Сны, в которых я умираю за других

Глава 1

Глава 1: Первая Смерть

Холод. Он пробирал сквозь тонкую ткань школьного пиджака, казавшегося сейчас нелепо тесным саваном. Мелкий, назойливый дождь стучал по чёрным зонтам - целому лесу безликих грибов, выросшему на кладбищенской грязи. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли, ладана и чего-то ещё. Чего-то, чему Кёя не знал названия, но чувствовал - оно стояло рядом, у самой могилы, невидимое, голодное, и ждало.

Кёя Курокава стоял чуть в стороне, руки глубоко засунуты в карманы брюк. Семнадцать лет, а чувствовал себя выжатой тряпкой, пустым сосудом. Чёрные волосы, слипшиеся от влаги, падали на лоб, почти закрывая синие глаза, в которых не было ни слёз, ни даже отблеска неба - только ледяная пустота, глубокая, как колодец. И тяжёлый, свинцовый шар в груди, который давил, мешал дышать. Вина. За то, что мать работала по восемнадцать часов. За то, что он ел, учился, существовал - за её счёт. За то, что её сердце остановилось, а его - продолжало биться.

Соболезнующие голоса сливались в монотонный гул. Сильно держись. Она была замечательным человеком. Если что - обращайся. Пустые слова. Шум в его голове был громче. И среди этого шума - что-то ещё. Не звук. Ощущение. Будто в густом воздухе, среди ладана и сырости, прятался кто-то голодный. Кто-то, кто ждал именно этого момента. Кёя не мог бы объяснить этого словами - просто холод вдоль позвоночника, не связанный с дождём. Чувство, что он больше не один. И не будет один. Никогда.

В толпе мелькнуло знакомое, ненавистное лицо. Отец. Или призрак отца. Человек, который исчез, когда Кёе было пять, оставив их с матерью в нищете и отчаянии. Сейчас он стоял с опущенной головой, играя роль скорбящего. В Кёе вспыхнула ярость, белая и жгучая, но тут же погасла, сменившись всепоглощающей усталостью. Какая разница. Мамы больше нет. И он остался один. Совсем один. Если не считать того холодного присутствия у могилы, которое, казалось, наклонилось ближе, втягивая воздух вокруг него - или втягивая его боль.

Церемония закончилась. Люди расходились, бросая на него последние сочувствующие или любопытные взгляды. Кто-то похлопал по плечу. Он даже не вздрогнул. Просто стоял, глядя на свежую земляную насыпь, на скромный камень с её именем. Прости меня. Прости.

Квартира встретила его гробовой тишиной. Запах - вот что ударило в первую очередь. Слабый, но въедливый запах лекарств, больницы, смешанный с пылью и затхлостью заброшенного места. Он сбросил мокрый пиджак на пол, не глядя, прошёл в свою комнату, вернее, в комнату, которая теперь была только его. Ничего лишнего. Кровать, стол, шкаф. Никаких следов подростковых увлечений - только учебники, сложенные аккуратной стопкой. Жизнь, сведённая к минимуму необходимости.

Он рухнул на кровать лицом в подушку, не снимая мокрых от дождя брюк и рубашки. Физическое истощение навалилось, как мешок цемента. Но сон не шёл. За закрытыми веками плясали образы: бледное лицо матери в гробу, отвратительная сырая земля, лицо отца. И снова - виновен, ты виновен. И теперь к этой мысли добавилось новое ощущение - словно кто-то слушал её. Кто-то внутри него или снаружи, не разобрать, внимательно слушал каждую его мысль о вине. И подавался ближе. Он ворочался, пытаясь заглушить внутренний голос. Темнота за окном сгущалась. В конце концов измученный мозг и тело сдались, погрузив его в тяжёлый, беспросветный сон.

Резкий переход. Яркий, почти болезненный дневной свет. Он стоял на тротуаре. Знакомый перекрёсток возле школы. Шум города оглушал после кладбищенской тишины: гул моторов, гудки, смех студентов, идущих на занятия. Он знал, что это завтра. Четверг. У него должен был быть тест по математике.

Всё было нереально чётким. Он видел каждую трещинку на асфальте, чувствовал тепло весеннего солнца на щеке, слышал отдельные слова из разговора проходящих мимо одноклассников. Запах выхлопных газов и свежей выпечки из соседней булочной. Он стоял, ошеломлённый, пытаясь понять, как он здесь оказался.

Внезапно его взгляд зацепился за мяч - ярко-жёлтый, резиновый - выкатившийся на проезжую часть с тротуара напротив. А потом он увидел её. Маленькая девочка, лет шести, в розовом платьице. Она беззаботно побежала за мячом, её косички раскачивались в такт шагам. Кёя замер. Его сердце бешено заколотилось, но не от страха за себя. Он увидел то, чего ещё не было, но должно было случиться: из-за поворота на большой скорости вылетал огромный синий грузовик. Водитель, видимо, отвлёкся. Девочка была прямо на его пути. Через секунду.

Мысли не было. Только чистый, животный инстинкт. Его тело рвануло вперёд раньше, чем сознание успело сформулировать хоть что-то. Он пересёк дорогу в два прыжка, сбивая с ног прохожего. Руки вытянулись, схватили девочку за плечи и с силой отшвырнули её назад, на тротуар. Он услышал её испуганный вскрик.

