казать на глаза захватчикам. И каждой женщине пришлось долго и слёзно убеждать распорядителя над телами, что она хочет похоронить именно своего сына, мужа или брата — а не кого-то из тех, кто пришёл на подмогу из Бремения . Этих, похоже, распорядитель получил приказ ни в коем случае не отдавать на погребение — и Нимуэ убедилась в этом позже, когда оставшиеся на площади тела стали поднимать и тащить куда-то дальше по улице. Это дело снова поручили тем, кто принёс их с поля.

Нимуэ подобралась к распорядителю и аккуратно тронула его за локоть:

— Куда их? — решила не сразу бить главным вопросом в лоб, а зайти издалека.

Тот раздражённо обернулся, видимо, ожидая очередную вдову, но увидел её, узнал и ответил с усмешкой:

— Пока полежат в местном храме. Вот пришлют за них выкуп, тогда их и похоронят. А если не пришлют — так сгниют, не наша забота.

— А где их оружие?

— Так забрали! — ответил распорядитель, словно само собой разумеющееся. — Негоже оставлять местным жителям мечи, топоры да копья — ещё нам бунта не хватало!

— И куда дели?

— Твой отец велел ещё вчера прибрать с поля, чтоб никто не потащил. Оружейню разбили в трёх домах от старостиного, за ней присматривают наши ребята.

— Умно, — уронила Нимуэ.

— Теперь пусть знают, кто тут хозяева!.. — Распорядитель явно хотел продолжить разговор, упиваясь своей властью, но Нимуэ уже отступила за спины зевак.

Сердце её упало и слабо затрепыхалось где-то в желудке, к лицу прилила кровь. Она вцепилась свободной рукой в плечо с перевязью и стала мерить площадь быстрыми беспокойными шагами. Проклятье! Ни одна из её надежд не оправдалась. Оставалась только последняя возможность раздобыть меч — прийти и попросить. Но из-за того, у кого приходилось просить, дело казалось совсем гиблым. А ведь это даже был не отец — боги, Нимуэ твёрдо решила лишний раз не попадаться ему на глаза. Не Кенеу или Гарбониан — те бы даже не восприняли её просьбу всерьёз. Во всём войске был только один человек, к которому Нимуэ могла обратиться за помощью. И ей было страшно это делать. Потому что для этого ей точно придётся пустить в ход — Нимуэ болезненно поморщилась — какие-никакие женские чары.

Глава 10.1. Penderfyniad

10. Penderfyniad

[решимость]

О, насколько легче сказать себе, что что-то сделаешь, чем на самом деле сделать. Она долго не могла набраться смелости — и всё шагала и шагала по площади из стороны в сторону. Как будто бы надеялась, что чем дольше она тянет, тем скорее случится какое-то чудо и разрешит ситуацию в её пользу. Может, кто-нибудь из воинов обронит меч прямо ей под ноги и пройдёт дальше, не заметив. Или если она вернётся в дом старосты, то к ней постучится отец и попросит прощения, и подарит меч взамен сломанного. Или явится посыльный… нет, сам Кунеда примчится из своего форта на вороном коне и привезёт Гвейлу и других девиц. Падёт в ноги отцу и попросит прощения за весь свой народ. Боги, какие же невозможные вещи она себе воображает! Нимуэ помотала головой и несильно постучала кулаком здоровой руки себе по лбу.

— Дура, дура, дура! Пока ты тут сидишь в безопасности и выдумываешь сказки, Гвейла и остальные мучаются в руках чужаков, — обругала она себя злым шёпотом.

Выдохнула. Вроде бы, стало легче. Совсем чуть-чуть. Но всё ещё ощущалось, как зудит внутри клубок каких-то непонятных чувств. Мешающих. Нимуэ прислушалась к себе, мысленно потянула ниточки из клубка — вот раздражение, недовольство, злость: на себя, на отца, на других воинов, на вотадинов вокруг и за пределами форта. Вот — неприятно это признавать — страх. Страх, что ничего не получится, что её поймают, запрут где-нибудь, не дадут самой освободить Гвейлу — неважно как, — заберут саму попытку окончательно и бесповоротно. Вот… стыд. Самое жгучее и неприятное чувство, притаившееся в самой глубине клубка. Жалящее исподтишка. Нимуэ мысленно схватилась за эту нить — в её представлении ярко-красную, будто раскалённую — и потянула изо всех сил, распуская клубок, превращая его в ничто. Раздражение, страх, злость, страх… стыд. Это всё неважно! Не об этом сейчас надо думать. Не вязнуть в дурных предчувствиях и придумках, а собраться и сделать — подойти, открыть рот, спросить. Откажет — ну и пусть, она придумает что-нибудь ещё. Нет, не пусть, она попробует добиться своего. Переступит через себя. Притвориться такой, какой не является. Ради Гвейлы, ради других похищенных девушек.

Нимуэ шумно выдохнула, сжала в кулаки руки — даже ту, что держала на перевязи, — развернулась и пошла по улицам, выискивая не столько нужный дом взглядом, сколько нужный звук — ухом. Она ещё не знала, где теперь находятся в форте те или иные силы бригантов — «а надо бы разузнать», отметила она про себя. Вчера она болталась по форту в полном бессмыслии и пропустила всё размещение, сегодня же не бывала нигде дальше площади и промежутка от дома старосты до ворот. Прислушиваясь, она стала внимательно оглядываться по сторонам, мотая на ус: здесь барак с воинами и здесь, и здесь, и здесь, а здесь саксы, и здесь тоже, а здесь — неожиданно! — лекарь, или, может, он просто на обходе и разместился где-то в другом доме? На удивление, было шумно — на улицах толпились воины, они заполонили всё пространство своими телами и голосами. «… Наконечник в двух пальцах от сердца прошёл — ещё б чуть, и не было меня», «Врёшь, не мог ты вчера десятерых уложить!», «Да я хоть завтра снова в бой…». Удивительно, неужто они вчера не наговорились о битве? Как им не наскучило пересказывать друг другу одно и то же? «А дочка-то хозяйская хороша, хоть и вотадинка… Глазищи!», «А сзади-то какой видок!» — хотя нет, уж пусть лучше про битву. Наконец она различила в разноголосице то, что искала, — звон молота. Бомм, бомм, бомм… Кажется, такой же звон рвался навстречу из её груди — встревоженное сердце билось громко и торопливо. Она сглотнула. Снова выругала себя за слабость. Распрямила плечи — даже не заметила, что всё время держала их поникшими — и повернула за угол на приближающийся звук.

Луч солнца, прятавшегося за стенами форта, ослепил её на мгновение. Она подняла руку, чтобы прикрыть глаза — а когда убрала, увидела кузницу в разгар работы. Место было выбрано удачно — тень от дома создавала хороший полумрак в помещении с открытыми стенами. Судя по обстановке, кузница была здесь и раньше, должно быть, её держал местный из вотадинов — но теперь его либо потеснили, либо вовсе убрали от дел, дабы не наковал чего в угрозу новой власти. Несколько плечистых воинов-бригантов без видимых ранений и мальчишка, подмастерье младшего брата Фоланта из поселения, сновали по кузнице: кто следил за огнём, кто подметал, кто чистил инструменты и сортировал заготовки. Сам Фолант стоял у наковальни и держал в клещах нагретую заготовку — Нимуэ не могла разглядеть, какую именно, — а справа от него рослый мускулистый парень — тоже из числа воинов — поднимал и опускал на наковальню кувалду в такт его командам. «Бей!» — звон молота — «Бей!» — звон молота. Дела шли не очень ладно — то и дело Фолант останавливал молотобойца, чтобы отладить силу его удара, показывал, под каким углом лучше заносить молот, поправлял заготовку, а молотобоец в моменты его объяснений опускал молот и вытирал со лба пот висящим на шее лоскутом.

Какое-то время Нимуэ так и стояла, наблюдая за ними из-за угла — а потом дождалась очередного перерыва в ковке и всё же шагнула вперёд, под высокие своды здания. В кузнице никогда не знаешь, когда в твою сторону отлетит заготовка или что ещё, так что первым делом нужно было обозначить своё присутствие. Нимуэ набрала в грудь побольше воздуха и громко выпалила:

— Здравствуй!

Фолант поднял на неё глаза. Ответил не сразу:

— И тебе доброго дня.

После приветствия вся решимость Нимуэ как будто растворилась в пахнущем металлом воздухе кузницы, поэтому она замерла, не зная, что делать дальше. Весь план просто взять и попросить меч оказался стройным только в её мыслях. Здесь и сейчас, стоя перед Фолантом, возвышающимся над ней на две головы, она не могла связать и пары слов. Кузнец подождал несколько мгновений, а потом терпеливо, будто обращаясь к маленькому ребёнку, спросил:

— Ты что-то хотела?

Нимуэ перевела взгляд на молотобойца. Тот вытирал лицо широкой ладонью, но в её сторону поглядывал с любопытством.

— Мы можем поговорить наедине?

Фолант поднял брови, но мускулы нижней половины его лица даже не дрогнули.

— Я думал, ты меня избегаешь.

Нимуэ почувствовала, что краснеет. Очень захотелось провалиться под землю. Но вместо этого она буркнула:

— Нет.

Фолант посмотрел на неё как-то грустно, будто преданный старый пёс на ребёнка, который только что ударил его кулаком по морде. В штуку, играючи, так что сам малыш и не понял, что сделал плохого.

— Отдохни, Теквин. Сходи умойся, попей воды, — Фолант кивнул молотобойцу на бочку в углу кузницы.

Молотобоец почесал нос, снова глянул на Нимуэ — при этом уголок его рта глупо пополз вверх — и направился, куда ему указали. Фолант опустил клещи на наковальню — теперь Нимуэ рассмотрела, что до её прихода они ковали наконечники для копий, — вышел из-под крыши и встал чуть в стороне от кузницы, но при этом так, чтобы видеть всё происходящее внутри.

— Что ты хотела? — снова спросил он, остановившись.

Нимуэ опустила глаза. Вместо ответа принялась теребить пальцами костяшки руки на перевязи, щипать кожу.

— Поранилась вчера?

Нимуэ кивнула.

— Сильно болит?

Она помотала головой. Фолант вздохнул.

— Мне сразу не понравилось, что твой отец решил тащить тебя на земли вотадинов. Война — не место для женщин.

На это у Нимуэ сразу нашлись слова. Она подняла голову, возмущенно сверкнула глазами:

— Владыка разрешил мне отправиться со всеми! Я — свидетель беззакония вотадинов!

— Это вовсе не значит, что ты должна быть на передовой.

— А где же тогда? Откуда ещё мой голос и голос моего меча были бы услышаны?

— А ты не могла промолчать, да?

— Это не в моём духе, — Нимуэ упрямо вздёрнула подбородок.

Лицо Фоланта смягчилось.

— Знаю.

Повисло молчание. Первым нарушил его кузнец:

— Ладно, начали мы неважно. Не будем о былом. Твой меч… Слышал, он сломался.

Нимуэ фыркнула.

— Да уж, благодаря отцу и тому мужику об этом теперь и вотадины знают. Сделали из меня посмешище перед всеми.

— Жаль, что так вышло. И прости меня.

— За что?

— Мне стоило проверить твой меч перед отъездом из поселения. Знал же, что он много лет хранился в твоей семье. Может быть, я бы смог разглядеть проблему до того, как клинок сломался.

— Уж твоей вины в этом точно нет.

Они снова замолчали. Нимуэ сжимала и разжимала кулак, намеренно задевая мякоть ладони ногтями, в ожидании, когда Фолант снова сломает тонкий лёд тишины между ними. То, как он делал это раньше, спасало её — от стыда внутри, от самой себя — и радостно отдаляло момент просьбы. Но в этот раз он не заговорил. Нимуэ безнадёжно выдержала ешё несколько мгновений молчания, потом едва слышно выдохнула и подняла глаза на Фоланта. Произнесла:

— Мне нужен новый меч.

Фолант нахмурился.

— Не стоит.

— Я должна! — горячо воскликнула Нимуэ. — Ты не понимаешь! Тебя не было там, когда похитили Гвейлу. Не было никого, кроме меня! И я ничего не смогла сделать.

Она резко оборвала фразу, а затем едва слышно добавила то, что так отчаянно пыталась донести до всех вокруг своими действиями — и никогда не облекала в слова:

— Если сейчас ничего не сделаю, я просто не смогу себя простить. И не смогу жить дальше.

Фолант сложил руки на груди, откинулся на деревянный столб, один из четырех, удерживающих крышу кузницы. Сквозь сжатые зубы проговорил:

— Я против. Да и твой отец запретил кому-либо давать тебе меч.

— Я знаю, Фолант. — Кажется, она впервые назвала его по имени. — Поэтому только ты можешь мне помочь.

Голос её прозвучал глухо, плечи опять поникли. Её потерянный вид, должно быть, разжалобил кузнеца: морщины на его лбу разгладились, взгляд посветлел. Он положил свою руку ей на плечо.

— Я сделаю тебе меч. Но взамен я попрошу у тебя кое-что — и ты мне не откажешь.

Нимуэ шумно выдохнула через нос воздух, который, сама того ни замечая, задержала внутри, как только он начал говорить. Сжала кулаки — и разжала. Она была готова к ответной просьбе — и всё равно боялась её.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты вышла за меня.

Тело снова прошило ощущение падения в пропасть под мостком через ров. Она падала, падала, определённо падала — и при этом стояла на месте, глядя на Фоланта во все глаза. Думая, что ослышалась, наверняка ослышалась.

— Что… ты сказал?

Тёмные глаза Фоланта смотрели твёрдо и прямо и как будто пронзали её насквозь, как острие клинка.

— Я прошу тебя стать моей женой.

— Ты же знаешь, я требую у женихов поединка… — Как давно она не произносила этих слов! Язык как будто забыл их и едва ворочался.

— Без поединка. Взамен на новый меч.

— Нельзя ли…

— Нет. Это мое условие. Если ты согласишься стать моей женой, я выкую для тебя новый меч, лучший из всех. Как подарок на свадьбу. Только так, не иначе.

Как непривычно твёрд он в своих словах, как непоколебимо уверен… Нет, ей не удастся его переубедить — просто нечем. Все мысли как будто выдуло из головы, осталась одна только пустота. Чёрная, как пропасть под мостком через ров. Откуда-то из глубины души шло чувство, как будто её опасения подтвердились — опасения настолько страшные, что она всё это время усиленно делала вид, что их нет.

Нимуэ облизнула пересохшие губы — и неожиданно испугалась того, как жадно и голодно Фолант проследил глазами за быстрым движением её языка. Страх затапливал её сознание вязкой чёрной жижей — а сквозь неё продолжал слабыми толчками пробиваться наружу стыд, стыд, стыд. Стыд за саму себя, за то, что она никогда ничего не может сделать, за то, что она слаба и что все считают её слабой — а она живёт с этим.

И стыд победил.

— Хорошо, — внезапно севшим голосом отозвалась Нимуэ. — Я выйду за тебя.

После того, как она произнесла это вслух, стало как будто чуточку легче дышать. Ум снова заработал, будто страх наконец весь вытек из неё. Нимуэ прочистила горло и повторила:

— Я выйду за тебя. Но после того, как ты сделаешь мне меч и я спасу Гвейлу.

— Нимуэ, ты же понимаешь, что это…

— Да, это будет сложно, — слышать слово «невозможно» она не хотела, не верила в него. — Но я должна попытаться. Хотя бы увидеть её, узнать, как она!

— Уверен, твой отец добьется от неё весточки…

— Нет! — Нимуэ упрямо топнула ногой. — Я должна увидеть её, услышать её сама. Иначе зачем это всё? Только так. Мои условия таковы.

Фолант вздохнул. Ласково прикоснулся к её щеке — и Нимуэ очень постаралась не отдёрнуться.

— Ладно. Я знал, что ты бедовая, — Нимуэ чуть было не сморщилась: точно так же её недавно назвал Кенеу, и ей это не понравилось, это явно была не похвала. — Потому-то ты мне и по сердцу. Пусть будет, как ты хочешь. Я сделаю тебе меч…

— Ты сказал, лучший из лучших.

— Именно такой. Я сделаю тебе меч, а потом ты выйдешь за меня.

Фолант задумчиво почесал подбородок.

— Правда, изготовить меч в здешних условиях будет трудно, имей в виду. Тут только болотная руда, а из такой хороший меч не сделаешь. Но я что-нибудь придумаю. Я дал слово. Но придётся подождать.

Нимуэ нетерпеливо ущипнула себя за запястье на перевязи. Повернулась туда, где, по её предположениям, за стенами форта продолжалась римская дорога.

— Я надеюсь, у нас ещё есть время.

***

На следующий день после того, как Нимуэ условилась с Фолантом о мече, отец повёл отдохнувших, зализавших раны воинов осаждать Бремений. Если подняться на стены Хабитанкума — это ей, к счастью, не запрещали, — можно было увидеть уходящее войско и крепость вдалеке, к которой они направлялись по римской дороге. Утром они уходили, к ночи часть из них возвращалась — обычно отец, сыновья тигерна и ещё несколько человек из верхушки войска. Саксы никогда не приходили. «Этим дикарям ночевать под звёздами милое дело, — фыркал Кенеу. — Ну, а у меня коли есть возможность спать под крышей, так я ею воспользуюсь».

Нимуэ не понимала, почему отец был так убеждён, что именно в Бремении Кунеда держит свою пленницу и других девушек. Но спрашивать его напрямую не решалась, всё ещё следуя тайному плану быть покорной дочерью в его глазах. Зато у Кенеу охотно развязывался язык за кружкой браггота на ночь — интересно, сколько ещё таких посиделок выдержит старостин погреб? — и он охотно отвечал на все вопросы Нимуэ о том, что происходит за пределами форта. Но, похоже, непоколебимую уверенность Кенеу в том, что осаждать надо Бремений и только его, было ничем не пробить.

— Где ж ещё сестре быть-то? — недоумевал он. — Останови любого вотадина на улице и спроси, где Кунеда сидит, так он тебе на Бремений и укажет.

От всех попыток Нимуэ объяснить, что за ночь, которую их войско обустраивалось в Хабитанкуме, тигерн вотадинов мог сбежать из своего форта куда угодно, Кенеу отмахивался.

— Да не может быть, что он такой трус, — пьяно хихикал он в кружку, так что брызги летели ему на усы. — Вождь должен держать столицу твёрдо!

У Нимуэ было что возразить на это: и что в первую битву Кунеда не пришёл сам, а отправил родича, и что до сих пор от него не было ни слуху, ни духу, ни гонца — но решила не сотрясать воздух попусту. Пожалуй, самой верной стратегией сейчас действительно было ждать — подходящего момента, чтобы вернуться на поле битвы — и верить, что каким-то чудом Кунеда ещё не обесчестил дочь тигерна и заботится о её благополучии и достатке, как о своём собственном. А заодно думать, как провернуть своё возвращение на поле брани после того, как она получит меч.

С каждым новым вечером, что отец и сыновья тигерна возвращались под крышу дома старосты, лица их мрачнели всё сильнее и сильнее. Видимо, дела шли не так гладко, как отец рассчитывал. Нимуэ волновалась, не случилось ли что с Гвейлой, но смогла вызнать у Кенеу, что никаких вестей из-за стен Бремения нет, форт затих, но осаду пока держит. И в этом-то и была главная неприятность. Бремений был неплохо укреплён, и все атаки на него оборачивались пустым стоянием под стенами. Даже поселение за фортом оказалось обнесено плотным частоколом и защищалось лучниками. В ярости, что к цели не пробиться, часть воинов начала разбредаться по округе и разорять другие поселения вотадинов. Кенеу говорил, что отцу Нимуэ удавалось сдерживать их разгул и дело ограничивалось грабежом и порчей имущества, а не убийствами, но, вспоминая нахмуренного отца, Нимуэ понимала, что такое поведение воинов ему не по душе. Особенно трудно было утихомиривать саксов — никто из воинов родного поселения Нимуэ не знал их языка, бриганты из свиты тигерна знали некоторые слова, но не понимали, когда их использовать. Наладить общение с вождём саксов у отца не получалось. Он пытался вразумить их именем их нанимателя Гуртеирна, но саксы лишь начинали довольно улыбаться, вероятно, вспоминая об обещанных им за службу дарах. Так что осада Бремения пока особой пользы не приносила.

Глава 10.2. Penderfyniad

Через три дня после того, как Нимуэ дала обещание Фоланту, отряд её отца вернулся из очередного стояния у Бремения. К удивлению Нимуэ, за выпивкой к Кенеу присоединился Гарбониан, который в предыдущие вечера после ужина сразу уходил в служащую братьям покоями комнатёнку, каждый раз бросая неодобрительный взгляд на пьющего брата. За короткое время, что она жила с сыновьями тигерна в одном доме, Нимуэ заметила, что младший сын тигерна несколько изменился с зимы, когда она видела его в последний раз. Из всей семьи он особенно серьёзно относился к новой римской вере, носил на шее деревянный крест, но суровее к себе и другим почему-то стал только сейчас. Нимуэ раньше пыталась расспросить Гарбониана об особенностях римской веры, но тот лишь закатывал глаза и молчал. Возможно, вести разговор о том страдающем боге с женщинами в римской вере было чем-то предосудительным.

Теперь же Гарбониан сидел в дальнем от очага углу и медленно потягивал браггот. Лицо у него было хмурым. За весь ужин он не проронил ни слова, в то время как Кенеу с отцом перекидывались словами то о положении в форте, то о результатах прочесывания округи. Вскинул голову он, будто хотел что-то сказать, лишь однажды, когда отец принялся вслух размышлять, не послать ли весть тигерну. Но когда Кенеу предложил повременить на случай, вдруг дело переменится, как ветер, Гарбониан снова вперил взгляд в тарелку.

— Не спится? — спросила Нимуэ.

Гарбониан не ответил. Она тоже помолчала, пошевелив угли в очаге кочергой, а потом предприняла ещё одну попытку завязать разговор:

— День не задался?

Снова тишина. Нимуэ пожала плечами и налила себе не браггота — нет, ей топить здравый ум в хмелю никогда не хотелось, — а травяного отвара, который заваривала при женских болях. Пожалуй, то было единственное травяное снадобье, которое Нимуэ научила готовить не Бренна, а матушка. Матушка… Она бы наверняка не одобрила, что Нимуэ разговаривает с мужчиной при таких обстоятельствах, а не прячется на своей лежанке. Раньше Нимуэ отправлялась на Остров в это время или ночевала у Бренны или… Гвейлы, но сейчас уединиться было негде. Смотреть в испуганные глаза жены старосты и её дочерей, честно говоря, у неё совсем не было сил — не только сейчас, а с самого первого дня пребывания в форте.

Гарбониан всё молчал. Нимуэ осушила чашку, оставила на столе и уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг получила в спину:

— Теперь я знаю, каково тебе.

— Что? — Нимуэ обернулась. В любой другой день её бы с головой захлестнуло раздражение — да как он может их сравнивать? — а тут вдруг накрыло равнодушие, и вопрос она задала как будто лишь потому, что был её черёд что-то сказать.

— Меч, — глухо произнёс Гарбониан в кружку. — Я тоже лишился меча.

Одним стремительным движением Нимуэ сократила расстояние между ними и, опустившись на скамью рядом с Гарбонианом, жадно спросила:

— Как это произошло?

Равнодушие как рукой сняло.

Гарбониан, ошарашенно уставившийся на неё, не сразу, но отстранился, сдвинулся в сторону, отвёл глаза. Снова замолчал.

Нимуэ едва удержалась от того, чтобы досадливо не цокнуть языком.

— Тоже сломал меч? — снова спросила она.

— Не то чтобы… Клинок иззубрился, стал совсем не годен.

Нимуэ озадаченно склонила голову набок. Странно это было. Нынешним летом сыновья тигерна не вызывали её на поединки, какие они часто устраивали раньше, потому что Гвейла попросила братьев не отнимать у неё подругу перед разлукой из-за свадьбы — ах, как, казалось, это было давно! — и Нимуэ не выдалось возможности своими глазами убедиться, в каком состоянии оружие братьев. Но вряд ли бы сына тигерна отправили на вражеские земли с плохим мечом. Пусть Гарбониан и второй сын, но всё же сын, наследник, в нём кровь тигерна. Значит, дело в чём-то другом. Она бы потребовала показать меч ей, но вряд ли бы Гарбониан позволил, посчитав косвенным нарушением запрета её отца. Нимуэ попыталась вспомнить, видела ли вообще на Гарбониане ножны, когда мужчины вернулись, но боль сегодня сильно ее мучила, из-за неё она не обратила тогда внимания. Да и не спугнула бы его вообще такая просьба…

— Вот оно как, — поспешно сказала она, спохватившись, что, должно быть, долго молчит. — Как же тебя угораздило его так потрепать? Я думала, сейчас там, за стенами, особо не с кем скрещивать мечи.

— Всякого отребья в округе всё равно полно, — уклончиво ответил Гарбониан, глядя не на Нимуэ, а в кружку. Да что ж он прячет глаза?

Да потому, вдруг поняла она, что дело нечисто. Потому, что вина Гарбониана в том, что случилось с его мечом, самая что ни на есть прямая. «Иззубрился клинок»… Нимуэ знала один самый верный способ так испортить меч — принимать удары соперника на своё лезвие. По всем правилам принимать их стоило на сильную сторону меча, более широкую, расположенную ближе к рукояти, её даже не затачивали поэтому. А вот отражение атак слабой стороной, лезвием, легко мог вывести меч из строя. То есть без осознанного решения так меч не испортить… Но зачем Гарбониан так поступил? Зачем превратил дорогое оружие в бесполезную игрушку? И ведь не вчера он это решил, — не один вражеский удар потребовался бы на меч, — а, видимо, ещё в поселении и с самого первого боя принимал удары неправильно. И как только не боялся, что меч подведёт в неподходящий момент? Хотя чего ему страшится, сыновей тигерна едва ли бросали в битве без прикрытия. Но всё-таки зачем, зачем? Какой в этом был смысл?

— И что теперь? — осторожно спросила Нимуэ, всё ещё теряясь в догадках. — Возьмёшь топор?

— Нет, — неожиданно твердо ответил Гарбониан. — Негоже сыну тигерна сражаться тем же оружием, чем простые воины.

Нимуэ недоверчиво нахмурилась, а он помедлил и договорил:

— …Лучше не сражаться вовсе.

Нимуэ смотрела на Гарбониана, вытаращив глаза. О, теперь она в полной мере чувствовала то самое раздражение, что должна была ощущать с самого начала разговора — спасибо травам, вовремя подействовали. Не сражаться вовсе?! Да она бы всё что угодно отдала за возможность выйти на поле боя, а он говорит такое ей прямо — ну, пусть всё ещё не прямо, но в лицо? Он вообще её ни во что не ставит? Нимуэ задохнулась от возмущения. Гарбониан, должно быть, принял её вздох за участие, потому как внезапно сказал:

— Я говорил отцу, что уже давно не вижу смысла в оружии. Я не хочу махать мечом налево и направо, как Кенеу. Я чувствую, мне уготована… другая судьба.

— И какая же? — спросила Нимуэ. Возможно, прозвучало резче, чем следовало, потому что Гарбониан замялся и ответил вполголоса и отрывисто, будто боясь осуждения:

— Ещё не знаю. Только предчувствую. Но верю, что бог укажет мне мое предназначение.

Нимуэ почувствовала, как кривятся её губы, и поспешно отвернула голову в сторону. Странно было слышать, что мужчина, да ещё и сын тигерна отвергает то, что ему даровано, ради какого-то призрачного предчувствия. Выражает сомнения, делится опасениями. Переживаниями. Необычно, непривычно. Дико. Отец никогда не говорил, что у него на душе, и от Кенеу ничего кроме задирства или снисходительства было не дождаться. Фолант выразил свои чувства к ней скупо, а больше из мужчин Нимуэ никого и не знала, близко ни с кем не общалась. Привыкла считать, что живёт с ними в разных мирах, что мужчина отличается от женщины не только ролью в семье и общине, но и сердцем, и что сердце это проще и суровее. А оно вон как оказалось — в нём тоже могут жить сложные чувства и противоречия. И что ей теперь делать с этим открытием?

Нимуэ вздохнула, озадаченно потерла переносицу. Неуверенно промолвила:

— Раз так веришь, то так, наверное, и случится. Наши боги не обходят вниманием тех, кто к ним обращается. Может, и римский бог таков.

— Его зовут Христ, — невпопад ответил Гарбониан.

Нимуэ пожала плечами.

— Христ так Христ. Тебе его имя нужнее, чем мне.

Гарбониан молча поднёс к губам кружку. За то время, что он тянул одну, Кенеу приговорил бы с пяток кружек, подумала Нимуэ. Но пить сын тигерна не стал, вместо этого поставил кружку над стол перед собой и ушёл, оставив Нимуэ в задумчивости. Она ещё немного посидела, неотрывно глядя на пляшущие на стене тени от языков пламени. Стоило ли ей искать смысл в только что произошедшем? Усматривать ли в этом пересечения с её поиском меча и способом спасти Гвейлу? Зачем Гарбониан рассказал ей о том, что случилось… что он сделал со своим мечом? Что будет дальше — будет ли Гарбониан сражаться, где возьмёт меч? Сможет ли Нимуэ раздобыть там же меч для себя? Вопросов было больше, чем ответов, так что она решила просто ждать. Может быть, именно поэтому Гарбониан вдруг завел с ней речь про своего бога — чтобы Нимуэ вспомнила о Бригид и отдалась на её милость. Нимуэ закрыла глаза и про себя вознесла молитву, почему-то не переставая видеть за веками танцующие на стенах тени. Когда она открыла глаза, оказалось, что огонь в очаге потух сам собой. Нимуэ кивнула — не столько своим мыслям, сколько… своему предчувствию, и покинула комнату, стараясь сохранять торжественно спокойное выражение лица, хотя сердце билось оглушительно быстро и её так и тянуло улыбнуться. Но казалось, что если она позволит себе эту улыбку, то богиня сочтёт её дерзкой и отвёрнется от её желания.

***

Первые несколько дней в Хабитанкуме Нимуэ провела, изучая форт, но смотреть быстро стало не на что. Может, из-за заселения римских военных казарм поселение и выглядело более укреплённым, сутью же оно мало чем отличалось от родины Нимуэ: тот же быт, те же заботы, те же люди, хоть Нимуэ не могла смотреть на них, не хмурясь, — каждый казался виноватым в том, что случилось с Гвейлой. Вдоволь нашатавшись по улицам, позаглядывав в окна каждого домишка, Нимуэ вернулась в дом старосты и принялась искать, чем занять себя там. От любых домашних дел жена и дочери старосты её отстранили — только захочешь чем-нибудь заняться, как тут же одна из них явится бледной испуганной тенью и вынет из руки метелку или скалку, пряча глаза и кланяясь. Не давали даже штопать одежду отца, что Нимуэ возмутило — но по тому, как отчаянно жена старосты вращала глазами, отнимая у неё отцовскую рубаху, Нимуэ поняла, что то ли сам отец поручил то новым «служанкам», то ли муж настрашал женщину всякими жестокими наказаниями. Хоть прялку выдали и шерсти сколько угодно и не мешали сидеть и тянуть кудель, и то, казалось бы, радость, да всё равно быстро приелось. Прядение никогда не казалось Нимуэ делом, которым она хотела бы заниматься постоянно, так, лишь способом утихомирить чувства и обрести ясность и покой ума — теперь же это никак не помогало. Нимуэ не могла перестать думать о заключенной с Фолантом сделке, гадала, где он возьмет руду, каким выкует меч, как постарается сделать это скрытно или за что выдаст, и потому успокоиться не могла. С тянущей болью рукой нить из шерсти тянулась будто бы вечность и тем самым лишь раздражала. Очень быстро Нимуэ бросила это дело. Новое подвернулось случайно, когда она принялась от скуки опять сновать туда-сюда по улицам, напряженно хмурясь, — её окликнул лекарь при их войске, мужик с седыми прядями по обеим сторонам лица и острым взглядом тёмных глаз.

— Чего мельтешишь? — спросил он ровно. — Животом мучаешься?

Нимуэ замотала головой.

— Недержание?

— Нет! — воскликнула она, чувствуя, как горячеют щёки. — Всё со мной в порядке!

— Рука как? — продолжил допрос лекарь.

— Хорошо, — буркнула Нимуэ. Перевязь к тому времени она уже не носила, хотя рука и продолжала побаливать — казалось стыдным так показывать всем слабость. Вотадины такого приятного глазам зрелища точно не заслуживали.

— Чего тогда носишься?

— Нечем себя занять.

— Нечем! — передразнил он. — Такая здоровая вымахала, и некуда силы приложить? Ну, пошли тогда, поможешь мне.

— С чем? — недоверчиво прищурилась Нимуэ.

— С травами, мазями, перевязками, — бросил уже через плечо лекарь, поворачиваясь к своему временному обиталищу. — Дело всегда найдётся, как и хворь.

Так Нимуэ стала перебирать и сушить травы, перетирать их в мази и варить снадобья, зашивать раны, накладывать повязки, вправлять вывихи. Только к мёртвым её не подпускал лекарь, потому что и сам ими не занимался. Мёртвых вотадинов из местных отдавали на упокой тёмной кривой старухе, живущей на отшибе в поселении за фортом; мёртвых вотадинов, падавших в редких битвах снаружи стен, бросали в общие ямы, потому что выкупа ни за одного не дождались. Мужчин из бригантов, которые умерли за то время, что Нимуэ помогала лекарю, свозили в её родное поселение, как и после первой битвы. Лекарь даже не трудился обмывать погибших перед отправлением — всё равно их обсыпет пыль, если даже укрыть тела, и насекомые проберутся изъесть плоть, как плотно не укутывай. Нимуэ это казалось небрежностью, неуважением — Бренна бы так не поступила, — и она хмурилась, но молчала. Нельзя было выказывать недовольство.

Покровительство лекаря оказалось выгодным — у Нимуэ появилось дело, в котором она действительно растворялась мыслями, а ещё с лекарем можно было беспрепятственно покидать форт. Как потом она убедилась, выйти вообще получалось только с ним — может, сработало бы любое сопровождение, да больше просто никто не соглашался брать её с собой за стены, видно, не осмеливался. Нимуэ пару раз замечала, как кто-то вполголоса, надеясь, что она не слышит, спрашивал у лекаря, не боится ли тот гнева Гвиллима, но лекарь и бровью не вёл и ответом вопрошающего не удостаивал.

Нимуэ понимала, что она не особенная: помощниц у лекаря было несколько, так как осмотра за стенами ждало немало людей, а смешивать лекарства он доверял Нимуэ лишь потому, что она была бриганткой, в то время как остальных девочек и девушек в помощь набрали из вотадинок. Только она не могла бы подмешать в снадобье что-нибудь вредное, потому что лечила соплеменников, а не захватчиков. Особенным определённо был сам лекарь — он лечил не так, как Бренна, не шептал на раны и увечья, не возносил мольбы богам, не давал амулетов. Был прост в общении и никого не выделял, говорил с мужчинами так же сухо, как с женщинами, и ни разу Нимуэ не видела, чтобы что-то заставляло его удивлённо поднять брови или улыбнуться. Он был словно высушенное на солнце бревно, но, несомненно, из полезного дерева. Нимуэ, раньше слышавшая от Бренны кое-что о врачевании, да особо в подробности и смыслы не вдававшаяся, под его наставничеством стала лучше разбираться в травах, пристальнее распознавать хвори, понимала теперь, когда что нужно применить, чтобы быстрее затянулась рана или отступил недуг. Ей нравилось знать и уметь, но связывать с целительством жизнь по-прежнему не хотелось, хотя порой лекарь и отмечал ровно, что у неё неплохо выходит то или иное поручение. Она твердо знала, что занимается этим временно. Если и смывать кровь с рук, то только кровь врага — и после битвы, в которой сам принял участие.

В разбитом перед Бременийом лагере, куда лекаря и его помощниц отвозила запряженная ослом тележка, или же в лесу, куда они выходили за травами, Нимуэ дышалось легче, чем в форте. Пусть лекарь и не оставлял её без присмотра и всегда держал в поле зрения, она могла оценить обстановку, отметить особенности местности, подслушать, что говорят вокруг. Разговоры ходили всякие: и что Кунеда сбежал с дочкой тигерна (от каждого такого слуха у Нимуэ обмирало сердце), и что девиц как иноплеменок принесли в жертву (не лучше прежнего), и что Кунеда успел отправить гонца с просьбой о подмоге и вот-вот откуда-нибудь придёт неведомое войско в тысячу голов, и что ничем, кроме бессмысленного стояния, этот поход не закончится, так и прождут тут до старости, и не проще ли подпалить форт и выкурить вотадинов: мол, с десяток стрел в час, когда меняют стражу, чтоб завязалась неразбериха, — и всё давно бы уже было кончено.