И тут - УДАР.

Мир взорвался болью. Невыносимой, разрывающей всё внутри. Он почувствовал, как кости трескаются, как внутренности сминаются в кровавый комок. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он приземлился на асфальт, холодный и шершавый. Звуки исказились - гул, звон, далекий, пронзительный крик девочки: "Мама!" Он лежал на боку, видя перекошенное от ужаса лицо водителя грузовика, выскочившего из кабины. По щеке что-то тёплое и липкое - кровь. Боль накрывала волнами, темнело в глазах. Последнее, что он успел подумать, было странное, горькое облегчение: "Хотя бы она... жива..."

Тьма. Абсолютная, беззвучная. И ощущение бесконечного падения. Холодного. Не того, что снаружи - а того, что исходил из самой глубины груди. Будто кто-то внутри него, в самой сердцевине, только что медленно, с наслаждением выдохнул. Будто кто-то внутри него только что поел.

Резкий вдох. Кёя вскочил на кровати, дикий, хриплый крик застрял у него в горле. Глаза широко раскрыты, бешено бьётся сердце, готовое вырваться из груди. Весь трясётся, как в лихорадке. Холодный пот заливал спину и лицо. Руки инстинктивно полезли к животу, к груди - искать дыру, раздробленные кости, кровь. Но под мятой рубашкой была только целая, хоть и влажная от пота, кожа. Никакой боли. Только адреналин, жгущий изнутри, и остаточное эхо той чудовищной агонии.

Он огляделся. Его комната. Серый рассвет пробивался сквозь шторы. Тишина. Только его собственное прерывистое, хриплое дыхание.

"Сон..." - прошептал он, голос сорванный, чуждый. - "Это был... сон?"

Но это был не сон. Никакой сон не может быть ТАКИМ реальным. Он помнил всё. Каждый камешек под ногами, запах выпечки, выражение лица водителя, ощущение удара, хруст костей, вкус крови во рту, холод асфальта. И то последнее чувство жертвенного облегчения. Это было не воспоминание о сне. Это было воспоминание о смерти. Его собственной смерти.

И ещё. То странное ощущение изнутри - будто кто-то, сидящий глубоко в груди, втянул воздух после долгого голода. Он не мог этого объяснить. Просто чувство, что его боль - его смерть - была кому-то нужна. Кому-то, кто жил внутри него самого. Будто что-то внутри него только что получило свою первую еду.

Ужас, чистый, первобытный ужас сковал его. Он умер. Он ощутил это всем своим существом. А теперь... он жив? Он сжал голову руками, пытаясь заглушить хаос в мыслях. Как? Почему? Что это было?

И тут его пронзило осознание: сегодня четверг. Тот самый день из видения. Предвидения. Он посмотрел на часы. Через час нужно идти в школу. Через час он мог бы - должен был оказаться на том перекрёстке. И умереть.

Панический страх охватил его целиком. Не пойду. Никуда не пойду. Он не мог снова пережить это. Не мог позволить этому случиться наяву. Он просто останется здесь, в этой пустой, безопасной клетке. Он забился в угол кровати, обхватив колени, дрожа всем телом. Сон был кошмаром, но пробуждение оказалось страшнее.

Инстинкт самосохранения и годами вбитый автоматизм - надо учиться - всё же выгнали его из дома. Но он выбрал другой путь. Самый длинный, в обход того самого перекрёстка. Он шёл, напряжённый, как струна, плечи втянуты, голова опущена. Каждый звук тормозов заставлял его вздрагивать. Каждый синий автомобиль казался тем самым грузовиком. Он чувствовал себя идиотом, параноиком, но не мог остановить леденящий страх, который сжимал горло. Это был просто сон. Стресс. Горе. Галлюцинация. Он пытался убедить себя, но память о боли была слишком живой.

Он благополучно добрался до школы, просидел как в тумане первые два урока. Математика прошла мимо него. Он не слышал вопросов учителя, не видел доски. В голове крутился только перекрёсток, мяч, розовое платьице, рёв мотора.

На большой перемене он сидел в углу столовой, бесцельно ковыряя ложкой в холодной похлёбке, когда до него донеслись обрывки взволнованных разговоров за соседним столом.

"...видел? Ужас просто!"

"Где? На Асахигаве?"

"Да! Говорят, грузовик... светофор сломался, что ли?"

"Не, вроде девчонка какая-то выбежала... или мяч... хз. Но народу пострадало..."

"Кто-то погиб?"

Кёя замер. Ложка выпала из ослабевших пальцев с глухим стуком. Холод расползся по всему телу, сменив страх на ледяное оцепенение. Асахигава. Это был не его перекрёсток. Это был другой, дальше по дороге, которую он обычно не ходил, но которую сегодня выбрал в обход.

Он лихорадочно достал телефон. Дрожащими пальцами набрал запрос в новостной ленте. И нашёл. Сухая, лаконичная сводка: "Утром на перекрёстке улиц Асахигава и 3-й Кленовой произошло ДТП с участием грузового автомобиля. По предварительным данным, водитель грузовика, отвлекшись от дороги, не справился с управлением на скользком после дождя покрытии. Автомобиль выехал на тротуар... Погибла 8-летняя Аяна Танака. Трое прохожих получили травмы различной степени тяжести..."

Фотография. Маленькая девочка. Улыбчивая. В розовом платье. Та самая девочка.

Мир вокруг Кёи поплыл. Звуки столовой превратились в оглушительный гул. Его бросило в жар, потом в холод. Он вскочил, едва не опрокинув стол, и побежал. Не знал куда. Просто бежал, пока хватало дыхания. Забился в дальний угол школьного двора, за спортивными снарядами, и его вырвало. Пусто, мучительно. Потом он просто сидел на холодной земле, обхватив голову руками, трясясь.

Она погибла. Девочка, которую он спас во сне. Погибла. Потому что он не пришёл туда. Потому что он не бросился под грузовик. Его попытка избежать смерти привела к её смерти. И ещё к травмам других людей.

Чувство вины, и без того огромное, как гора, обрушилось на него с новой, чудовищной силой. Оно давило, душило, выворачивало наизнанку. "Я виноват... Я виноват и в маме... и теперь в ней... Что я наделал?!" - шептал он, срываясь на истеричный всхлип. Слёзы, которых не было на похоронах, хлынули потоком - горькие, обжигающие. Он не плакал о матери или о девочке. Он плакал от ужаса перед тем, что с ним происходит. Перед этой нечеловеческой ловушкой. "Это не сон... Это проклятие..."

Он не помнил, как добрался домой. Шёл дождь. Он промок насквозь, но не чувствовал холода. Внутри было только онемение и всепоглощающий ужас.

Квартира снова встретила его тишиной. Но теперь эта тишина была зловещей. Он включил свет - жёлтый, тусклый, подчёркивающий убогость и запустение. Запах лекарств теперь казался запахом тления.

Он сел на пол в центре комнаты, спиной к стене. Глаза были сухими и горящими. Перед ним лежала кровать. Обычная кровать. Но сейчас она казалась ему эшафотом, входом в ад. Потому что он знал. Он знал, что когда он уснёт, его ждёт новый сон. Новая смерть. Новые невыносимые муки. И новое утро, где ему придётся делать выбор - умереть самому или стать невольным убийцей. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, холодное присутствие снова шевельнулось - будто облизнулось в ожидании.

Страшнее смерти - прошептал Кёя Курокава в кромешную тишину пустой квартиры, глядя на ненавистное ложе, - оказалось лишь одно. Проснуться.

Глава 2

Глава 2: Цикл Вины

Спать было равносильно прыжку в бездну. Кёя сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в тонкое одеяло до побеления костяшек. Глаза, воспалённые и сухие, немигающе смотрели в темноту окна, где отражалось его же бледное, искажённое страхом лицо. Каждая клетка тела кричала об истощении, но мысль о сне вызывала приступ тошноты. В ушах ещё стоял визг тормозов, смешанный с детским плачем. И лицо девочки - Аяны Танака - теперь смотрело на него не только из новостной статьи, но и из каждого угла комнаты.

Заснёшь - умрёшь снова. Проснёшься - убьёшь кого-то. Безвыходность сдавливала горло. Он попробовал лечь, закрыть глаза - и тут же перед веками всплыл асфальт, кровь, синий грузовик. Он вскакивал, сердце бешено колотясь. Так прошли часы. Полночь. Два. Три. Тело стало подводить - веки слипались, сознание мутилось. Голова раскалывалась. Страх перед сном начал уступать животной, неконтролируемой потребности организма в отдыхе. Немного, только немного, - подумал он с отчаянием, падая на подушку. Темнота накрыла его, как тяжёлое, мокрое одеяло.

Резкий, пронзительный звук пожарной тревоги впился в уши. Он стоял в знакомом школьном коридоре - третьем этаже, у окна, выходящего во внутренний двор. Но что-то было не так. Воздух был густой, едкий. Дым. Серый, вонючий дым стелился по полу, заползал под двери классов. Паника. Крики. Топот сотен ног где-то внизу, у выходов. Он кашлянул, глаза слезились.

Опять завтра? - мелькнула мысль, но её тут же вытеснил ужас происходящего. Это было сейчас. И это было реально. Он чувствовал жар, идущий снизу, слышал треск огня.

Из класса напротив, из которого валил особенно густой дым, выбежала девушка. Ами Касиваги. Одноклассница. Тихая, всегда сидевшая за первой партой. Она была одна, растерянная, в очках, которые тут же запотели. Она металась, кашляя, не зная, куда бежать, - лестницы были забиты паникующими людьми, дым снизу поднимался всё гуще. Вдруг она поскользнулась на разбросанных кем-то учебниках и упала, ударившись головой о стену. Очки слетели. Она лежала, оглушённая, беспомощная, а дым клубами окутывал её.

Кёя увидел языки пламени, уже лизавшие дверной проём её класса. Огонь рвался наружу. Она сгорит заживо. Мысль пронзила его, как ток. Инстинкт снова сработал раньше разума. Он забыл о своём страхе, о парализующем ужасе. Он рванул к ней сквозь дым.