Мысль была опасная — в отличие от высказавшего его, Нимуэ понимала, что в суматохе и пожаре вряд ли кто поспешит спасать пленниц, своя жизнь всё же ближе самых дивных красавиц, и потом она будет на коленях в пепле оплакивать если не заживо сгоревшую, то задохнувшуюся в дыму Гвейлу — смерть, может быть, и бескровная, но всё равно жестокая, а ещё и глупая, коли причиной ей в самом деле станет вот какой-нибудь такой доброхот. Но и без зерна смысла всё-таки не обошлось — Нимуэ взяла идею на заметку с оговоркой, что воплощать такое нужно не снаружи форта, а изнутри и явно с меньшим масштабом. Хватит двух источников пожара в разных местах, чтобы отвлечь стражу и посеять суматоху среди местных жителей. Было бы хорошо провернуть подобное не в одни руки, но кто ей поможет? Всё придётся делать самой. Вот только как бы ещё пробраться внутрь, как разузнать, где держат Гвейлу… Сильно ли похожи по расположению зданий Бремений и Хабитанкум — вот что не давало Нимуэ покоя. Если да, то её цель, дом Кунеды, будет находиться на месте дома старосты. То есть, ближе к центру форта, и тайно подобраться к нему будет сложно — незнакомку заметит кто-нибудь из местных, поднимет шум, а широкие улочки слишком хорошо просматриваются со стен, ни одной заварушки из вида не упустишь… На этом моменте Нимуэ всегда принудительно останавливала мысль и поворачивала её обратно — ладно то, что внутри форта, с этим можно попробовать решить на месте. Что делать с проблемой, как попасть внутрь? Она ломала и ломала над этим голову, вконец вымотала себя, заходя то с одной идеи, то с другой, и если бы не нарочно повысивший голос Кенеу да его мощный толчок в плечо, заставивший её покачнуться, то она бы точно пропустила в тот вечер важную весть.

Вырванная из глубоких раздумий, Нимуэ захлопала глазами, словно выброшенная на берег рыба, и в недоумении уставилась на Кенеу.

— Что случилось?

— Э, да ты совсем спишь на ходу! — воскликнул он и ещё раз хлопнул её по плечу. — Неужто работа, — так и сказал: «работа», да ещё насмешливо так, будто это что-то зазорное, стыдное, — у лекаря так выматывает? Не может быть, что там дел больше, чем на поле брани!

— Дело всегда найдётся, как и хворь, — ввернула слова лекаря Нимуэ и пожала плечами. Потянулась за ломтем хлеба с сыром, мыслями приготовилась вернуться к планированию проникновения в Бремений, но, Кенеу, похоже, не собирался от неё отцепляться.

— Вы поглядите, как она изменилась, как спокойно себя держит! — фыркнул он. Прервался на большой глоток браггота из кружки, с удовольствием крякнул и продолжил: — И куда только делась наша дева-воительница? Того и гляди — по возвращению домой ещё посоперничает со своей подругой-знахаркой!

— Вот уж не думала, что тебя заботят, чем заняты другие, — буркнула Нимуэ. Назойливость Кенеу начинала раздражать. — Я просто пытаюсь помогать, чем могу.

— И правильно! Я ж только больше всех этому рад! — горячо закивал Кенеу. — Занимайся женскими делами, помогай по хозяйству лекарю, как остальные девицы, а ратные дела оставь мужчинам.

Нимуэ потупила взгляд, хотя ужасно хотелось наоборот, глаза закатить — всё-таки отец тоже был за столом, и ей надо было сохранять перед ним лицо, а Кенеу прибавил:

— Уж теперь-то, когда Фолант сделает Гарбу новый меч, мы вотадинам покажем!

— Новый меч? — вскинула голову от плошки с мясной похлебкой Нимуэ. Метнула взгляд на Гарбониана — тот ожидаемо восторг брата не разделял и понуро ковырялся в тарелке.

— А-а, всё-таки не растеряла интерес! — пожурил её Кенеу.

Нимуэ степенно ответила:

— Отчего же не порадоваться за другого? Я видела, каким потерянным ходил Гарбониан без меча. Наверняка каждый миг бездействия был ему мучением.

Гарбониан бросил на неё острый нечитаемый взгляд, но как всегда промолчал.

— Верно подмечено! — одобрительно кивнул Кенеу.

— Вот только разве тут есть руда и всё остальное, нужное для ковки меча? Да не абы кому, а сыну тигерна? — Нимуэ очень старалась, чтобы из всех оттенков чувств в её голосе сквозило только мягкое участие.

— Мы послали весть отцу, и он ответил, что отправит людей за лучшим железом, что есть в Эборауке. Скоро его доставят сюда — пусть оружие, что поразит ещё немало вотадинов, выкуют на их земле в назидание!

Кенеу грозно потряс кулаком, а Нимуэ безмолвно изумилась, кто же придумал такое. Точно не Кенеу — слишком умно. Не сам Гарбониан — тот теперь вряд ли раскрывал рот за чем иным, кроме еды и питья. Едва ли Фолант — опять же, слишком умно, а ещё удивительно, как он исхитрился добиться права ковать меч для сына тигерна себе, а не кому-то из кузнецов Эбораука. Видать, Койль Старый действительно высоко ценит его умения. Или же не хочет платить другим кузнецам, чтобы те ехали на земли вотадинов: зачем, когда тут уже есть достаточно умелый коваль? Может, эти красивые слова придумал сам владыка — чтобы поднять боевой дух сыновей? Или… Нимуэ скосила глаза на отца. Нет, на него это было не похоже. Слишком громкое заявление, хотя, если его сделать чужим ртом… Да и в целом кто знает, может, пока она втайне строит планы освободить Гвейлу собственными силами, отец ведёт какую-то свою игру?

Нимуэ решила не ломать больше голову, спокойно закончила ужин и пожелала всем добрых снов. А на следующий день под предлогом, что щипцы, которыми лекарь вынимал осколки раздробленных костей из ран, разболтались, заскочила в кузницу. Фолант при виде неё расцвел в неловкой улыбке и, похоже, не собирался скрывать свою радость. Хотя, по мнению Нимуэ, не стоило им так явно обозначать какую-то сплочённость, так что сама она пыталась держаться отстранённо, пока на них смотрели прохожие и подмастерье-мальчишка.

— Слышала новость про Гарбониана, — показательно вежливо произнесла Нимуэ, делая вид, что просто убивает время болтовней, пока кузнец делает свою работу. Однако Фолант хоть и выслушал её просьбу и взял из рук щипцы, теперь на них даже не смотрел, лишь продолжал улыбаться. Судя по тому, что он сказал дальше, он был очень горд собой:

— Уж я расстарался убедить его брата, что с таким поручением справлюсь без помощников.

— Как же тебе удалось?

— Сказал, что в этом деле много рук не надо. Зачем, мол, тащить по нашим землям обоз с кучей кузнецов, ещё заметит кто, пойдут слухи, что война готовится или ещё что неладное.

— Хорошая мысль. — Нимуэ нетерпеливо кивнула на щипцы, что он всё ещё держал в руках, и Фолант, спохватившись, наконец принялся за дело.

— Не сомневайся во мне, — продолжал Фолант. — Если дал слово, расстараюсь и всё сделаю как надо. Будет меч. Пусть все думают, что Гарбониану, но ты знай, что на самом деле — тебе.

Нимуэ сглотнула.

— Ты обманешь сыновей тигерна?

Фолант фыркнул.

— Ну, не настолько я пока безумен. Я жениться хочу живым, а не мёртвым. Так, сделаю из привезённой руды и местной болотной два меча, лучший отдам тебе. Тайно, конечно. Про сыновей тигерна не думай. Парни всегда получали всё готовое и потому понятия не имеют, сколько сырья нужно, чтобы изготовить меч.

— Хорошо, — проронила Нимуэ.

Когда Фолант закончил выправлять инструмент, она подумала, что нужно ободрить его, показать благодарность, потому сказала:

— Буду ждать.

Лишь когда Фолант осторожно, но очень ласково сжал в своей ручище её ладонь, передавая щипцы, Нимуэ подумала, что он, возможно, принял её слова на свой счёт. Она говорила про меч, а он, должно быть, решил, что про то, что она ему обещала.

Что ж, ей действительно оставалось только ждать. Конечно, она уже долго ждала — ждала возможности взяться за меч, вернуться на поле боя, спасти Гвейлу. Но то было ожидание совсем иного толка — глухое, бессильное, обеспокоенное неопределённостью, разъедающее необходимостью терпеть и подчиняться. Сейчас же, когда одна из самых важных частей плана, та, от которой зависело слишком многое, начала решаться, Нимуэ ощущала в ожидании тёмное предвкушение. Пусть все смеются, мол, да что может девка без меча? Скоро у неё будет меч. Скоро справедливость свершится.

Она вознесла молитву Бригид и принялась ждать.

Глава 11.1. Anwaith

11. Anwaith

[бездействие]

Но ждать оказалось трудно. Это было не в её характере, она предпочитала действовать немедленно, без оглядки, а ожидание обычно приравнивала к бездействию, а следовательно, к бесполезной трате драгоценного времени. Нимуэ постоянно осаждала себя: «Не спеши, терпи, верь в лучшее» — это она твердила себе мысленно каждый день, перебирая травы, готовя припарки, подавая лекарю инструменты, пока он зашивал раны, слушая весёлую болтовню Кенеу, изредка перебиваемую скупыми замечаниями отца. С ней отец почти не разговаривал — видимо, всё ещё был сердит за участие в бою у стен Хабитанкума, ждал, что она извинится не словами, а делом. Повисшее между ними молчаливое напряжение в любой другой период жизни взволновало бы Нимуэ, заставило бы выискивать разные способы умилостивить отца, заслужить его похвалу или хотя бы мимолётную улыбку, ласку вроде поглаживания по щеке, но сейчас ситуация была, скорее, ей на руку. Нимуэ ушла в тень, растворилась в тщательно поддерживаемом ей образе покорной участливой дочери, затаилась. И молилась, чтобы ей воздалось по заслугам за терпение и целеустремленность сердца, а не пылкость нрава и громкие речи.

Чтобы ожидание имело смысл, Нимуэ решила тщательнее поразмыслить над тем, как именно покинуть форт незаметно. То, что сбегать нужно под покровом ночи, было очевидно, вопрос стоял только в том, как это сделать.

Заплатить страже, чтобы ей тайно открыли ворота, понадеявшись, что жажда наживы затмит страх перед отцом? У неё нет ничего, она женщина, она не владеет ничем ценным. Да, у неё есть земля, но кому нужен кусок земли посреди озера? Не зря же никто столько лет не пытался присвоить Остров себе. Есть ножны, будет меч — но это не то, что она сможет отдать сразу, а обещания на будущее зыбки и ненадёжны, никто на такое не польстится. Кто знает, может, её затея не увенчается успехом и её прирежут, как корову, на земле Кунеды и не вернут родным даже кости, не то что дорогое оружие.

Попросить Фоланта заплатить страже и вывезти её? Нимуэ даже не стала спрашивать, есть ли у того какие сбережения. Если есть, то вряд ли он взял их с собой в поход. А если он откупится, например, услугой и всё же вывезёт её за пределы форта, то куда более вероятно, что она тем самым только получит больше проблем. Фолант и сейчас не выражает особого восторга насчёт её решимости спасти Гвейлу своими силами, что уж говорить про момент, когда она соберётся это сделать? Он всё-таки сильнее её, того и гляди, свяжет и увезёт куда-нибудь далеко, и если она и услышит что-то о судьбе Гвейлы, то нескоро и уж точно никакого участия в её спасении не примет. Как бы ни был Фолант к ней внимателен и ласков, Нимуэ не могла ему доверять. Ей всё чудилась за доброй улыбкой какая-то другая личина, таящая опасность и обман.

Оставалась возможность сбежать, когда она выйдет за пределы форта вместе с лекарем и другими помощницами, на обратной дороге из лагеря или леса. Но ей не взять с собой незаметно меч, ножны и котомку с припасами и флягу с водой — всему этому не место на осмотре раненых или сборе трав, самая глупая вотадинская девчонка сообразит, что Нимуэ замышляет недоброе. Да и было бы хорошо сбегать верхом — на коне она быстрее достигнет Бремения и оторвётся от погони, если её скоро хватятся. С конём в лес не пойдешь, в лагерь же их возит маленький ослик, на таком далеко не уедешь, если вообще сладишь с этим упёртым животным. Многое обдумав, но так и не придя ни к какому удовлетворительному решению, Нимуэ решила отложить этот вопрос до момента, когда меч наконец окажется у неё в руках.

Она не знала, как скоро это произойдёт, но на всякий случай начала потихоньку готовиться к побегу из Хабитанкума. После каждого ужина стала откладывать припасы — пока что те, что не быстро портятся. Слава богам, кладовые от неё не запирали, но снедь — полоски сушеного мяса, сухари, репу и орехи — Нимуэ всё равно брала понемногу, чтобы не было заметно. Она не думала об этом как о воровстве, ведь считала, что готовится к свершению благородного дела — но почему-то всё равно боялась, что кто-то увидит, как она в ночи выскальзывает из кладовой и крадется на женскую половину, с предельной осторожностью ступая на менее скрипучие доски пола и вслушиваясь в любой шорох.

Ещё одной задачей было присмотреть себе коня, достаточно сильного и выносливого, чтобы быстро доскакать до Бремения . Во времена римлян конюшня в форте была большой, но после того, как форт утратил свое оборонительное назначение и стал жилым, конюшню разделили между несколькими мастерскими и жилыми домами. После захвата форта под конюшню нашли небольшую пристройку, но мест там было немного, так что там оставляли лошадей только отец, сыновья тигерна да приезжающие из лагеря по поручениям воины. Ещё трёх коней держали на случай, если кому-то из стражи понадобится выехать с донесением. Людей в страже, было, конечно, больше, и все они приехали на своих лошадях, но разместить их в стенах форта было негде, так что их отдали в поселение со строгим наказом смотреть, как за собственными. После того, как Нимуэ получила место помощницы лекаря и стала играть роль преданной нуждам сородичей девицы, она подумала, что было бы неплохо получить доступ к лошадям, и вызвалась помогать назначенному в конюхи соплеменнику в кормлении лошадей и уходе за ними. Привела тот же довод, которым была мотивирована её работа с лекарствами, — она не навредит и не позволит другим, будет следить, чтоб вотадины из поселения, на которых всё же лежала основная доля заботы о лошадях, не отравили коней или не дали тем пораниться.

Отцу, похоже, было безразлично, чем она занимается, лишь бы оставалась в форте и под присмотром, так что он и слова не сказал против; конюх, молчаливый Грифуд, ещё один ровесник Нимуэ, всегда был мягок характером — возможно, потому и оказался на нынешнем месте — и уверенное заявление Нимуэ, что она хочет помогать, встретил робким «Если хочешь…»; остальным же бригантам в форте, похоже, только в радость было, что главный источник проблем теперь ещё меньше шляется по улицам. В компании Грифуда Нимуэ в поселение пропускали совершенно беззаботно, отпуская вслед шутку-другую про навоз или конские причиндалы. Нимуэ отметила про себя, что и из поселения не получилось бы сбежать — тут возвели частокол, как у поселения за Бременийом, и поставили перед ним ещё стражу. Досадно было, что выход никак не находился, сколь терпеливо она не приглядывалась, но то, что возможность ещё представится, Нимуэ горячо верила. Пока что она присмотрела себе одного жеребца и теперь старалась не сильно выделять его вниманием, дабы Грифуд ничего не заподозрил. А ещё не выпускала из вида коней из конюшни в форте — кто знает, как всё сложится в нужный момент, вдруг ей придется бежать из форта, а не из поселения. Да и в любом случае как-нибудь лишить возможности покинуть форт стражу, которую наверняка бросят ей в погоню, было нелишне.

Жизнь текла своим чередом, ужасно медленно, но гораздо лучше, чем в первые дни после захвата Хабитанкума. Нимуэ чувствовала себе в форте Гвейлой в родном поселении: она могла делать что угодно, уже и ходить где угодно, даже брать с прилавков любые продукты. Вот только в глазах местных вместо любви и обожания читались тревога и неприязнь, а соплеменники насмешливо фыркали, глупо острили или и вовсе отворачивались, когда Нимуэ встречалась с ними глазами. «Ничего, — думала она. — Потерпите ещё немного, и скоро меня тут не будет. А когда мы с вами увидимся снова, в одном седле со мной будет Гвейла, и никто не засмеется над дочерью Гвиллима ни в лицо, ни за её спиной».

В форт доставили руду для меча Гарбониану. Быстро пошли слухи, что то не обычное железо, а звёздное: будто бы несколько лет назад на окраине страны упала звезда, остыла и обернулась железом, которое местный тигерн (названия племён расходились) распродавал втридорога. Говорили даже, что часть этого железа отправили в Рим их тигерну со сложным титулом императора и тот сделал себе из него меч. Руду доставили ночью, чтобы не привлекать чужое внимание, но то ли кто из стражи, то ли из случайно проснувшихся посреди ночи жителей Хабитанкума — а может, Кенеу, чтобы лишний раз похвастать привилегиями своей семьи — нашептал, что, даже укрытый темной тканью, груз испускал слабое сияние. «Благословлено богами, — довольно кивали бриганты. — С таким и Бремений падёт». Жалели, правда, что меч достанется второму сыну тигерна — нелюдимого Гарбониана в войске не любили, больше привечая прямой открытый нрав его старшего брата. Вотадины, передав другому слух о железе или услышав его, бледнели и замолкали.

Нимуэ страшно любопытно было взглянуть на звёздное железо, если повезёт, даже прикоснуться, почувствовать, холодное или же вдруг нет — аж зудели ладони от нетерпения. Но она старалась выказывать безразличие, если слышала шепотки на улице, равнодушно поводила плечом, будто отгораживаясь от ответа, если кто-то заговаривал об этом с ней. Ей всё казалось, что отец следит за ней если не сам, то через приставленных соглядатаев и только и ждёт, чтобы поймать её на интересе к такому роскошному мечу и устроить новую выволочку. Удача шла к ней в руки — правда, через руки чужие — сначала владыки Койля, потом Фоланта,— и спугнуть её было страшно. Нимуэ блюла осторожность и больше не решалась сама придумывать поводы заглянуть в кузницу.

Несколько раз лекарь давал ей поручения для Фоланта, и Нимуэ носила на отточку инструменты — ей их точить не дозволялось, мало ли, поранится и занесёт в кровь заразу, хотя Нимуэ сама же до блеска отчищала инструменты от крови и гноя перед тем, как передать в кузницу, и делала это голыми руками. Но каждый раз её встречал подмастерье, совсем ещё юнец, даже младше Грифуда, лопоухий мальчишка с неровными зубами, которые он всегда обнажал в улыбке, завидев её. Фоланту велели отходить от ковки меча для сына тигерна только на очень срочные, жизненно важные поручения, которых в Хабитанкуме, конечно бы, не нашлось. Нимуэ, дожидаясь, когда подмастерье тщательно и дотошно, а оттого медленно сделает своё дело, не могла удерживать рвущиеся с губ вздохи и периодически в нетерпении качала головой. Она чувствовала себя матроной — дородной римской замужней женщиной, которую нерадивый торговец на рынке, медленно собирающий её покупки и считающий сдачу, задерживает от очень важных дел. Такие матроны когда-то жили в её поселении, и маленькой Нимуэ они не нравились, они были какие-то недобрые и ни к кому не приветливые. Кто же знал, что однажды она побывает в их шкуре. От ожидания было особо никуда не деться, и Нимуэ, стараясь ронять слова скупо и не слишком часто, пыталась допросить мальчишку, что там с рудой и мечом. Но мальчишка лишь рассыпался в пустых восторгах — как летят искры! как ловко Фолант справляется! как никого не подпускает к работе — сразу видно мастера! — так что ничего нового Нимуэ от него не узнала и была тем очень раздосадована.

Тем не менее, она явственно ощущала, что колесо судьбы завертелось. Хотелось верить, что привела его в движение дружественная богиня, а не кто-то с дурными намерениями. Не хотела бы Нимуэ, чтобы ей помогал бог-колдун Гвидион. Из всех мифов и легенд большее неприятие вызывала у Нимуэ история о том, как стараниями Гвидиона его брат Гилвайтви обесчестил девушку, на чьих коленях должен был держать свои ступни в мирное время другой бог по имени Мат, иначе он бы умер. Нимуэ в целом не очень жаловала богов-мужчин — не столько из-за их пола, сколько из-за того, что у каждого из них имелась неприятная история обиды или оскорбления женщины. Уж точно не к таким обращаться, когда собираешь спасать девичью честь. Нимуэ считала, что вообще обойдётся без помощи мужчин, и даже не брала в расчёт выкованный Фолантом меч — скорее потому, что сама потребовала его у кузнеца, чем потому, что им ещё не владела. Но колесо крутанулось иначе.

В один из дней в форте поднялась суматоха и стало живее, чем было обычно. Работавшая с травами в доме лекаря Нимуэ, заслышав шум, сначала подумала, что на улице кто-то с кем-то повздорил и обращать внимание не на что, но волнение за стенами не стихало. Она выглянула из окна, но поблизости источника шума не нашла. Другие девушки тоже подняли головы от работы, переглянулись, зашептались между собой. С Нимуэ они обычно не говорили. Лекарь, тоже отвлечённый от своих занятий, озадаченно почесал подбородок и махнул ей рукой, чтобы шла проверить, что случилось и не нужна ли кому помощь. Нимуэ вымыла руки, обтерла их о лоскут ткани и вышла. Солнце светило уже совсем по-осеннему, не в полную силу, ветерок ходил колкий, таящий в себе стыль — до осеннего солнцестояния оставалось около трёх недель. Нимуэ пошла на шум — он доносился со стороны дальних от неё ворот. Когда она дошла, то обнаружила у них толпу вотадинов. Женщины и мужчины обеспокоенно переговаривались, толкали друг друга локтями в бока, качали головой. Мальчишки носились неподалёку, возбужденно тараторя, щипая друг друга и подпрыгивая на месте. Девочек женщины прижимали к себе. Из разговоров Нимуэ поняла, что никто не знает, что случилось, от незнания и всё беспокойство. Зато предположения строили одно страшнее другого: что в лагере ударила большая болезнь, что отряд в лесу нарвался на медведя и теперь возвращается по частям, что — об этом шептались совсем мало и на говорящего тут же начинали шипеть, чтобы замолчал, — взяли Бремений…

Нимуэ поставила ладонь козырьком на лоб, посмотрела наверх. Стражи на воротах все как один стояли спинами к толпе, глядя куда-то за стены форта. Некоторые из них что-то говорили друг другу — Нимуэ попыталась прислушаться, но не различила ни слова. Ей захотелось шикнуть на гудящих, как пчелы, вотадинов, но она почему-то этого не сделала. По ушам — левое плотно прилегало к голове, правое оттопыривалось — и росту среди воинов на стене она узнала Ифора. Побегала глазами по другим мужчинам рядом с ним, отца Ифора рядом не усмотрела. Тогда она протолкнулась поближе к воротам, там, где стоял друг детства, окликнула его:

— Что происходит?

Толпа притихла. Нимуэ затылком чувствовала устремлённые на неё напряжённые взгляды. Несколько стражников оглянулись, заметили её, зацыкали, повернули головы обратно. Ифор обернулся быстро и тут же спрятал глаза. Нимуэ нахмурилась и повторила вопрос громче. С явным неудовольствием воин рядом с Ифором дал ему хорошего тычка под рёбра и мотнул головой в её сторону.

— Не отстанет же, заноза! — буркнул он вполголоса, но теперь перед воротами было тихо и Нимуэ его услышала.

Она удержалась, чтобы не закатить глаза — определенно, сейчас все они очень заняты и отвлекать их нельзя, ещё не дай бог пропустят… что-то. Затмение там среди бела дня, что ли, что все так таращатся? Ифор нехотя повернулся, шагнул к ограждению с внутренней стороны форта. Нимуэ попыталась выразить лицом искреннее участие, приблизилась к стене ещё на пару шагов и, задрав голову, сказала в третий раз, вкладывая в голос всю тревогу, на которую была способна:

— Что случилось? Все ли живы? Здоров ли мой отец, сыновья тигерна?

Ифор помялся, повёл плечами, почесал нос. Все эти знаки говорили Нимуэ, что юный воин не знает, что происходит, а те, что постарше и поопытнее, ему не сказали. Если вообще сами знали. Но Ифору уже хватало ума не признаваться перед встревоженной толпой, что он, страж со стены, распоряжающийся наравне с другими судьбами заключенных в форте жителей, не знает, что там происходит снаружи. Так что когда он наконец дал ответ, то уронил рубленое:

— Живы и Гвиллим, и сыновья тигерна. Едут сюда. И с ними гости.

Перед последним словом он сделал небольшую паузу и сам того не заметил, похоже. Но от Нимуэ это не укрылось. Она отступила назад — Ифор вернулся в строй обращенных лицами наружу воинов — и под возобновившийся гул толпы отошла к ближайшему дому. Прислонилась спиной к слабо нагретой белёной стене и задумалась. Гости, гости… Что это может значить? Прибыл тигерн? Тогда бы Ифор сказал прямо — чтобы вотадины ужаснулись и затряслись. Люди Гуртеирна? Едва ли бы, было непохоже, что владыка решил признаться правителю, что его невесту похитили… Кто ещё мог? Войско в помощь из Эбораука? Союзники из других племён, надежные люди, что не станут болтать? Эти варианты казались самыми вероятными. Подумав ещё немного, Нимуэ решила остановиться на этих предположениях и принялась ждать, когда процессия заедет в форт.

Но гости оказались совсем не такими, кого она ожидала.

Глава 11.2. Anwaith

Пришлось постоять у ворот достаточно долго, прежде чем воины на стене засуетились. Часть из них осталась наверху, выпрямив спины, раскинув плечи, задрав подбородки, другие же, среди них и Ифор, бросились вниз открывать ворота. Собравшуюся толпу оттеснили, она распалась на маленькие группки, тревожно застывшие по обе стороны от дороги. Вотадины продолжали перешептываться, охать, вздыхать, заламывать руки, прижимать к себе взбудораженных вырывающихся детей. Нимуэ отрешенно наблюдала. Вдалеке уже были видны люди верхом, они ехали со стороны леса, не от Бремения . Это было любопытно. Нимуэ прищурилась и рассмотрела отца, рядом с ним Кенеу и Гарбониана. Пока они приближались, Нимуэ пыталась прочесть по их лицам хоть что-нибудь. Но лицо отца привычно не выражало ничего, Кенеу ухмылялся, Гарбониан, у которого всё ещё не было меча, но которого порой брали на вылазки за стены с луком, — хмурил брови. Попробуй тут угадать, хорошо идут дела или хоть ложись да помирай. За отцом и сыновьями тигерна ехали на конях ещё несколько бригантов, и лишь когда они въехали в ворота Хабитанкума, Нимуэ с изумлением разглядела то, чего ещё ни разу не видела ни за время пребывания в форте, ни в родном поселении. Люди отца вели каждый рядом с собой по мужчине в кожаных доспехах и со связанными веревками руками. Лицо парня возрастом не сильно старше Нимуэ в начале процессии украшал огромный шрам, среди пеших людей за ним у кого были ссадины, у кого фингал под глазом или разбитый нос, кто щерился выбитыми зубами, кто хромал или держал одну из связанных рук на весу. То тут, то там одежду пятнала кровь. Ни у одного не было оружия — его Нимуэ потом увидела в конце процессии, как и нескольких пустых коней, которых вели под уздцы.

Пленники.

По тихо перешептывающейся толпе прокатился громкий вздох ужаса и смолк. Когда процессия прошла через ворота наполовину, отец остановил своего коня и объявил:

— Вотадины, ваш тигерн Кунеда послал к корновиям гонца за подмогой. Что ж, корновии прибыли, и мы окажем им надлежащее гостеприимство.

Такие простые и такие жестокие слова. Если у кого-то из вотадинов и была надежда на хорошее, то её обрубили на корню. Толпа стала затихать и редеть, люди возвращались к оставленным делам и заботам. Нимуэ же стояла озадаченная. Отец сказал про пленников: корновии. Но разве корновии не должны быть им союзниками? Ведь из корновиев жених Гвейлы. Так почему же тогда эти люди ехали на подмогу вотадинам?

Отец заметил Нимуэ, стоявшую в отличие от остальных женщин с пустыми руками, без ребёнка или корзины. Дёрнул поводья, чтобы конь на несколько шагов выдвинулся из процессии, махнул всадникам рукой, чтобы продолжали движение без него. Но сам он к Нимуэ подъезжать не стал, так и остался стоять на месте в шагах в десяти от неё, выжидающе глядя на дочь. Нимуэ сама подошла к нему.

— Лекарь послал меня узнать, не нужна ли кому помощь, — пояснила она.

За спиной отца шла вереница изувеченных мужчин, но он даже не повернул в их сторону головы. Сказал:

— Не нужна.

Нимуэ кивнула, затем опустила глаза, выражая покорность, и, так и не поднимая их, заспешила обратно в дом лекаря. Там она рассказала ему о ранах пленников и передала слова отца. Лекарь пожевал губу, в задумчивости сделал несколько шагов по комнате, затем хлопнул в ладоши, велел всем продолжать работу и вышел. Нимуэ, выждав немного, скользнула следом за ним. Как и ожидалось, лекарь дошёл до дома старосты. Как и ожидалось, там стоял отец и раздавал нескольким людям из стражи какие-то поручения. Какие, Нимуэ было не слышно, и она уже думала подойти ещё чуть ближе, но не понадобилось, потому как лекарь громко обратился к отцу:

— Я слышал, в форт доставили много людей из другого племени и ты говоришь, им не нужен лекарь.

— Всё так, — чуть громче, чем говорил со стражей, но терпеливо ответил отец.

— Что ты собираешься делать с этими людьми?

— Будут сидеть в яме, — ровно произнёс отец. — Им уже выдали лопаты, чтоб они начали копать.

— Значит, то важные пленники, раз ты не отправляешь их на работы в поселении или форте, — весомо сделал вывод лекарь. — Значит, они нужны тебе живыми. Зачем же ты тогда не даешь омыть и закрыть их раны? В них попадёт земля, под солнцем они начнут гнить, дурно пахнуть, распространять заразу. Чем дольше они проведут без ухода, тем больше риска, что болезни расползутся по всему форту и поселению.

— Они будут сидеть в яме, — повторил отец. — И болезнь их с ними, если появится.

Лекарь покачал головой, упёр руки в бока. Нимуэ впервые видела, чтобы кто-то так просто и прямо говорил с её отцом, словно с неразумным ребёнком, который расстраивал взрослого своим упрямством.

— Их будут кормить?

— Скудно.

— Неважно, главное, что будут. И будут охранять. Даже если кидать еду в яму и не трогать пленников, зараза распространится по воздуху, которым будут дышать стражники. А они разнесут её дальше по людям. Мне слишком много работы не нужно. А тебе нужны больные воины и недовольный народ?

Выслушивать ответ отца Нимуэ не стала, и так было ясно, что доводы лекаря очень убедительны. Так что она поторопилась обратно к другим девушкам и продолжила перебирать травы. Вскоре лекарь вернулся и велел помощницам собирать мази и повязки и идти за ним. Нимуэ не посчитала, сколько было пленников, но лекарь взял с собой её и ещё всего троих девушек постарше остальных, значит, корновиев было не так уж много. Взяв всё нужное, их маленькая группка пошла по улицам к северным воротам. Нимуэ сначала было подумала, что пленников решили разместить где-то за пределами форта, но потом они свернули от ворот в западный угол, и она догадалась, что путь их лежит к пустырю. Нимуэ ещё ни разу не видела ям, где держали бы пленников, но догадывалась, что для этого нужно побольше пространства и чтобы рядом было как можно меньше жилых домов, чтобы никто не выражал пленникам сочувствия. Оказавшись на месте, мимо которого она не раз проходила мимо, и только сейчас вдумчиво его осмотрев, Нимуэ оценила жестокость отца. Поблизости не было вообще никаких домов, лишь голая земля. Кажется, отец как-то обмолвился, что во времена римлян здесь было место для прилюдных наказаний. Потом вотадины построили тут несколько домов, но несколько лет назад вспыхнул пожар и слизал все строения. Вотадины подумали, что залитая кровью земля не хочет, чтобы её беспокоили, и, разобрав обгоревшие завалы после пожара, оставили пустырь. Много лет тут ничего не стояло, лишь росла сорная трава. Осеннее солнце, поднявшееся на небосвод, будто в насмешку над пленниками раскалилось, воздух погорячел, а тени было не от чего падать — только от стены вокруг форта, но она не доставала до места, где теперь раненые и избитые корновии с непокрытыми головами вяло копошились, понукаемые стражниками. Пленникам дали три лопаты — и тут Нимуэ увидела, что пленников немало, больше десятка. Лишь трём из них освободили руки, чтобы они могли работать лопатами, а остальных заставили копать голыми руками, да ещё и связанными.

Появление лекаря и его помощниц ненадолго облегчило несчастную судьбу пленников. Нимуэ думала, что стража прогонит лекаря, но, видимо, отец уже послал кого-то предупредить, что он дозволил осмотр раненых. Лекарь принялся вправлять вывихи и осматривать сложные раны, а помощницам поручил омывать и перевязывать раны попроще. Всё же девушек оказалось мало на столько народа, отметила Нимуэ, но потом подумала, не так ли и задумывал лекарь. Меньше девушек дольше работают, пленники дольше отдыхают и набираются сил… Она новым взглядом взглянула на ситуацию и своего наставника. Интересно, почему он решил так поступить? То ведь союзники их врага… Но Нимуэ и сама почему-то не могла смотреть на корновиев так, как на вотадинов. Пленники ведь ещё не сделали никому зла… Да и Кунеда наверняка не признался, что ввязался в войну из-за похищенных бриганток, едва ли у этого низкого человека нашлась бы хоть крупица честности и чести. Нимуэ удалось незаметно от стражи и других девушек, что вполголоса шептали пленным слова утешения, спросить у нескольких связанных мужчин, что привело их на земли вотадинов. Все они тихо сказали ей одно и то же, и от этого ответа у Нимуэ каждый раз вставали волосы дыбом. Их позвали на свадьбу.

Продвигаясь от одного раненого к другому, Нимуэ оказалась близко к лекарю. Тот долго осматривал молодого мужчину со шрамом на лице, бывшего первым в колонне у ворот, затем поднял голову, заметил Нимуэ и подозвал к себе. Показал ей рассеченное плечо мужчины, а сам пошёл к стражникам. Нимуэ слушала краем уха, о чём говорил с соплеменниками лекарь — договаривался, как часто будет приходить осматривать раненых, и сосредоточенно обрабатывала длинный порез. Корновий смотрел на неё исподлобья, то ли стесняясь своего уродства — красно-розовое нервное зарубцевавшееся пятно разъедало его щеку до линии нижней челюсти, — то ли просто потому, что привык так смотреть. Она была первой после лекаря, кто к нему подошёл, первой девушкой, которую он так близко увидел в форте, поэтому он сказал ровно и искренне, без лукавства:

— Какая досада! Такие красивые девушки — и вынуждены работать на бригантов вместо того, чтобы танцевать с подружками и рукодельничать с сестрами.

Нимуэ удивлённо приподняла брови. Во-первых, она не считала себя красивой. Во-вторых, неужели корновий принял её за местную? Вот дела. Нимуэ скосила глаза на других девушек, быстрым взглядом окинула их фигуры. Те же светлые волосы, голубые глаза, полноватые руки, натруженные работой. Да, не так уж сильно они отличались, разве что жили в разных землях под разными владыками. Да и руки Нимуэ были крепки ещё и потому, что им доводилось махать мечом. А так и вправду не скажешь, что она бригантка среди вотадинов. Раньше об этом она не думала, привыкнув к тому, что вотадины её сторонятся. А тут надо же, незнакомый взгляд такое выхватил, подарил новую пищу для размышлений. Она, как всегда, слишком долго молчала, обдумывая сказанное им, потому что корновий спросил, ещё понизив голос:

— Боишься, что старик заругает, что говоришь со мной? Ну же, пожалей калеку. Мне ещё боги знают сколько с милой девушкой не поболтать.

— Да нет, — ответила Нимуэ, смотря в рану. — Не боюсь старика. А что до работы… Лучше так работать, чем по ночам греть чужие постели.

— О. — Настал черёд корновия изгибать брови. — Неужто старик, хоть и окружил себя такими прекрасными цветами, никого к себе не тащит? Видать, совсем немощен, только для других порошки смешивать и может. Тогда уж да, повезло… И неужто никто больше не обижает вас, местных?

Нимуэ казалось, что не обижает, и она думала сказать так прямо, но прикусила язык. Только сейчас она поняла, что не знает точно, не может быть уверена. Она много раз слышала, как соплеменники отпускают шуточки вслед редким женщинам на улицах, много раз видела, как Кенеу щиплет за щеки и плечи то одну, то другую дочь старосты, но отворачивалась и пожимала плечами, думая, что так тешат себя все мужчины, и верила, что ничья честь не попрана, потому что отец бы того не дозволил. Не в походе за честь дочери тигерна. Но… было ли на самом отцу дело до местных девушек и женщин, до их покоя? Были ли они в безопасности, не прятали ли свой позор из страха нарваться на большую беду? Нимуэ сглотнула.

— Не знаю, — сказала она. И пояснила, почему-то с легкостью войдя будто под кожу местным девушкам и женщинам: — Все молчат. Мы уже не говорим так открыто, как прежде, не ходим к друг другу, не проводим вечера вместе. Страшно.

Корновий понимающе кивнул. Глаза у него — Нимуэ подняла голову и пристально взглянула в его лицо — были сочувствующие. Пленник подумал, что она смотрит на его шрам, и свободной рукой почесал щеку.

— Это меня не сегодня ранили, — объяснил он извиняющимся тоном, будто она не могла сама понять по покрывавшей рану корке. — Этому мазями не поможешь. Шрам у меня давно.

— Я понимаю. У меня тоже есть шрамы, — вдруг сказал Нимуэ.

— Разве? — удивился корновий.

Нимуэ показала на две светлые линии у себя под правым глазом — она знала, что они там всегда, чувствовала их кожей. Корновий улыбнулся.

— А я и не заметил, — сказал он.

— Я тоже не заметила твой, — вернула она.

— Брось!

— Правда. Я смотрела не на твой шрам, а тебе в глаза, — ответила Нимуэ.