Дым резал глаза и лёгкие. Он на ощупь нашёл Ами, схватил её за руку. Она вскрикнула от страха и боли. Вставай, быстро! - прохрипел он, пытаясь поднять её. Она была без сознания или в полуобморочном состоянии, тело обмякло. Огонь уже вырывался из класса, перекидываясь на бумаги и шторы в коридоре. Жар становился невыносимым. Он подхватил Ами на руки, тяжёлую, неподвижную, и потащил к противоположному концу коридора - к запасному выходу, который редко использовался.

Пламя преследовало их. Оно пожирало всё на своём пути с жадным треском. Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, чувствуя, как волосы на затылке начинают обгорать, как одежда прилипает к горячей коже. До выхода оставалось метров пять. Четыре... Три...

Грохот. Часть потолка рухнула прямо перед ними, отрезав путь. Горящие обломки, искры. Ами выпала из его ослабевших рук. Он оглянулся - позади была стена огня. Впереди - пылающий завал. Ловушка.

Дым заполнил лёгкие. Он закашлялся, упал на колени рядом с безжизненной Ами. Жар пожирал кожу. Боль была адской, всепоглощающей. Он видел, как его рукава вспыхивают. Последнее, что он успел сделать, - накрыть Ами своим телом, пытаясь хоть как-то защитить её от падающих горящих обломков. Хотя бы она... Мысль не закончилась. Темнота. И запах горелого мяса.

Он проснулся не с криком, а с хриплым, беззвучным воплем. Тело выгнулось дугой, будто под током. Он рвал на себе футболку, ощущая на коже невидимый огонь. Во рту стоял вкус пепла и гари. Он катался по кровати, задыхаясь от несуществующего дыма, сдирая с себя невидимые ошмётки горящей одежды. Пот заливал его, как ледяная вода после костра. Боль. Он чувствовал боль от ожогов, от падающих балок. Это было ещё сильнее, чем в первый раз.

Он дополз до ванной, включил ледяную воду и сунул под неё голову. Дышал, как выброшенная на берег рыба. В зеркале - лицо призрака, с безумными, налитыми кровью глазами. Ами... Она... сгорела? Я не спас? - терзала его мысль. Но вместе с ней - новый, леденящий страх: что случится теперь? Кто умрёт наяву из-за того, что он не погиб в том пожаре?

Сегодня была пятница. Школа. Он должен был идти. Идти туда, где во сне бушевал огонь. Туда, где лежала Ами Касиваги. Он не мог. Но и оставаться здесь, ожидая новостей о новой катастрофе, - это было невыносимо. Его трясло. Он одевался на автомате, руки не слушались. Каждый взгляд в зеркало показывал ему не себя, а обугленный труп.

Школа встретила его привычным шумом. Но для Кёи каждый звук, каждый смех был ножом по нервам. Он видел везде дым. Чувствовал запах гари. Его взгляд лихорадочно искал Ами Касиваги. И нашёл. Она сидела за своей партой, спокойная, живая, протирая очки. Вид её, нормальной, вызвал у Кёи не облегчение, а новый приступ паники. Она жива. Значит, кто-то другой...

Он сидел на задней парте, съёжившись, стараясь стать невидимкой. Но его состояние было слишком явным. Лицо землистого оттенка, огромные синяки под глазами, дрожь в руках, взгляд бегающий, параноидальный. Учителя бросали на него обеспокоенные взгляды. Одноклассники перешёптывались. Особенно пристально на него смотрела одна девушка с живыми карими глазами и короткой стрижкой, которая обычно держалась особняком. Её взгляд был не любопытным, а анализирующим. Кёя ловил его на себе и тут же отводил глаза, чувствуя себя загнанным зверем.

Каждый урок был пыткой. Он ждал. Ждал, когда зазвучит пожарная тревога. Ждал запаха дыма. Ждал криков. Но всё было спокойно. Слишком спокойно. Это затишье перед бурей сводило его с ума. Он представлял себе, как огонь вспыхивает в спортзале, в столовой, в кабинете химии... Кто умрёт? Учитель? Полкласса? Из-за него?

На большой перемене он не выдержал. Он выскочил из класса и забился в самый дальний туалет, на последнем этаже. Присел на корточки в кабинке, обхватив голову руками. Дыхание срывалось. Ничего не случилось... пока... Значит, будет позже? Или... или я что-то уже изменил, просто выйдя из дома? И это приведёт к чему-то ещё более ужасному? Господи, что мне делать?!

Он не услышал пожарной тревоги. Он услышал гул. Низкий, нарастающий гул, который ощущался скорее телом, чем ушами. Потом - глухой удар. Далёкий, но ощутимый. И крики. Не школьные крики шалости, а крики настоящего ужаса. Снаружи.

Кёя выбежал из туалета и рванулся к окну в коридоре. То, что он увидел, заставило кровь стынуть в жилах.

Не школа. Рядом со школой. На перекрёстке, где обычно после занятий толпились студенты, покупая фастфуд. Там, где стоял старый, немного обветшалый жилой дом... его верхние этажи были окутаны чёрным дымом. А у основания здания - груда искорёженного металла, бетона, битого стекла. И синий грузовик. Очень похожий на тот, что раздавил его во сне. Грузовик въехал на полной скорости прямо в несущие опоры дома на углу. Часть фасада обрушилась. Люди в панике разбегались, другие, запылённые, окровавленные, выбирались из-под обломков ларьков. Скорые, полиция... Картина апокалипсиса.

Кёя прилип лбом к холодному стеклу. Его трясло мелкой дрожью. Это... из-за меня? Потому что я не сгорел в школе? Потому что я вышел из дома? В голове пронеслось: водитель грузовика... Отвлёкся? Не справился? Как тогда... с Аяной. Только масштаб.

Он не знал подробностей. Не знал, сколько погибших. Но он знал. Знание было тяжёлым и токсичным, как свинец в желудке. Его вмешательство - или невмешательство - снова привело к смерти. К многим смертям. И это было непредсказуемо. Он не спас Ами во сне - и катастрофа случилась не в школе, а рядом, и была вызвана другим событием. Логики не было. Только хаос.

Он вернулся в класс перед последним уроком. Бледный как полотно, с пустым взглядом. Учитель что-то говорил, но слова доносились как сквозь вату. В классе стояла напряжённая тишина - все знали о катастрофе у школы, многие видели её из окон.

Вдруг Кёя почувствовал на себе пристальный взгляд. Ами Касиваги обернулась и смотрела на него. Не с упрёком. С недоумением. Или страхом. От него? В её глазах он увидел отражение горящего дома, обломков, боли. Его вину.

Что-то в нём порвалось. Накопившийся ужас, вина, бессилие, осознание абсолютной ловушки - всё это вырвалось наружу. Он вскочил, опрокинув стул с грохотом, который прозвучал как выстрел в тишине.

· Не смотрите на меня! - закричал он, голос сорванный, истеричный. - Не смотрите! Это я! Я виноват! Я их убил! Я всех убиваю!

Он схватился за голову, его тело содрогалось в рыданиях, которые больше походили на приступ удушья. Слёзы текли ручьями по лицу, смешиваясь с потом и слюной.

· Маму... девочку... теперь этих... всё из-за меня! Я проклят! Не сплю! Не могу спать! Но если усну - умру и убью снова! Не понимаю! Помогите! Кто-нибудь!..

Он не видел шокированных лиц одноклассников, не видел, как учительница бросилась к нему. Он видел только огонь, кровь, обломки и лица погибших, смотрящие на него с немым укором. Его мир рухнул окончательно, обнажив пропасть безумия и отчаяния. Он бился в истерике на полу класса, пока его не сковали сильные руки дежурных учителей, а в ушах стоял пронзительный, нечеловеческий вопль, вырывавшийся из его собственной груди. Последнее, что он осознал перед тем, как погрузиться в пустоту шока, были карие глаза той девушки с короткой стрижкой, смотревшие на него не с осуждением, а с острым, аналитическим интересом.

Тишина. Непривычная, давящая тишина школьного медпункта. Кёя лежал на жёсткой кушетке, укрытый тонким пледом. Седативное, которое ему вкололи, наконец подействовало. Дрожь утихла, истерика сменилась ледяным, пустым оцепенением. Он смотрел в белый потолок, не видя его.

За дверью слышались приглушённые голоса: директора, классной руководительницы, школьного психолога. Обрывки фраз: тяжёлый стресс... потеря матери... требуется госпитализация... родителей нет...

Но Кёя не слышал их. Он слышал только один голос - свой собственный, запечатлевший в памяти его публичное признание в убийстве. Он кричал об этом на весь класс. Он обозначил себя монстром. Теперь они знали. Или думали, что знают. Но настоящей правды - правды о снах, о смертях, о проклятии - они никогда не поймут.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новый сон. И новая смерть. И новые невинные жертвы в реальности. Цикл замкнулся. И вырваться из него было невозможно.

Он был рекой, несущей смерть, - Чёрной Рекой, как его фамилия. Курокава Кёя. Проклятый.

Единственная мысль, холодная и ясная, пронеслась в его опустошённом сознании: "Следующий раз... в следующем сне... может, просто не спасать никого? Просто умереть?" Но даже в этом была чудовищная цена, которую он боялся представить. Он повернулся на бок, лицом к стене, и тихо, беззвучно зарыдал, пока сон, жестокий и неумолимый, снова не утащил его в свои кровавые объятия.

Глава 3

Глава 3: Цена Бездействия

Школьный медпункт. Тусклый свет. Запах антисептика. Кёя лежал на кушетке, ощущая тяжесть седативного в крови и ледяную пустоту внутри. За дверью - приглушённые голоса директора, классной руководительницы и школьного психолога.

...явная депрессия, возможно ПТСР...

...социальный работник должен оценить условия...

...не может оставаться один, нужен присмотр...

...перерыв в учёбе? Но экзамены...

Кёя закрыл глаза. Ему было всё равно. Школа, экзамены, соцработник - всё это казалось абсурдным театром на фоне настоящего кошмара. Главное, что они не знали. Не знали, что он причина. Не знали о снах. Он был просто бедным сироткой со сломанной психикой. Эта маска была его единственной защитой.

Его отпустили домой под наблюдение - формально за ним должен был присматривать сосед, пожилой мистер Ямада. Старик был добр, но глуховат и больше интересовался своими розами на балконе. Кёя был снова в своей клетке. С мыслью о неизбежном сне.

Сон настиг его не сразу, но неумолимо. На этот раз переход был плавным, обманчиво мирным.