Пленник промолчал. Она уже почти закончила с его раной и принялась перевязывать плечо чистым лоскутом ткани.

— Как зовут тебя, корновий? — спросила она.

— Бледдин, — ответил тот и улыбнулся. — А тебя, вотадинка?

Нимуэ немного покоробило такое обращение, но ей всё равно захотелось ответить, сказать своё имя в ответ на такую открытую искреннюю улыбку, которая в самом деле красила изуродованное шрамом лицо корновия. Но почему-то язык у неё запутался — она совсем отвыкла долго смотреть в лицо кому-то, кроме узкого круга знакомых мужчин, — и она проглотила последний слог, и получилось:

— Нимла.

— Нимла, — повторил корновий — нет, Бледдин. — Спасибо тебе, Нимла, за славный разговор и за то, что обработала раны.

— Надеюсь, будут меньше болеть, — неожиданно для себя выпалила она. Он снова улыбнулся.

— Спасибо. Буду думать о тебе, и меньше будут болеть, — потом спохватился и тихо рассмеялся: — Хотя, если будут меньше болеть, лекарь ко мне не придёт. А иначе — кто знает, может, ещё свидимся, Нимла.

— Может, — эхом отозвалась она и отступила, и развернулась от него, и почему-то пошла в конец очереди из раненых, а не дальше вперёд, не к наставнику, и стала бестолково топтаться в конце, заново осматривая уже перевязанные раны. В голове у неё была каша, после разговора с этим корновием она чувствовала себя словно сбитой с ног. Небо как будто поменялось местами с землей, и Нимуэ теперь ошарашенно смотрела на перевернувшийся мир. Глаза у неё, видимо, были совсем дикие, потому что лекарь поймал её за локоть, заглянул в лицо, потрогал лоб:

— Тебе, видать, голову тут на жаре напекло. Иди полежи.

Нимуэ пошла послушно, будто какая-то сила вела её вместо собственной воли, будто она была куклой в руках ребёнка. Через десяток шагов она обернулась. Бледдин, расслабленно севший на землю, осматривал перевязанное плечо. Потом он поднял голову, посмотрел ей в сторону, улыбнулся и кивнул на прощание. Нимуэ кивнула в ответ и побрела по улицам Хабитанкума в дом старосты.

В комнатах стояла тишина. Отец, видимо, вышел по новым делам, старосты тоже нигде не было. Жену старосты и двух его дочерей Нимуэ нашла в кладовке, они сидели и что-то перебирали под падающим из высокого окна четырехугольника света. Они всегда что-то перебирали, если не были заняты готовкой, штопаньем вещей или уборкой, но Нимуэ никогда не обращала внимание, над чем они, словно мыши, шуршат. В этот раз она пригляделась — и широко распахнула глаза. На одном большом лоскуте ткани на полу были рассыпаны перемешанные горох, зёрна полбы и семена льна. Девушки и их мать брали по одному зерну или семени, поднимали их на свет и раскладывали на три куска полотна поменьше в зависимости от вида. Нимуэ отворила дверь беззвучно, как призрак, и теперь так же без единого шороха остановилась на пороге, глядя на них. Так и стояла, погружённая в свои мысли, пока жена старосты не подняла голову и заметила её, скользнув взглядом по полкам и ящикам, шевеля губами, будто прикидывая, чем бы ещё усложнить работу.

Тогда женщина с прядями седины в волосах, чуть старше её почившей матери, с небывалой прытью вскочила с колен и встала перед Нимуэ, закрыв спиной дочерей.

— Ты рано вернулась, хозяйка, — учтиво сказала она. — Не желаешь ли перекусить?

Странно было слышать, как настоящая хозяйка этого дома называет хозяйкой её, незамужнюю девушку младше себя. Нимуэ растерянно помотала головой. Заглянула жене старосте за плечо. Пересохшим горлом неловко спросила:

— Вас не обижают?

Прозвучало, наверное, туманно, глупо, неясно, но Нимуэ впервые в жизни боялась поставить вопрос прямо. А ещё почему-то знала, что её всё равно поймут.

По мелькнувшей в глазах старшей женщины тревоге стало ясно, что её поняли.

Тем не менее, жена старосты раздвинула губы в беспечной улыбке и почтительно ответила:

— Нет, хозяйка, мы счастливы и благодарны, что нас оставили под крышей этого дома.

Дочери за её спиной закивали. Лица у них были посеревшие, длинные светлые косы спрятаны под тёмные косынки.

Нимуэ отшатнулась от них. Сказала:

— Ничего мне не надо, спасибо, — и вышла из кладовой, затворив дверь.

Ушла на женскую половину, опустилась на свою лежанку и невидящими глазами уставилась в потолок. Потом закрыла глаза. Сердце её бешено колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояли три женщины, одна старше, другие две младше, перебиравшие по зернышку горох, полбу, лён…

Сколько ещё дней они будут так сидеть в темноте и страхе?

Пока не победит одна из сторон?

Но хочет ли хоть одна из сторон победы?

Кунеда заперся в Бремении , отец исправно его осаждает. Как долго это будет продолжаться?

Почему никто ничего не предпринимает?

Потому что, вдруг поняла она, что никому нет дела, каков будет исход. Никому, кроме неё. Она признает только один исход — Кунеда мёртв, Гвейла возвращена отцу целая и невредимая. Но что дальше? Что за пределами судеб этих двоих? Кто возглавит вотадинов после Кунеды? Если их земли перейдут владыке Койлю, то — она вынуждена была с горечью признать — вряд ли что-то изменится. Её племя останется здесь. Вотадины могли уцелеть, если только Кунеда останется у власти. Но после того, что он сделал, это будет сложно. Да и Нимуэ не хотела прощать его — ни сама, ни чтобы это сделал кто-то ещё. Он не был этого достоин. Но… может, удастся упросить будущего мужа Гвейлы смилостивиться над вотадинами — именно над вотадинами, а не над Кунедой? Что, если она, Нимуэ, спасёт подругу и в благодарность за это попросит для вотадинов и их женщин… мира? Что, если и этот новый владыка прислушается к ней, как прислушался к её мольбам в тронном зале владыка Койль? Есть ведь шанс, что это случится, может, владыка Гуртеирн не забыл, что женщины когда-то были достойны решать судьбы народов? Может, сочтёт достойной её? Что тогда?

Она долго думала над этим, рисовала разные картины будущего, но ни в одной не была уверена.

Наконец она забылась некрепким тревожным сном, а проснулась через несколько часов от запаха еды и шума вернувшихся в дом мужчин. Нимуэ ещё лежала какое-то время, вслушиваясь в хохот Кенеу, веские слова отца, звук передвигаемых скамей и стук ложек. Потом всё же встала и вышла к ним. Жена старосты, закончившая выставлять на стол еду, подняла на неё глаза и тут же отвела их в сторону, и тенью скользнула вон. Нимуэ проводила её взглядом и опустилась на скамью, чувствуя себя такой же деревянной.

— Что, Нимуэ, видела корновиев? — заметив её, добродушно хмыкнул Кенеу. — Пытались пробиться через лес, гады, но мы их немало положили, а остальных повязали. Пусть вотадины посмотрят, каковы их союзники — грязные, вонючие, одичавшие в яме!

— Видела, — невпопад ответила Нимуэ. — Но я думала, корновии — наши союзники? Разве не из их племени жених Гвейлы?

— Из их. Да вот только этот урод со шрамом Гуртеирну уж точно не друг. Бледдин, ишь ты. Волчий сын… Какое там — драная псина! — Кенеу снова громыхнул хохотом. — Пусть сидит теперь, поджав хвост, не видать ему стен Бремения и дружка своего и родича, Кунеды! Кем-то из тёток они связаны, по сучьей крови. То-то дружок посвистел — и эта спина через полстраны бросилась. Может, лучше звать его Бригвином, а не Бледдином? — Кенеу подмигнул брату, тот никак не отреагировал, и Кенеу продолжил дальше сам с собой: — Пожалуй. Дворняга как есть. Такое же отребье, как Кунеда.

Как всегда, она не просила, а он ей столько всего рассказал. Старый добрый славный Кенеу, утирающий браггот и подливу с усов. Зажимал ли он дочерей старосты по углам, затаскивал ли к себе в постель? А Гарбониан? То, что он смотрит на женщин с презрением и рьяно молится римскому богу, не значит, что не он не испытывает плотских желаний. Удовлетворяет ли он их с местными девицами? А отец? Нимуэ подняла глаза от тарелки. Матери больше нет, некому хранить верность. А остальные? Ифор, тихоня Грифуд, тот мужик, что чуть не оторвал ей руку? В безопасности ли девушки под присмотром лекаря или она себе придумала? А дикие саксы и её соплеменники из лагеря — и жительницы ближайших поселений за стенами форта?

А Кунеда?

А Гвейла?

Нимуэ почувствовала, что сходит с ума. Она встряла в какой-то замкнутый круг и не могла его покинуть, будто злая сила запечатала его в ней и не давала вырваться. Она знала имя той силе — насилие. Знала, что только другая сила сможет её рассечь. Знала её имя — справедливость, — знала, что должна стать её воином. Решение, как покинуть форт, окончательно сформировалось в её голове сегодня, пока она смотрела в глаза Бледдину, она поняла это только сейчас. От выхода из круга ей не хватало только одного.

Боги, поскорей бы Фолант закончил работу. Ей нужен был меч, чтобы рассечь круг. Воспользоваться пленными корновиями и с их помощью бежать в Бремений. Воспользоваться мужчинами, чтобы спасти женщин. Всех, до кого дотянется её рука.

Глава 12.1. Arwaith

12. Arwaith

[действие]

Теперь Нимуэ так остро желала себе меч, что могла чувствовать это телом. Стоило только представить меч в своих руках, как у неё сжималось и пересыхало горло; приходилось то и дело сглатывать, постоянно хотелось пить, но ни вода, ни отвары не снимали эту жажду. Нимуэ тешила себя мыслью, что за время, что Фолант медлит — «работает», досадливо поправляла себя она, и чем дольше он занят, тем лучше будет меч — раны корновиев подзатянутся, а она успеет как следует подготовиться. Задач было немало, и ко всем им следовало подойти с предельной сосредоточенностью.

Нужно было начать готовить сонное зелье — Нимуэ много думала, но так и не смогла найти способа более верно сократить количество стражи. Точнее, такой был — яд, но на это она бы не пошла. Умереть должен был только один мужчина — Кунеда. Ей, бесспорно, пригодились знания, полученные в помощи лекарю, но их было недостаточно. Всё-таки готовила она только мази для ран, средства от колик, изжоги и запоров да укрепляющие отвары. В средстве для крепости сна никто не нуждался. Как же Нимуэ жалела, что рядом не было Бренны! Подруге можно было открыть тайну, и она бы непременно помогла. Тайно весточку послать бы не получилось, надежда на то, что Бренна вдруг каким-то чудом отправится одна на земли вотадинов, была глупа и пуста. Значит, нужно было действовать самой.

И Нимуэ делала вид, что её мучают кошмары: по несколько раз вскакивала посреди ночи со страшными криками, будя весь дом — и семью старосты, и сыновей тигерна, и отца, который, правда, ни разу не оказывался у её лежанки после пробуждения от дикого сна, зато по утрам останавливал на ней взгляд дольше прежнего. Но молчал. И он, и Кенеу с Гарбонианом — за семью старосты Нимуэ теперь не могла ручаться — явно привыкли спать спокойно, и частые пробуждения от воплей женщины едва ли шли на пользу их отдыху. Кенеу очень быстро стал выказывать раздражение, Гарбониан едко хмурился, потирая заспанные глаза, и вставлял в гневную отповедь брата что-то про каких-то бесов, мучающих душу грешной женщины. Отец молчал, но тени под его глазами доказывали, что Нимуэ старается не зря. Даже удивительно ей было, какой вред может причинять истошный вопль. Не зря люди так боятся страшилок про Гврах-и-Рибин, женщину-призрака, чьи внезапные крики посреди ночи пророчат тому, кто их услышит, скорую смерть.

Благодаря очередному вынужденному притворству у неё в руках оказалось важное знание — рецепт сонного снадобья. Сначала лекарь научил её смешивать не очень крепкое и быстродействующее зелье — Нимуэ неожиданно ловко по свойствам отдельных трав догадалась, что уснёшь от такого небыстро и спать будешь не очень глубоко. Проверять на себе было опасно, легко было разрушить притворство. Но тут простыла одна из дочерей старосты, за ней заразилась и вторая — ещё бы, они ведь совсем не казали носа на улицу и дышали только застоявшимся воздухом кладовой и страхом. У Нимуэ язык не поворачивался сказать про их болезнь «очень кстати», но на деле это действительно было так. Как ученица лекаря, она взялась выхаживать сестёр, оттеснив от них мать — пришлось очень некрасиво прибегнуть к статусу хозяйки, — и давала им сонное зелье вместе с лекарствами. Крепость их сна проверяла собственными криками. И убедилась, что прекращать «кошмары» было ещё рано. Пошла к лекарю с новыми жалобами — и ещё через пару проб наконец получила рецепт зелья покрепче: сёстры уже просыпались не так легко и после пробуждения были вялыми, их мысли путались, а язык заплетался. Нимуэ собрала побольше нужных трав и на всякий случай тайно прихватила из запасов лекаря немного опасной сонной одури, которая в больших количествах была смертельна, но в небольших могла добавить к послесонному состоянию симптомы отравления. Добавлять её в зелье дочерям старосты она не решилась — девушки и так выздоравливали долго и тяжело, хотя к самой Нимуэ за время ухода за ними болезнь так и не прибилась.

Другим делом было решить, что делать с лошадьми. В поселении их теперь прибавилось — благодаря захваченным корновиям, — но они всё так же оставались недоступны Нимуэ. Бежать следовало ночью, на ночь же конюшни закрывались на засов, а внутри оставался кто-нибудь на всякий случай — в поселении Грифуд, в конюшне в форте один из стражников, которого сменял другой в середине ночи. Проще было проникнуть в конюшню в поселении — там и больше коней, в том числе жеребец, что присмотрела себе Нимуэ, да и с одним Грифудом управиться будет легче, ведь он ей доверяет. Но напрямую из поселения не получится вырваться даже верхом — есть риск поранить коней, перепрыгивая частокол. Значит, придётся преодолевать стражу между фортом и поселением и потом ещё один отряд у ворот. Получится ли усыпить всех, подействует ли зелье, хватит ли на всех вина, которое она собиралась одолжить из запасов старосты, чтобы вмешать туда зелье? В плане было многовато ненадёжных точек, любая из которых могла подвести и обрушить всю затею.

Нимуэ думала и думала, и наконец пришла к выводу, что без отвлекающего маневра не обойтись. Какое-то время она надеялась, что какая-нибудь сумятица сама собой поднимется в поселении или среди жителей форта. Всё-таки людей и коней дважды стало больше — сначала с завоеванием Хабитанкума, потом с захватом пленников. У вотадинов, конечно, были запасы, но едва ли кто рассчитывал кормить столько ртов и ещё и слать мясо и хлеб воинам в лагере. Питаться люди явно стали скуднее — Нимуэ раньше не обращала внимания, а теперь заметила, что жена старосты готовит новым хозяевам еду лучше и жирнее, чем себе, мужу и дочерям, и даже Грифуд в конюшне обедает сытнее, чем его помощники из вотадинов. Голод ещё не зашел в Хабитанкум и поселение при нём, но уже точил когти и зубы, чтобы вонзить их в людей и выпить из них жизненные соки. Нимуэ наблюдала и вслушивалась, пытаясь понять, что думают о таком безрадостном будущем вотадины. Ропщут ли они, призывают ли друг друга к восстанию? Увы, было тихо. Рядом со словом «еда» звучало лишь шёпотом слово «владыка», и едва ли речь была про Койля Старого или нового римского бога. Похоже, вотадины возлагали все свои чаяния на сокрытого за стенами Бремения Кунеду, хотя Нимуэ никак не могла взять в толк, почему — ведь он и носа не казал оттуда, если вообще остался в форте, он уже не помог им после захвата. С другой стороны, перекладывать ответственность за свою жизнь на другого проще, чем нести её самому.

Значит, надеяться Нимуэ было не на кого. Но что бы такого она могла устроить? На ум пришли подслушанные в поле слова одного из воинов о поджоге Бремения . Что, если то же самое провернуть в форте? Поджечь несколько домов, пока она с освобождёнными пленниками будет бежать к воротам… Но лучше всё-таки устроить поджоги в разных местах, чтобы рассеять внимание народа и стражи… Как бы это сделать? Разделиться? Но корновии не так хорошо ориентируются в форте, как она, ещё потеряются и не смогут убежать. Над этим ещё следовало подумать. Пока же Нимуэ прибавила к себе задачу в ночь побега прихватить из запасов старосты ещё и несколько факелов.

И, конечно, наладить дружбу с корновиями. Точнее, хватило бы одного Бледдина, ведь он был вожаком. Завоюй она его доверие, и остальные последуют за ним. Об этой задаче она думала в последнюю очередь, потому что считала самой сложной. Она не умела хорошо говорить, подстраиваться под собеседника, угадывать его мысли и настроение. Как будто бы у неё получалось, пока она была здесь, в Хабитанкуме, — с Кенеу, Гарбонианом, Фолантом, лекарем… Но от расположения Бледдина слишком многое зависело, и следовало быть осторожной. Он посчитал её вотадинкой — значит, её и следовало играть. Но всё равно — как это делать? Чего Бледдин от неё ждал? Проклятий в сторону захватчиков? Плача по своей горькой девичьей судьбе? Воззваний к владыке Кунеде? Деревенских сплетен? Угадать было слишком сложно. Нимуэ крутила и крутила в голове их разговор у ямы и не могла понять, почему он с ней заговорил. Просто хотелось внимания, и подошла бы любая, кто оказался рядом? Или его зацепило что-то именно в ней? Она впервые так много думала о разговоре с мужчиной — даже перед тем, как обратиться к Фоланту с просьбой о мече, она как будто металась не так долго, и из-за этого сейчас злилась на себя. «Слишком много чести!» — уязвлённо подумала она и решила быть собой, только как если бы она была не вольной дочерью племени Бригид, а уроженкой форта Хабитанкум, ныне захваченного бригантами.

— Как вам живётся здесь? — спросила Нимуэ Бледдина в первый раз. — Слишком… плохо? Прости, если лезу не в своё дело. Я никогда не видела ям и, сам понимаешь, в плену вряд ли окажусь.

Их новая встреча произошла через три дней после знакомства. За это время корновии успели выкопать себе яму и теперь сидели в ней. Там же они спали — это было видно по неким подобиям лежанок из росшей ранее на пустыре травы, там же справляли нужду — это чувствовалось по запаху. Впрочем, несколько раз Нимуэ, проходя мимо, видела, как стражники со смехом и сами мочатся в яму, да ещё и, судя по толканиям друг друга в бок, целятся нарочно в пленных. На взгляд Нимуэ, это было мерзко и недостойно, но кто она была такая, чтобы что-то высказывать мужчинам? Зато нашлось, в чём при случае выразить сочувствие корновиям. Хотя одним этим дело не ограничивалось.

Даже тех, что были ранены в руку, как Бледдин, или ногу, стражи заставляли подниматься на осмотр ран по верёвке из ямы, да ещё и смеялись над ними и понукали, как лошадь, если подъём давался пленному тяжело. Лекарь выразил готовность спуститься к ним самому, но от него отмахнулись дежурным «Не велено было». Лекарь раздувал ноздри, злясь, качал головой — на что он сдался пленным, чем там его убьют, зачерствевшей краюшкой хлеба, что ли? — но воины были непреклонны. И судя по тому, что и в остальные посещения раненых корновиев также заставляли лезть из ямы по верёвке, отец своего запрета не отзывал. Пожалуй, то даже было на руку Нимуэ.

— Извини за всё это. — Бледдин обвёл здоровой рукой пространство вокруг. Рану на другой его руке Нимуэ как раз снова обрабатывала и перевязывала. — Не лучшее место для девушки.

— Ни для кого не лучшее, — покачала головой она. — Особенно для раненых. Если бы кто-нибудь мог за вас поручиться и взять к себе под крышу! Но нет, люди даже не подходят к яме.

— Их можно понять, они боятся, — резонно ответил Бледдин.

Нимуэ мотнула головой, стряхивая со лба прядь волос.

— Я пыталась пару раз подойти без лекаря, так меня отогнала стража.

— Ты очень храбрая, — мягко улыбнулся корновий.

— Вовсе нет. Просто… как можно быть равнодушной? Я и ночью пробовала — и ночью стоят.

— Как же твои родные отпускают тебя среди ночи на улицы, где ходит стража?

Нимуэ помедлила.

— Нет у меня здесь родных. Больше нет. Моя мать умерла от болезни, а отец и того раньше, я ещё была несмышлёнышем. У меня остался только брат, с ним мы и жили. Он был гончаром, лепил чудесные горшки.

— Был?

Нимуэ опустила голову, перестала заматывать рану.

— Он вышел против бригантов вместе с остальными, когда они только пришли. Я пыталась его остановить — куда ему, он не воин! — но он не слушал. Сказал, что каждый мужчина должен стоять за свой дом. И не выстоял. Потом мне пришлось вымаливать его тело для захоронения, а потом наш маленький дом отобрали и отдали воинам-захватчикам.

— И никто не заступился за тебя? — напряжённо спросил Бледдин.

— Кому бы? У остальных свои семьи. Теперь я живу в доме у старосты, он взял меня под крыло, и я ему очень за это благодарна. Потом этот их лекарь дал работу, и я всё ещё думаю, что это лучше, чем могло бы быть. Мы все хотим выжить.

Она повела плечами.

— Прости, не хотела тебя огорчать. Вам и так тут несладко.

— Ты очень смелая, — мягко повторил Бледдин.

— Ты тоже, — вернула любезность Нимуэ и, удержав корновия за руку чуть дольше, чем требовалось, прошептала ему на ухо: — Ты не выглядишь как тот, кто сдался.

Нимуэ окликнул лекарь — слава богам, не по имени, а просто «Эй!», — и она, сжав ладонь Бледдина в своей на прощание, следом за другими девушками поспешила на зов. Шла она, не оглядываясь, и знала, что за её спиной корновиев возвращают в яму. На душе будто скреблись мыши, тихо, но беспрестанно. Она о многом соврала сегодня, но если хоть одно из сказанных слов пойдет на пользу её будущему замыслу, значит, всё было не зря.

Вторая встреча состоялась ещё через три дня — одному из пленных стало хуже, его рана на ноге загноилась, и лекарь всё же спрыгнул к нему в яму. Остальных подняли из ямы и окружили кольцом стражи — неблизким, но Нимуэ всё равно решила говорить тише. Бледдин встретил её улыбкой, и она с недрогнувшим сердцем возвратила её. Но когда она заговорила, взгляд его погрустнел и потупился.

Нимуэ начала с того, что достала из складок юбки подвязанный к поясу маленький глиняный напёрсток.

— В прошлый раз я заметила, что твоему шраму как будто хуже, — пояснила она. — Должно быть, из-за солнца. Я сделала мазь, чтобы обработать его. Разрешишь?

Бледдин пожал плечами. Нимуэ ждала, не шевелясь, пока он всё-таки нехотя не кивнул. Она аккуратно принялась наносить наносить мазь на его щеку. Чужой шрам ощущался совсем не так, как её собственный — светлые, истончившиеся линии, изгладившиеся под рукой времени. Рубец же казался плотной твёрдой сухой коркой, будто на лице Бледдина навечно застыла глина.

— Как ты получил свой шрам? — осторожно спросила она.

— Скучная история.

Помолчали.

— Я хочу знать о тебе, — наконец с мягкой настойчивостью сказала Нимуэ. — Что-нибудь от тебя самого, а не от бригантов, что сквернословят обо всех, кто не из племени. Слышал бы ты, что говорят обо мне! Что я шлюха, но даю только своим, и что мать моя была шлюха, и лучше бы вместо брата она родила ещё одну девку, вот тогда-то можно было бы позабавиться с сестричками, и, быть может, другая удалась поприятнее и посвежее на лицо…

Она бы продолжила выдумывать, да Бледдин схватил её за руку. Лицо его потемнело.

— Не надо, — сквозь зубы выплюнул он. — Не говори так о себе.

— Эй ты! — Один из стражников заметил движение Бледдина и недовольно окликнул их. Подходить, впрочем, не спешил. — Пусти её. Не трогай наших девушек своими грязными лапами.

Плохо, это было плохо.

— «Наших»? — прохрипел Бледдин, сжимая кулаки. — Они такие же ваши, как…

— Тише, тише, — поспешила успокоить его Нимуэ, молясь про себя всем богам. — Пожалуйста, не разводи шума. А то ещё тебя сошлют куда-то хуже ямы, и мы не увидимся. Или заморят голодом, и ты не сможешь подняться по верёвке. Стражники болтают, я же говорила. Не слушай их. Слушай меня.

Под её негромкий быстрый шёпот мышцы корновия под её ладонями расслабились, плечи потихоньку опустились. Нимуэ удержала вздох облегчения. Обернулась к стражнику, виновато улыбнулась:

— Я просто случайно сделала ему больно, надавила на рану. Всё хорошо.

Стражник лениво пожал плечами, отвернулся, уставился куда-то вверх — то ли облака считать, то ли ворон. Нимуэ обеспокоенно заглянула в лицо Бледдину.

— Прости, всё из-за меня. Давай я пойду уже, наверное, не буду тебя огорчать ещё сильнее…

Она повернулась, но он удержал её снова, но быстро отпустил, бросив встревоженный взгляд на стражников. Сказал:

— Не уходи, — и она снова занялась повязкой на его руке.

Рана заживала хорошо. Мышцы тоже выглядели не сильно ослабевшими, в запахе тела не угадывалось ничего дурного, только пот и грязь. Это не могло не радовать. Пока она обтирала рану, Бледдин всё же заговорил.

— Шрам… Я тоже рано потерял отца, он был воином, главой племени и сгинул в морском походе. Его брат, ставший вожаком по праву ближайшего родства, взял мою мать и меня себе в семью. Первые годы её вдовства он обращался с ней хорошо, относился с уважением, как к жене брата, но потом как-то напился и грубо заявил, что негоже ей просто так есть его хлеб, пусть платит телом.

Нимуэ сглотнула, уставившись в тёмно-красный длинный порез на бледной полосе кожи. Насилие, и в прошлом Бледдина насилие… Почему его так много вокруг, в мире?

Бледдин продолжал:

— Я попытался вступиться за мать, закрыть её от него, но он взял меня за шкирку и ткнул лицом в остывающие угли. Мне удалось извернуться, и задело только половину лица и я не потерял глаз.

— Сколько тебе тогда было?

— Десять.

— Ужасно, — сухими губами произнесла Нимуэ. Она и правда так думала.

Между ними воцарилась тишина. Нимуэ было страшно спрашивать, чем закончилась история — ведь начавшись с того, с чего она началась, только уродованием ребенка она вряд ли закончилась. Бледдин словно прочитал её мысли и сказал:

— Я закричал от боли, перебудил всех, кто спал, стало шумно. В ту ночь он мою мать не взял.

«В ту ночь»… По спине Нимуэ побежали мурашки. Хотя день стоял солнечный и погожий, на неё дохнуло холодом ужаса.

— Вовсе не скучная история, — едва смогла выдавить она. — Мне очень жаль, что тебе пришлось такое вынести. И твоей матери. Она здорова?

— Да. — Бледдин тепло улыбнулся, и у Нимуэ заныло сердце — не от этой улыбки, а от невольной зависти. — Немного выжила из ума на старости лет, но ещё меня узнает.

— А твой дядя?

— Он умер, — беззаботно ответил Бледдин.

— Давно?

— Пару лет назад.

После такого Нимуэ больше ничего не говорила, да и Бледдин молчал, просто грелся в лучах солнца. К прощанию Нимуэ всё же смогла справиться с потрясением и сунула напёрсток с остатками мази Бледдину в рукав.

— Постарайся чаще бывать в тени, — участливо сказала она. — Я знаю, тут с ней плохо, но, может, удастся укрыться в тени товарища…

— Негоже вожаку корновиев прятаться за чужими спинами, — возразил Бледдин и ободряюще улыбнулся ей. — Но я что-нибудь придумаю.

Судя по тому, что на следующее посещение шрам выглядел лишь чуть лучше — и то, скорее всего, из-за мази, — особо ничего Бледдин не придумывал, сказал так, только бы она не волновалась. Нимуэ ощутила укол раздражения, но сделала вид, что ничего не заметила и снова начала с обработки рубца, а затем передала корновию новый наперсток с мазью.

— Спасибо за твою заботу, — будто погладил её голосом Бледдин. Улыбка у него была солнечная, открытая, и Нимуэ невольно прислушалась, дрожит ли её сердце при виде неё. Нет, не дрожит. Потом она заметила, что у корновия не хватает пары зубов. Приглядевшись, заметила несколько синяков на шее и на руках. Возможно, были и ещё.

— Что случилось? — нахмурившись, спросила она.

— Так, ничего особенного, — отмахнулся Бледдин. — Бывал у нынешнего захватчика Хабитанкума. Гвиллим, кажется.

Нимуэ словно окатило ледяной водой. Как это прошло мимо неё? Хотя хорошо, что прошло — может, встреться они в доме старосты, Нимуэ ещё могла отговориться, что живёт здесь, но если бы отец или Кенеу вдруг решили обратиться к ней при нём… Бледдин продолжил:

— Не впервые, на самом деле, но раньше он был более любезен. Говорил, что хочет потомить нас в плену в назидание местным. — Тут Бледдин виновато взглянул на неё исподлобья. — А ещё сказал, что посылал Кунеде весть о моём пленении, но тот ни выкупа не прислал, ни слова в ответ.

— Тебе, должно быть… — Она замешкалась, не зная, как мужчина отреагирует на такое слово, но ничего лучше не придумала и всё же сказала: — …обидно?

Бледдин ожидаемо усмехнулся.

— Обидно? Что ты. Я ехал к нему в гости, он не обязан мне ничем. Да, мы родня по матери, но, поверь, из-за этого я ничего не жду.

Нимуэ не стала говорить, что уже видела, на какую участь Кунеда может обречь родных.

— Хотя, конечно, досадно видеть, что бриганты так хозяйствуют на его земле, — словно себе самому сказал Бледдин. — Чего я не ожидал тут встретить, так это воинственно настроенное другое племя. А ведь когда мы ехали через их земли, никто дурных намерений в нашу сторону не выказал.

Нимуэ сделала выдох чуть медленнее обычного. Шанс узнать то, что не давало ей покоя, наконец пришёл к ней в руки.

— Вы правда ехали на свадьбу, как говорят другие? — спросила она как можно более невинно, с ноткой праздного любопытством.

— Да, хотя в чём нас только не обвиняли бриганты — что когда захватили в лесу, что стража над нами, что этот Гвиллим при встречах.

Нимуэ внимательно вгляделась в лицо корновия. Тот смотрел в ответом прямо и с некоторым вопросом, угадываемом во взгляде и положении бровей. Выглядел искренним. Нимуэ пожевала губу, старательно не замечая, как взгляд Бледдина медленно опускается на её рот и застывает на нём.

— А бриганты говорят, что Ку… владыка Кунеда украл дочь их тигерна и надругался над ней, и теперь держит у себя.

Бледдин удивлённо приподнял брови.

— Откуда знаешь?

— Я же живу в доме старосты, слышала от их военачальника, — ответила Нимуэ. С этим, слава богам, проволочек не было. — Ты не слышал от стражи?

— От них только брань да насмешки услышишь, какие мы все шелудивые грязные псы и всё такое, — раздражённо фыркнул Бледдин.

— А тот военачальник тебе говорил про это, когда вызывал к тебе?

Корновий покачал головой. Вид у него был озадаченный.

— И ты веришь тому, что он говорит? — спросил он.

— Мне страшно думать, что это может быть правдой… — Нимуэ печально понурила голову. — Ведь почему ещё он закрылся в Бремении , почему после первой и единственной битвы не начал новую, а… бросил нас? Почему не отвечает на обвинения бригантов, что они каждый день кричат под его стенами?..

В её словах была грусть, была безысходность, обвинение звучало как плач или сетование на тяжелое судьбу, а не как обвинение — и Нимуэ видела по тому, как задумался и нахмурился Бледдин, что ей удалось заронить зерно сомнения в его душу.

Какое-то время между ними стояла тишина. Нимуэ закончила обрабатывать рану на руке — порез совсем почти затянулся — и теперь долго и медленно расправляла ткань для перевязки, ожидая реакции Бледдина.

— Нет, это не может быть правдой… Кунеда не такой человек, — наконец ответил он, но в голосе его сквозила неуверенность.

Нимуэ удержала себя от победоносной ухмылки и спросила:

— А какой он?

Бледдин недоуменно поднял на неё голову, и Нимуэ поспешила исправиться:

— Я видела его несколько раз, всё же от нас до Бремения рукой подать. Но какой он, владыка, для родичей и близких друзей, мне неведомо, сам понимаешь.

— Кунеда сильный и ответственный человек, другой бы не возглавил племя, — медленно, тщательно взвешивая каждое слово, ответил Бледдин. — Он может быть пылким, действовать в порыве, но всегда раскаивается, если был несправедлив и кого-то обидел.

Нимуэ поморщилась. Почему-то ей казалось, что так можно оправдать любого.

Бледдин усмехнулся:

— Забавно, что почти то же самое у меня спрашивал военачальник.

— Правда?

— Да. Видимо, думал, как бы на него надавить. Ещё хотел узнать про крепость изнутри, про тайные ходы, ведущие в Бремений…

— Такие есть? — оживилась Нимуэ, но попыталась замаскировать слишком бурный отклик под удивление.

— Если и есть, я о таких не знаю, — ответил Бледдин. — А про план крепости ничего ему не сказал. Вот меня и побили. Сказали, чтоб подумал несколько дней, потом спросят ещё раз.

Нимуэ нахмурилась. Это было нехорошо, Бледдин был нужен ей целым, а не с переломанными костями. Корновий прочитал её озабоченность как беспокойство и мягко улыбнулся:

— Я буду в порядке, не переживай. Я крепкий.

Нимуэ вздохнула и пожала плечами, мол, что я могу поделать? А потом, сама не зная зачем, вдруг быстро спросила:

— Если бы ты всё-таки добрался до Кунеды, зная про этот… слух, что он украл невесту и удерживает её против воли, ты бы потребовал у него ответа, правда это или нет?

— Конечно! — мгновенно и горячо заверил её Бледдин.

— И что бы ты сделал, узнай, что это правда?

На этот вопрос Бледдин ответить не смог. Опустил взгляд и так сидел какое-то время, сжимая и разжимая кулаки и беззвучно шевеля губами. Потом вскинул глаза на Нимуэ — в них читалась беспомощность.

— Ничего, — участливо улыбнулась Нимуэ, погладив его по руке. — Мне не нужен твой ответ. Ты ещё найдешь его для себя.

Главное было, что он сомневался. От ямы она уходила с чувством торжества. И оно никак не хотело угасать в её груди, так что Нимуэ даже не знала, что спросить у Бледдина в четвёртый раз, о чём говорить, но ничего придумывать не понадобилось. В следующий вечер сыновья тигерна завалились в дом старосты с громким гвалтом — кричал, конечно, только Кенеу, но вполне себе за пятерых. Нимуэ выглянула на шум, и взгляд её сразу нашёл ножны в руках недовольно поджавшего губы Гарбониана. Ножны были не пусты — Нимуэ видела рукоять. Значит, был и клинок. Значит, Фолант закончил свою работу. Значит, где-то должен быть меч и для неё. Нимуэ сглотнула и подавила желание тотчас же броситься из дома в кузницу.

Вместо этого она натянула на лицо доброжелательную улыбку и обратилась к Гарбониану:

— Поздравляю.

Тот с кислой рожей уронил: «Благодарю», но Кенеу уже увлёк его за стол и громко затребовал подавать на стол. Вслед за братьями в дом вошёл отец. Посмотрел на неё, почти не мигая, выжидая реакции на меч Гарбониана. Нимуэ вежливо улыбнулась и сделала приглашающий жест к столу и, как только отец прошёл мимо, принялась хлопотать вокруг него. Ей было легко, она чувствовала себя уверенной, что ничем не выдаёт, как важно ей было увидеть в руках Гарбониана меч, что она хорошо держит лицо и по нему легко прочесть, как её отпустили чаяния о воинской участи. Никто не заподозрил её во лжи ранее, не заподозрит и сейчас.

Колесо крутилось всё быстрее.

Глава 12.2. Arwaith

Но до того момента, как Нимуэ удалось без подозрений оказаться на пороге кузницы, прошёл целый день. О, каким длинным он ей показался! Нимуэ раздражало всё — от болтовни помощниц лекаря и его бессмысленных, мелких и суетных поручений, ни одно из которых не касалось починки инструментов, до насмешливых посвистов стражи по дороге в конюшню и хмурых лиц идущих навстречу вотадинов. Она чуть было не сорвала злость сначала на одной из местных девиц, выхватившей пучок нужной травы прямо у неё из-под носа, потом на Грифуде, привычно болтающим с лошадьми, но оба раза сдержалась, напомнив себе, что воин должен держать ум чистым и не позволять ярости застилать его. «Гнев — плохой наставник и соратник, рука, которую он направляет, обязательно дрогнет», — поговаривал отец, и Нимуэ твердила эту фразу про себя весь день. И была вознаграждена за терпение — отец и сыновья тигерна не вернулись на ужин из выезда за стены.