Он стоял на высоком пешеходном мосту над оживлённой скоростной трассой. Вечер. Закат окрашивал небо в кроваво-оранжевые и лиловые тона. Ветер трепал его волосы. Внизу - непрерывный поток фар, сливающийся в световые реки. Шум движения был ровным, почти успокаивающим.

И он увидел его. Мужчину лет тридцати в недорогом помятом костюме. Пустой взгляд, устремлённый вдаль. Он стоял у самого парапета, пальцы бессильно сжали ржавые перила. Плечи ссутулены под невидимой тяжестью. Отчаяние витало вокруг него почти осязаемо. Мужчина перекинул одну ногу через ограждение, потом другую. Теперь он стоял на узком карнизе с внешней стороны моста, спиной к пропасти и потоку машин внизу. Он смотрел в закат. Готовился сделать шаг.

Самоубийца. Мысль пронеслась в голове Кёи холодно и чётко. Во сне он знал - это завтра. И он знал, что должен делать. Инстинкт, рефлекс жертвы, должен был заставить его броситься вперёд, схватить мужчину за руку, кричать что-то обнадёживающее.

Но в этот раз ничего не сработало. Внутри не поднялась волна адреналина. Не сжались кулаки. Не дёрнулись ноги. Вместо этого поднялась чёрная, вязкая волна цинизма и усталости. Воспоминания врезались как ножи: лицо Аяны Танаки, руины дома, его собственный истеричный вопль в классе. Если я спасу его - кто умрёт вместо него? Десять человек? Ребёнок? Учительница? Сосед?

Логика его проклятия была чудовищна, но ясна: смерть во сне означала спасённую жизнь, избегание смерти - гибель невинных. Значит, если он позволит этому человеку умереть во сне, в реальности этот человек выживет. Или никто не пострадает. Меньшее зло. Всего одна смерть по выбору самого человека против хаотичной гибели невинных из-за его вмешательства.

Мужчина на краю глубоко вздохнул. Его тело напряглось для последнего толчка.

Кёя Курокава остался стоять. Он сжал холодные перила моста, но не сделал ни шага. Сердце бешено колотилось, но не от желания спасти, а от страха перед последствиями спасения. От осознания чудовищности своего бездействия. Он смотрел, как мужчина отталкивается от карниза пальцами ног.

Прыгай, - прошептал Кёя в душе, чувствуя, как его тошнит от самого себя. - Просто прыгай. И пусть это кончится. Пусть больше никто не пострадает из-за меня.

Мужчина шагнул в пустоту. Не крича. Молча. Его тело, казалось, зависло на мгновение на фоне кровавого заката, а затем стремительно понеслось вниз, навстречу светящимся полосам трассы.

Кёя ждал. Ждал звука удара. Но его не последовало. Вместо этого - оглушительный визг тормозов десятков машин, слившийся в один протяжный гул. Затем глухой, сокрушительный удар металла о металл. И ещё один. И ещё. Каскад аварии. Фары взрывались как фейерверки. Сигнализации взвыли сиреной. И только потом, сквозь этот адский шум, донёсся единственный страшный звук - то, во что врезалась первая машина, не успевшая остановиться.

Кёя стоял на мосту, вцепившись в перила, смотря вниз на хаос, который он не предотвратил. Его тело не горело, его не давило обломками. Но внутри всё было выжжено дотла. Он не спас самоубийцу - и спровоцировал массовое ДТП. Снова. Его расчёт оказался чудовищно неверным. Бездействие не было выходом. Оно было другим лицом его проклятия.

Тьма поглотила его не с болью, а с чувством окончательной, беспросветной потери себя. Он стал монстром по собственной воле.

Он открыл глаза. Ни крика. Ни дрожи. Только ледяное спокойствие отчаяния. Он лежал на спине, глядя в потолок. В ушах ещё стоял гул аварии, визг тормозов. Во рту - вкус пепла и горечи. Предательства себя, своей жертвенной природы, всего, что в нём ещё оставалось человеческого.

Он поднялся. Действовал механически: умылся, одел чистую тёмную одежду. Посмотрел в зеркало. Синие глаза смотрели на него пустотой ледяного озера. Ни страха, ни паники. Только тяжесть неотвратимого.

Я убил их всех. Своими руками. Своим бездействием. Я - Чёрная Река. Я несу только смерть.

Мистер Ямада принёс завтрак - рисовые шарики. Он щебетал о своих розах, о погоде. Кёя молча кивал, не слыша. Потом старик включил маленький телевизор на кухне. Утренние новости.

...массовое ДТП на скоростной трассе Томэй вчера вечером. Столкновение более двадцати автомобилей. Причина - внезапный выход на проезжую часть пешехода...

Диктор говорил о погибших, о тяжелораненых. Показали кадры с места: искорёженный металл, пятна масла и чего-то тёмного на асфальте.

Пешеход, мужчина тридцати двух лет, скончался на месте. Предположительно суицид. Среди погибших в ДТП - семья с двумя детьми...

Кёя замер с онгири в руке. Рисовый шарик смялся. Семья с двумя детьми. Из-за него. Из-за его сознательного выбора не спасать. Его расчёт меньшего зла привёл к гибели большего числа людей, включая детей. Цинизм его решения во сне обернулся чудовищной иронией в реальности. Он не предотвратил смерть - он её умножил.

Он встал и вышел в свою комнату. Мистер Ямада окликнул его, но он не ответил. Он сел на пол, спиной к двери. Телевизор щебетал дальше, но он слышал только плач несуществующих детей.

Он не мог кричать. Не мог плакать. Пустота была слишком глубокой. Но что-то внутри требовало выхода. Требовало признания, хотя бы перед собой.

Он нашёл старую тетрадь. Ручка дрожала в его руке. Он начал писать - не связные мысли, а обрывки, крики души, выплеснутые на бумагу.

Мама... прости... Я не просто обуза... Я проклятие...

Аяна... маленькая девочка в розовом... Я думал, спас... а убил...

Люди в доме... под обломками... из-за меня...

Мужчина на мосту... Я видел... мог схватить... не схватил...

Семья... дети в машине... кровь на моих руках...

Спасать - убиваю. Не спасать - убиваю больше. Нет выхода.

Я - Смерть. Я - Чёрная Река.

Ненавижу сон. Ненавижу пробуждение. Ненавижу себя.

Хочу остановиться. Но как? Только один способ... Конец?

Он писал, пока руку не свело судорогой, пока страницы не покрылись неразборчивыми каракулями и следами от слёз, которых он не чувствовал. Он написал о своей вине за мать. О своём страхе. О своей ненависти к отцу. О невыносимом одиночестве. Это было не письмо. Это была предсмертная записка без адресата.

Он спрятал тетрадь под матрас. Словно закопал часть себя. Теперь он был ещё более пустым. И ещё более опасным.

Вечер. Мистер Ямада ушёл к себе. Квартира погрузилась в тишину. Кёя стоял у окна, глядя на городские огни. Они казались ему фонарями в аду.

Мысль, которая мелькнула в медпункте после срыва, вернулась. Настойчиво. Ясно. Следующий раз... в следующем сне... может, просто не спасать никого? Просто умереть? Раньше он боялся цены. Теперь он понял: цена его жизни - это невинные смерти. Много смертей.

А если я умру во сне и не проснусь? Если моя смерть во сне станет настоящей? Это ведь выход? Проклятие закончится? Это была логика отчаяния. Но это была единственная логика, которая давала призрачную надежду. Спасти мир от себя самого.

Он посмотрел на кровать. Теперь она казалась не эшафотом, а возможностью. Дверью. Он подошёл к ней. Лёг. Закрыл глаза. Впервые за долгое время он хотел заснуть. Хотел войти в сон, чтобы найти там не спасение, а окончание.

Пусть следующий сон будет последним, - подумал он с ледяным спокойствием обречённого. - Я умру там. Навсегда.

Сон накрыл его, как чёрная беззвёздная вода. Он погружался в неё без страха. С надеждой на небытие. Он искал смерти. Искал конца. Не зная, что самое страшное его пробуждение ещё впереди.

Глава 4

Глава 4: Дно Чёрной Реки

Сон поглотил его не как волна, а как тяжёлая, вязкая нефть. Он не просто попал в сон - он вошёл в него с ледяной целеустремлённостью самоубийцы. Это был не завтра, а абстрактное пространство кошмара, сформированное его отчаянием.

Он стоял на крыше небоскрёба. Выше только свинцовое, низкое небо, давящее на плечи. Ветер выл, как потерянная душа, рвал волосы и одежду. Город раскинулся внизу - море огней, бездушное и далёкое. Высота вызывала не головокружение, а тягу. Призыв.

Здесь. Быстро. Наверняка.

Он подошёл к краю. Бетонный парапет по пояс. Внизу - крошечные машины, игрушечные люди. Один шаг. Один прыжок. И конец. Освобождение. Он перекинул ногу через парапет. Холод бетона обжигал кожу сквозь ткань брюк. Вторую ногу. Теперь он стоял на узком выступе, спиной к бездне, лицом к пустому небу. Сердце билось ровно, как метроном. Ни страха, ни сомнения. Только ожидание финала.

Он глубоко вдохнул, вбирая в себя воющий ветер, запах города и пыли. Закрыл глаза. Расслабил мышцы. Наклонился вперёд.

И тут пространство сжалось.

Не физически. Восприятие. Звуки ветра стихли. Ощущение высоты исчезло. Он почувствовал пол. Твёрдый, холодный линолеум под босыми ногами. Он открыл глаза.

Он стоял не на выступе небоскрёба. Он стоял в кухне. Своей кухне. Той самой, где мать варила ему простой рис в последнее утро перед тем, как её сердце остановилось на работе. Запах риса. Тот самый, дешёвый, но такой родной запах. И стояла у плиты она.

Тень. Силуэт. Неясный, колеблющийся, как мираж в жару. Но он знал. Знал каждую линию этого уставшего профиля, каждую морщинку усталой улыбки, которая сейчас была обращена к нему. Не было лица, только ощущение взгляда. Глубокого, печального, полного разочарования.

Кёя, - не голос, а эхо в самой кости, в самом мозгу. - Зачем?

Он закричал. Беззвучно, от ужаса и предательства. Сон предал его. Он подвёл его к краю и подменил реальность. Он рванулся вперёд, не к тени, а к окну кухни - старому, с деревянной рамой. Если не крыша, то окно. Сломаю стекло, прыгну. Он схватил стул, занёс его, чтобы разбить стекло.