Весточку о том, что они не явятся, принёс один из стражников. Никого не стесняясь, особенно стоящей прямо перед ним Нимуэ, он взял с уже накрытого на ужин стола пару ломтей пирога с курицей. Его ленивый и скучающий взгляд будто говорил: «Тебе сейчас нажаловаться некому, а если потом и раскроешь рот, то едва ли тебе кто поверит». Нимуэ приветливо улыбнулась, внутренне кипя от негодования, и выслушала сообщение о том, что Гвиллим ещё утром увёл часть войска на северо-запад на границу с сегольвами — разведчики донесли, что у соседей начались какие-то волнения, — а ещё часть отпустил на северо-восток ещё раз пройтись по захваченным мелким поселениям, посмотреть, не зреют ли где бунты. Нимуэ сначала подосадовала: как так получилось, что отец запланировал такое, а она не знала? Не утратила ли она бдительность? Нет, было непохоже: она припомнила то, что слышала в доме за последние дни, и никто о перемещении войск и словом не обмолвился. Неужто отец не посвятил в свой план сыновей тигерна, и потому Кенеу не смог проболтаться за кружкой браггота? Сделал ли отец это нарочно, чтобы она меньше знала о том, что происходит за стенами? Вряд ли, он бы тогда велел стражнику назвать какую-нибудь другую причину их отсутствия. Да и жену старосты, собиравшей ужин каждый вечер, он не предупредил, чтоб не готовила и не накрывала на них. Значит, просто донесение удачно подошло сегодня, и отцу пришлось действовать быстро. Обдумав услышанное как следует, Нимуэ решила, что так только к лучшему, и даже радушно вручила стражнику половину пирога с собой на стену, ласково, но настойчиво наказав поделиться с остальными. Всё говорило о том, что пора начинать действовать. Нимуэ в одиночку поела — семья старосты уже забилась во тьму и молчала, — подождала, пока в соседних домах погаснут окна, накинула плащ с капюшоном — осень уже входила в свои права, вечера стали холоднее — и выскользнула на улицу.

Фоланта она нашла в пристройке у кузницы, где они с подмастерьем ели и ночевали. Не то чтобы был смысл искать его где-то ещё. Нимуэ раньше замечала кого-то из них на пороге этого маленького кособокого домишки с невысокой притолокой — как, должно быть, неудобно было великану Фоланту всё время пригибаться, чтобы входить, — но внутрь никогда не заходила. Дверь была распахнута. Кузнец, повесив голову, сидел у окна в темноте, не зажигая огня. Нимуэ осмотрелась, пытаясь понять, есть ли здесь очаг или печь, но в полумраке ничего не разглядела. Она постучала по косяку двери — Фолант не ответил. Она окликнула его — Фолант молчал. Тогда Нимуэ, забеспокоившись, шагнула внутрь, спешно подошла к окну, заглянула кузнецу в лицо. Глаза Фоланта были закрыты. Нимуэ коснулась его руки. Едва тёплая, и кровь под кожей на запястье билась слабыми толчками. Перед кузнецом на тарелке лежал холодный кусок вареного мяса и ломоть хлеба — к еде Фолант не притронулся. Нимуэ снова закрутила головой, выискивая лежанки и подмастерье на одном из них, но никого не нашла. Окликнула мальчишку — тишина. По спине у неё побежали мурашки. Ночь стояла тихая, лунная, жуткая в своем молчании. Близилось осеннее солнцестояние — ещё не праздник конца года, когда злые духи свободно выходили в мир живых, но мёртвый холод уже просачивался с той стороны, и Нимуэ всегда становилось не по себе перед солнцестоянием, хотя традицию почитать покойных женщин она уважала, а после смерти матери праздник ждала ещё с большим нетерпением, чтобы помянуть её. Но мысль о том, чтобы встретить чью-нибудь смерть сейчас, её пугала. К счастью, тепло руки, которую Нимуэ продолжала держать на запястье кузнеца, похоже, разбудило Фоланта, потому что он слабо зашевелился и с тихим стоном открыл глаза. Нимуэ с облегчением вздохнула.

— Нимуэ? — хрипло пробормотал кузнец. Он поднял голову с груди, повернулся к ней всем телом и вгляделся в её лицо. — Это сон или вправду ты?

— Это я, — ответила она, сжимая руку на его запястье. Кровь под кожей стала биться живее, будто радуясь ей. — Что с тобой?

Фолант ответил не сразу, будто её слова шли до него с другого конца форта.

— Просто устал…

На лицо его падала тень, потому что сидел он теперь спиной к окну, и Нимуэ не видела его лица. Нимуэ коснулась его лба — холодный, но волосы взмокли.

— Давно ты так? — обеспокоенно спросила она.

— Пару дней…

Она прильнула к его груди, слушая сердце — оно билось размеренно, но как будто с трудом. Кузнец хрипло рассмеялся, положил свои тяжёлые руки ей на плечи и медленно произнёс:

— И я рад тебя видеть…

Смех получился надсадный, в груди у Фоланта заклокотало. Нимуэ это не понравилось, она вывернулась из его полуобъятий и, нахмурившись, принялась осматривать кузнеца, ощупывать мышцы рук, шеи, уши..

— Где тебе плохо? Что-нибудь болит?

— Мне не плохо… Я просто устал… — вяло отмахивался Фолант. — Много работал над мечом… Мечами…

Нимуэ повернула его лицо к свету из окна. Глаза Фоланта покраснели, под ними залегли тёмные глубокие круги.

— Ты хорошо спал и ел, пока работал?

— Не помню… Надо Эмина спросить… Эй, Эмин!

— Нет его здесь. Где он может быть?

— На стену убежал, наверное… Любит слушать байки стражей. Часто у них бывает.

Нимуэ закусила губу от досады. Мальчишка, ветер в голове! Неужто не заметил, что мастер, которым он так восхищался, не в себе?

— Я позову лекаря, — твёрдо сказала она. — Ты ещё нужен… всем нам.

Фолант поймал её за руку.

— Нужен ли я тебе? — спросил он.

За то время, что она молчала, думая, что бы ему ответить, рука в её ладони из прохладной вдруг сделалась очень горячей, будто она взялась за раскалённые угли. Нимуэ выдернула ладонь и торопливо приложила её ко лбу кузнеца. Тот тоже был горячий, волосы намокли ещё сильнее, на висках выступил пот.

— Нет, дело совсем нехорошо, — пробормотала себе под нос Нимуэ. — Я за лекарем.

— Стой. — Фолант снова схватил её за руку. Нимуэ попыталась её выдернуть и уйти, но наткнулась на неожиданно ясный при таком состоянии взгляд кузнеца. Пугающе ясный, будто на неё смотрел не Фолант, а сама луна.

— Сначала забери и спрячь меч, — сказал Фолант. Голос его звучал твёрдо и ровно. — Я держу его под половицей под моим лежаком. Эмин не видел. Унеси его, если хочешь привести сюда людей.

Нимуэ бросила взгляд во тьму позади себя, потом снова посмотрела на Фоланта. Одна половина её рвалась к мечу, другая взывала к совести и требовала бежать за врачом. Какую-то из них Нимуэ сейчас остро ненавидела — если не обе. Фолант отпустил её, его рука повисла плетью. Он смотрел, блестя глазами, как она бросилась в полумрак, нащупала сначала лежанку поменьше, потом побольше, сдвинула её в сторону и принялась искать зазор, чтоб подцепить и вынуть половицу. После нескольких мгновений возни ей это удалось, и Нимуэ сунула руку в дыру. Пальцы коснулись холодной стали. Нимуэ потянула меч на себя, вскочила, убрала на место половицу и лежанку и подошла к окну рассмотреть клинок.

Он был хорош. Чуть уже её предыдущего, но как будто крепче и твёрже, но при этом не тяжёл. В руке лежал удобно. Взгляд жадно заскользил по рукояти и лезвию, невольно любуясь и рассматривая детали, но Нимуэ одёрнула себя — нельзя было и дальше терять время. Она нашла в куче тряпья, во что завернуть меч, и обернулась на Фоланта.

— Я скоро, — негромко и торопливо сказала она.

Кузнец ничего не ответил. Он уже спал. Нимуэ мгновение вслушивалась в тишину, чтобы различить тихое неровное дыхание, потом прикрыла руку с мечом складками плаща и поспешила обратно в дом старосты. Тайник Фоланта навел на её мысль, что спрятать меч можно похожим способом где-нибудь в доме, — она размышляла об этом, стараясь одновременно двигаться быстро и бесшумно и молясь, чтобы никого не встретить. Ей повезло, а к тому моменту, как она добралась до дома старосты, как раз вспомнила, где можно укрыть меч — прямо под порогом на входе в дом был небольшой зазор, как раз поместятся ножны и меч, и едва ли кто будет искать там что-то. Следить за тем, чтобы никто не обнаружил меч, не получится, конечно, но это всё надежнее, чем прятать его под своей лежанкой — вдруг жена или дочери старосты сдвинут его, наводя порядок. Донесут ли они отцу, Нимуэ точно не знала, но предполагала, что выше вероятность, что донесут. К тому, что она спит с кинжалом, единственным, что у неё осталось после потери меча, они кое-как привыкли, но настоящий меч… Это совсем другое. Им Нимуэ рисковать не собиралась — лучше умереть сразу на месте.

Остановившись у дома старосты, она внимательно осмотрелась по сторонам — в окнах соседских домов было пусто, на улице никого, — и сунула меч в зазор под порогом. Про себя решив, что ножны уберёт позже, отряхнула пыль с колен и побежала к лекарю. Тот открыл дверь после первого же стука и выглядел при этом так, будто не ложился, а только её и ждал. Сглотнув нехорошее предчувствие, Нимуэ рассказала ему о болезни Фоланта, сбивчиво перечисляя симптомы, пока лекарь не перебил её вопросом:

— А ты откуда знаешь?

Нимуэ замешкалась. Все её мысли были заняты внезапной болезнью Фоланта и мечом, ответ на такой справедливый вопрос она не продумала. Досадный просчёт. Врать, что она просто проходила мимо или услышала от кого-то из стражей или подмастерья, явно не стоило. Пока она медлила, лекарь окинул её долгим взглядом с головы до ног, усмехнулся и сказал:

— Ладно, я схожу к нему. А ты ступай к себе. Нечего девицам шляться в ночи по улицам.

Жар бросился Нимуэ в лицо, и она поспешно опустила голову, развернулась и пошла, стараясь не сорваться на позорный бег. В спину ей донеслось:

— Отцу не скажу, не беспокойся.

Лицо запылало сильнее, и Нимуэ закусила губу. Очнувшись, только ступив на порог, таивший теперь под собой залог спасения Гвейлы, Нимуэ почувствовала резкий солёный привкус во рту и поняла, что прокусила губу до крови.

Всю ту ночь она беспрестанно ворочалась без сна. На одном боку ей не давали покоя всплывавшие в памяти слова лекаря, взгляд, которым он её смерил, насмешка, сквозившая в его голосе. Она поворачивалась на другой бок — там её начинали грызть воспоминания о том, как жутко выглядел Фолант, ощущения от меча в руке, мысли о том, как ей поступить дальше. И так по кругу. Коротким сном она забылась только под утро — казалось, смежила веки, когда ещё было темно, а уже через мгновение занимался новый день и кричал петух. Нимуэ поднялась с лежанка вялая и бестолковая, без аппетита позавтракала остатками ужина и ушла сначала кормить лошадей, а потом работать в дом лекаря. Улучив момент, когда рядом никого с Нимуэ не было, лекарь шепнул ей, что о здоровье Фоланта позаботился, дал ему лекарств и наказал не вставать за наковальню, а заодно надрал уши поздно вернувшемуся подмастерью, бросившему больного кузнеца без присмотра. Нимуэ отрешённо кивнула, и лекарь, помолчав, сказал, что она может навестить кузнеца, когда захочет, и взять на себя уход за ним, если захочет. От этих слов сонливость Нимуэ как рукой сняло, и она, встрепенувшись, помотала головой. Лекарь удивлённо вздёрнул бровь.

— Я думал, ты с ним…

Нимуэ опустила глаза в пол. Взгляд ещё немного плыл, но голова уже начала работать и теперь старательно думала, как бы и не развеять убеждения лекаря, вызвав у того подозрения в истинной причине, почему она была так поздно у Фоланта, и не выставить себя совсем в дурном свете.

— Спасибо за заботу. Мы не занимались ничем… таким, наши чувства чисты, но просить моей руки у отца Фолант пока не решается. Всё же он кузнец, а отец — глава гарнизона… А я не хочу на него давить.

Лекарь покивал, но брови не опустил, и Нимуэ торопливо продолжила:

— Но лучше быть осторожнее. Если ты ничего не скажешь отцу, то найдётся другой доброхот. Тут есть немало желающих толкнуть меня в грязь и посмотреть, как я барахтаюсь. Лучше пошли к нему кого другого.

Лекарь ободряюще сжал её плечо и отошёл, бормоча себе под нос: «Эх, молодые!», и Нимуэ наконец смогла расслабиться. После разговора она осталась довольна собой — ловко она всё провернула: и не солгала, и правду не сказала. Пока получается держаться на грани между двумя этими пропастями, лучше там и оставаться. Нимуэ вернулась мыслями к своему плану побега, который так старательно не давал ей спать ночью. Опять-таки, нехорошо было так думать, но болезнь Фоланта на время уберегала её от его притязаний и вмешательства — Нимуэ всё ещё подозревала, что когда придёт время действовать, Фолант заартачится и не даст ей спасти Гвейлу, понимая, насколько это рискованно. Он всё-таки хотел жениться, а для этого нужна живая невеста. То, что он так легко отдал ей меч, — чудо. Не иначе как болезнь ослабила его ум, и кузнец помнил только то, что обещал ей меч, а тянувшееся следом за этим требование её руки увязло в трясине бреда. Нельзя было так думать, потмоу что легко накликать беду, но всё-таки — хорошо, что так получилось. Да и лжи и выгодных для себя планов она уже наплела столько, что одной дурной мыслью больше или меньше — не так уж важно. Нимуэ понимала, что изменилась, что натянутые маски — покорной дочери, обиженной вотадинки — слишком крепко липнут к её лицу, но всё же верила, что, освободив Гвейлу, сбросит их все и вернется к себе прошлой легко и без усилий. Потому что прошлая она всё ещё была внутри неё, Нимуэ чувствовала её, знала, что стоит только прислушаться, протянуть руку… А благое дело оправдывало всё.

Оставалось только свершить его, да вот только подходящий ли сейчас выдался момент? С одной стороны, стоило бы воспользоваться отсутствием отца — не иначе, как кто-то из богов так удачно послал разведчика с предупреждением о сегольвах именно сейчас. С другой стороны — без отца в стенах форта стража будет держать ухо востро, вряд ли получится усыпить их бдительность не только словом, но и делом, зельем. Да ещё и кто знает, когда отец надумает вернуться, и не нарвётся ли Нимуэ с корновиями после побега на возвращающийся отряд? Уж едва ли они примут беглецов с распростёртыми объятиями, а Нимуэ отец как пить дать запрёт в доме под стражей — и таким будет только самое мягкое наказание, кто знает, не прибегнет ли отец к чему пожёстче. Нимуэ вспомнила его тяжёлую руку и невольно повела плечами, прогоняя дрожь. Соблазн пройти по лёгкому пути был велик, но она всё же решила дождаться возвращения отца. Рассудила, что так и со стражи спадут оковы негласного обещания чутко хранить форт, да и в части плана она уповала на имя отца, так что, понадеявшись, что поступает правильно, решила не срываться сломя голову. Выжидание уже принесло ей хорошие плоды, лучше потерпеть подольше и собрать урожай ещё богаче. Нимуэ вознамерилась хранить твёрдость воли и уповать на лучший исход для своего плана.

Отца не было ещё два дня, вернулся он под вечер третьего хмурый и усталый. Нимуэ вышла встречать его к воротам, проводила в дом. Отец хорошо держался на людях, деловито выслушал доклады стражи, отдал новые распоряжения, но стоило переступить порог, как он сразу посерел лицом и молчаливо ссутулился у огня.

— Что-то пошло не так с сегольвами? — шёпотом спросила Нимуэ у зашедшего следом Кенеу. Гарбониан же, скинув плащ и дорожную суму, ушёл на мужскую половину, не проронив ни слова.

Старший сын тигерна оказался непривычно невесел и нехотя буркнул, без задора во взгляде и голосе:

— Переговоры дались твоему отцу тяжело. Сегольвы грозят войной, говорят, не нужны им новые соседи.

— И что же, пойдут? — холодея сердцем, пробормотала Нимуэ. Ещё не дай бог они снимутся с форта Хабитанкум — отец вряд ли потащит её с собой дальше, отошлёт к младшим братьям и сёстрам, и видеть Бремений она сможет только во снах.

— Пока удалось заговорить, что никакой угрозы им нет, — ответил Кенеу. — Да кто знает, что у сегольвов в головах. Но твой отец решил направить к границам с ними побольше людей, так, на всякий случай.

Кенеу бросил взгляд на поникшую фигуру у очага и заговорил чуть пободрее:

— Ладно, Нимуэ, ты уж налей нам чего-нибудь горячего с Гарбом, да отцу кружечку поднеси. Видишь, устал с дороги?

— Не надо мне ничего, — отозвался отец, не поворачиваясь к ним. — Всё позже.

— Ну, совсем дело плохо, — зашептал Кенеу на ухо Нимуэ. Его усы защекотали её ухо, и она подавила желание отшатнуться. — Не слушай его, поднеси, да чего покрепче. Большому человеку — большой отдых.

Кенеу хлопнул её по плечу и, позевывая, ушёл следом за братом. Нимуэ осталась одна с отцом, но не знала, что ему сказать, и лишь беспомощно пялилась в его спину. Отец не торопился нарушать тишину и продолжал смотреть в огонь. Нимуэ немного помедлила, потом всё же ушла в кухню. Жена старосты, выскользнувшая с женской половины, попыталась взять хлопоты на себя, но Нимуэ попросила у неё дозволения поухаживать за уставшими мужчинами — просьба, а не приказ, к которому, похоже, Нимуэ слишком часто прибегала в последнее время, удивила женщину, и та отступила. Нимуэ собрала два подноса с копчёным мясом, лепёшками, сыром и орехами. Подумав, принесла из кладовой два кувшина вина и поставила их греться на жаровню. Подумав ещё, сходила в кладовую за пряностями — сушеными можжевельником, мятой, морской росой [1], другими римскими травами, — плеснула в вино немного сонного зелья и щедро сыпанула пряностей, чтоб притупить вкус зелья. Когда вино подогрелось, первый поднос со снедью она понесла сыновьям тигерна — знала, что следовало бы подать отцу, но чутьё упрямо звало её в другую сторону от очага.

Стараясь двигаться как можно тише, Нимуэ медленно ступила на мужскую половину. Та занимала отдельную комнату — видать, римляне любили так делить пространство в домах, — вход в неё закрывал тёмно-красный полог. Нимуэ прошла вдоль стены и остановилась, прислушиваясь, не дойдя нескольких шагов до полога. До её ушей донеслись приглушенные голоса.

— Сдаёт старик, сдаёт! Слыхал я от отца, как раньше Гвиллим был суров, никому спуску не давал, а тут посмотри — сидим тут больше месяца и каждый день ездим стены Бремения целовать. И чего он тянет? — раздражённо говорил Кенеу. — С нашими людьми да саксами мы бы уже камня на камне от крепости не оставили бы, если б пошли прорываться через поселение…

— Тебе лишь бы мечом махать, — укоризненно отвечал Гарбониан. — Коли Гвиллим осторожничает, значит, есть на то резон. Отец велел учиться у него, а не хулить его.

— Да чему тут учиться? Как баба, рассиживаться, что ли? Если б я стоял во главе войска, то в первую битву бы вотадинов погнал. Корновиев — казнил, да с сегольвами бы не любезничал!

— И втянул бы нас всех в ещё большие неприятности, — возразил Гарбониан. — Разве ты не понял, что отцу не нужны войны? Потому он и назначил Гвиллима в войско, потому тот и осторожничает… Думаешь, он сам принимает решения? Нет, то отец ему велел.

— А как же… как же первая битва?

— Думаю, то припугнуть вотадинов было. Да форт отнять под удобство. Поверь, пока отец не дал ему приказ брать Бремений штурмом, Гвиллим и пальцем не шевельнет.

Братья помолчали. Потом раздался недовольный голос Кенеу:

— Да где эту девчонку носит, уснула, что ли?

Нимуэ отмерла. Выждала пару мгновений, расправила плечи, сделала несколько шагов назад, нарочито погромче кашлянула и неспешно двинулась вперёд. Кенеу мигом вынырнул из-под полога, на подходе выхватил поднос у неё из рук и заискивающе заулыбался:

— Молодчина, хозяюшка, помереть голодными не дала! Бывай теперь, — и он хитро подмигнул ей: — Да за отцом поухаживать не забудь!

Нимуэ вернулась на кухню, собрала поднос отцу. Тот сидел у очага, всё также ни на что не реагируя. Глаза его подёрнулись туманом, будто он уснул с открытыми глазами или витал мыслями где-то далеко отсюда. Скорее всего, он даже не заметил, что его оставили одного на какое-то время, потому что в своей голове уже был один, когда зашёл в дом. Нимуэ почувствовала, как её кольнуло беспокойство — неужели отец в самом деле сдаёт, как говорят сыновья тигерна? Стареет? Она присела рядом и тоже задумалась, глядя на пламя. Сколько лет отцу? Она никогда не считала, не придавала этому значению. Нимуэ попыталась вспомнить по рассказам матушки, когда родители познакомились, сколько им было лет, стала загибать пальцы, но уверенности в своих подсчётах так и не почувствовала. Наверное, отцу сейчас уже около сорока весён. Значит, он старше её в два раза. Её собственная жизнь по продолжительности — половина его. И какие это разные жизни… Она ещё молода, а вот отец — и морщины исчеркали его лицо, и руки скоро начнут дрожать, меч станет для них тяжёл, а ноги перестанут крепко держать тело… Нимуэ никогда не думала, что отец сможет постареть и что потом может умереть. Даже после смерти матери её не посещала такая мысль. Отец был в её жизни всегда, даже если не был рядом, и представить, что он перестанет быть… Невозможно. Нимуэ повела плечами, прогоняя тревогу. Движение рядом вывело отца из задумчивости. Он молча протянул руку — Нимуэ вложила в неё глиняную чашу и наполнила вином со специями. И сонным зельем.

Отец сделал несколько глотков, и она смотрела, как дёргается его кадык. В этом была жизнь, и Нимуэ стало чуть спокойнее. Отец осушил чашу, и Нимуэ тут же наполнила её снова, вложила в другую руку ломоть хлеба с куском мяса. Но отец даже не посмотрел на закуску, снова перевёл взгляд в огонь.

— Я скучаю по твоей матери, — произнёс отец через какое-то время.

Нимуэ удивлённо приподняла брови — неожиданное признание — и не сразу ответила:

— Мне её тоже не хватает.

Она не знала, что ещё сказать, и не знала, нужно ли вообще что-то говорить. В такие моменты ей всегда становилось сложно, а уж с отцом тем более. Но, судя по всему, отца молчание устраивало. Так они и сидели у очага какое-то время, молча каждый о своём, Нимуэ лишь изредка подливала отцу вино, а тот пил, будто даже не замечая, что пьёт. К еде он почти не притронулся — Нимуэ это обеспокоило, но она тут же утешила себя мыслью, что натощак зелье подействует быстрее. Отец в самом деле стал быстро клевать носом, и Нимуэ заставила его подняться, отложить так и не съеденный хлеб и проводила его на мужскую половину. Перед пологом отец вяло попытался оттолкнуть её от себя, чтобы она не заходила с ним, но он не попал по её плечу, и Нимуэ всё же зашла с ним. Она ни разу не бывала здесь — уборкой занималась жена старосты, а без надобности заходить сюда Нимуэ не то чтобы не решилась, просто не видела смысла. После яркого пламени очага темнота в комнате казалась плотной, будто ночью запутался в шерстяном одеяле и теперь не можешь выбраться. Окно было чем-то занавешено. Пахло потом, пылью и вином. Братья, похоже, уже спали. По крайней мере, Нимуэ слышала храп Кенеу.

— Гарбониан? — на всякий случай негромко окликнула она.

В ответ только чуть громче, но переходя на сип, как больная лошадь, всхрапнул Кенеу. Возможно, Гарбониан спал также бесшумно, как вёл себя на людях. Нимуэ повела отца к противоположной от звуков стороне комнаты — раз отец не воспротивился, значит, направление она выбрала верное. В темноте Нимуэ нащупала в углу лежак, опустила руку отца со своего плеча и почувствовала, как грузно отец опустился рядом. Дышал он ровно, будто уже спал. Молчал.

— Добрых снов, — прошептала она, напряжённо вглядываясь во тьму. Подождала ещё немного, вслушиваясь и ощущая, как гулко бьётся собственное сердце, затем поднялась с колен. На ощупь нашла на полу поднос и кувшин из-под вина с чашами и вышла, поплотнее задёрнув полог. В окно на кухне светила луна. На душе у Нимуэ снова колыхнулось беспокойство. Страшно. Она сжала и разжала кулаки, сделала несколько вдохов и выдохов, подняла взгляд на луну. Нимуэ всё ещё не знала, стоило ли действовать сейчас, ведь она ничего не услышала о том, вернулась ли вторая часть войска, разосланная по землям вотадинов — Кенеу и словом об этом не обмолвился, тревожить бдительность отца расспросами она не стала. А ещё она не знала наверняка, как подействует сонное зелье на крепких рослых мужчин, а не на ослабленных болезнью женщин. Но ведь кто-то будто толкнул её под руку, когда она ставила вино на огонь, будто шепнул: «Пора!». К лучшему ли, к худшему она послушалась — но послушалась ведь. Поворачивать назад было уже поздно. Вернее, если она повернёт, то будущее только ещё сильнее размоется и кто знает, подвернётся ли ещё возможность. Значит, нужно было действовать.

«Вперёд!» — решила для себя Нимуэ. Ущипнула себя за запястье для верности и углубилась через кладовую в погреб. По её подсчётам, нужно было ещё минимум пять кувшинов вина.

Жена старосты застала её на кухне, когда Нимуэ уже разлила заготовленное зелье по кувшинам и сдобрила их пряностями. Обычно хозяйка дома ложилась спать сразу после того, как подавала ужин на стол, и Нимуэ надеялась, что женщина уже спит. Возможно, Нимуэ переоценила крепость её сна и жену старосты разбудил тот небольшой шум, что она всё-таки создавала, а может, запах вина, но теперь на Нимуэ недоумённо смотрели блёклые серые глаза.

— Отец приказал подать вина стражам за хорошую службу, — не моргнув и глазом, уверенно пояснила Нимуэ. — Да и ночи уже становятся холоднее.

Жена старосты открыла рот, но тут же закрыла. Видимо, хотела спросить, будут ли теперь подавать стражам вино каждую ночь, но посчитала вопрос грубым. Так и осталась стоять на пороге, испытующе глядя на дочь человека, захватившего её дом и землю. Нимуэ постаралась улыбнуться как можно радушнее, налила из кувшина в две чаши немного вина и всучила женщине.

— Вот, выпейте тоже чуть-чуть, чтобы согреться на ночь, — беззаботно прощебетала она. — И мужу отнесите, если ещё не спит.

Староста ночевал не на мужской половине с отцом и сыновьями тигерна, а тулился в небольшой каморке по соседству, где хранили разное тряпье. Возвращаясь от отца, Нимуэ заглянула туда, позвала старосту, но тот промолчал, и она не знала, спит он или просто старается быть тише воды, ниже травы на всякий случай.

— Да разве можно? — в ужасе прошептала жена старосты, отталкивая руки Нимуэ с чашами от себя. Немного вина плеснуло через край на пальцы Нимуэ, и жена старосты тут же охнула и прижала ладони к груди в ещё большем страхе. Её глаза как будто ещё побелели.

Нимуэ не отпустила улыбку с губ.

— Всё хорошо, — ласково, как будто ребёнку, как будто Тавини — при воспоминании о младшем брате сердце предательски сжалось, — сказала Нимуэ. — Я никому не скажу.

Она вложила чаши в ослабевшие, но неожиданно крепко сжавшие их ладони женщины перед собой и помахала ей рукой, как радушная хозяйка. Шепнула: «Доброй ночи!» — и жена старосты бледным призраком отступила с порога кухни. Нимуэ снова осталась одна со своими замыслами.

Винá, что она отливала, чтобы добавить сонного зелья, набралось ещё на один почти полный кувшин. Нимуэ довольно улыбнулась — пока расчёты были верны, вина хватало. А вот закуски стоило положить поменьше, опять-таки, чтобы стражу сильнее проняло. Помедлив, напоследок Нимуэ уронила в каждый кувшин по несколько капель настоя из сонной одури. Набросила на плечи плащ и с первым подносом, побогаче обставленном снедью, пошла к вратам, что выходили на римскую дорогу, к тем, через которые в Хабитанкум попали и она сама, и остальные бриганты, и пленные корновии. На стене горели факелы, стражники сидели то тут, то там — кто дремал, кто болтал, кто играл в деревянные кости. Ифор протирал кинжал. Появления Нимуэ сначала никто не заметил, и ей пришлось подать голос:

— Доброй ночи!

В неё уперлись с два десятка привычно ленивых и насмешливых взглядов. Некоторые, однако, заинтересованно заблестели и потеплели, обнаружив в её руках поднос. Нимуэ приподняла его перед собой.

— Отец доволен вашей службой и шлёт вам вина и мяса, — сказала она и повторила, будто заклинание, почти то же, что уже говорила жене старосты, вкладывая в слова всю возможную сердечность и участливость: — Пусть они согреют вас прохладной осенней ночью.

Стражники выслушали её речь сначала с недоверием и любопытством, но потом, когда Нимуэ сделала пару шагов к стене, оживились, одобрительно загудели, стали толкать друг друга в бока, сразу став похожими на задиристых мальчишек. Двое мужчин спустились по лестнице к Нимуэ забрать поднос, один пытался обойти другого и спрыгнул с лестницы за несколько ступеней до её конца. Нимуэ отдала два кувшина с вином и закусками, выслушала несколько цветистых похвал в свою сторону, смиренно поклонилась и поспешила в дом старосты за другими дарами. В спину ей неслись одобрительное улюлюканье и первые тосты.

Через задний двор дома старосты Нимуэ вышла с ещё одним кувшином вина на улицу, ведущую к поселению. Стража у прохода к нему выслушала Нимуэ с недоумением.

— Это… — Один из стражников переглянулся с приятелем, стоявшим на часах, и задумчиво поскреб затылок. — Это за что ж нам глава гарнизона такие дорогие кушанья шлёт?

Ответ у Нимуэ уже был заготовлен.

— Ну как же! Тут же на днях вотадины устроили несколько драк, а вы их разняли. Это не осталось без внимания отца, он оценил, как быстро и ловко вы разобрались с зачинщиками. Те, кто готов подавить бунт в зародыше, достойны награды.

Она нарочито подобрала слова погромче, потому что на самом деле недавние происшествия в поселении и драками-то назвать сложно было — так, горсточка местных повздорила между собой, полаялась: видимо, тяжело давалась им жизнь, когда любые взаимодействия с соседними поселениями сделались невозможными. Но стражники от её слов буквально расцвели — довольно заулыбались, подобрались, расправили плечи. Благодушно приняли поднос и, судя по заговорщическому шёпоту, стали строить планы, как бы прикончить кувшинчик на двоих, не делясь с остальными. Стражников в поселении, как отмечала про себя Нимуэ все предыдущие дни, оставляли немного — жители в большинстве своём были похожи на безобидный мирный скот, запертый в коровнике, и угрозы не представляли. Даже тем самым мелким драчкам никто особого значения не придал и охрану усиливать после них не поторопился. Тем более что за частоколом в паре римских миль отец поставил небольшой отряд, чтобы к поселению никто не мог приблизиться, и внутренняя стража совсем обленилась, негласно переложив всю ответственность за любые беды на соратников за оградой.

Нимуэ ещё дважды возвращалась в дом старосты и покидала его — вино из последнего кувшина она разлила по чашам и раздала тем, кто охранял конюшни: двум стражам в форте и Грифуду и его помощнику в поселении. Когда она шла к Грифуду, то с удовольствием отметила, что дорогу в поселение из форта никто и не сторожит больше — видать, обласканные её вниманием и подношениями воины уже захмелели и скрылись в домике стражи, если не в ближайшей канаве. Она решила не привлекать к себе лишнего внимания и не проверять свои догадки. Стражники у конюшни в форте чаши осушили за милую душу, а вот Грифуда пришлось поуговаривать выпить — паренёк боялся, что лошадей встревожит аромат вина и специй. Нимуэ потратила немало времени, пытаясь убедить его, что четвероногим под навесом тепло, удобно и безопасно, а больше их ничего и не заботит. А когда ей наконец удалось влить в Грифуда хоть немного вина, тот внезапно опьянел с пары глотков, у него развязался язык, и Нимуэ едва удалось отвертеться от его бесконечных душеизлияний, списав всё на то, что нужно выполнить ещё пару поручений отца. В действительности она даже не соврала — впереди оставалась самая серьёзная часть плана, и с ней лучше было не медлить.

Дорога к яме с корновиями лежала мимо хижины лекаря, и Нимуэ больше всего на свете боялась с ним столкнуться. Всё ещё не шло из головы, как бодр был лекарь в ту ночь, когда она пришла просить за Фоланта, — кто знает, может, старик страдал бессонницей каждую ночь или только тогда ему не спалось… Свет белой круглой луны заливал улицы будто призрачным молоком и делал хорошо заметным всё от камня на дороге до завёрнутой в плащ фигуры Нимуэ с подносом в руках. Форт в этой части казался крепко спящим, и Нимуэ про себя молила богов, чтобы оставалось также тихо и безлюдно. Когда же прямо перед ней распахнулась дверь дома и оттуда высунулся сонный мужик, у Нимуэ от неожиданности чуть сердце не остановилось. Она едва успела отшатнуться и не получить дверью по носу. Слушая, как кровь бьёт в уши, точно набат, она переводила сбившееся дыхание и радовалась, что мужик выбрал для того, чтобы справить нужду, не тот угол, за которым она укрылась. Когда громкое журчание стихло и заскрипела закрывшаяся дверь, Нимуэ осторожно продолжила свой путь.

Добравшись до цели, Нимуэ с удивлением обнаружила, что сторожит яму гораздо меньшее количество мужчин, чем ей помнилось. Раньше тут было больше дюжины воинов, теперь же осталось всего восемь. Нимуэ тепло поприветствовала их, передала поднос с кувшинами вина и скромной закуской и невзначай поинтересовалась, что же произошло.

— Неужто слегли? — задумчиво спросила она будто бы саму себя. — Но к лекарю никто отсюда не заходил…

— Тьфу-тьфу, боги уберегли, — отмахнулся один из стражников, макая длинные усы в деревянную кружку с вином. — Твой отец взял понемногу воинов от каждой группы и разослал кого на границу к сегольвам, кого по землям вотадинов. Решил сжать кулак покрепче. Не знала?

Нимуэ покачала головой. Это было удачное стечение обстоятельств — то, что воинов стало меньше и здесь у ямы, и в форте в целом. Меньше людей — меньше помех в плане. Но она не могла отделаться от неприятного… не то просто опасения, не то предчувствия чего-то дурного, сложно было разобрать. Слишком гладко всё шло к нынешнему часу, слишком ей везло — как тут не встревожиться, что всё пойдёт прахом в одно мгновение, и как тут не подозревать каждый следующий миг в том, что именно он обрушит всё, что она построила? Не слишком ли сильно она полагалась на покровительство богов? Нимуэ задрала голову и посмотрела на светлый лик луны. Смотрит ли на неё сейчас великая Арианрод, Владычица Серебряного Колеса, с благосклонностью, освещая ей путь, или же делает так, чтобы её злодеяния были лучше видны миру и людям? Нимуэ не знала. Никто из людей не знал. Оставалось верить в лучшее. Она добралась до дома старосты и принялась ждать, прежде чем продвинуться по плану дальше.

Дочерей старосты смаривал сон меньше, чем за полный час, но они были юны, слабы и больны, когда она поила их сонным зельем. Что, если на одного взрослого сильного мужчину требовалось больше зелья, чем она рассчитала? Что, если отец и сыновья тигерна уснули просто от вина и усталости, а не от зелья? А настой из сонной одури — сделал ли он зелье крепче или стоило не мешкать и добавить больше? Нимуэ бродила по кругу этих мыслей, пока наконец не почувствовала — пора. Она взяла из тайника мешок с припасами, что откладывала по чуть-чуть заранее, закрепила на кожаном поясе кинжал — свой железный пояс решила не брать, слишком он был необычен для бедной вотадинки, — укуталась в плащ и поспешила к яме. В этот раз она шла быстрее и никого не встретила на улицах.

Перед тем, как выйти к лагерю стражи, она затаила дыхание и несколько ударов сердца слушала. Тишину нарушал только храп — но ни один голос. Нимуэ с облегчением выскользнула из-за ближайшего дома и проверила лагерь. Стража спала. Костёр, за которым никто не смотрел, едва тлел, и Нимуэ подкинула в него сучьев, чтобы никто не проснулся от холода. Стараясь действовать как можно более бесшумно, она обошла воинов и сняла с их поясов кинжалы. В прошлый визит она заметила несколько боевых топоров, лежавших в стороне, — видимо, для устрашения узников в яме и прохожих, в руках их у стражников она не видела, — и сложила кинжалы рядом с ними. Закончив, она осмотрелась. Как будто бы всё было готово. Она повернулась и пошла к яме.

Встав на край рядом с вбитыми в землю колышками, к которым были привязаны свёрнутые сейчас веревки, Нимуэ заглянула в яму, выискивая Бледдина. Корновии спали. Без тени от какой-либо постройки лунный свет затапливал яму, и мужчины лежали на животе, пряча лица под руками. Первое мгновение, что Нимуэ смотрела, они все казались неподвижными, и выглядело это жутко — будто целая яма мёртвых людей. Но потом кто-то застонал во сне, кто-то пошевелился, почесал нос, и морок рассеялся. Нимуэ нашла взглядом Бледдина. Подхватила с земли несколько камешков и бросила в главаря корновиев. Спал Бледдин на удивление крепко, понадобился не один бросок, и то он не сразу пришёл в себя, сел, морщась от лунного света и оглядываясь, пытаясь понять, что его разбудило. Нимуэ негромко окликнула его раз, другой, и корновий поднял на неё глаза, которые округлились сразу же, как только он понял, кого видит на краю ямы.

— Нимла! — воскликнул он удивлённо и тут же понизил голос. — Что… что ты здесь делаешь? Это сон?

— Это явь, — твёрдо ответила она и скинула в яму первую верёвку. — Как насчёт поговорить наверху?

Примечание:

1. Под «морской росой» имеется в виду розмарин (с лат. ros – «роса» и marinus – «морской»). Римляне дали ему такое название за приятный аромат.

Глава 13.2. Cyfiawnder

Внутри Бремений мало чем отличался от Хабитанкума, разве что оказался чуть больше по площади, да люди, что его населяли, как будто были гораздо веселее и приветливее тех, кто остался за стенами в нескольких милях отсюда. Внезапное оживление стражи не осталось незамеченным, новость о новоприбывших передали из уст в уста до самых дальних уголков форта, и въезд Бледдина и Нимуэ в Бремений встречали уже не только стражи на воротах, но и обычные жители. Нимуэ успела поймать несколько участливых улыбок в свою сторону, но не позволяла им тронуть своё сердце. Оно лишь сильнее ожесточилось теперь, когда она была так близка к цели. «Это всё те же вотадины, — думала Нимуэ, сцепив челюсти. — То, что они не участвовали в похищении, ничего не значит. Они наверняка каждый день возносят хвалу Кунеде, даже не подозревая, как преступен их владыка». Тем не менее, она показательно благодарно приняла кувшин с водой, который им с Бледдином поднёс кто-то из местных, и так же наигранно смущённо опустила глаза, когда кто-то из внутренней стражи повёл их с Бледдином за собой к владыке. Краем глаза она всё же подмечала то, что видит вокруг, на всякий случай запоминая расположение улочек и выискивая возможные укрытия и запасные пути для отхода. Конечно, маловероятно, что ей удастся уйти отсюда живой после свершения задуманного. Но сосредоточенное вырисовывание в воображении карты форта сводило на нет тревогу и позволяло сердцу биться размеренно, а уму оставаться чистым. Она уже не раз за сегодня отпускала контроль — больше такого она себе не позволит.

Только одна вещь беспокоила Нимуэ — что Кунеда при встрече узнает её. То, что именно он был тогда с ней и Гвейлой в переулке, она не сомневалась. Значит, он видел её лицо так же чётко, как она его. Ничем испачкать лицо она не могла — улицы были чисты, дождя не было с неделю, так что оставалось только прятать голову под капюшоном, плотнее кутаться в плащ и смотреть под ноги в надежде, что этого окажется достаточным до момента, когда она нанесёт удар.

По дороге к дому Кунеды им встретился высокий светлоусый мужчина. При виде Бледдина он радостно воскликнул и раскрыл тому свои объятия. Это оказался тот самый Ротри, что теперь возглавлял войска Кунеда заместо погибшего брата — Бледдин не ошибся в своих предположениях. Ротри подтвердил сопровождавшим их с Нимуэ стражам, что перед ними Бледдин из Урикониона, родич тигерна, и сам вызвался сопроводить их к владыке. Нимуэ Ротри лишь кивнул — судя по всему, никого не волновало, кто она и как оказалась рядом с вожаком корновиев, — и между ним с Бледдином завязался оживлённый разговор, в который Нимуэ благоразумно решила не влезать. Она лишь привычно отметила про себя, что это не тот второй вотадин, что участвовал в похищении Гвейлы, и продолжила идти, посматривая по сторонам и вполуха слушая беседу идущих впереди мужчин — ничего ценного, ни слова о Гвейле, лишь соболезнования по поводу смерти брата да обмен прочими любезностями, как у кого дела и что нового в семье. Она была даже несколько разочарована — в ее представлении два воина во время пусть притихших, но всё ещё боевых действий должны были при встрече обмениваться важной информацией о текущем положении дел, а не болтать, как две кумушки. Может, они решили оставить этот разговор для другой обстановки, например, им ещё предстояло рассказать свою историю в зале совета при Кунеде — и взамен услышать, что происходит в Бремении . А может, мужчины не хотели говорить об этом при ней. Может, верно было и то, и другое.

Дом Кунеды был на этаж выше дома старосты, в котором ещё недавно ночевала Нимуэ. Этаж был пристроен к каменному дому из дерева, и Нимуэ искренне недоумевала, зачем вообще понадобилась достройка. Перед тем, как войти, Ротри предложил им поесть с дороги. Бледдин бросил взгляд на Нимуэ — она покачала головой: сейчас ей кусок в горло точно не лез — и отказался. Тогда глава войска вотадинов распахнул перед ними дверь в большой дом и пообещал провести сразу к владыке. Внутри пахло едой и горячим вином, было много дорогих ковров, украшений, оружия. Много людей — как мужчин, так и женщин. Нимуэ жадно вглядывалась в лица последних, но не увидела ни Гвейлы, ни кого-либо ещё из похищенных девушек. На сердце сразу стало неспокойно — живы ли они? Или всё то плохое, чего она опасалась, на самом деле случилось? Стража, к счастью, в основном была сосредоточена у входа в большой зал, дальше же воинов оказалось немного, и все они стояли либо по углам комнаты, либо у окон, и лишь пара человек располагалась по обеим сторонам резного кресла. Но важны, конечно же, были не все они, а тот мужчина, что сидел в этом кресле.

Светло-русые волосы, округлая борода с густыми усами, голубые глаза — действительно, в ту ночь в переулке ей всё казалось темнее, но сейчас Нимуэ узнавала это лицо. Только одежда уже была не походная и не тёмная, а богаче и ярче, и фибулу на плаще украшали драгоценные камни. Хотя в целом до богатств тигерна Койля Кунеде явно было далеко.

Ярость колыхнулась в её крови, но Нимуэ усилием воли подавила её и склонилась в поклоне, да так и застыла, не поднимая головы. Перед входом в дом Бледдин пояснил Ротри, что это дар Кунеде, и никто из воинов не заставил Нимуэ отдать меч, так что теперь она держала его в руках и очень старалась не слишком сильно впиваться в пальцами в рукоять.

Владыка вотадинов поднялся с кресла и шагнул к ним, раскинув руки для объятий.

— Бледдин, друг мой! Я уж было думал, до тебя не дошла моя весточка! — сказал он, похлопывая вожака корновиев по плечам. Нимуэ узнала этот голос, и пусть в нём сейчас и не было насмешки, от его звучания хотелось выть, как раненый озлобленный зверь.

— Кунеда! — Бледдин ответил на приветствие сдержанным кивком. — Признаться, даже не думал, что придётся побывать в плену и пройти допрос перед стенами твоего форта, чтобы наконец оказаться у тебя в гостях.

— Ты был в плену? Проклятые бриганты! — воскликнул Кунеда, и Нимуэ пришлось опять напомнить себе держаться безобидно и расслабленно, чтобы не выдать себя и свои замыслы. — Мне очень жаль, дружище… Да, дела у нас действительно идут не гладко, но я не ожидал, что всё так обернётся…

Нимуэ опустила голову ещё ниже, так, чтобы видеть только сапоги мужчин перед собой. Он не ожидал такого. Чего же тогда он ожидал? Что гордое племя Бригид бросит в беде дочь своего правителя и позволит чужаку забавляться с ней, как пожелает?! Этот разговор становился слишком серьёзным испытанием для её выдержки.

— Что же произошло? — спросил Бледдин, и в своём сознании Нимуэ ухватилась за этот вопрос, как утопающий за соломинку. Но ответ превзошел её ожидания.

— Я сглупил, — просто сказал Кунеда. — С месяц назад была в самом разгаре наша с ребятами охота на гэлов. Поехали мы земли бригантов прочесать да шороху навести, попугать этих косноязыких гэлов, да попали на огонёк на праздник в честь сбора урожая в одном из поселений. Решили поозорничать, попугали местных да нескольких девок похватали. Думали, отпустить их на выезде из поселения, да я, признаться, такую красу себе нашёл, что дураком себя показал бы, если б с ней расстался. Парни на меня посмотрели и тоже решили своих девчонок не отпускать. Так что уезжали мы свободными парнями, а возвращались с невестами.

На Нимуэ словно кипятком плеснули — таким сильным горячим потоком вдруг ударилась кровь под кожу лица. Она прикусила губу и продолжила прожигать взглядом носок кожаных сапог Кунеды с резными узорами.

— И что же, девицы согласились покинуть отчий дом и поехали с вами по доброй воле?

— Ну… Одна заартачилась, стала вырываться, да и упала с коня. Ушибла себе бок и ногу, и только и скулить могла. — Кунеда усмехнулся, а Нимуэ почувствовала, как сердце раненой птицей заколотилось в горле — про которую он говорит, кто пострадал? Не Гвейла ли? — Остальные, видать, поробее были, как их похватали, покричали от испуга, потом затихли. А потом, как подружка чуть не расшиблась, снова зарыдали. Ну, а дальше… Дальше моя зазноба сказала им сидеть тихо и ничего не бояться. Я бы удивился такой смелости, да у нас с ней и так раньше возникла одна… проблемка, в которой она себя показала, так что я уже знал, что девка не просто красивая, но и толковая. Думали мы с ними всё обговорить, да побоялись погони — та, что артачилась, успела проболтаться, что как воины с собрания у тигерна вернутся, так за нами поедут. Так что мы поспешили к себе, добрались до Бремения — и тут-то и оказалось, что присмотрел я себе в жены не просто красивую поселяночку, а дочь самого тигерна бригантов.

У Кунеды, должно быть, пересохло в горле, потому что исподлобья Нимуэ увидела, как он подал знак одному из стоящих у входа в зал слуг, и тот вскоре поднес ему кубок с вином. Кунеда утолил жажду, бросил вопросительный взгляд сначала на Бледдина, потом на Ротри — те жестами отказались, и Кунеда продолжил:

— Я сначала подумал, болтает девчонка, уж слишком смекалистая, но нет — и украшения у нее дорогие были, и остальные все в голос подтвердили. Моё невероятно проблемное везение на том не кончилось — оказалось, что девица обещана тигерну корновиев из Теирнллвага. Знаешь, поди, Гуртеирна?

— Как же не знать, — удивленно отозвался Бледдин. — То сын моего дяди. После того, как римляне ушли, он взял под свое управление все разрозненные племена корновиев. Мы с ним никогда не ладили, уж очень он… спесив и надменен, один-в-один отец. Он всё пытался заставить меня и моих людей, что остались со мной после смерти отца и дяди, признать его как владыку, да я отказался. Сказал, лучше по всей стране скитаться, чем под ним ходить, да он всё не отступал. Вот мы лаялись с ним, лаялись, как пришёл от тебя зов, и я поехал в Бремений.

— Как затейливо переплетены судьбы, — заметил Кунеда, и Нимуэ не могла с ним не согласиться. Отец говорил ей, что пленники — не из дружественных владыке Койлю корновиев, но кто бы мог подумать, что что Бледдин — родич жениха Гвейлы, пусть он и не в милости у своего двоюродного брата? Что Гуртеирн — сын того самого дяди, что пытался снасильничать мать Бледдина и которого Бледдин, похоже, потом убил, повзрослев?

— И раз я вижу войско бригантов в нескольких милях от Бремения, то отдавать девушку отцу и жениху ты не собираешься? — вернул Кунеду из пространных раздумий о воле богов на землю Бледдин. Его разумность грела Нимуэ сердце, она уже была готова была простить его и за мягкосердечность, и за нерешительность, только бы он продолжал задавать такие справедливые вопросы.

Кунеда вздохнул. Сжал кулаки, разжал. Прошёлся по залу туда-сюда, остановился перед Бледдином и неожиданно горячо заговорил:

— Нет! Не могу, и не проси. Слишком хороша девица, никому её не отдам. Волосы золотые, глаза небесно-голубые — как будто сама богиня их племени на землю снизошла! Видел бы ты её!

Нимуэ приподняла голову, в надежде посмотрела на Бледдина. Она ждала, что тот скажет: «Так покажи?» — ну ведь любой мужчина бы захотел увидеть девицу, из-за которой такая суматоха, чтобы убедиться в её красоте, заверить друга, что тот поступает правильно!.. Но Бледдин поймал её взгляд, улыбнулся и почему-то покачал головой. Глаза его светились нежностью, и Нимуэ внезапно поняла значение этого жеста. Он хотел сказать ей, чтобы она не переживала, что она для него красивее всех остальных! О богиня! Да разве сейчас время и место для заверения в своих чувствах? Она чуть заметно повела подбордком в сторону Кунеды, вкладывая в это движение всю свою настойчивость и требовательность, намекая: «Спроси его, спроси!». Как она хотела увидеть Гвейлу сейчас — и чтобы убедиться, что она в порядке, и чтобы вонзить меч в грудь Кунеды у неё на глазах… Но, о горе, Бледдин был разумен, но недалёк, и принял её жест за нетерпение, за усталость стоять в ожидании, потому что он привлёк её к себе за руку. Обмирая от ужаса, Нимуэ снова уставилась в пол, а Бледдин обратился к Кунеде:

— Как ты мог заметить, я не один. И, как и ты не планировал возвращаться к себе домой с невестой, так и я не собирался приезжать к тебе с невестой, да еще и из неволи. Я не так красноречив, как ты, дружище, но скажу лишь, что только благодаря Нимле я и мои люди… — тут он запнулся, его голос ощутимо погрустнел: — …смогли спастись из плена.

Невозмутимо слушающий Кунеда не проронил ни слова, а Бледдин — судя по тому, как его голос снова изменился — улыбнулся, мягко выдвигая Нимуэ перед собой:

— Нимла — твоя верная подданная из Хабитанкума, она опоила вином с сонным зельем стражу в форте и помогла нам бежать. Я ручаюсь за неё и прошу выслушать её мольбу и принять её дар.

— Нимла, значит? — раздался над её головой голос Кунеды — ровный, спокойный, бесстрастный. — Еще не слышал, чтобы Бледдин так лестно отзывался о ком-либо, тем более о девушке. Что ж, говори.

С замирающим сердцем Нимуэ подняла голову. Встретилась взглядом со стоящим перед ней Кунедой — тот смотрел на неё с вежливым интересом, как смотрит выросший из игрушек старший брат на деревянную лошадку, что протягивает ему, захлёбываясь слюнями от счастья, младенец. За те несколько ударов сердца, что они смотрели в глаза друг другу, взгляд Кунеды не изменился, и Нимуэ поняла: он её не узнал — и даже не заподозрил, что она не вотадинка. И чуть опустила глаза — тем более не следовало прекращать притворство.

— О, владыка, — нарочито дрожащим голосом произнесла она, склоняясь в полупоклоне. — Радостно видеть тебя в добром здравии! И как жаль, что я не могу послать весть об этом в захваченный бригантами Хабитанкум! Это взбодрило бы моих соседей и нашего славного старосту! В Хабитанкуме продолжают верить, что бриганты в страхе побегут с твоих земель, и надеяться, что ты придешь спасти нас от захватчиков!

Кунеда равнодушно кивнул. Мыслями он как будто был не здесь, но Нимуэ подумала, что так даже лучше — тем внезапнее будет удар и он точно не сможет его отразить. Бледдин предложил ей поведать владыке о том, как они спаслись, и Нимуэ послушно начала рассказывать, кланяясь и то и дело сбиваясь от якобы восторга. Она поведала о смерти своего якобы брата, живописала, как горестно стало жить в форте после прихода бригантов и как гадко ведут себя захватчики, стараясь больше напирать на чувства, чем на подробности жизни после взятия форта — потому что Ротри в противовес Кунеде слушал её уж очень внимательно и явно был рад и крупице сведений о противнике. Кунеда же с одинаково пустым взглядом кивал и на ее горестные вздохи о брате, и на её план побега. Лишь когда она заговорила о мече из звёздного железа, предназначенном сыну тигерна бригантов, и стала торопливо освобождать клинок из мешковины, нарочито путаясь в завязках, Кунеда отмер, в глазах его появился заинтересованный блеск.

Нимуэ же продолжила говорить, подбавляя в голос торжественности и раболепия и распутывая шнурок:

— У сына Койля Старого были красивые ножны, их привезли по приказу его отца с большой земли. Я слышала, как сын тигерна хвалился перед простыми воинами, что ножны украшает диковинный камень из глубин теплого моря у берегов самого Рима…

Она наконец сняла с меча мешковину, позволила ей упасть к своим ногам и трепетно погладила ножны, мысленно зачерпывая из них силы. Осторожно потянула меч из ножен — Ротри напрягся, шагнул к ним, насторожились и воины в зале, но Кунеда, глядя на меч, остановил всех поднятием руки. Продолжая тянуть лезвие за рукоять, Нимуэ, склонилась над мечом, понизив голос до того, каким старухи в её поселениях рассказывали детям сказки и страшные истории.

— Этот меч, — говорила она, — кузнец из бригантов ковал десять дней и ночей, не покидая кузни. А когда он закончил, то тут же слёг, и даже лекарь ему не смог помочь…

Клинок обнажился полностью, Нимуэ сунула ножны в руки оторопевшему Бледдину, а сама стала по чуть-чуть поворачивать меч в своих руках, давая граням притягательно поблескивать.

— Говорят, меч выпил из него всю жизненную силу и молодость, — продолжала нашептывать она, а Кунеда склонялся вместе с ней над мечом, вслушиваясь в её шепот. — А тот кузнец был здоровый детина, ходили слухи, что в его жилах течёт кровь древних великанов-севри…

Она взялась обеими руками за рукоять, развернула меч так, чтобы он смотрел острием вверх — Кунеда, как она и ожидала, отстранился совсем чуть-чуть, чтобы она могла произвести в воздухе этот перехват, но не отступил и на шаг, жадно скользя взглядом по лезвию. Набрала полную грудь воздуха и закричала:

— А в твоих жилах, Кунеда, течёт кровь труса! — и направила в грудь стоящего перед ней вотадина лезвие, и толкнула всё своё тело вперёд…

Меч встретился с грудью Кунеды — она видела, — но лишь на мгновение: не потерявший бдительности проклятый Ротри оттолкнул тигерна из-под удара, и лезвие лишь оцарапало одежду, не пробило её. А Бледдин в тот же миг ударил ее по кистям, выбивая меч на пол, и схватил за плечи, оттаскивая в сторону. Сразу стало шумно — стражники со всех углов комнаты бросились к ним, откуда-то раздался звук чего-то разбившегося, но чего, Нимуэ не увидела, потому что Бледдин заслонил её ото всех.

— Нимла, Нимла, что ты творишь? — в ужасе воскликнул он, оглядываясь на неё через плечо.

Нимуэ вскинула на него горящий ненавистью взгляд.

— Меня зовут Нимуэ, и я не их Хабитанкума! — выплюнула она ему в лицо и дёрнулась было к Кунеде, но Бледдин снова схватил её и до боли сжал её плечи своими пальцами. — Я бригантка, я дочь главы войска Гвиллима, и я была с Гвейлой в ту ночь, когда ты похитил её! — Последние слова она, вырываясь изо всех сил из хватки Бледдина, крикнула уже Кунеде, а затем начала осыпать его проклятиями. — Ты трус, негодяй, насильник!..

Ротри, удостоверившись, что тигерн не пострадал, отпустил плечо Кунеды. Потом перевел дыхание, запустил руку в волосы, убирая упавшую на взмокший лоб прядь, махнул рукой, отослав несколько человек куда-то из комнаты. А затем в два шага оказался рядом с ней и Бледдином, впился пылающими от гнева глазами в лицо корновия.

— Как ты это объяснишь? Это что, заговор? Ты решил убить родича руками девчонки? — Последнее слово он выделил ядовитой жёлчью.

— Ротри, я не знал… Она не могла… Я не… — Хоть голос Бледдина дрожал и сбивался, держал он Нимуэ всё равно крепко, и она всё никак не могла высвободиться, хоть и продолжала брыкаться.

Ротри отмахнулся от блеящего Бледдина и схватил Нимуэ за горло, задрал ее голову, заставил смотреть себе в глаза.

— Дочь главы войска, значит? — Нимуэ оскалилась, и Ротри хлестнул её по щеке. Удар у него был слабее отцовского. — Это он послал тебя?

— Нет! — воскликнула Нимуэ, но Ротри её не слушал, продолжил гнуть своё:

— Наслышан о Гвиллиме из бригантов, но вот уж не думал, что он будет решать конфликт руками девчонки!

— Нет! — громче воскликнула Нимуэ, дёрнувшись из рук Бледдина, и почувствовала, как ногти вотадина впиваются в её кожу. — Я хотела отомстить за Гвейлу! Я была с ней тогда, когда её похищали! Не смогла защитить — так приехала сюда с войском, чтобы убить её жениха! — Как Ротри унизил её чуть раньше, так и она вернула насмешку над его владыкой ему прямо в лицо. — Да как только он смеет так зваться? Он не посылал сватов к владыке Койлю, не слал выкуп, а украл, украл невесту, как завистливый деревенский мужик ворует дорогую корову у соседа!

Пока она говорила, Ротри отвесил ей ещё одну пощечину, на сей раз сильнее, так что Нимуэ до крови прикусила губу. Но всё равно продолжила сыпать проклятия и угрозы сквозь кровь и боль, а Ротри бил и бил её по лицу, а потом пнул под рёбра и, когда она упала, схватил за волосы и поднял, не давая сжаться от боли в комок. Лицо его было перекошено от гнева, но Нимуэ смотрела вотадину за плечо, на бледного и ошарашенного Кунеду, держащегося за грудь, и жалела, что не может убивать взглядом.

Она смотрела на Кунеду, а тот смотрел на неё. Взгляд у него был затуманен, но потом как будто прояснился, и тигерн вотадинов зашевелил губами сначала беззвучно, а потом прокашлялся и заговорил:

— Это ты, это и вправду ты! Теперь я тебя вспомнил! Проклятье!..

Нимуэ торжествующе улыбнулась окровавленными губами, но Ротри больнее дёрнул её за волосы.

— Дай мне меч, Бледдин, — сказал он корновию.

Тот посерел.

— Но я…

— Меч!

Бледдин послушался и присел, чуть не выронил меч, поднимая с пола, но всё же удержал его и подал Ротри, виновато косясь на Нимуэ. Она видела, что губы и руки у него дрожат. Ротри вцепился одной рукой в волосы Нимуэ, удерживая её силой на расстоянии от себя, второй принял меч и протянул её Кунеде.

— Убей её. Верни ей то, что хотела сделать с тобой она.

Кунеда замер. Помедлил несколько мгновений, потом протянул руку к мечу. Опустил. Снова протянул и на сей раз взял меч. Шагнул к ним.

— Погодите! — Одновременно с Кунедой сделал шаг и Бледдин, встал между Нимуэ и Кунедой. Ротри заскрежетал зубами, но Бледдин упрямо заговорил: — Если она дочь главы войска и приехала вместе с ним, то он будет её искать. В Хабитанкуме видели, что она уезжала со мной. И люди в лагере укажут, что мы въехали в Бремений. Он будет искать её, он придёт за ней!

— И что с того? — вспылил Ротри.

Бледдин продолжил говорить, глядя только на Кунеду:

— Она ценная заложница. Вы можете обменять её на обещание уйти с ваших земель.

Кунеда нахмурился. Сжал в пальцах рукоять меча.

— Или мы можем убить её у отца на глазах, — вдруг сказал Ротри и тоже бросил взгляд на Кунеду. — Когда он заявится к нашим воротам.

Тигерн вотадинов перевёл взгляд на главу своего войска. И улыбнулся. Нимуэ рванулась на него с криком, но Ротри освободившейся от меча рукой снова ударил её под рёбра, и она скривилась, сжалась от боли. Ротри ударил её ещё раз по лицу, а затем швырнул в руки одному из стражников. Нимуэ влетела тому прямо в твердое плечо, но не успела вгрызться, как её дёрнули в сторону так резко, что потемнело перед глазами. Мгновение — и руки её уже были крепко скручены за спиной.

— В клетку её, что на заднем дворе, — скомандовал Ротри. — Пусть сидит под замком и ждёт своего участи. Видал я диких зверей подобрее.

Стражник толчками погнал Нимуэ из комнаты, и больше она ничего не увидела. Лишь услышала в спину причитания Бледдина, тщетно пытавшегося указать родичу и приятелю на то, что так те только призовут на свои головы больше беды и гнева со стороны бригантов. В голове шумела кровь, щеки и рёбра саднили, но больше боли было не от них, а от осознания того, что она провалилась. Не смогла сделать то, чего так хотела. Не спасла Гвейлу, не отомстила за неё. Даже не увидела её. Нимуэ упала на колени, задёргала заломленными за спину руками, пытаясь освободиться. Закричала громко, яростно, точно как сказал Ротри — как загнанный на охоте дикий зверь: проклятье, она совсем ничего не изменила и не в силах изменить!..

Глава 13.1. Cyfiawnder

13. Cyfiawnder

[справедливость]

Нимуэ пришлось долго убеждать Бледдина, что стражи поблизости нет, что она усыпила их и ещё несколько отрядов в форте, прежде чем он наконец услышал её и взялся за верёвку. Когда его голова показалась из ямы, он на несколько мгновений застыл, напряжённо оглядывая пустое пространство за спиной Нимуэ, будто всё ещё не верил, что она сказала правду. Нимуэ почувствовала укол досады — неужели она мало сделала, чтобы завоевать его доверие? Но она отмахнулась от этой мысли и протянула Бледдину руку. Выбравшись из заточения, первым делом корновий схватил её за плечи и хорошенько встряхнул.

— Нимла, что ты натворила?! Неужели ты не понимаешь, как это опасно?

— Прекрасно понимаю, — отрезала Нимуэ. — Но я готова рискнуть… ради тебя.

— Ради… меня?

Бледдин выглядел растерянным и смущённым, и Нимуэ пошла в наступление.

— Ради тебя, ради нас и нашей свободы! — горячо заговорила она, сжимая его ладонь в своей. — Или ты хочешь гнить в этой яме до скончания века?

— Я не хочу этого, — тут же ответила она на свой же вопрос. — И прислуживать бригантам больше не хочу! Давай поспешим и спасём твоих людей! И сбежим отсюда все вместе!

Теперь Бледдин казался задумчивым. Он всё ещё сомневался, и Нимуэ торопливо повторила ему всё, что сделала, только чуть подробнее — что украла у лекаря сонное зелье, что добавила его в вино, которое ей приказали подать захватчикам в доме старосты, а потом решила повторить то же самое со стражей и конюхами. Отвела Бледдина в лагерь и показала безоружных спящих воинов. Только при виде их морщины на лбу корновия разгладились, и он заключил Нимуэ в объятия.

— Говоришь, так ещё на одних воротах и в конюшнях? — быстро спросил он и засмеялся. — Невероятно! Нимла, ты просто невероятна! Уж не колдунья ли ты, милая?

— Мне просто повезло, — возразила Нимуэ. — И лучше не испытывать мою удачу дальше, а поспешить. — Она взглянула на небо. — До рассвета остается не так много времени.

— Да, конечно, ты права.

Бледдин пылко сжал её руку и тут же отпустил, бросился обратно к яме будить своих людей и сбрасывать им верёвки. Вскоре наверху стояли, недоуменно оглядываясь, остальные корновии. Те, что были покрупнее и поздоровее, помогали поднимать из ямы захворавших и раненых товарищей. Нимуэ смотрела на них с беспокойством — очень не хотелось, чтобы чья-то медлительность испортила побег, — но старалась улыбаться как можно более ободряюще. Хотя её, на самом деле, никто не замечал — все взгляды были устремлены на Бледдина. Да, он громко сказал, что она сделала для них, ей покивали, похлопали, несколько человек благодарно сжали её руку в своих лапищах — но потом она словно сразу же превратилась в невидимку, а все теперь чуть ли не в рот заглядывали Бледдину, ожидая, что он скажет.

Когда последний корновий выбрался из ямы, Нимуэ сунула Бледдину под руку мешочек с собранными ей припасами.

— Вот, — шепнула она. — Вам надо восстановить силы. Бочку с водой я видела в лагере, там можно напиться и умыться.

Бледдин рассказал про сонное зелье — корновии заулыбались, расслабили плечи, стали осматриваться с меньшей тревогой. Отдал команду — и бывшие пленники медленно потянулись к лагерю, потирая блестящие от кожного жира грязные лбы и почёсывая спутанные космы. К стражникам Бледдин запретил приближаться, так что вся компания остановилась у бочки с водой и кружком расселась вокруг, дожидаясь своей очереди освежиться. Приободрившиеся корновии, жуя сухари, полоски вяленого мяса и орехи, разглядывали лагерь, кучу оружия и спящих воинов с нехорошим блеском в глазах.

— Может, повяжем их? Заткнем рты да скинем в яму, пусть на себе узнают, какого это — сидеть там? — наконец нарушил тишину один из пленников.

— Не-е-е. Лучше их того… — предложил другой, проводя ребром ладони по горлу. — Такая возможность! Они же даже пикнуть не успеют.

Нимуэ ожидала подобной мстительности, но всё равно внутри задохнулась от ужаса. Да, она обманула соплеменников, спасла соратников ненавистного Кунеды — но смерти никому в форте не желала.

— Нельзя! — воскликнула она, вцепившись Бледдину в плечо.

Тот посмотрел на неё растерянно, потом перевёл взгляд на товарищей. Открыл рот, словно собирался что-то сказать, но тут же закрыл. Как будто бы он сам тоже не хотел кровопролития, но боялся отказать своим людям. «Да что он за главарь такой?» — возмутилась про себя Нимуэ и тут же досадливо прикусила губу. Она ведь действительно не знала, каким вожаком был Бледдин, — знала только, что он главный среди пленников, — и как-то легко и поспешно решила, что он такой же, как отец: жесткий, твёрдый, решительный, разве что добрее и веселее. Похоже, дела обстояли совсем иначе, и она оказалась к этому готова. Пришлось соображать быстро.

— Собаки! — пояснила она, кивая на дома за своей спиной. — На обычный лай, когда мы будем проходить мимо, никто не обратит внимание — мало ли кто вышел на улицу справить нужду или бежит из постели соседки под бок жене. Но если пролить кровь, они почуют и обезумеют, поднимут такой шум, что незамеченными нам форт не покинуть!

Бледдин помедлил, потом кивнул, соглашаясь. Повернулся к своим и слово в слово пересказал им то, что только что услышал от нее. Нимуэ тихонько выдохнула в сторону. Может, и неплохо, что Бледдин такой — он, по крайней мере, её слушает. Но всё равно смотреть на него так же, как и раньше, она уже не могла. Чувствовала, что разочарование пробьется во взгляд.

— Что будем делать дальше? — спросил кто-то, разминая затекшую шею.

Бледдин скосил глаза на Нимуэ.

— Я знаю, где держат ваших лошадей, — шёпотом ответила она. — Конюхи тоже спят. Нам нужно забрать лошадей из одной конюшни, а потом следом за нами выпустить остальных, чтобы не на чем было отправиться в погоню.

— Достойный план! — удивлённо присвистнул Бледдин. — Ты невероятно умная женщина, Нимла. Не знай я твою историю, решил бы, что ты дочка местного воеводы — до того ладно у тебя варит котелок.

— Женщин недооценивают, — парировала она. — А мы умеем слушать и всё запоминаем. Я прислуживала захватчикам и много наблюдала за ними, слушала, как они строят планы атак за стенами, вот и научилась думать, как они.

Бледдин, дивясь её словам, покачал головой, в глазах его читались восхищение и гордость. Потом развернулся к корновиям, бодро расставил их парами, велел двигаться тихо и осторожно. Кинжалы корновии всё же прихватили с собой, здоровяки взяли по топору — на случай, если всё же придётся прорываться с боем. Оставаться свободным, но безоружным в стане врага никому не хотелось. Нимуэ это не радовало, но она понимала, что едва ли сможет с этим что-то поделать.

Они осторожно двинулись по улицам, Нимуэ вела их, стоя в паре с Бледдином. Собаки побрехивали на них из-за плетней, скалились, клацали зубами, но вой не поднимали, и хорошо. Может, сказывалось то, что людей всё-таки было немало, и псы понимали, что легко получат отпор, если решат броситься на кого. Да и причины-то бросаться не было — никто в дома не лез. Всё-таки собаки умные животные и понимают, что если угрозы хозяевам нет, то и высовываться особо рьяно не имеет смысла. Нимуэ невольно подумала об Ати и Нив — как они там, на Острове? Покорно ли несут стражу? Скучают ли по ней? Часто ли навещает ли их Айдан, даёт ли лакомые кусочки? Сердце заныло, перед глазами встал её дом, играющиеся друг с другом псы, пасущиеся на опушке овцы, куры, с деловитым квохтаньем разгуливающие между грядок… Но Нимуэ отогнала от себя эти воспоминания. Нужно было сосредоточиться. Об Острове она будет думать потом, когда вернётся. Если вернётся.

Пока всё шло спокойно, и это не могло не радовать. Но Нимуэ всё равно чувствовала себя, как на иголках. Поэтому когда дверь одного из домов распахнулась, и из неё, потягиваясь, вышел мужик, первой её мыслью было торжествующее «Ага, я знала, что что-то пойдёт не так!», а второй — страдальческое «Боги, за что?». Мужик закончил разминаться, повернулся в их сторону, вытягивая завязки из штанов, да так и замер, уставившись на толпу перед собой. В свете луны Нимуэ с ужасом разглядела, что это тот самый мужик, с которым она уже сталкивалась сегодня по дороге в лагерь. Да что ж ему не спится-то?! Она боялась, что они кого-то встретят, но на самом деле не была готова к столкновению, поэтому застыла на месте, такая же удивлённая, как проклятущий вотадин.

— А чего это вы?.. — медленно и озадаченно начал мужик, но Бледдин по-кошачьи мягким быстрым движением сократил расстояние между ними, заскочил мужику за спину и ударил в основание черепа рукоятью топора. Вотадин закатил глаза и повалился на землю, но Бледдин ловко подхватил его и оттащил обратно в дом. Всё это заняло не больше нескольких мгновений — и вот Бледдин уже стоял рядом с ней.

— Испугалась? — заботливо спросил он, пока остальные восхищённо похлопывали его по плечам и спине. — Не беспокойся. Я не дам тому, что ты сделала, пропасть даром.

Нимуэ с облегчением выдохнула, ужас уступил место благодарности. Бледдин ободряюще улыбнулся и повёл подбородком вперёд, вопросительно выгнув бровь. Нимуэ кивнула — теперь ей ещё сильнее хотелось побыстрее со всем покончить, мало ли, кого ещё нелёгкая вынесет на улицы.

Они дошли до первой конюшни в форте. Двое стражников храпели, зарывшись в солому. Бледдин велел заткнуть им рты, связать прихваченными из лагеря у ямы верёвками и спрятать внутри конюшни. Потревоженные присутствием незнакомцев кони сонно всхрапнули, заржали, но корновиям удалось их успокоить. Бледдин оставил пару человек на страже и велел ждать, когда он подаст знак, что коней можно выпускать, а сам с остальными решил двигаться дальше. Нимуэ тревожило, что они оставляют двух бывших пленников с бывшими захватчиками, но Бледдин взял со своих людей слово, что они не будут рваться мстить, иначе загубят весь побег. Нимуэ не доверял их слову, но вынужденно смирилась. Они продолжили путь.

Перед домом старосты Нимуэ попросила Бледдина остановиться.

— Мне нужно кое-что забрать, — сказала она.

Со спины донеслись недовольные вздохи и бормотания: «Бабы! Никуда без лишнего скарба!», «Может, ну её?». Но Нимуэ лишь на мгновение присела в пыль перед порогом и поднялась уже со свёртком, укутанным в мешковину, в руках.

— Что это? — озадаченно спросил Бледдин. Форма у свёртка была уж точно не подходящая для женских вещей.

— Меч, — твёрдо ответила Нимуэ.

— Ме-е-е-еч? — насмешливо повторил за ней кто-то из корновиев. — И где ж ты его, милая, раздобыла?

— Это меч одного из сыновей тигерна бригантов.

По толпе бывших пленников прокатились возгласы удивления. Бледдин помрачнел лицом, посмотрел на дверь за её спиной.

— Значит, здесь живет староста форта?

Нимуэ осторожно кивнула, не понимая, к чему он клонит.

— Гвиллим… главный среди захватчиков в доме?

У Нимуэ всё похолодело в груди. Ей вспомнилось, как легко Бледдин сказал, что дядя, надругавшийся над его матерью, умер. Может быть, он и не был самостоятелен в кругу соратников, но явно не прощал тех, кто причинил ему вред.

— Нет, — уверенно соврала она. — На границе с сегольвами что-то случилось, и он с утра уехал туда вместе с сыновьями своего тигерна.

— Откуда ж тогда у тебя меч одного из них? — недоуменно поинтересовался кто-то из корновиев. Но Нимуэ ответила, глядя в лицу одному Бледдину:

— Его меч сломался, и кузнец ковал ему новый. Только закончил и принёс в дом старосте. Я и взяла его.

— А что он тогда делал под порогом? — спросил Бледдин.

— Спрятала, — ответила Нимуэ, чувствуя, как снова начинает раздражаться, на сей раз из-за учинённого ей допроса. — Чтобы лишний раз не заходить в дом и не скрипеть дверью.

Бледдин окинул её взглядом с ног до головы.

— И это всё, что ты хочешь взять с собой? Никаких вещей?

Нимуэ вздёрнула подбородок.

— Мне ничего не нужно, кроме этого меча, — сказала она. — С ним я начну новую жизнь.

— Какую же? — Бледдин задумчиво наклонил голову набок, продолжая разглядывать её, и стал похож на сову, всматривающуюся в мышь перед собой.

Нимуэ наконец шагнула к нему от порога и, закусив губу, взяла за руку.

— Что ты будешь делать, когда мы выберемся из форта? Куда поедешь?

Бледдин перевёл взгляд с её лица на своих людей, потом снова посмотрел на неё.

— Я поеду в Бремений к Кунеде. Я должен услышать от него, почему здесь бриганты. Уверен, всё не так, как говорят захватчики. И если ему нужна будет моя рука в бою с ними, он её получит. Но мои люди, — тут он повернулся к другим корновиям, — уже достаточно настрадались на землях вотадинов и вольны вернуться домой, если хотят.

Нимуэ удержала рвущуюся на губы торжествующую ухмылку. Это были именно те слова, что она хотела от него услышать. Может, она и ошиблась в одном, но не в самом важном.

— А я? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Я считаюсь твоим человеком? Я тоже вольна делать то, что хочу?

Глаза Бледдина удивлённо распахнулись. Он помедлил.

— И чего же ты хочешь, Нимла?

Ответ был при ней уже давно, но Бледдин этого, конечно же, не знал.

— Я хочу справедливости, — ответила Нимуэ, сжимая завёрнутый в мешковину меч. — Я тоже хочу поехать в Бремений, чтобы просить владыку изгнать бригантов с наших земель! Этот меч — всё, что я могу предложить в дар, больше у меня нет ничего ценного. Так пусть же оружие бригантов обернется против них самих!

Корновии разразились было ободряющими покриками, но Бледдин шикнул на них, и те стали выражать своё одобрение значительно тише. Сам Бледдин же смотрел на Нимуэ с нескрываемым восхищением.

— Как я рад, что встретил тебя! — нежно сказал он. — Уверен, Кунеда исполнит твою волю! И твой дар придётся ему по душе.

Он потянул её за собой к воротам — видать, припомнил дорогу по тому дню, когда их вели в форт, — и Нимуэ позволила ему вести, украдкой переводя дух. Сердце в груди колотилось как бешеное, щёки погорячели, во рту пересохло. Она с ужасом думала о том, что только что говорила — твёрдо, убежденно, страстно. Неужели все женщины так могут — врать, притворяться, очаровывать сердца и умы? Страшные создания. Кажется, впервые за всю свою жизнь она в полной мере чувствовала себя одной из них.

От ворот она указала на ведущую в поселение дорогу, привела их по ней к конюшне. Засов она уже убирала, когда относила вино Грифуду, и, возвращаясь, не стала ставить его на место — решила, что опьяневший конюх не обратит внимания, закрыла она за собой двери или нет. Судя по тому, что засов так и стоял приставленным к стене, она угадала верно. Бледдин подал своим знак, и несколько человек следом за ним самим и Нимуэ протиснулись в пристройку. Потревоженным чужим присутсвием животные было встревоженно забились в стойлах, но оставленные здесь кони корновиев, видимо, почувствовали хозяев и ржанием дали собратьям знак успокоиться. Пленники разошлись по конюшне, выискивая в лучах пробивающегося сквозь щели в крыше лунного света каждый свою лошадь. Бледдин позвал её за собой, но привыкшая к устройству конюшни Нимуэ, покачав головой, пошла в конец постройки, где был привязан присмотренный её ранее жеребец.

Она ласково погладила коня по морде, причесала пальцами гриву, предложила из похудевшего мешочка с припасами мелкое, но сладкое яблочко. Пока конь хрустел угощением, Нимуэ прижалась лбом к его шее, шепча ласковые просьбы слушаться её.

— А? Ч-что? С-слышь, ты кто такой? — вдруг нарушил тишину громкий развязный голос.

Развернувшаяся на звук Нимуэ увидела, как перед одним из корновиев, покачиваясь, восстает из соломы долговязая фигура. Грифуд! Видать, конюх задремал в одном из стойл, зарывшись в кучу сена, а кто-то из пленников на него наступил и тем самым разбудил.

Испуганный корновий среагировал быстрее стоявшего поодаль ловкача Бледдина — и совсем не так, как вожак. В полосе лунного света блеснул занесённый кинжал.

— Нет! — вскрикнула Нимуэ и бросилась к конюху.

Но она была слишком далеко, и непоправимое случилось — рука с кинжалом упала и снова поднялась, раздался хрип, стон, и всё стихло. Когда Нимуэ была на месте, Грифуд уже осел обратно в кучу соломы. Из перерезанного горла текла кровь, осоловелые глаза смотрели удивлённо.

— Что ты натворил? — накинулась она на оторопевшего корновия, всё ещё державшего кинжал. — Он не опасен, это же просто мальчишка!

— Я… я… я не знал, — заикаясь, отвечал нечаянный убийца. — Не знал, что тут кто-то есть!

— Нимла! — Оказавшийся рядом, когда уже было не нужно, Бледдин перехватил её кулак, которым она била застывшего перед ней корновия в грудь. — Мне жаль, что так получилось. Но парню уже не помочь. А мы ещё можем бежать.

Её рука повисла плетью, и Бледдин её отпустил. Подтолкнул её обратно в сторону жеребца, а сам скомандовал своим людям:

— Седлайте коней, быстро! Вдруг кто слышал крики?

Нимуэ шагала по конюшне на едва гнущихся ногах и чувствовала себя неожиданно провалившейся под лёд. Начавшуюся вокруг суматоху она слышала словно сквозь шум воды в ушах. Она думала, боялась, знала, что не всё пройдёт так гладко, как она планировала. Что могут быть жертвы. Но она никогда не видела у этих жертв в своем воображении знакомых лиц. Бедняга Грифуд. Он не заслуживал такого дурацкого конца. Он всего лишь любил ухаживать за лошадьми — это не то, за что стоит расплачиваться жизнью. Что дальше? Кто дальше? Ей казалось, что она уберегла отца и остальных, усыпив их, но уберегла ли на самом деле? Не сделала ли она только хуже, вытащив пленных из ямы?

Пробегавший мимо за уздой корновий толкнул её в бок, и Нимуэ вынырнула из своих невесёлых размышлений. Бледдин звал её, его люди уже начали выезжать из конюшни верхом — и как бы потеряна она сейчас ни была, ей стоило последовать за ними. Потому что если она помедлит, её бросят здесь, несмотря на всё восхищение её речами. Потому что она станет обузой, преградой на пути к свободе. А если она останется здесь, и её обнаружат в пустой конюшней с убитым Грифудом… Нимуэ представила взгляд отца и решительно ударила себя ладонями по щекам, чтобы окончательно прийти в чувства. Метнулась к стене, сдёрнула с гвоздя седло и хлопнула его на жеребца. Подтянулась в стременах, перекинула ногу через спину коня и выпрямилась в седле.

— Вперёд, мальчик! — бросив последний взгляд вперёд, на лежащего всё так же где-то в тёмном стойле Грифуда, шепнула она коню и тронула поводья.

Снаружи лаяли собаки, то тут, то там в домах загорались огни. Поселение просыпалось, хотя петухи ещё не кричали — Нимуэ надеялась, что в своём беспамятстве их всё же не пропустила. Что же тогда произошло? Она огляделась, но вокруг конюшни ничего необычного не увидела. Неужели всех разбудил умирающий Грифуд? От конюшни до ближайшего дома было около полумили... Бледдин, выехавший из конюшни следом за ней, из своего седла схватил поводья её коня и потянул за собой к воротам.

— Давай-ка поспешим, — напряженно произнёс он.

Нимуэ выдернула у него из рук поводья и подстегнула жеребца, вырываясь вперёд. Вожак корновиев, отметив, что она совсем пришла в себя, с облегчением улыбнулся и пришпорил коня.

На выезде из поселения она увидела несколько тел. Стражники! Кто-то лежал бездыханный с перерезанным горлом, кто-то ещё дышал, с хрипом завалившись на бок. Нимуэ увидела тех двух воинов, что принимали у неё кувшин с вином — у одного была в крови вся грудь, у другого смята половина лица — должно быть, копытом коня.

Нимуэ догнала ехавшего впереди Бледдина.

— Что произошло?

Он бросил на неё взгляд исподлобья.

— Потом. Надо выбираться из форта.

— Но…

— Нимла! — Кажется, он впервые повысил на неё голос, и это ударило её, словно пощёчина. — Живее, если не хочешь остаться здесь.

Она сжала зубы и снова дёрнула поводья. «Вот тебе и урок — что бывает, когда теряешь контроль. Сначала над собой, потом над всем происходящим», — с укором подумала она.

Ворота на римскую дорогу были распахнуты, у них шли битвы — если, конечно, можно было так назвать неравные стычки: корновии были верхом и превосходили пеших стражников числом. Видимо, не всех взяло зелье, нашлись устойчивые или, может, непьющие, отметила про себя Нимуэ. И если неравные сражения вызвали у неё всплеск недовольства и досады, то то, что она увидела, отведя от ворот взгляд, ужаснуло её не на шутку. Форт горел — то тут, то там пылали соломенные крыши домов. Их обитатели высыпали наружу с пожитками, что успели вынести из огня, кто-то, ничего не взяв спросонья, теперь либо рвался обратно, либо выл от горя. Проклятье! Кто был так глуп, чтобы поджечь форт? Признаться, она и сама когда-то размышляла о поджоге как об отвлекающем манёвре, но потом, хорошенько подумав, отказалась от этой идеи. Кто-то, похоже, не подумал вовсе.

— Как давно горит? — спросила она, снова догнав Блдедина. Ух, хотела бы она высказать ему в лицо всё насчёт того, как удачно он принимает решения, но решила не терять время.

— Да только занялось… — ответил тот, неуверенно заглядывая ей в глаза. — Прости, ты, должно быть, не хотела бы видеть, как горит твой дом…

— Моего дома здесь нет, — оборвала его она и тут же поправилась: — Больше нет. Вели всем отступать. — Она кивнула в сторону ворот.

— Но почему? Дай ребятам отвести душу…

Нимуэ сжала кулаки, впиваясь ногтями в мякоть ладоней.

— Перед Бременийом их второй лагерь, там ещё больше людей! По-твоему, они не заметят, что форт горит, и не заподозрят неладное? Они, наверное, уже в пути! И всю эту толпу мы встретим ровно на пути в Бремений! Думаешь, сможем через неё прорваться?

Корновий побледнел. Нимуэ одарила его презрительным взглядом и дёрнула поводья, уводя коня в сторону ворот. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из подоспевающих на подмогу стражников с других ворот увидел её здесь. Стоило признать, она сделала всё, что могла. «И даже превзошла сама себя!» — ехидно подсказывал какой-то голосок в голове, а память услужливо подсовывала картины горящего форта, от которых Нимуэ спешила отвернуться, вычленяла из шума плач, стоны, проклятия, лай, рёв скота, все те звуки, что её слух старательно пытался списать на ветер. Что это в ней говорит, совесть? Нимуэ поджала губы. Погладила скрытый в мешковине меч — в конюшне она привязала его к верёвке, а саму верёвку опоясала вокруг талии. Сейчас не время сожалеть. Пора пробиваться дальше.

На римскую дорогу она выехала первой. И тут же направила жеребца вперёд по ней в Бремений. Приказала себе не оглядываться, никого не ждать. Да, в одиночку достичь убежища Кунеды будет сложно. Но она решила больше ни на кого не полагаться. Славный урок она получила, не то слово! Понадеялась разок на других — и хватит. Теперь оставалось надеяться только на себя и на милость богов. Нимуэ пришпорила коня и погнала его к виднеющимся вдали каменным стенам. Она попыталась сосредоточиться только на их виде перед собой и ни о чём не думать, ничего не слышать, но тот противный ехидный голосок продолжал зудеть, словно комар под ухом. Если бы она могла, то с удовольствием зажала бы себе уши, хотя и знала, что против идущего изнутри голоса такое не поможет. Но, наверное, ей хотелось просто ухватиться даже за иллюзию, что так станет лучше.

Ветер свистел в ушах, пахло пылью, лиственным тленом и холодом. «Самое то в утро, когда либо подаришь кому-то смерть, либо сам её встретишь», — отстранённо подумала она. Впереди показался лагерь — она свернула от него в сторону, решив обогнуть по широкой дуге. Может, так дорога займёт больше времени, но зато, если из лагеря кто-то бросится ей наперерез, она сможет попытаться уйти в лес и достичь стен Бремения , вдоволь попетляв по лесным тропинкам. Преследовать её по пересечённой местности будет сложнее. Нимуэ уже порадовалась было, что разум её вернул чёткость мысли и нацеленность на результат, несмотря на насмешки внутреннего голоса, как её нагнал Бледдин.

— Ну ты даешь, Нимла! Не ожидал от тебя такой прыти! — то ли нарочито, то ли искренне беспечно воскликнул он. Но потом заметил, как она помрачнела — скрывать настоящее настроение у Нимуэ больше не было ни сил, ни желания, — и его улыбка слегка подувяла. — Ты сердишься на меня?

Нимуэ решила молчать.

— Мне жаль, что всё так обернулось. — Бледдин потянулся к ней, но Нимуэ отшатнулась в седле, продолжая глядеть прямо перед собой и ехать с прямой спиной. — После того, как Рорк убил мальчишку-конюха, я отправил людей в конюшню в форте, но им не посчастливилось нарваться на двух стражников. То ли они услышали крики, то ли просто не вовремя проснулись, но, увидев чужаков, попытались поднять тревогу. Ничего нельзя было поделать, их пришлось убить.

Нимуэ закусила губу.

— Но нам не повезло, шум привлёк внимание других стражников, и завязалась битва. Я не мог оставить конюшню, пока не увижу, что всем хватило коней и все смогли выехать, так что послал первых из выезжающих посмотреть, что происходит. Я не приказывал никого убивать.

«А пожар?»

Словно прочитав её мысли, Бледдин со вздохом продолжил:

— Что до огня… Я пока не знаю, где его раздобыли — может, нашли факелы в лагере у ворот и подожгли их от костра, а потом разнесли по форту. Когда я подъехал к вратам, всё уже горело, я ничего не мог сделать.

Тут Нимуэ не выдержала.

— Да ты вообще хоть кого-нибудь, кроме коня, можешь удержать в узде? — зло крикнула она, вскинув на корновия пылающий гневом взгляд.

Бледдин не нашёлся с ответом сразу, а когда всё же решил что-то сказать, то увидел что-то за Нимуэ и резко посерьёзнел. Он оглянулся, махнул рукой, подзывая к себе кого-то из державшихся поблизости своих людей и наклонился к нему, что-то говоря. Нимуэ обернулась. Со стороны лагеря к ним скакали несколько человек, и она выругалась сквозь зубы. Проклятье! Всё-таки стычки не избежать. Что может сделать кучка слабо вооруженных корновиев против тех, кто изначально шёл сюда воевать, долго стоял без дела и теперь наконец-то получил возможность пустить в ход оружие? Кровопролития не избежать. Мысли в голове Нимуэ лихорадочно метались, вторя встревоженно бьющемуся в груди сердцу. Стоит ли ей участвовать в сражении или продолжить скакать к Бременийу? Выдаст ли она себя с головой, если обнажит меч? Ведь обычные деревенские девчонки едва даже знают, как такое в руках держать, не то что отбиваться. Но если она продолжит путь, то сможет ли достичь стен форта в безопасности? Если между теми, кто направляется в их сторону, и корновиями завяжется бой, то это всколыхнет весь лагерь, подкрепление прибудет в считаные мгновения… Пока Нимуэ размышляла, Бледдин отослал от себя человека и, поравнявшись с ней, принял из её ослабевших рук поводья.

— Давай-ка поспешим, — сказал он так же, как в Хабитанкуме, но на сей раз гораздо мягче, будто уговаривал строптивого ребёнка, и дёрнул за поводья. Их кони ускорили бег. И Нимуэ, не сумев сама принять решение, растерянная и сбитая с толку, повиновалась, проклиная саму себя. Она снова выпускала из рук контроль, снова давала кому-то право решать за себя.

Нимуэ скосила глаза в сторону лагеря. От их группы отделились трое корновиев и столкнулись с теми, кто скакал из лагеря, не дав их приблизиться к Нимуэ и Бледдину. Кинжалы встретились с топорами и пиками. Силы, конечно, были неравны, и бывшие пленники только и могли, что отражать удары. Долго бы это не продлилось. Наблюдая за тем, как корновии кружат вокруг бригантов, Нимуэ заметила, как еще четверо всадников с их стороны обогнули дерущихся и помчались прямо в лагерь.

— Это же самоубийство! — в ужасе воскликнула она, вцепившись в рукав Бледдину. Сколько в лагере было человек, сотня, две? Против четверых?

Вожак корновиев был мрачен, казалось, даже рубец на его лице потемнел.

— Это жертва, — невесело уронил он. — Без этого мы цели не достигнем.

Он был прав, но лишь наполовину.

«Это не жертва, — поняла про себя Нимуэ. — Это расплата. Расплата за ошибки. Но он, конечно, в этом не признается. Не позволит гордость».

«А ты сама-то готова признать свои ошибки вслух, перед всеми?» — ехидничал глумливый голосок в голове, но чем ближе становились стены Бремения , тем меньше Нимуэ обращала на него внимание. Раскаяться она ещё успеет. Например, на том свете. Она погладила уложенный на колени меч. Ей показалось, что звёздное железо под мешковиной звенит от напряжения, от жажды пролить кровь виновного.

— Скоро, — прошептала она мечу, но бывший рядом Бледдин, конечно, понял её по-своему:

— Да, осталось совсем немного, и мы будем в безопасности.

Бремений опоясывал ров, на дне которого виднелись колья. Сам по себе ров был не слишком широкий, лошадь вполне могла через него перемахнуть, но подъехать к воротам им не дали — со стены сорвалась стрела и вонзилась в землю прямо перед ними. Из-за стен, держа их на прицеле, поднялись лучники. Нимуэ забегала по их лицам глазами, но не увидела того вотадина, что был с ней и Гвейлой в переулке в ночь похищения. Один из лучников сварливо крикнул:

— Кто идёт? Чего надо?

— Я Бледдин из Урикониона, сын Мерона, сын Куты, — спокойно и громко отвечал Бледдин, будто за его спиной не падали его собственные воины. — Я родич вашего владыки Кунеды по линии матери. Он звал меня на свадьбу, и я пришёл на его зов.

— И что, по-твоему, это похоже на свадьбу? — усмехнулся лучник, кивая в сторону поля перед собой. Стоявший по соседству вотадин толкнул его локтем под ребро, и говорящий посерьёзнел. — Чем докажешь, что ты нам друг?

— Я был в плену у бригантов, все мои вещи остались у них. Мне нечего представить в доказательство.

— И зачем же ты тогда сюда явился? Не терпится получить стрелу в глаз? Скакал бы себе в Уроконион или куда там ещё, — снова оскалился лучник. — Девчонку, так и быть, можешь оставить, приятной компании мы всегда рады.

Среди лучников раздались одобрительные смешки. Нимуэ уже открыла рот, чтобы возмутиться, но Бледдин выставил перед ней руку, останавливая и будто защищая. Свое раздражение он выразил лишь тем, что крепче сжал поводья другой рукой, но видела то только Нимуэ.

— В Бремений она попадёт только со мной, — твёрдо возразил Бледдин. — Позовите вашего владыку, он знает меня в лицо.

Лучник лениво выпустил им под ноги ещё одну стрелу и деловито положил новую на тетиву.

— Как это понимать? — холодно спросил Бледдин.

— Тигерны не поднимаются на стены по зову каждой пробегавшей мимо бродячей псины, — выплюнул лучник. — Убирайся, коли жизнь дорога.

Нимуэ забеспокоилась не на шутку. Оглянулась на поле — пока к ним никто не ехал, было тихо, но как долго могла ещё сохраняться эта тишина?

— Тогда позови Терла, сына Куада. Он всё ещё возглавляет ваши войска? Позови его, он тоже знает меня в лицо.

Лучник от удивления распахнул рот и даже немного опустил лук. Помолчал немного и наконец сказал:

— Нет на этом свете больше Терла, пал в первой битве с бригантами.

— Да примет его Араун [1] в ряды лучших своих воинов, — почтительно отозвался Бледдин. — Мои соболезнования его жене Кейре и старшему сыну Найлу. И кто теперь возглавляет войска? — продолжил он, будто сам с собой. — Найл еще молод, так что, должно быть, Ротри будет мстить за брата?

Через два удара сердца, что стояла тишина, лучник опустил оружие. Его примеру последовали другие.

— Проезжайте, — будто нехотя сказал глава лучников и крикнул кому-то за стеной: — Открыть ворота!

Примечание:

1. Араун — валлийский бог, предводитель Дикой Охоты и владыка потустороннего мира, более известного как Аннун.

Глава 14.1. Barnedigaeth

14. Barnedigaeth

[наказание]

Её вытолкали на задний двор и действительно посадили в клетку — вернее, распахнули широкую дверцу и бросили её в угол, остро пахнущий псиной и прогорклым потом. Нимуэ вскочила, с криком рванулась обратно, но дверца уже захлопнулась. Стражник крепко закрыл её на навесной замок, а затем ушёл со двора. Так странно было, что стоило почти преуспевшей убийце тигерна оказаться в клетке, как она тут же перестала всех волновать. Потирая рёбра — под платьем наверняка начали зацветать синяки — и облизывая подсыхающую кровь с губ, Нимуэ осмотрелась. Клетка была большая, вместительная — видать, тигерн любил травить крупного зверя, медведя, не иначе. По всем четырем сторонам Нимуэ ограждали прутья. Она пошатала их — добротно сделанные, прочные: ещё бы, раз уже зверь не выломал, то куда уж ей! От земли под ногами веяло мрачным осенним холодом. Двор был безлюден, только куры и гуси топтались с другой стороны решетки — они шарахнулись в разные стороны, когда её выводили, но потом успокоились и теперь не обращали на пленницу внутри никакого внимания. Двор ограждали невысокие каменные стены, такие, что заглянуть через них не получилось бы, и наверняка хорошо скрывавшие от любопытных глаз клетку. Солнце только-только начало подниматься на небосвод.

Что теперь делать, Нимуэ не знала. Ждать, снова ждать — на сей раз определённо своей погибели? Она заходила по клетке, привычно схватилась за пояс в надежде нащупать надёжное, вселяющее спокойствие оружие, но вспомнила, что оставила железный пояс в доме старосты в Хабитанкуме, а кинжал по настоянию пообещавшего защищать её Бледдина отдала в конюшне одному из корновиев. Тот потом поскакал в лагерь на верную смерть. Может, кинжал и вернулся к отцу… При мысли об отце Нимуэ поёжилась. Она слышала, как Бледдин говорил, будто отец придёт искать её к стенам Бремения . Это было разумно. Но придёт ли отец? Или не простит, посчитает предательницей, отречётся от неё? Хоть бы так… Так будет лучше для всех. Нимуэ закусила губу, поморщилась от попавшего в рот вкуса крови. Прошлась туда-сюда ещё несколько раз, снова пошатала прутья и наконец села на землю, обхватив колени, подальше от дурно пахнущего угла. Больше делать было нечего.

Какое-то время она так и сидела в клетке, не шевелясь, слушая, как успокаивается сердцебиение и стихает боль в теле, глядя то на солнце, то на дверь в дом Кунеды. Но потом вместо боли навалился голод, заурчал живот, потом пересохло горло, холодное, но яркое солнце стало резать глаза, и Нимуэ, ослабев, разрешила себе задремать — раз уж ничего не меняется, лучше поспать, сон хоть как-то восстановит силы. Проснулась она, лишь когда раздался хлопок, будто кто открыл дверь пинком. К тому моменту, похоже, уже перевалило за полдень, и из-за бьющего в лицо луча Нимуэ не разглядела лица вышедшего к ней мужчины, пока тот не заговорил.

— Вот и снова свиделись, милая, — произнес он, и Нимуэ, задохнувшись от нахлынувшей на неё ярости, вскочила с места и рванула к прутьям клетки.

Этот ядовитый насмешливый голос она узнала бы из тысячи. Перед ней был тот самый вотадин, что вместе с Кунедой перекрыл им с Гвейлой дорогу в проулке между домами. Вотадин подошёл ближе, но вплотную к клетке не подошёл, и Нимуэ разглядела, что он держит в руках плошку и кувшин воды.

— Что, никак не могла забыть меня, вот и рванула следом? — лукаво улыбнулся вотавоиндин. — А была такой недотрогой там, в поселении... Хотя, я тебя ведь всё же коснулся! Ударил навершием меча сзади по голове, когда ты бросилась на коня Кунеды. Сильно потом болело?

Рана от удара давно зажила, но Нимуэ снова почувствовала тупую ноющую боль в затылке и сжала зубы. А вотадин продолжал, не спеша приближаться к ней и отдавать еду:

— Жаль, что я тогда не ослушался приказа и не позабавился с тобой как следует! Авось тогда бы ты сюда и носу не сунула, и не было бы сейчас такой головной боли нам всем. А всё твоя дура-подруга... — Он оглянулся, будто проверяя, не слышит ли их кто, и закончил: — Схватила твой кинжал и пообещала, что с собой покончит, если тебя кто хоть пальцем тронет. Сама с нами поехала.

Его слова эхом отдались в голове Нимуэ, её замутило. Гвейла… защитила её? Угрожала покончить с собой, если ей навредят? Сама согласилась поехать с Кунедой? Гвейла? Ноги подкосились, и Нимуэ едва заставила себя на них удержаться — не падать же от накатившей дурноты на радость этому негодяю!

А вотадин всё заливался соловьём:

— Так околдовала Кунеду, что тот тут же приказ всем отдал отбывать. Тут я его, конечно, не осуждаю, любой на его месте после такой бабёнки света белого не взвидел… Да только досадно, досадно мне, что он пообещал тебя не тронуть! Все обратно с девчонками ехали, лишь я один, как дурак, с пустыми руками. Но ничего, сейчас-то мы с тобой снова вместе…

Он шагнул вперёд, и Нимуэ невольно попятилась. Вотадин рассмеялся, обнажив крупные жёлтые зубы.

— Ах, какая жалость, что у меня нет ключей от твоей клетки! Всё, что смог выпросить, — приносить тебе еду. Но ты не думай, что я тебе слуга. — Он внезапно посерьёзнел, и глаза его недобро блеснули. — Подожди немного, и я заполучу тебя. Одним испугом больше не отделаешься.

— Да уж лучше помереть, как собака, чем попасть в твои руки! — гневно воскликнула Нимуэ. Голос её хрипел, в горле булькало. — И разве не так-то всё и будет? Кунеда же хотел казнить меня!

Вотадин равнодушно пожал плечами.

— Да вот только ты что-то всё ещё жива, — сказал он. — Приезжал к воротам кто-то из бригантов, — тут Нимуэ встрепенулась и досадливо сжала кулаки: проспала, всё проспала! — да Кунеда Ротри к нему послал, а что тот сказал, не знаю. Но приказа ни выпускать тебя, ни казнить не было.

Нимуэ озадаченно молчала, переваривая услышанное. Вотадин прошёлся мимо клетки, размышляя вслух.

— Уж не знаю, что Кунеда для тебя задумал. Может, — он осклабился в улыбке, — хочет, чтоб ты сильнее настрадалась в заточении? Может, тогда разрешит обнять тебя как следует? — Его улыбка стала мечтательной. — Или вовсе отдаст в жены, коли попрошу… Всё же он мне должен за тот раз в поселении. Остальные-то девчонок своих получили… Надо будет спросить у него.

Нимуэ снова рванула к клетке.

— Где они, похищенные девушки? Где Гвейла? Что с ними стало?

Вотадин резко поскучнел.

— Уж слишком ты неласкова, милая. Ни одного доброго слова от тебя не услышал, так что и ты ничего знать о них не заслужила. Посиди тут пока, подумай над своим поведением.

Он сунул между прутьев миску и кувшин с водой.

— Вот, держи. Это тебе до утра. Ротри сказал, что тебе в пору бы кость дать глодать, как медведице, что сидела тут до тебя, а не кашу, как человеку. Но, видать, правда ты зачем-то еще нужна владыке. — Он снова пожал плечами и отступил. — Ну, бывай, милая, завтра свидимся. Ты уж выучи за ночку хоть одно ласковое словечко, а?

Вотадин подмигнул ей, хохотнул и пошёл со двора. Нимуэ показалось, что когда он открыл дверь, в проёме мелькнула какая-то тень, но она не была уверена, что глаза её не обманывают. Когда дверь за ним захлопнулась, Нимуэ осталась одна, не считая всевидящего ока луны над собой. Ей оставили плащ, в котором она была в зале, поэтому ночью она бы не замёрзла — но понимала, что долго она в клетке не продержится. Если она не поест и не напьётся, то потеряет последние силы и холод будет бить по ней сильнее. Нимуэ посмотрела на просунутые в клетку плошку с кашей и кувшин воды. Облизнула пересохшие губы. Хотелось, хотелось и есть и пить, но прикоснуться к плошке или кувшину значило сдаться. Значило признать себя пленницей, покориться воле Кунеды — а она, конечно же, была тут во всем, — отказаться от своего намерения — пусть уже не убить Кунеду, это было невозможно сейчас, она прекрасно понимала и подёрнувшимся туманом сознанием, но добиться правды о том, что стало с похищенными девушками, где они… Нимуэ покрутила в мыслях слова вотадина. «Нужна для чего-то другого?». Хорошо. Это можно использовать. Она отступила к противоположной стороне клетки, села и упрямо уставилась на дверь сквозь прутья клетки.

За остаток дня на двор выходила лишь девушка в косынке и сереньком платье — накормила птиц, загнала их в пристройку, потом ненадолго скрылась в доме и вернулась выплеснуть рядом с клеткой корыто с помоями. От резкого запаха мочи и грязной воды Нимуэ подурнело, она на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что служанка сочувственно смотрит на неё.

— Так было велено сделать, — извиняющимся тоном произнесла она.

Нимуэ поджала губы и отвернулась. Не хватало ещё жалости какой-то вотадинки! Но вместе с тем она отметила, что узнала для себя кое-что важное — может быть, Кунеда и вправду держит её для чего-то на будущее, но при этом дал приказ с ней особо не нежничать, а при любом удобном случае показывать, где её место. Хорошо. Нимуэ фыркнула. Таким её не сломить.

Бодрствовать всю ночь не получилось — сказывались слабость и голод, — и когда Нимуэ всё же уснула, сны ей виделись путаные, обрывистые, дурные. То отец сурово смотрел на неё, качая головой, и сам запирал в этой клетке, то Кунеда щипал и тискал Гвейлу, а та вырывалась с криками, звала Нимуэ, но та не могла броситься ей на помощь, то матушка снова умирала на её глазах, то Нимуэ возвращалась на Остров, но Ати и Нив не узнавали её и бросались на неё с лаем, оскалив зубы. Утро она встретила ожидаемо не отдохнувшая, а только ещё более измученная. Но всё равно упорно отказывалась даже смотреть в сторону миски с кашей и кувшина.

Так она и просидела, пока занимался рассвет, а потом дверь скрипнула, отворяясь. Но то был не вотадин — на двор снова проскользнула служанка в косынке и сером платье. Снова вылила помои, занялась птицами, с чем-то ещё повозилась — Нимуэ перестала следить за ней, в голове стояла гулкая пустота, в которой завораживающе перекатывались тяжелые шарики мыслей, — а потом снова оказалась у клетки. Вотадинка заглянула внутрь, увидела нетронутую миску с кашей, на которую уже стали слетаться мухи, полный кувшин, и встревоженно уставилась на пленницу.

— Ты ничего не съела? — неуверенно спросила служанка.

Нимуэ неохотно разлепила губы.

— И не собираюсь.

— Нельзя так! Если не будешь есть и пить, будет плохо! Умрёшь! — запричитала девушка, и Нимуэ прикрыла глаза и от просыпающегося солнца, и раздражённая её назойливостью.

— Ну и что? — фыркнула она.

«Спутать планы твоему тигерну мне только в радость» — закончила она мысль про себя. Тратить силы на вотадинку не хотелось. Всё то сочувствие, что она испытывала к дочерям старосты и другим вотадинкам в Хабитанкуме, растворилось, будто его погребли под кучей земли. Мир сузился до клетки и дома перед ней — Нимуэ вяло скользила взглядом по окнам, не слушая продолжавшую выговаривать ей что-то служанку, в надежде рассмотреть хоть что-то. Кого-то. Конечно, Гвейлу. Сейчас, когда ярость схлынула и осталась только усталость, Нимуэ понимала: раз уж Кунеда влюбился в Гвейлу так сильно, как говорил Бледдину, то должен держать у себя в доме, а не где-то еще. Но ни вчера вечером, ни сейчас в окнах ни мелькало ни души, дом будто и не жил, в нём словно не было ни одного человека, кроме этой служанки. Может, Нимуэ неправильно поняла, и Кунеда не живёт здесь, а использует дом как командную ставку и зал для собраний? Но тогда бы тут не было домашних птиц и корыта с помоями… Но где же тогда Гвейла? Другие девушки тоже в этом доме или их правда разобрали в свои дома похитившие их вотадины? Погрузившись в невесёлые мысли, Нимуэ не заметила, как причитавшая служанка ушла. Зато заметила, как появился приходивший вчера вотадин — его резкий неприятный голос трудно было игнорировать, и Нимуэ, почувствовав прилив раздражения, перевела мрачный взгляд с окон дома на него.

— И чего это ты тут устроила? — Уперев руки в бока, вотадин прохаживался перед клеткой. — Не будешь есть? Что, слишком хороша для каши? Может, правда принести тебе костей, как хотел Ротри?

— Мне всё равно, — буркнула Нимуэ.

— А? — Вотадин приставил руку к уху. — Что говоришь? Едва шепчешь.

— Не буду есть.

— О боги, и что тебе взбрело в голову? Так сильно на тот свет хочется? Ну, так я доложу Кунеде, он тебе всё устроит.

— Пожалуйста, — равнодушно отозвалась Нимуэ.

Вотадин цыкнул. Снова прошёлся по двору, почесывая затылок, вернулся к клетке, ударил по прутьям.

— Ешь.

— Не буду, — упрямо ответила Нимуэ.

— Что, боишься, что отравлено? Да кому нужно тебя травить!..

— Не боюсь. — Нимуэ медленно покачала головой. — Я нужна Кунеде? Ну, так ему и передай: не буду есть, пока не узнаю, что с похищенными девушками.

Вотадин снова ударил по прутьям, на сей раз сильнее — но те даже не дрогнули. Нимуэ не отводила от него взгляд, и вотадин, стиснув кулаки, ушёл в дом. В этот раз никакой тени за открывшейся дверью не мелькнуло, и Нимуэ, уверившись, что в прошлый раз ей почудилось, закрыла глаза.

Солнце не грело, но светило ярко, и Нимуэ приходилось ворочаться в клетке, чтобы хоть как-то закрыться от него собственным плечом. Отходя в угол справлять нужду, предварительно убедившись, что из окон дома по-прежнему на неё никто не смотрит, Нимуэ невольно задумалась, какой из себя была та медведица, что, по словам вотадина, сидела тут до неё. Разлучили ли её с медвежатами? Или перебили всех, а её оставили на забаву? Или то была ещё молодая медведица, бездетная, сама ещё медвежонок? Сильно ли свирепая она была, долго ли билась в эти прутья, пока не ослабла? Почему-то было спокойно представлять её здесь, незримо, в одной клетке с собой — Нимуэ как будто могла чувствовать жесткую свалявшуюся шерсть, когда протягивала руку, потом влажный нос, твердые клыки, не кусавшие того, кто, как и медведица, оказался в плену у этой клетки… Нимуэ обнимала незримое животное и чувствовала себя лучше. Голод и жажда, конечно, никуда не уходили, туман в голове вился гуще и плотнее, но на душе становилось удивительно спокойно. Она не смирилась с тем, что очутилась здесь, но как будто чувствовала себя удовлетворенной своими попытками, пока представляла под руками шерсть дикого зверя. А потом раздался звонкий женский голос: «Нимуэ!» — и картинка перед закрытыми глазами разбилась на кусочки и осыпалась, образ медведицы исчез. Голос был знакомый, но не тот, что она ждала. Но Нимуэ всё равно открыла глаза.

По ту сторону решетки стояла невысокая девушка в серо-голубом платье и со светлыми косичками на плечах. В руках она держала поднос с закрытым горшочком и кувшином, а её голубые глаза пытливо вглядывались в лицо пленницы. За спиной девушки в отдалении, то и дело поглядывая в их сторону, прохаживался ненавистный Нимуэ вотадин.

— Ффлур, — уронила Нимуэ и, напрягая тело из последних сил, двинула его к решётке. — Это и правда ты?

— Я, — ответила Ффлур и мягко улыбнулась. Присела, поставила поднос на землю рядом, приблизила лицо к прутьям и зашептала: — Что ты творишь? Почему не ешь? В доме… гневаются.

— Какое мне дело, — вяло отговорилась Нимуэ, но даже махнуть рукой получилось едва-едва, и она досадливо прикусила губу: не ожидала, что так ослабнет всего лишь после дня без еды и воды. Ей казалось, что она крепче телом и духом, а настоящие воины выдерживают дольше. — Скажи мне, как вы? Все целы? Я слышала, кто-то пострадал… Упал…

— Бедняга Ангхарад, — с сожалением вздохнула Ффлур. — Ей лучше, но всё ещё отлёживается — повредила бедро.

Нимуэ облизнула пересохшие губы.

— А Гвейла?

Ффлур потупила взгляд.

— Храни её боги!..

У Нимуэ на мгновение потемнело в глазах.

— Она?..

— О нет, нет, с ней всё хорошо! — спохватилась Ффлур. — И с нами всё хорошо благодаря ей. Мне сказали, ты беспокоишься и потому не ешь, но нас никто не обижает, правда! — Ффлур пододвинула к себе поднос и принялась осторожно просовывать горшок и кувшин сквозь прутья. — Поешь, пожалуйста.

Ффлур отодвинула крышку с горшочка, и в нос Нимуэ ударил аромат тушеных овощей и говядины. Пленница удивленно приподняла бровь. А вчера ей предлагали кашу с хлебом. Что изменилось за ночь? Но Ффлур будто услышала её немой вопрос:

— Гвейла очень за тебя волнуется. Эту еду она приказала послать тебе… Давай же, поешь… — нежно, будто уговаривая капризного маленького ребенка, проворковала Ффлур и, протянув руку сквозь прутья, вложила деревянную ложку в пальцы Нимуэ. — Давай же…

Нимуэ вздохнула. Ещё раз взглянула на окна дома — ни души, ни движения занавесок, ни тени.

— Я поем, — сказала она, твёрдо посмотрев в лицо своей кормилице. Ффлур улыбнулась, но Нимуэ подняла ложку в знак того, что не закончила. — А ты расскажи мне, что с вами было. Как вы, где Гвейла?

Ффлур кивнула, но пристально уставилась на ложку в её руке, давая понять, что не начнёт говорить, пока пленница не начнёт есть. Нимуэ снова вздохнула и, зачерпнув размягчившихся в бульоне овощей, отправила в рот. Желудок тут же отозвался жалобным урчанием и судорогой, но Нимуэ медленно продолжила есть, не сводя глаз с Ффлур. Та в ответ расцвела в улыбке, подтащила к клетке какой-то из ютившихся во дворе пустых ящиков и, устроившись на нём и разгладив складки платья, принялась рассказывать:

— Ух, и перепугались мы тогда! Только что были смех и веселье, а тут всадники на чёрных конях, словно тучи, нагрянули, схватили нас, посадили, увезли... Думали сначала, то Дикая Охота и дорога нам в Аннун, потом пришли в себя — Гвейла нас и успокоила, что то люди из плоти и крови, попыталась заверить, что не даст нас в обиду. Да только тут Ан и заартачилась. Бросилась на своего всадника с кулаками, давай дёргаться и кричать, он и выпустил её и уронил на скаку… — Ффлур горестно вздохнула. — Только другие за ней начали тоже противиться, как могли, — взялись плакать, умолять, грозить погоней, обещать от родителей откуп, да тут же снова замолчали от страха. Ещё и всадникам не по душе пришлась наша непокорность — стали щипать нас, дёргать за косы, под юбку лезть… Тут Гвейла заставила своего всадника остановиться и строго велела прекратить нас обижать. Все заулюлюкали, стали смеяться, чего это девица вздумалась поучать мужчину, которому ещё не жена…

Тут Нимуэ перестала жевать, стиснув в гневе зубы, и Ффлур, заметив это, сунула руку сквозь прутья и успокаивающе погладила её запястье.

— Гвейла же сказала, что она дочь тигерна, показала дорогие украшения, и мы все хором подтвердили, даже Ан сквозь боль, бедняжка… Тут-то они перестали смеяться, стали спрашивать своего главного — того, в чьём седле сидела Гвейла, — что делать, а он велел скакать домой что есть мочи. Так всю дорогу и провели в молчании, хотя Гвейла и пыталась дознаться, что теперь с нами будет, но их главный только отмахивался.

Нимуэ взяла кувшин утолить жажду — в нём оказалось подогретое вино со специями, и она невольно горько улыбнулась насмешке судьбы. Едва ли Ффлур дала бы ей отравленное вино, если и его отправила Гвейла, но если вдруг всё-таки так — мало ли, каковы там планы Кунеды или Ротри на неё, — то она примет предназначенное ей. Только бы яд начал действовать после того, как она дослушает…

— Так мы и оказались тут. — Ффлур кивнула на дом за своей спиной, но имела в виду, вероятно, Бремений в целом. — Гвейле выделили хорошую комнату наверху, нас собирались разместить где-то ещё, мы и слушать не хотели, молили её нас не отсылать. Так и ночевали несколько ночей вместе, только Ан к лекарю отнесли. А мужчины совещались, и мы с ужасом ждали их решения. Вот только, — вздохнула Ффлур, — они как будто ничего не решили. До сих пор.

Нимуэ хмыкнула. Что ж, её ожидания сбывались.

— Тигерн их, Кунеда, всё стоит на своём, что не отдаст Гвейлу отцу, даже если она обручена и её жених могущественен, а его советники всё пытаются его образумить, — продолжала Ффлур. — Иногда Кунеда поддаётся на их уговоры, но потом всё равно возвращается к первому решению. Мы уже не ночуем у Гвейлы. — Ффлур погрустнела. — Нас разместили в другие дома помогать по хозяйству, только я да Бетрис остались прислуживать Гвейле, всех нас она отбить не смогла.

— А что с похитившими вас парнями? Они же, вроде, жениться на вас хотели.

Ффлур снова принялась разглаживать складки платья, потупив взгляд.

— Хотели. Очень хотели. Но Гвейла пытается заставить Кунеду дать нам право самим выбирать мужа. Мол, захочет кто пойти за вотадина — пусть идёт, захочет домой — пусть вернётся. Да только из-за того, как всё неясно с Гвейлой и есть война или нет, — мы слышали про сражение, но так и не поняли, что это значит и для вотадинов, и для нас, — никто не может ни на что решиться.

Ффлур вздохнула и подняла глаза, жалостливо улыбнулась.

— Нам страшно, — призналась она. — Страшно, что скажем что-то не то, сделаем не тот выбор, и всё станет хуже. Сейчас с нами обращаются хорошо, ласково. Всадники, что нас сюда доставили, теперь нас обхаживают, задабривают, то ласковым словом назовут, то подарок вручат. Надоели некоторым девчонкам, сил нет, вот до слёз, да опять же, страшно им в лицо сказать. Вдруг Кунеде донесут, и он на нас и Гвейлу осерчает. Кто знает, как накажут.

— Но вас не обижают? Не… — Нимуэ стоило некоторых усилий всё же выдавить из себя это грязное слово: — …домогаются? Здесь… или ещё там, в поселении, или по дороге?

Она с замиранием сердца ждала ответа, потому что очень боялась насилия. То ли слишком въелась в ум легенда о Биддике и её дочерях, то ли сказывалась опасливость характера, недоверие к мужчинам. Поэтому когда Ффлур, покраснев, покачала головой, Нимуэ вздохнула с облегчением. Но потом помрачнела и придвинулась ближе к решетке, понизила голос, хотя караулящий Ффлур вотадин едва ли вслушивался в их разговор.

— А Гвейла?..

Ффлур улыбнулась.

— Кунеда пылинки с неё сдувает.

Вот теперь Нимуэ могла полностью расслабиться. Она уже доела, её тело согрели еда и горячее вино, и она почувствовала, как теперь стало теплее и в груди. Она посмотрела на большой дом за Ффлур.

— Значит, Гвейла всё же там? — спросила она.

Ффлур закивала.

— Я так надеялась её увидеть, — поделилась Нимуэ со вздохом. — Но не вижу ни души.

Ффлур бросила на неё непонятный взгляд.

— В последние дни все ходят на цыпочках. Да и окна Гвейлы выходят на другую сторону. А выпускать её теперь и не выпускают, и стражу у дверей усилили.

Нимуэ подобралась.

— Почему?

— Из-за тебя.

— Из-за меня? — Нимуэ хрипло рассмеялась и обвела руками вокруг. — Боги, и чем я теперь-то опасна?

Ффлур пожала плечами.

— Не знаю, но всё началось после твоего появления, — сказала она. — Бетрис увидела тебя тогда, в зале. Она шла с завтраком для Гвейлы, да услышала шум. Сама знаешь, какая она любопытная. — Тут они обе улыбнулись. — Пошла посмотреть, увидела тебя всю избитую и окровавленную, от ужаса и неожиданности выронила поднос, что держала в руках, да побежала к Гвейле. Рассказала, что ты здесь, и тут и началось. Гвейла хотела бежать к тебе, да не смогла выйти — стражи стало больше и её не выпустили. Ух, и подняла она крик! Не сразу, но пришёл советник Кунеды и глава войска — раньше другой был, этот недавно стал, — выгнал нас всех из комнаты и сам стал с Гвейлой говорить. Мы пытались подслушать, да не дали. — Ффлур скорчила недовольную гримаску. — Сбегали вниз, да тебя там уже не было. Вернулись к Гвейле, нас пустили — она была бледная и поникшая, да только так ничего и не сказала нам толком, только утешала и успокаивала. А сама всё хмурится, будто задумалась над чем крепко. Потом только мы узнали от других слуг, что ты тут в клетке и ничего не ешь и не пьешь.

Ффлур обеспокоенно взглянула на пленницу и приникла к прутьям решетки.

— Нимуэ, скажи хоть ты, что случилось? Почему ты здесь и за что наказана?

Нимуэ ухмыльнулась, придвинулась навстречу, уже открыла рот, чтоб ответить. Но тут в плечо Ффлур вцепился наглый вотадин, потянул девушку на себя.

— Ох и горазды вы трещать, бабы! — сварливо произнёс он и обратился к Ффлур: — Твоя задача была сделать так, чтоб она поела. Молодец, справилась. Иди давай обратно к хозяйке, дальше тут уже не твоего ума дело.

Ффлур попыталась возмутиться, но куда ей было сладить со взрослым сильным мужчиной? Вотадин оттащил её к двери, втолкнул в дом и с чувством захлопнул за ней дверь. Неспешно вернулся к Нимуэ. Щуря глаза, вытянул из клетки пустые горшок и кувшин.

— Ты не думай, что для тебя что-то изменилось, — сказал он, но голос его звучал не слишком уверенно. — А я от тебя не откажусь.

Нимуэ обожгла его гневным взглядом.

— Я хочу увидеть Гвейлу!

Вотадин цыкнул зубом.

— Много хочешь. — Потом неохотно буркнул: — Я скажу Кунеде. Ешь и пей, что дают, сиди тихо, будь умницей — может, что и выгорит.

Нимуэ победно улыбнулась и плюхнулась на холодную землю, закуталась в плащ и откинулась на стенку клетки. Она узнала главное — девушки живы, их не тронули, о Гвейле заботятся. Что там будет с ней, её уже не очень волновало, она с легкостью думала, что увидь она ещё и Гвейлу — и тогда и не страшно будет и умереть. Она очень надеялась, что им разрешат свидеться, не сегодня, так позже, и готова была ждать сколько угодно. А что будет дальше… Что ж, она попыталась добиться своей цели. Может, боги оценят это, и всё завершится хорошо для всех. Нимуэ не знала, как именно, сложновата была ситуация для её ума, но она была уверена, что либо отец что-то придумает, например, пошлёт гонца за откупом за них всех к тигерну, либо Кунеду наконец уговорят его советники, и он поймёт, как глупы его притязания на Гвейлу.

Она думала, что готова принять любой исход.

И ошибалась.

Глава 14.2. Barnedigaeth

Нимуэ ожидала, что Ффлур принесёт ей еду и в следующий раз. В клетке было особо не с кем говорить, разве что с бродящими по двору птицами, так что она была бы рада компании. Тем более, что чувствовала: и у Ффлур остались вопросы, ей было что разузнать — для себя и других похищенных поселянок. Они наверняка хотели узнать, как их родные и близкие, — Нимуэ замечала, как во время их разговора Ффлур делала небольшие паузы и заполняла их неловкими и нерешительными взглядами, открывала рот, чтобы спросить, но вместо этого продолжала рассказывать Нимуэ историю их злоключений. Наверное, дело было в том, что ей первым делом поручили накормить Нимуэ, а раз уж та дала понять, что поест, только узнав о судьбе девушек, то свои вопросы Ффлур оставила напоследок, да вотадин-надсмотрщик не дал до них дойти. А может, и на это желание узнать распространялся страх, который упоминала Ффлур, — страх узнать дурную весть, разбередить себе душу тоской по дому, спугнуть слабую надежду снова увидеть тех, кто тебе дорог.

Нимуэ подумала, что бы чувствовала на месте девушек, а потом поняла, что её положение несколько схоже с ними — они заперты в форте, она — в клетке; она одна, они — держатся друг друга; они в землях вотадинов уже больше месяца, она — чуть меньше; и, конечно, самое главное — она здесь по собственной воле, а Ффлур и остальные нет. Должно быть, именно из-за этого Нимуэ и не чувствовала страх, даже будучи запертой в клетке на заднем дворе. Хотя, поразмыслив ещё немного, Нимуэ пришла к выводу, что и раньше как будто особо не чувствовала страх, по крайней мере, за себя. Боялась она чаще всего за других — за Гвейлу в переулке, за матушку в момент её смерти, за заплаканного Кинана перед лицом отца, за остальных младших братьев и сестёр, когда они были опасно неосторожны. При мысли о младших Нимуэ слабо улыбнулась. Всё же она скучала по родным, и это роднило её с похищенными. Нимуэ тоже была бы рада получить весточку от близких, справиться, как дела у Бренны, навещает ли Айдан её владение на Острове… Нимуэ не знала, чем закончится её заточение, увидит ли она родных, обнимет ли их снова — и если да, то изменит ли отец своё жестокое решение, по которому она должна была стать навсегда привязанной к отчему дому и младшим братьям и сёстрам. Но она, опять же, чувствовала себя выложившейся на полную и готова была принять любой исход — неважно, какое будущее её ждет, спасение или смерть. Нимуэ хотела бы поделиться этой спокойной уверенностью с Ффлур, через неё передать её другим девушкам, но Ффлур не пришла. Вместо неё снова явился докучливый вотадин — неужто он и в самом деле никак не мог забыть её и оставить в покое? Его компания Нимуэ не радовала, а самодовольная улыбка вызывала по-дурацки девчачье желание выцарапать ему глаза.

— Что, отвела душу с землячкой? — спросил вотадин, просовывая новую порцию еды — на сей раз добрый кусок пирога с сыром и овощами — и меняя пустой кувшин на полный. — И хватит с тебя.

Нимуэ злобно зыркнула на него в ответ и сложила руки на груди. Может, стоило отвернуться, дабы показать, как сильно она не желает его видеть, да только прятать глаза перед наглецом, который так и просит себя осадить, было не в её духе. Вотадин же словно не заметил ни её взгляда, ни позы, ни в целом холодной отчужденности, которой веяло от неё, и как ни в чём ни бывало продолжил:

— Я уже говорил, я от тебя отказываться не намерен и место своё никому не отдам. Да даже если бы сама твоя подруга, что дочь тигерна, передо мной в слезах и на коленях просила — нет! Я Кунеде сказал, что коли другие парни получили свою возможность показаться перед девицами в лучшем свете, то и я право имею!..

Нимуэ фыркнула. Видимо, он успел позабыть, как врал вчера, будто напавшие на поселение вотадины женились на похищенных девушках.

— Не похоже, что ты показываешь себя в лучшем свете, — надменно ответила она. — Кому вообще нужен такой жених?

Вотадин помрачнел.

— Всё так же неласкова, — с сожалением цыкнул он. — Что ж, видно, придётся преподать тебе урок.

Он вытянул обратно из клетки кусок пирога и кувшин. Не сводя глаз с Нимуэ, смачно выел всю мякоть от пирога, оставив ей лишь корку, отпил из кувшина. Подумав, выплеснул часть воды на землю, оставив в кувшине меньше половины. Довольно улыбаясь, вернул всё в клетку.

— Вот так-то, — мстительно улыбаясь, заявил он. — От голода и жажды не умрешь, зато, может, гонору приубавится.

Нимуэ окатила его презрительным взглядом.

— И ты думаешь, что это меня заденет? Ха! Да я же сама добровольно отказывалась от еды и воды, что мне твои жалкие потуги? — усмехнулась она. — На, можешь и остатки доесть, чего уж скромничать?

— Премного благодарен, но объедки лучше подходят злым собакам да глупым девкам.

Нимуэ равнодушно пожала плечами, отошла от решётки и устроилась у дальней стенки, продолжая насмешливо смотреть на вотадина. Тот потоптался на месте и вскоре ушёл. А когда вернулся вечером — Нимуэ отметила, что теперь, похоже, её решили кормить чаще, — то снова у неё на глазах, усевшись перед клеткой, съел большую часть её ужина и выпил большую часть воды.

— Едва ли тебе так легко это сойдёт с рук, — процедила Нимуэ, наблюдая за ним.

— А что? Расплачешься и пожалуешься подруженьке? — фыркнул вотадин. — Не так уж велика её власть тут, не обольщайся.

Нимуэ промолчала. А вотадин повторил то же самое и следующим утром, и днем. Но вот когда вечером он попытался лишить её части ужина, дверь за его спиной внезапно распахнулась, и из дома показалась Ффлур в сопровождении ещё одного стражника.

— Видишь, видишь? — закричала Ффлур, указывая пальцем на обернувшегося на них удивленного вотадина с поднесенной ко рту ложкой. — Он её объедает! Я же говорила, я же говорила!

— Я… я… — попытался оправдаться вотадин.

Стражник жестом велел вернуть ложку и миску с едой пленнице.

— Пошли, — сказал он соплеменнику.

Тот опасливо сглотнул.

— Куда?

— Держать ответ перед тигерном, — со вздохом ответил стражник.

Вотадин смертельно побледнел. Бросил злобный взгляд сквозь прутья решётки на Нимуэ.

— Проклятье! Кунеда пляшет под дудку твоей подружки, будто у неё в подоле платья амулет на приворот зашит!

Нимуэ хмыкнула. Это было вполне себе в духе Гвейлы — она любила внимание к себе и даже на простой поселенский праздник нарядилась богаче всех. Вот только это не принесло ей желаемого счастья. Но, может быть, Гвейла нашла в несчастье новые возможности, и Нимуэ была одновременно удивлена этим и даже как будто горда за подругу.

Вотадин нарочито помедлил у клетки, отсрочивая момент встречи с наказанием, но страж спокойно сделал шаг вперёд, и вотадин покорно поднялся и уныло потащился ко входу в дом. Ффлур торжествующе вскинула кулак и крикнула Нимуэ:

— Я тебя в обиду не дам!

— И ты тоже иди в дом. — Стражник за плечо подтолкнул Ффлур обратно в распахнутую дверь и закатил глаза. — Ох, боги, и за что все эти хлопоты в мою смену…

Нимуэ осталась одна во дворе. Спокойно доела ужин, хозяйкой прошлась по клетке, не тая довольной улыбки, — была уверена, что надоедливого поклонника больше не увидит. Надежды подтвердились: за ночь её никто не побеспокоил, зато утром к ней явился совершенно неожиданный гость — Ротри в сопровождении трёх стражников. Увидев его, Нимуэ сначала в удивлении изогнула бровь, а потом подобралась и сжала кулаки, с прищуром глядя на главу войска вотадинов. Едва ли тот пришёл подать ей завтрак.

— С чем пожаловал? — напряженно спросила она.

Ротри не ответил. Жестами велел страже обступить клетку плотнее с той стороны, где была дверца, сам же прошёл к убежищу пленницы последним. Достал ключ, снял висящий на клетке тяжёлый замок.

— Выходи, — сказал он. — И смотри мне, без глупостей.

Нимуэ замерла в клетке, не сводя с него глаз.

— Куда ты меня поведёшь?

Ротри раздражённо распахнул дверцу.

— Выходи. Или за волосы тебя выволочь?

— Куда ты меня поведёшь? — повторила Нимуэ, чеканя каждое слово.

Вотадин молча обжёг её взглядом, будто что-то прикидывал в уме, а затем ответил:

— На суд.

В горле будто стало ещё суше после ночи. Нимуэ сглотнула, но помогло не сильно. Она взяла с земли кувшин, залпом допила остатки воды и поставила его обратно. Умно — на неё не стали переводить ещё воды и еды, да и голодной у неё будет меньше пыла. Медленно, пригнувшись, она вышла из клетки. Ротри махнул рукой в её сторону.

— Свяжите её.

Нимуэ равнодушно позволила стражникам примотать запястья верёвкой друг к другу, сама же в это время усиленно размышляла — что значит «суд»? В самом ли деле её ждёт суд, заслуживает ли она его? Или это просто громкое слово, которым Кунеда в случае чего сможет отгородиться от обвинений в её убийстве — мол, был суд да смягчающих обстоятельств не выявил, вот и велено было казнить? Всё-таки, она пыталась убить его — не простого человека, а самого тигерна. Раньше выше племенной знати были только римляне, сейчас же, когда они ушли, выше тигерна не осталось никого — по крайней мере, на земле. Легко было обманывать себя, тешить надеждами на встречу с родными, пока она сидела в клетке и у неё было всё время мира. Нимуэ прекрасно понимала, что, выйдя из клетки, лишится неприкосновенности. Понимала и то, что вполне заслуживает смерти — и даже была бы ей рада, зная, что сможет досадить Кунеде, стойко приняв её не как наказание, а как награду за то, на что осмелилась. Может, она даже сможет по праву последнего желания попросить перед смертью увидеть наконец Гвейлу — тогда она точно умрёт счастливой, — но едва ли Кунеда удовлетворит такое желание. Знает ли Гвейла вообще о суде? Может, Кунеда нарочно отослал её куда-нибудь подальше и не позволил Ффлур или другим служанкам в доме сообщить ей о своих планах? Будь Нимуэ на его месте, точно скрыла бы свой умысел и сказала, только когда до казни оставались бы считаные мгновения. Гвейла, конечно, будет плакать, наверняка молить Кунеду о её прощении — но слово мужчины весомее слёз женщины, тем более что он даст его раньше, чем они с Гвейлой увидятся, и в присутствии своих людей. К тому же, это отличная возможность показать прекрасной строптивице, кто здесь главный, восстановить в её глазах своё величие, наверняка пострадавшее из-за затянувшегося бездействия на поле битвы.

Пока Нимуэ думала обо всём этом, стража и Ротри отвели её в тот же зал, в котором она пыталась убить Кунеду несколько дней назад. И снова насмешка судьбы, уже настоящая, не кажущаяся — её судьба будет решаться там же, где она планировала оборвать чужую жизнь. Расстановка сил будто бы всё та же. Кунеда на резном троне — когда они пересеклись взглядами, тигерн вотадинов сжал подушечки на подлокотниках своего кресла. Стража — интересно, те ли же это люди? Она в прошлых раз толком не запомнила их лиц. Ротри — любопытно, что он всё это время держался позади неё и стражников, а не гордо шествовал впереди, как подобает ведущему преступника на казнь. Боится поворачиваться к ней спиной даже сейчас, когда она связана? Даже Бледдин здесь — побледнел, осунулся, но неужели смог сохранить дружеское расположение к себе Кунеды после того, что она устроила? А вот чего она не ожидала, так это снова увидеть в числе собравшихся стражников своего надоедливого почитателя. Нимуэ едва удержалась от того, чтобы закатить глаза. Неужели он никогда её не оставит? Может, то не человек вовсе, а какой-нибудь мстительный дух? И что ему тогда от неё нужно? Может, он так настойчив в своём намерении завладеть ею потому, что она так много лет отвергала мужские признания и предложения руки и сердца? Нимуэ встряхнула головой и невольно улыбнулись. Что за дурацкие мысли лезут в голову в момент, когда вот-вот свершится её судьба? Перед входом в зал шедший позади Ротри наконец обогнул её и ступил под своды зала суда первым. Потом обернулся — и сдвинул брови.

— Вы поглядите, она улыбается! — надменно воскликнул он. — Что за дерзость? Неужели даже страх возможной смерти не пугает тебя? У тебя что, каменное сердце?

Нимуэ отметила, что он сказал «возможной смерти», не «грядущей», и насторожилась. Ей показалось, что она что-то упускает из виду, но не могла понять, что именно. Она остановилась, вглядываясь в лица стражников, пытаясь что-то угадать по ним, и её толкнули в спину, заставив снова идти. Под толчками она дошла до трона Кунеды и остановилась перед ним, повинуясь вцепившейся в плечо руке. Кунеда всё ещё сжимал подлокотники кресла, лицо его выглядело напряжённым. В отличие от прошлого раза, сейчас он смотрел на неё ясными глазами и определённо видел перед собой. И мысли его были сосредоточены на ней. Нимуэ гордо вздёрнула подбородок.

— Я готова предстать перед твоим судом, Кунеда, — сказала ему она.

Тот в ответ усмехнулся и поднял руку. Несколько слуг медленно внесли в зал ещё одно обитое мягкой тканью кресло с резной спинкой.

— Судить тебя буду не я, — ответил Кунеда.

— Кто же? — нарочито дерзко спросила Нимуэ.

— Я, — раздался со стороны входа в зал уверенный и мелодичный женский голос.

И Нимуэ охватила знакомое, давно забытое ощущение, то, которое она не испытывала с момента сделки с Фолантом. Ей показалось, что она падает, падает, падает в бездонную пропасть под мостком через ров у Адрианова вала; падение выбивает из её груди весь воздух, она не может дышать, в глазах темнеет — но всё это лишь на одно мгновение, пусть и показавшееся бесконечным. А уже в следующее в зал вошла Гвейла — как всегда, ослепительная в своей красоте, удивительно спокойная, в нарядном красном платье с золотыми нитями — совсем не в том, что она была в переулке, — с блестящими косами на плечах и драгоценной тиарой на голове. Гвейла прошла в зал, остановилась перед Кунедой — тот взял её руку и поцеловал. Сказал:

— Моя дорогая, — и от этих слов мир Нимуэ снова перевернулся.

А Гвейла благосклонно кивнула, опустила руку и устроилась в только что внесённом кресле. Величественно выпрямила спину и плечи, посмотрела на Нимуэ невозможно чистыми голубыми глазами и промолвила:

— Я решу твою судьбу.

В голове стало неожиданно гулко, кровь зашумела в ушах, и Нимуэ впервые за всю жизнь поняла, что не знает, что сказать. Все слова как будто потеряли смысл, всё на свете как будто потеряло смысл — потому что Гвейла сидела сейчас перед ней в таком же кресле, что и тигерн вотадинов, потому что он назвал её «моя дорогая», а она не отвесила ему пощечину, не закричала, не выдернула руку из его лап, а приняла его поцелуй и заняла предложенное ей место. Это лучше любых слов свидетельствовало, что всё, что до этого делала Нимуэ, всё, чего она пыталась добиться, всё, на что она шла, было бессмысленно — так зачем вообще тогда слова?.. И Нимуэ молчала, оглушенная. А Гвейла говорила — величественная, прекрасная, сияющая, и все взгляды в зале были обращены на неё, а не на преступницу.

— Нимуэ, дочь Гвиллима из поселения Каустиддин, что на землях бригантов, совершила дерзкое преступление — покусилась на жизнь тигернов вотадинов Кунеды, сына Эдерна. Но сделала она это по неразумности и из слепой преданности мне, не ведая, что я не желаю ничьей смерти. Сама Бригид, хранительница нашего племени, не дала ей унести чужую жизнь, а значит, и её жизни не должно ничего угрожать. Пусть станет её прощение залогом примирения между бригантами и вотадинами. Пусть между нашими народами не будет войн, не будет причин для раздора, и мы скрепим этот мир брачным союзом.

Нимуэ замутило. Сквозь пелену тошноты она посмотрела сначала Гвейле в лицо, потом на живот, потом снова в лицо. «Умоляю, скажи мне, что он не…» — сквозь боль в висках пробивалась из глубины одна ужасная мысль. Гвейла заметила её взгляд, едва заметно покачала головой. Нимуэ выдохнула, на мгновение стало легче, но дурнота тут же накатила с новой силой — сейчас нет, пока нет, но это всего лишь вопрос времени. Гвейла тем временем продолжала:

— Я была обещана тигерну корновиев, но ради моего народа, ради прекращения разгорающейся войны я отрину его предложение и приму предложение Кунеды. Государство Гуртеирна мало и только набирает силы, государство Кунеды велико, сильно и существует не первый десяток лет под правлением его предков. Я буду просить Гуртеирна о разрыве помолвки, ибо его планы больше нашей страны и в целом мире есть более достойные и великие невесты для него. Он уже был женат на римской женщине, возможно, ещё одна жена найдётся для него за морем. Я же буду хранить мир на землях нашей страны вместе со своим супругом, если он простит мою несчастную соплеменницу, чей светлый ум помутился от разлуки со мной.

Она посмотрела на Кунеду, и тот послушно произнёс, глядя на неё влюблёнными глазами:

— Я прощаю Нимуэ, дочь Гвиллима из поселения Каустиддин, что на землях бригантов.

Нимуэ сжала зубы до скрежета. «Не нужно мне твоё прощение! О, если бы ты всё же умер!..» — должно быть, это всё ещё чётко читалось в её глазах сквозь боль и дурноту, потому что Гвейла одарила её тяжёлым предупредительным взглядом, велящим молчать — но Нимуэ так и не смогла заговорить. Ей в горло будто залили густую тягучую смолу, и всё слова увязали, тонули в ней, не в силах пробиться из разума на язык.

— Нимуэ, дочь Гвиллима из поселения Каустиддин, что на землях бригантов, прощена и свободна, — подытожила Гвейла. — И вольна распоряжаться своей судьбой как угодно — за исключением того, что ей запрещено появляться на землях вотадинов.

От внимания Нимуэ не ускользнула мелькнувшая на губах Кунеды торжествующая улыбка, и обруч боли сильнее сжал её виски. Проклятье! Он обменял её свободу на брак с Гвейлой — и теперь она не сможет видеть подругу, пока та будет жить в Бремении . Навещать отца, мать и братьев Гвейла наверняка будет в Эборауке — а значит, с ней навеки будут в разлуке. Сердце в груди у Нимуэ сжалось. На что ей жизнь, если ради неё Гвейла пожертвовала своей свободой, своим счастьем с женихом, о котором мечтала?.. Гуртеирн едва ли будет в восторге от разрыва помолвки — может, он пойдёт войной на тигерна Койля, и родина Нимуэ будет охвачена войной?.. И всё из-за неё. Прав был отец, не стоило ей и носа казать из поселения. Выжила после нападения вотадинов — и сидела бы дальше дома, заботясь о хозяйстве и младших детях. Как теперь смотреть в глаза отцу, в глаза младшим братьям и сёстрам, коли она обрекла их всех на возможную гибель от корновиев Гуртеирна?

Мерзкий голос Кунеды выдернул Нимуэ из горьких размышлений.

— Или же Нимуэ, дочь Гвиллима из поселения Каустиддин, может остаться на землях вотадинов и стать моей подданной и слугой, — сказал тигерн, сладко улыбаясь. Нимуэ неверяще подняла на него глаза. — Но если станет женой моего поданного. Ведь несмотря на то, что она пыталась совершить, нашёлся среди моих людей желающий взять её в жены.

О, он продолжал пытать её! Выбрать то, что она так ненавидит… Откуда он знает, что она не согласится? Кто ему сказал? Нимуэ видела краем глаза, как шагнул из ряда стражников назойливый вотадин, и горло её ожгло кислым вкусом. «Лучше смерть», — подумала она, но не смогла промолвить ни слова и потому лишь молча помотала головой. Кунеда удивлённо изогнул бровь.

— Вот как? — протянул он. — Не по нраву? Хорошо. Есть у меня ещё один человек.

На сей раз из ряда мужчин сделал шаг Бледдин. Нимуэ заметила его движение краем глаза и тут же опустила подбородок. Смотреть на него было невыносимо горько. Зачем она ему после того, как чуть не сгубила и его жизнь? Она снова помотала головой.

— Что ж, и в самом деле, не всё должно заканчиваться свадьбой, — участливо согласился Кунеда, и Нимуэ почувствовала, что вот-вот упадёт: уж слишком жестока была эта насмешка в сложившейся ситуации.

— Ты хочешь вернуться к отцу? — не обратив внимание на слова будущего супруга, спросила у Нимуэ Гвейла.

Нимуэ представила тяжёлый, полный разочарования взгляд отца и сжалась, как от удара. Нет, она бы не вынесла его осуждения. Да и тяжесть его руки она помнила ещё очень хорошо. Едва ли он снова бы поднял на неё руку, но кто знает, кто знает… Она снова покачала головой.

— Чего же ты хочешь? — с раздражением осведомился Кунеда.

Нимуэ с трудом разлепила губы.

— Я… Я прошу дозволения жить на своём Острове, — прохрипела она, глядя на Гвейлу.

Та кивнула.

— Я обсужу это с отцом. Уверена, он дозволит. — Со следующими словами она обратилась уже к Кунеде: — Мы отправимся в Каустиддин после обеда?

— Как пожелаешь, моя дорогая.

Нимуэ снова замутило, но она постаралась удержаться на ногах. Хорошо, что ей не успели дать завтрак — вернее, Ротри наверняка сделал это намеренно, чтобы ещё раз указать ей её место, но Нимуэ даже была ему благодарна. Она бы умерла от стыда и позора на месте, если бы показала всем свою слабость.

— Мой отец… — едва смогла выдавить из себя Нимуэ. На большее её не хватило, и она умоляюще уставилась на Гвейлу в надежде, что та поймёт, что она хочет сказать. Гвейла поняла.

— Ни он, ни мои братья не поедут с нами, — заботливо сказала она. — Я отправлю их прямо сейчас, чтобы сообщили отцу о нашем приезде и вернули тех девушек, кто хочет вернуться, в семьи.

Это было печально слышать. Но теперь для Гвейлы многое изменилось, а вместе с тем и для девушек — Нимуэ могла понять, что Ффлур и Бетрис захотят остаться при будущей супруге правителя. Гвейла же продолжила:

— Мы оставим тебя у Острова, а сами поедем дальше. Я даю слово, что никто не сможет помешать тебе жить там.

Нимуэ кивнула, да так и оставила голову склонённой.

— Что до орудия неудавшегося покушения, — снова повысила голос Гвейла, — то я повелеваю вернуть его Нимуэ, дочери Гвиллима из поселения Каустиддин, что на землях бригантов.

Рядом всколыхнулся Ротри, Нимуэ почувствовала его движение. Но голос Гвейлы зазвучал твёрже:

— То не меч одного из моих братьев, я узнала ножны — то меч, хранимый в семье Нимуэ, дочери Гвиллима из поселения Каустиддин, много лет. Этот меч её дед получил в бою от проигравшего ему римлянина, и Нимуэ получила этот меч от своего отца Гвиллим. Мы не воры и не забираем семейные наследия. Пусть меч вернётся к его владелице. Я лишь прошу Нимуэ, дочь Гвиллима из поселения Каустиддин, что на землях бригантов, дать мне слово, что она никогда не направит этот меч на того, кто дорог мне.

Нимуэ горько и беззвучно усмехнулась. Гвейла не поняла, что в ножнах лежит другой меч, не знает, что того меча Нимуэ так нелепо и недостойно лишилась… Но какая, в самом деле, теперь разница?

— Я даю слово, — хрипло произнесла она, не поднимая головы. Она была раздавлена, сломлена и не видела смысла говорить другое.

— Да будет так, — торжественно отозвалась Гвейла. — Суд окончен.

Кунеда ещё о чём-то говорил с Гвейлой, лебезил перед ней, заливался соловьём — Нимуэ слышала голос, но не разбирала слова. Чувствовала на себе встревоженный взгляд подруги — и не могла его выносить, ощущая, как горит лицо и ноет затылок — снова вернулась боль от удара. К ней подошёл Ротри, вместе со стражей повёл её куда-то, но почти тут же остановился — да не абы где, а у трона Гвейлы.

— Нимуэ, посмотри на меня, — окликнула её подруга совсем другим голосом — не суровым и величественным, а нежным, просящим.

Нимуэ повиновалась.

Гвейла глядела на неё сочувственно и ласково, и Нимуэ тут же сжала зубы — смотреть на Гвейлу было невыносимо горько и больно, и взгляд туманился от слёз.

— За что ты так со мной? — наконец выдавила из себя она.

На лице Гвейлы отразилась растерянность.

— Я хотела спасти тебя…

— Почему? — прошептала Нимуэ. — Почему ты выбрала меня, а не тех людей, что могут погибнуть, когда твой бывший жених пойдёт на нас войной?

— Не будет войны! — воскликнула Гвейла. — Я не допущу этого! Я смогу убедить Гуртеирна, что выше его достоинства идти на войну из-за отказа женщины! Я соберу откуп, если нужно, дам земли… Кунеда обещал, что даст мне всё что угодно, чтобы война не случилась!

— И всё же она может случиться, — возразила Нимуэ. — Из-за меня. Почему… — Она закусила губу и всё же посмотрела Гвейле прямо в глаза. — Почему ты не дала ему казнить меня? Он ведь хотел. И я была готова!..

— Потому что если я могу спасти чью-то жизнь, я её спасу, — ответила Гвейла, и Нимуэ заметила, как она сжала кулаки.

— Почему мою жизнь? — упрямо повторила она. — Почему не тех, кто полег в первой битве за стенами Бремения ?

— Потому что твою жизнь я могу спасти, — ответила подруга, подавшись в кресле к ней навстречу. — Их — не могла. Мы даже не поняли, что за стенами идёт бой — ни я, ни другие девушки, мы ведь не знали, что это такое! А когда узнали, было уже поздно. Да и послушал бы тогда Кунеда меня, до этой битвы? Тогда я была для него всего лишь смазливым личиком, мимолетно вспыхнувшей страстью.

Гвейла помолчала, а потом печально усмехнулась.

— И ведь он наверняка думал тогда, что победит — какой мужчина не думает, что победит в бою? — продолжила она. — Но теперь… — Она с силой выдохнула и сложила руки перед собой. — Теперь чувства Кунеды ко мне испытаны временем, у него есть опыт поражения, я убедила его, что войско мое отца велико и сильно — и он слушает меня. И у меня есть власть над ним! Я не знаю, была бы у меня такая власть над Гуртеирном. Но эта — уже есть. И я выбрала её.

Нимуэ улыбнулась, опустив голову. Проклятые слезы дрожали на ресницах.

— А я — лишь способ эту власть испытать?

— Нет! — горячо воскликнула Гвейла и схватила её за руку, сжала её ладонь в своей. — Конечно, я была бы рада спасти жизнь любого другого бриганта, пойди он на Кунеду до самых ворот его дома, но твоя жизнь для меня особенно ценна! Ты моя подруга, самая верная, самая добрая, самая смелая и искренняя! Ты дочь своей матери…

Нимуэ вскинула голову.

— А матушка тут при чём?

Гвейла закусила губу, потупила взгляд — и из величественной владычицы снова превратилась в милую юную девушку.

— Я знаю, ты скажешь, это глупо… Не знаю, помнишь ли ты, но однажды, когда мне было годков пять, я убежала из дома отца, обидевшись на братьев из-за какой-то глупости, и далеко убежала, до кладбища добралась и спряталась там. Это было зимой, мне было холодно, страшно, я плакала, но упрямо сидела между могил, потому что очень хотела, чтобы братья нашли меня, извинились, утешили… Они меня, конечно, не нашли. Зато нашла твоя матушка, уж не знаю, почему вообще заглянула сюда — дурацкое ведь место, чтобы прятаться. Вытерла мои слёзы, утешила, успокоила. Сказала, что все меня везде ищут, и отвела домой, а по дороге много рассказывала о своих дочках, особенно о старшей… О том, что ты тоже часто убегаешь, но она всё равно тебя любит за то, какая ты есть — такая маленькая, но уже храбрая, смелая, своевольная, сильная… И я очень захотела стать такой, как ты. — Голос Гвейлы дрогнул. — Чтобы и меня тоже так любила такая теплая, добрая, ласковая женщина... Совсем не такая, как моя мама.

Гвейла грустно улыбнулась.

— Конечно, я знала и знаю, что мама меня любит, но не так, как твоя мама любила тебя. Я очень хотела так же… Глупо хотеть чужой любви, не тебе предназначенной, но ведь так хочется именно того, что нельзя получить! И я правда очень много лет хотела стать хоть в чём-то похожей на тебя — и в то же время не хотела, потому что мы разные и очень сложно чужие отличия принять на себя, и противилась, и капризничала, и вредничала... Но здесь и сейчас… я поняла, что здесь и сейчас не Нимуэ может спасти Нимуэ, а только Гвейла. Из любви к подруге, из любви и уважения к твоей матери, из любви к своему народу — у меня не одна, а много причин спасать твою жизнь. И я бы хотела, чтобы ты их приняла.

Гвейла ещё раз сжала её руку в своей и отпустила. Нимуэ не знала, что сказать, а потом лишь кивнула, просто чтобы показать, что услышала, потому что всё ещё не была согласна — как можно с таким согласиться? Она отступила на шаг назад от трона и снова оказалась рядом с Ротри. Он взял её за плечо и направил к выходу из зала. Она думала, что её вернут в клетку, чтобы не доставила пока проблем перед отбытием тигерна с невестой. Но, видимо, Гвейла подумала об этом наперёд и заранее запретила так с ней поступать, потому что Ротри втолкнул её на кухню и велел сидеть на краю скамейки и ждать под присмотром стража, когда её позовут. Стражнику же строго наказал не спускать с неё глаз — Нимуэ вяло, беззвучно усмехнулась: куда бы она теперь делась? — и ушёл.

На кухне кипела работа, готовили еду в дорогу тигерну, его будущей супруге, сопровождающим. Пар окутывал сгорбившуюся на скамейке фигуру Нимуэ, со всех сторон в нос лезли ароматы мяса, овощей, каши, свежего хлеба и вина. От них мутило ещё сильнее. Служанка подала Нимуэ миску каши с ломтем хлеба с сыром и маслом, но она отказалась — кусок не лез в горло. Лишь отпила немного воды, но лучше от этого не стало: желудок резало болью, затылок ныл, горло сжималось и разжималось, будто её вот-вот вырвет, но при этом рвота никак не шла. Да даже если бы её всё же вырвало, Нимуэ вынесла бы это — а вот от раздирающих голову мыслей о собственной вине отвлечься было не на что и некуда было спрятаться, всё это жалило изнутри, зудело под кожей. Гвейла пыталась убедить её, что не допустит войны, но Нимуэ только и могла представлять, какими ужасными будут последствия от разрыва помолвки Гвейлы с Гуртеирном — да ещё и не женихом, не отцом невесты, а самой невестой! Воображение рисовало ей страшные картины — как горит её поселение и родной дом, как убитыми лежат её соседи, как смотрят бездвижными, как сковавший Озеро зимний лёд, глазами в небо её младшие братья и сёстры, как пожар и резня охватывают все земли бригантов — и всё то по её вине, потому, что она не смогла убить Кунеду и стала его заложницей, и он смог выторговать у Гвейлы согласие на брак с ним взамен на её жизнь. Она поняла, что задыхается от ужаса, только когда перед глазами потемнело, а из горла вырвался надсадный кашель. Боль разрывала затылок, тело охватила слабость, Нимуэ как будто приподняло в воздух и тут же обрушило на землю, ломая кости — и над ней сомкнулась темнота.

Глава 15. Ymadawiad

15. Ymadawiad

[прощание]

Она никогда не тонула, но сейчас отчего-то казалось, что она именно что барахтается в тяжёлой массе воды, не в силах выплыть. Её то утягивала на дно какая-то неведомая сила, то Нимуэ с трудом пробивалась из толщи воды на поверхность, но никак не могла на ней удержаться и снова соскальзывала вниз, на дно. Сквозь гул воды в ушах до неё доносились чьи-то голоса, кто-то спорил рядом — «Надо дать ей прийти в себя!», «Нет, надо ехать, твой отец ждёт нас!», — но слова как будто рассыпались на пузырьки и лопались в воздухе, отчего она никак не могла их толком запомнить. Иногда она открывала глаза и видела перед собой лица — чаще незнакомые, из знакомых только пару раз мелькнули встревоженные голубые глаза, — но долго смотреть на них не могла: после бесконечной тьмы под веками свет резал глаза, голову охватывала боль, снова начинало тошнить, и слабость снова утягивала её в свои пучины. Сквозь сгустившийся мрак Нимуэ чувствовала, как её бросает то в холод, то в жар, то как влажнеет лицо, то как пересыхают и трескаются губы. А потом началась качка, бесконечно долгая качка, и она сначала чувствовала себя пойманной в сетью рыбой, которую бросили в лодку задыхаться и биться в конвульсиях, а потом этот образ почему-то превратился во всадника, а потом раздвоился — и она была всадником, и видела, как ещё один летит на неё на коне, и они сталкиваются, гремит железо, ржут кони, со всех сторон льются крики и кровь, а потом они сталкиваются ещё раз и ещё, снова и снова, и всё тело охватывает боль, и хочется кричать, но что-то всё время останавливает... Всё происходящее было похоже на битву, но Нимуэ отчего-то понимала, что единственная битва, которую она по-настоящему, своими глазами видела, уже состоялась, уже прошла — но почему-то та продолжала её мучить раз за разом, и в этих муках она не чувствовала своего тела, не помнила своего имени, а ощущала лишь одну боль, боль, боль…

А потом она пришла в себя уже снова на землях бригантов, на берегу Озера — и уже одна. Конечно, сначала с ней были и Гвейла, и Кунеда, и его люди, Нимуэ помнила их лица, их слова — но в первые моменты после беспамятства едва осознавала себя и происходящее. Боль отпустила, но ненадолго, будто убийца насмешливо отступил в сторону, пряча за спиной кинжал, давая возможность Гвейле проститься, а Нимуэ — полюбоваться на унижения подруги. Кунеда, заручившись согласием Гвейлы на брак, во владениях будущего тестя сменил показную милость на холодность, приготовился показать себя перед Койлем равным по силе и власти и жестко заставил невесту подчиняться. А Нимуэ только и могла, что смотреть — настолько была слаба и беспомощна. На прощание Гвейла просила не забывать о тех словах, что сказала ей на похоронах матушки — что Нимуэ будет такой же достойной женщиной. Но сейчас, лежа на боку с саднящими запястьями, разбитой губой, вернувшейся тупой болью в затылке, будучи охваченной слабостью от голода, Нимуэ с горечью сознавала, что подруга ошиблась, что она жалка и недостойна ни того, чтобы отдать за неё свободу, ни того, чтобы так трепетно с ней прощаться. Она не знала, сколько пролежала, погружённая в эти горькие, как полынь, мысли, как долго рисовала в воображении картины того, как Гвейле достаётся от отца за принятое решение о браке, как Гуртеирн рубит голову гонцу, приславшему весть о разрыве помолвки, как собирает войско со своими дикими саксами — но когда её тело совсем затекло и сковало болью и она наконец шевельнулась, чтобы попытаться сесть и избавиться от этих ощущений, её окликнул знакомый голос:

— Нимуэ!

Она всё-таки села, подняла голову на звук, встретилась взглядом с тёплыми карими глазами и сглотнула подкатившие к горлу рыдания. Бренна, милая Бренна стояла чуть поодаль, закутанная в шаль, и напряженно вглядывалась в её лицо, прижимая к животу корзинку. Должно быть, опять ходила в лес за травами или грибами. Нимуэ улыбнулась — думала, что уверенно, а получилось, похоже, жалостливо, потому что Бренна в несколько шагов преодолела расстояние между ними, присела на колени перед подругой и принялась сосредоточенно осматривать раны на её лице.

— Ох, не думала, что спустя столько времени мы увидимся, когда ты будешь в таком плачевном состоянии, — покачала головой подруга. Заставила сказать, где что болит, ощупала локоть и затылок, выдохнула: — На первый взгляд всё не так плохо, как я ожидала. Ох и напугала меня Гвейла!

— Гвейла? — хрипло повторила Нимуэ.

— Несколько часов назад она вернулась в поселение. И послала за мной человека, просила идти к Озеру, сказала, что ты там и тебе плохо. — Бренна заставила её умыть лицо и руки в по-осеннему стылой воде, протёрла кожу чистой белой тряпкой и взялась обрабатывать раны и ссадины терпкой пахучей мазью. — Да вот только не смогла точно указать, где тебя искать, и пришлось изрядно побродить по берегу, пока наконец не нашла тебя.

Нимуэ вздрогнула.

— Кто-нибудь ещё знает, что я здесь? — торопливо спросила она. — Отец? Айдан? Остальные?

— Если только Гвейла не сказала им, — пожала плечами Бренна. — Я сразу поспешила к тебе.

— Она бы не стала, — с облегчением выдохнула Нимуэ и замолчала.

Бренна нахмурилась.

— Да что случилось между вами, почему она оставила тебя здесь, зная, что тебе плохо? Что случилось с тобой с тех пор, как ты отправилась с отцом к вотадинам? Почему они сейчас в поселении на правах гостей? Ребята видели чужаков — и тех самых чёрных коней у дома тигерна, пошли слухи…

Нимуэ, помедлив, рассказала. А когда закончила, с опаской покосилась на подругу. Но та смотрела на неё без укора, мягко, сочувственно.

— Ох, и напридумывала ты себе, милая. Думаю, нас не ждёт и половины той беды, что ты воображаешь.

Нимуэ насупилась.

— Почему? — с вызовом спросила она.

— Мне кажется, что сейчас, когда римляне ушли, тигернам не до междоусобиц. Надо доказать свое право на власть перед народом — но не проливая его кровь, не гневая. Да и за нашим племенем закрепилась слава сильных воинов, земли наши велики, людей много — наверняка больше, чем у Гуртеирна, раз он только недавно пришёл к власти и не все поддержали его, как тот парень, Бледдин, о котором ты рассказывала.

— Но ведь Гуртеирн — мужчина, правитель! Разве он допустит, чтобы женщина унизила его гордость отказом от брака?

— Коли ты слышала, что он был женат на знатной римлянке из-за океана, то, думаю, он немногое потеряет. Ещё и сделает вид, что сам нос отворотил — куда, мол, мне до дочек местных владык, когда уже был женат на дочери народа, что правил этими землями столетия?

Говорила Бренна складно, убедительно, разумно, но Нимуэ никак не могла заставить себя ей поверить. Вина не отпускала, давила на плечи. Она отвернулась к Озеру, упрямо вздёрнула подбородок.

— И всё же я виновата. И должна понести наказание. Без меня всем было бы лучше.

Взгляд её упал на меч, всё так же лежащий в песке между ними, и Бренне это не понравилось. Знахарка испуганно потянула меч на себя.

— Что ты задумала?!

— Нет, точно не это, не бойся, — ободряюще улыбнулась Нимуэ подруге, но взгляд её погрустнел, когда она опять посмотрела на меч. — Я должна жить и должна страдать вдали от близких и родных мне людей — это будет моё наказание. Я отправлюсь в изгнание.

— Ты слишком сурова к себе, — печально вздохнула Бренна. — А как же твоя семья? Твои младшие братья и сёстры ждут твоего возвращения, они соскучились. Неужели в один год они должны потерять и мать, и старшую сестру?

Нимуэ поджала губы.

— Я не смогу посмотреть им в глаза после того, что натворила. Я просто не достойна быть рядом с ними. Уж лучше пусть с ними останется Айдан. У неё доброе сердце, она справедлива и ласкова. Она лучше заменит матушку, чем я.

— Но она — не ты.

— И это прекрасно.

Бренна покачала головой.

— Неужели мне тебя никак не убедить?

— Нет.

Нимуэ решительно встала, но покачнулась и снова села — она давно не ела, сил у неё почти не осталось, и всё время их разговора она держалась чисто на радости от возможности увидеть подругу и рассказать ей о пережитом. Бренна порылась в корзинке и вложила Нимуэ в руку кусочек сотового мёда.

— Боюсь, это всё, что у меня есть с собой из съедобного. Положи под язык, должно стать полегче, — сказала она. — Бедняжка, ты совсем ослабла. Сколько ты здесь пролежала? Не спеши со своим решением. Тебе нужно поесть, опасно отправляться в путь голодной. Давай я вернусь в поселение и принесу тебе что-нибудь? Поешь и возьмёшь в дорогу.

Нимуэ помотала головой. Сунула в рот кусочек мёда и принялась рассасывать его.

— Нет. Тянуть нельзя.

Она хотела сказать, что боится — если задержаться здесь на берегу хоть ненадолго, то её сердце даст слабину и она точно не сможет оставить родных, а этого она позволить себе не могла, — но промолчала. Судя по сочувствующему взгляду Бренны, подруга поняла её опасения без слов.

— У меня есть запасы в хижине, — произнесла Нимуэ, когда кусочек мёда на языке растаял. — Возьму их с собой. — Она посмотрела на виднеющийся в середине озера заросший деревьями Остров, такой близкий и такой родной. Сердце заныло, но она упрямо прикусила губу, гася тоску. — Только бы Айдан не решила приплыть на него проверить хозяйство, пока я буду там…

— Айдан уже была на Острове сегодня, — ответила Бренна. — Они с Алуном ходят к Озеру каждое утро, это знает каждый.

— Хорошо. — Нимуэ прислушалась к ощущениям — от мёда действительно стало легче, желудок перестало сводить и боль чуточку отступила, — и снова попыталась подняться. Бренна поспешно поднялась и придержала её под руку, помогая встать. Они помолчали, выжидая реакцию тела Нимуэ на смену положения.

— Я в порядке, — наконец сказала Нимуэ и осторожно посмотрела на подругу сверху вниз. — Давай прощаться?

— Я провожу тебя до лодки, — возразила Бренна. — Там простимся.

Нимуэ вздохнула. Может быть, знахарка надеялась, что за это время она передумает. Но теперь, когда к ней вернулась хоть крупица сил, Нимуэ почувствовала себя увереннее в принятом решении. Она была готова принять судьбу, которую сама себе назначила. Под напряжённым взглядом Бренны она подняла меч и побрела по берегу в ту сторону, где обычно держала лодку для переправы на Остров. Бренна, помедлив, последовала за ней.

— И куда ты отправишься? — спросила подруга.

Нимуэ пожала плечами.

— Куда глаза глядят, — ответила она, смотря прямо перед собой. — Сяду на лодку и выплыву через Озеро. Буду держаться подальше от поселений. — Она помолчала. — Не хочу принести кому-нибудь ещё беды.

— Как же ты будешь пополнять запасы? — забеспокоилась Бренна. — И ты в плохом состоянии, тебе может понадобиться помощь лекаря!

— Справлюсь сама. Я умею питаться тем, что дают лес и река. Да и в знахарстве теперь больше смыслю — у меня были хорошие учителя.

— Но скоро зима!..

Нимуэ остановилась и заглянула подруге в глаза.

— Не беспокойся обо мне, — сказала она твёрдо. — Я теперь не твоя забота. Ничья не забота. Я справлюсь. Таково моё решение.

Бренна вздохнула.

— Для меня ты всё ещё та милая маленькая девчушка, которая не может говорить, но заливисто смеётся, блестя глазами, — призналась она. — Как мне тебя отпустить, как не волноваться за тебя?

— Той девочки больше нет. Она выросла и стала глупой женщиной. И должна принять наказание за свою глупость.

Дальше по берегу шли молча. Бренна несколько раз отходила в лес, приносила то орехи с куста, то последние ягоды, и Нимуэ покорно съедала их, чтобы подруга лишний раз не беспокоилась и не настаивала на том, чтобы она вернулась или повременила из-за слабости и голода. У лодки она настояла на том, чтобы Нимуэ взяла её корзинку с лекарственными травами, мазями и настойками — «пусть здесь немного, но всё равно будет полезно», — и прочитала длинное наставление о том, какие травы для чего нужны — и из тех, что были в корзинке, и что можно найти в природе. Закончив, Бренна перевела дух и только открыла рот, явно собираясь выдать какую-то ещё речь, но Нимуэ торопливо её оборвала:

— Спасибо тебе за беспокойство, правда. Но от всего не уберечься. Я справлюсь.

— Точно? — Бренна, нахмурившись, заглянула ей в лице.

— Точно. — Нимуэ попыталась ободряюще улыбнуться.

— Ты не передумаешь? — помедлив, задала вопрос Бренна — но так, будто и сама знала ответ.

— Нет.

Снова помолчали.

— Береги себя, — наконец грустно сказала Бренна и обняла подругу. — И помни, что твой дом здесь, ты можешь в любой момент вернуться.

Уголки губ Нимуэ опустились.

— Знаю. Но пока я должна отправиться в путь.

Вместе они сдвинули лодку на воду, и Нимуэ перекинула за борт сначала одну ногу, потом другую. Взялась за весла и оттолкнулась от мелководья. Она хотела было попросить Бренну передать её родным, что она любит их, но прикусила щёку изнутри.

— Если что — ты меня не видела! — крикнула она. — Скажи, что не нашла меня. Пусть мои родные обо мне не беспокоятся. Пусть живут своей жизнью.

Бренна ничего на это не ответила, лишь вздохнула. И она, и Нимуэ знали, что беспокоиться они всё равно будут.

— Да пребудут с тобой боги, — печально склонив голову, произнесла на прощание Бренна и помахала рукой.

Нимуэ отозвалась ей эхом. Бренна стояла на берегу до тех пор, пока Нимуэ не причалила к Острову — острое зрение позволяло ей разглядеть фигурку подруги даже на таком расстоянии. Не зная, видит ли её Бренна, Нимуэ на всякий случай взмахнула рукой, давая знак, что добралась, подождала немного — фигурка осталась неподвижна — и сошла на Остров.

Её сразу охватило чувство покоя и радости, будто бы кто-то дорогой и любимый заключил в тёплые объятия. Нимуэ постояла, наслаждаясь этим ощущением, а затем посвистела. На зов со стороны её хижины прибежали её собаки — Ати, несмотря на короткие лапы, стрелой летел первым, виляя хвостом, длиннотелая Нив неспешно трусила за ним — не столько потому, что не была рада видеть хозяйку, сколько из-за более спокойного нрава. Нимуэ присела и обняла собак, позволяя Ати прыгать и лизать её в лицо, а Нив тыкаться влажным носом ей под мышку. Она была счастлива снова обнимать, гладить, чесать за ухом и приговаривать всякие похвалы, благодаря за хорошую службу. Но в то же время в сердце закрадывалась грусть — с ними тоже придётся проститься. Она дала себе и собакам время наластиться, а потом встала и направилась к дому, чтобы собрать вещи в дорогу.

Пересчитала домашних животных и порадовалась, что за время её отсутствия никого не утащила лиса или куница, ещё раз похвалила собак, угостила их вяленым мясом из домашних запасов. Подсыпала курам корма — знала, что их уже кормили сегодня, но хотела ещё немного побыть хозяйкой этого места. Заглянула в загон к овцам, наскоро расчесала их, осталась довольна тем, какая шерсть наросла после весенней стрижки — осенью ближе к последнему дню сбора урожая в их краях было принято стричь шерсть овцам на передних ногах и шее, чтобы не потерять её до следующей стрижки, пока овцы будут бродить зимой среди голых ветвистых кустов и камней. В доме встряхнула укрывавшие пол шкуры, смахнула осевшую на стол и полки пыль. У Нимуэ не было много запасов в доме на Острове, но она надеялась, что на первое время хватит того, что имелось, — сушеной рыбы, вяленого мяса, прошлогодних орехов, сухарей. Всё это она сложила с собой в холщовый заплечный мешок, что держала на гвозде у двери. Оттуда же сняла мех, который держала в доме для долгих выходов в лес, — в дороге она, конечно, всегда сможет напиться, зачерпнув в ладони воду из озера или реки, по которой будет двигаться, но для пополнения припасов на суше ей понадобится иметь при себе запас воды. Из одежды в доме на Острове у неё был только плотный плащ, сапоги и лишь пара сменных платьев для работы в огороде, с которого Айдан уже собрала урожай, — негусто, но большего было и не нужно. Пригодилось и шерстяное одеяло — его тут раньше не было; должно быть, принесла Айдан, может, они с Алуном брали его с собой, когда выводили и караулили овец.

Закончив сборы, Нимуэ присела за старый стол, когда-то сколоченный отцом, вдохнула грудью пахнущий пылью, застарелой мукой и землёй воздух. Дома было уютно, пусть и стыло, вставать из-за стола и уходить совершенно не хотелось — казалось бы, зачем рубить нити, связывающие её сердце с этим местом?.. Но Нимуэ позволила себе лишь недолго посидеть, предаваясь воспоминаниям о жизни на Острове, а затем всё же поднялась и, накрепко затворив дверь, вышла наружу. Снова заглянула к овцам и курам — на сей раз попрощаться навсегда. Забрала из чулана топор и спрятанный под половицей кинжал, который держала здесь на случай опасности — теперь опасность если и была, то ждала её впереди, за пределами Острова, и Нимуэ готова была с ней встретиться, — и со всем набранным скарбом пошла к берегу в сопровождении Ати и Нив. В лодке так и остался лежать меч, ножны с красноватыми камнями болезненно притягивали взгляд. Не сводя его с меча, Нимуэ уложила вещи в лодку, а потом, помедлив, взяла оружие в руки. Она уже решила, что с ним делать, ещё там, на берегу, когда рядом была Бренна и беспокоилась об её сохранности, но сейчас никак не могла отважиться с ним проститься. Но всё же… Нимуэ сжала рукоять крепче. Ей не принёс счастья ни этот меч из звёздного железа, ни сами мечты о воинской участи. На суде Гвейла велела вернуть ей меч как собственность, но — Нимуэ с сожалением понимала это — после пережитого провала он больше не был ей нужен. Она потерпела поражение как воин и больше не заслуживала воинского оружия. А значит, от него следовало избавиться. Не оставлять же его здесь, в доме — он не должен попасть в руки членам её семьи, Нимуэ совсем не хотела передать свои несчастья кому-то ещё. На рытье холодной земли, чтобы похоронить в ней клинок, она не собиралась тратить время. К счастью, оставался другой способ избавиться от меча.

Нимуэ скинула платье, стараясь не смотреть на собственное голое тело в синяках и ссадинах, — каждый след кричал о её поражении, — перетянула волосы в узел и, взяв меч в руки, шагнула в Озеро. Вода ледяными ладонями обхватила её ступни, дрожь побежала от них вверх, но Нимуэ упрямо продолжила идти на глубину. Когда вода достигла её подбородка, она набрала в лёгкие воздуха и нырнула. Тёмный мокрый холод сомкнулся над её головой. Узел волос потяжелел, выбившиеся пряди заколыхались в воде, обхватили её плечи и шею, меч в руке потянул ко дну. Но ещё было рано — Нимуэ продвинулась ещё вперёд, ближе к центру Озера, и лишь потом ушла на глубину, туда, куда едва пробивался угасающий свет дня с поверхности. Подходящее место, чтобы скрыть самое большое разочарование в своей жизни. «Но ведь самое большое разочарование — это ты?» — ядовито шепнул внутренний голос. Меч в руке ещё сильнее потянул ко дну, и Нимуэ разрешила себе поддаться его тяжести, увести её ещё дальше от поверхности и безопасного возвращения. Под водой было холодно и одиноко, тело начало коченеть, но Нимуэ не предпринимала попыток согреть его движениями рук и ног, лишь плавно и медленно опускалась вслед за мечом на дно. Перед глазами мутнело, в груди стало жарко.

«Останься здесь, — шептал голос. — Здесь тебе самое место. Ты ведь так любила своё Озеро — так почему бы не соединиться с ним навсегда?»

Сквозь толщу воды до её ушей донёсся слабый звук — то ли стук, то ли скрежет. Меч царапнул дно. Нимуэ смотрела на него несколько мгновений, а потом разжала руку, отпуская клинок в ножнах в мягкий вязкий ил. Жжение в груди стало совсем нестерпимым, как охвативший всё тело холод. Нимуэ бросила последний взгляд на осевший в ил меч и заработала руками и ногами, отталкиваясь ото дна. Она думала, что в нынешнем состоянии путь до поверхности покажется ей вечностью, но наоборот, она на удивление быстро вынырнула и жадно вдохнула воздух. Лёгкие всё ещё горели, по телу бегали крупные мурашки. Ати лаял ей с берега, Нив спокойно дожидалась её возвращения, лежа на пожухлой траве. Нимуэ поплыла к собакам. Всю дорогу она ожидала, что ногу или руку вот-вот пронзит ледяная игла судороги, но обошлось — не иначе, Озеро не хотело принимать её в свои объятия. «Даже Озеру ты больше не нужна, — тут же с ехидством отозвался на это голос. — Верный знак, что нужно убираться отсюда».

На берегу Нимуэ выжала воду из волос, вытерла и растерла тело шерстяным одеялом, оделась и закуталась в плащ. Хорошо ещё, что день выдался безветренный, но тело всё равно колотила дрожь. Стоило бы развести костёр и согреться, но привлекать внимание огнём или дымом, когда хочешь покинуть эти земли незамеченным и как можно скорее, — не лучшее решение. Нимуэ закинула одеяло в лодку и повернулась к собакам.

— Давайте прощаться.

Она обняла Нив, зарывшись пальцами в её длинную серую шерсть, прижалась щекой к тёплому боку Ати, замерла, слушая биение его сердца. Чмокнула собак по очереди во влажный нос. Ноющая боль в сердце причиняла теперь гораздо больше неудобств, чем озноб или хрипота в горле.

— Будьте умницами, — шепнула она напоследок собакам. — Оставляю это место на вас.

Ати гавкнул, Нив завиляла хвостом. Сглотнув ком в горле, Нимуэ отвернулась от них и залезла в лодку. Еще раз оглядела свои припасы, потом подняла взгляд на Остров. Сквозь поредевшую листву было хорошо видно огороженный плетнем домик и пристройки для кур и овец. Нимуэ полюбовалась своим убежищем ещё немного, а затем скрепя сердце взялась за весла и оттолкнулась от берега.

— Прощайте, — одними губами произнесла она и повела лодку прочь от Острова.

Когда она отплыла не более чем на десятую часть мили, Ати вдруг заволновался. Будто почувствовав, что хозяйка уплывает навсегда, он сначала залаял, забегал по берегу, а затем рванул в воду и поплыл к лодке. Нимуэ придержала вёсла. Ати доплыл до лодки и, фыркая, с трудом забрался к ней. Отряхнулся как ни в чем не бывало и добродушно уставился на Нимуэ.

— Ати, — строго сказала она. — Вернись на Остров. Домой! Домой!

Пёс и ухом не повёл. Нимуэ прикрикнула на него ещё раз, а когда не получила никакой реакции в ответ, взяла и спустила его обратно в воду.

— Домой! — Повысив голос, она указала в сторону Остров.

Но Ати, подержавшись на воде недолго, снова полез в лодку. Нимуэ высаживала его ещё два раза, и ещё два раза он снова залезал в лодку — неуклюже, но очень настойчиво. Наконец Нимуэ сдалась. У неё и так было немного сил, и тратить их на борьбу с мохнатым упрямцем она не собиралась.

— Ладно, твоя взяла, — сказала она Ати и, бросив взгляд на оставшуюся на Острове Нив, крикнула: — Уж прости, милая, всё остаётся на тебе!

Нив безмятежно повиляла хвостом. Ати, поняв, что хозяйка больше не собирается его выгонять, поудобнее устроился на дне лодки. Нимуэ вздохнула и взялась за вёсла.

Вечерело. Холод усилился, с той стороны, куда она двигалась к выходящему из Озера притоку, наползал туман. Лишь когда её лодка вошла в самую гущу белого водянистого облака, ей в спину со стороны Острова раздался глухой и протяжный тоскливый вой. Ати встрепенулся и завыл в ответ. У Нимуэ в очередной раз сжалось сердце, но она лишь сжала зубы и сильнее налегла на вёсла. Нужно было выплыть из Озера, пока она не устала и пока не разболелась рука. Не время было оглядываться назад и тосковать о былом.

***

В тумане мокрые волосы никак не могли высохнуть; сколько Нимуэ не куталась в капюшон, одежда быстро отсыревала; да и силы она теряла быстро — руки отвыкли править лодкой да неприятно ныл давно ушибленный локоть, — так что на первый привал они остановились довольно скоро. Туман от Озера укрывал их и дым от зажжённого костра от любопытных глаз, и Нимуэ надеялась, что ночь они проведут без происшествий. Она не могла с уверенностью сказать, насколько далеко отплыла от Острова — в тумане не было видно дальше вытянутой руки, и она правила лодкой, скорее полагаясь на чутьё, чем на глаза, — но надеялась, что они смогли достичь выхода из Озера в реку или хотя бы были к этому близки. Стояла зловещая тишина, не было слышно ни сверчков, ни ночных обитателей раскинувшегося за её спиной леса, и Нимуэ это не очень нравилось — казалось, будто они с Ати застыли в самом центре ничего, и от сосущей душу пустоты их защищал только свет костра. Просушив волосы и одежду, разделив с псом несколько полосок жёсткого вяленого мяса и напившись из Озера воды с илистым привкусом, Нимуэ улеглась спать. Ати устроился у неё под боком, Нимуэ обняла пса и не сразу, но уснула.

Сны виделись мрачные, беспокойные — и в них был туман, и сквозь него её звали и молили вернуться то Айдан, то Бренна; то отец выговаривал, как он в ней разочарован, то плакал потерявшийся в тумане Тавини, то Кинан бил себя кулаком по лицу за то, что взял её старый меч. Нимуэ несколько раз просыпалась, тревожно вглядывалась в окружившие её белые клубы, прислушивалась, опасаясь, что слышала зов и плач не во сне, а наяву. Но вокруг всё также стояло безмолвие, будто их костёр был единственной точкой жизни в заколдованном междулесье-межозёрье. Нимуэ засыпала и просыпалась снова, засыпала и просыпалась, пока наконец не открыла глаза в новом дне. Туман разрывал на клочья солнечный свет, по-осеннему золотистый, и в его лучах Нимуэ смогла разглядеть, что остановились они совсем не на диком или опасном берегу. Поредевший лес за спиной не казался мрачной тёмной чащей, как она успела напридумывать в тумане, а наоборот, выглядел вполне дружелюбно и приглашал наведаться под лапы елей и ветви осин по грибы или ягоды или просто отдохнуть в подушках мягкого мха. Нимуэ, однако, не стала отвечать на приглашение, поблагодарила лес и берег за гостеприимство, прибрала место их стоянки, как следует припрятав следы костровища, и вернулась с Ати в лодку. Они продолжили путь.

Они плыли несколько дней — Нимуэ сначала считала, а потом махнула рукой: зачем, для чего? Считать имело бы смысл, если бы она собиралась искать обратный путь. Она не собиралась. То туман скрадывал гладкую речную дорогу, то день радовал таким солнцем, что становилось больно глазам. Иногда Нимуэ ночевала прямо в лодке, заплыв в камыши, иногда выходила на берег осмотреться и поискать травы со съедобными кореньями, ягоды или грибы, иногда пробовала ставить силки или бить рыбу палкой с лодки — всё-таки вяленое мясо и рыбу из запасов стоило беречь, особенно теперь, когда с ней собака, которая не сможет питаться только растительными дарами леса. Нимуэ любила моменты, когда нужно было что-то делать, потому что они спасали от невесёлых мыслей о том, что она оставила позади, от тоски по дому и грызущего чувства вины, которые часто одолевали её, пока она сидела на вёслах. Время меняло свои свойства — то текло ручейком, то растягивалось нитью, на которой висит капля смолы на сосновом стволе, но сердце Нимуэ не менялось, и она одинаково корила себя за то, чему она стала причиной, что в первый день своего изгнания, что в каждый следующий.

Так они с Ати и жили, то сходя на берег, то плывя по реке, стараясь держаться подальше от людских поселений, так и плыли бесконечно долго, пока впереди на их пути не показался остров — больше и красивее того, на котором Нимуэ оставила далеко позади своё убежище. Золотистое осеннее солнце будто ласкало его в своих объятиях — казалось, сияло каждое деревце на нём, и по воздуху будто бы плыла во все стороны нежная мелодия, трогающая струны самых жестоких сердец. Тронула она и сердце Нимуэ — не жестокое, но ожесточившееся к себе, усталое, изъеденное чувством вины, — и она направила лодку к острову. С реки были видны тёмные сосны и ели, осины и берёзы с пожелтевшими кронами. По воздуху с острова плыл сладкий и нежный аромат яблоневых цветов. Это было странно, это было необычно, и она решила взглянуть поближе. Но когда она остановила лодку и сошла на берег, её тут же охватила усталость — будто бы не было ещё раннее утро и она не встала несколько часов назад, выспавшись и позавтракав насколько это было возможно в её состоянии хорошо.

Нимуэ сделала несколько шагов, отходя с каменистого берега чуть дальше на остров, прошла по украшенной драгоценными каплями росы траве и наконец позволила себе остановиться на небольшой полянке. Лес виднелся дальше, оттуда же доносился аромат яблонь, но силы как будто оставили её. Нимуэ устало опустилась в траву, легла, вытянула ослабевшие руки и ноги, разглядывая траву вокруг и какие-то поздние фиолетовые и розовые цветы, названия которым она не знала, росшие пучкам то тут, то там. Живот едва ощутимо вело от голода — может быть, она ошиблась с ощущением времени, и с её пробуждения прошло больше часов, чем ей казалось? — но тратить силы на то, чтобы его утолить, совсем не хотелось. Да и голод всё-таки ещё не беспокоил так сильно, чтобы на него стоило обращать внимание. Голову слегка кружило от запаха цветов. Нимуэ смежила потяжелевшие веки, повернулась на бок, подложила ладонь под щёку. За веками от солнца стояло красное марево. Лежа на холодной земле, закутавшись в плащ, она слушала раздающееся как будто издалека пение птиц, шорох вокруг — Ати сновал по поляне, подминая траву. Даже с закрытыми глазами Нимуэ видела, как пёс с любопытством тычется носом то в землю, то в цветы, обнюхивая всё незнакомое, как он чихает и фыркает, когда пыльца забивается ему в ноздри, как мотает головой, стряхивая попавшие на шерсть лепестки и насекомых.

Наконец Ати набегался, разведав округу, и свернулся мягким тёплым калачиком у неё под боком, ткнулся влажным носом в руку. Нимуэ, не размыкая век, погладила пса по голове. Всё-таки хорошо, что она взяла его с собой… Останься она совсем одна, как хотела изначально, её бы совсем раздавили висящие на душе вина и злость на саму себя. Ати разбавлял этот мрак, как лучик солнца пронзает грозовые облака, делал тяжёлую ношу чуточку легче. Не совсем, конечно же, нет — она всё ещё не могла себя простить. Но дышать могла совсем немного свободнее. Она прижала пса поближе к себе и зажмурила глаза ещё сильнее, а потом попыталась расслабиться, дать отдых уставшему телу и тревожному уму. Не сразу, но у неё получилось. Сопение Ати рядом успокаивало, и очень скоро Нимуэ погрузилась в сон.

Но даже во сне она не могла позволить умиротворённой улыбке тронуть свои губы.