Пространство сжалось снова. Теперь он стоял посреди моста. Того самого моста из прошлого сна. Где прыгнул мужчина. Где началась цепь смертей. На парапете сидела маленькая фигурка в розовом платье. Аяна Танака. Она качала ножками, смотрела вниз на поток фар. Потом повернула к нему голову. Лицо было скрыто тенью, но он чувствовал вопрос.

Почему ты не поймал меня? Я же упала.

Он отшатнулся, натыкаясь на перила. Его тошнило. Это был не сон. Это был ад, сшитый из его вины. Цель - смерть - ускользала, заменяясь образами его самых страшных провалов. Проклятие не даст мне уйти так легко, осенило его с леденящей ясностью. Оно будет мучить меня до конца.

Отчаяние переросло в ярость. Ярость на сон, на проклятие, на себя. Он развернулся и побежал по мосту. Не от чего-то. К чему-то. К краю, где не было перил. К обрыву над тёмной, бурной рекой, которую он вдруг увидел в конце моста. Если не высота - то вода. Утонуть.

Он бежал, не чувствуя ног. Ветер свистел в ушах. Обрыв приближался. Тёмная вода пенилась внизу. Он собрался для последнего, отчаянного прыжка.

И споткнулся. О чьё-то тело. Он упал, ударившись лицом о холодный металл моста. Больно. Он перевернулся. Рядом лежал мужчина в помятом костюме. Тот самый самоубийца. Его глаза были открыты, стеклянные, устремлённые в небо. Но губы шевелились, шепча одно и то же с хриплым бульканьем.

Спасибо... что не помешал... Но они... дети... Они кричат... Слышишь? Кричат...

Кёя в ужасе закрыл уши руками. Но крики - детские, пронзительные - не стихали. Они звучали внутри. Он вскочил, отпрыгнул от трупа, подбежал к самому краю обрыва. Внизу бурлила Чёрная Река. Его река. Она звала.

ХВАТИТ! - заорал он в бездну, в небо, в лицо своему проклятию. - Я ИДУ!

Он сделал шаг в пустоту. Чувство свободного падения. Холодный ветер. Приближающаяся тёмная вода.

И жёсткий удар спиной во что-то твёрдое. Не в воду.

Он открыл глаза. Он лежал на полу своей комнаты. Сброшенное с кровати одеяло. Он упал. Во сне он шагнул в бездну. Наяву - свалился с кровати на пол.

Никакого освобождения. Никакого конца. Только синяк на спине, содранный локоть и всё тот же гнетущий запах пустой квартиры. И крики. Крики детей всё ещё стояли в ушах, сливаясь с бешеным стуком его сердца.

Он не умер. Проклятие не отпустило его. Оно насмехалось над ним. Оно показало ему все его грехи, все его жертвы и не дало выхода. Он лежал на полу, глядя в потолок, и чувствовал, как последние остатки надежды, даже надежды на смерть, угасают в нём, оставляя только пепел и ледяную, абсолютную пустоту. Он был в ловушке. Вечной.

День прошёл в оцепенении. Мистер Ямада принёс еду. Кёя не притронулся. Старик покачал головой, пробормотал что-то о бедном мальчике и ушёл. Кёя сидел на полу, спиной к стене, не двигаясь. Мысли были тяжёлыми, медленными, как смола. Нет выхода. Нет. Совсем нет.

Вечером пришла она. Госпожа Сато, социальный работник. Женщина лет сорока с лицом как у доброй, но уставшей собаки и пронзительным взглядом.

Она вошла без лишних слов, осмотрела квартиру быстрым профессиональным взглядом: запустение, пыль, нетронутая еда. Потом села напротив него на пол, не предлагая стул.

Кёя-кун, - начала она мягко, но твёрдо. - Мне рассказали о твоём состоянии. О срыве в школе. О том, что ты живёшь один. Учителя очень обеспокоены. Мистер Ямада тоже.

Он молчал. Смотрел куда-то мимо неё.

Я понимаю, потерять мать - это невыносимо. Ты имеешь право на горе, на злость, на отчаяние. - Она сделала паузу. - Но то, что происходит - твой отказ от еды, от общения, этот ступор. Это не просто горе, Кёя-кун. Это опасно.

Он не реагировал. Слова скользили по нему, не задевая. Опасно? Она не знает, что такое опасность.

Мы не можем оставить тебя здесь одного в таком состоянии, - продолжила госпожа Сато, её голос стал жестче. - Я связалась с центром психического здоровья подростков. Есть место. Временное. Для наблюдения, поддержки.

Психиатрическая лечебница. Слово висело в воздухе, не произнесённое, но понятное. Для Кёи оно прозвучало как приговор. Клетка. Ещё одна клетка. Где за ним будут наблюдать. Где его сны заметят. Где он не сможет контролировать. Где его проклятие может навредить ещё кому-то за закрытыми дверями. Или где его признают сумасшедшим и запрут навсегда.

Впервые за день что-то дрогнуло в его ледяной маске. Лёгкий, почти незаметный спазм страха пробежал по лицу.

Нет, - прошептал он, голос хриплый от неиспользования. - Не надо.

Это не вопрос хочу-не хочу, Кёя-кун, - госпожа Сато покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. - Это вопрос твоей безопасности. Я приду завтра утром. С документами. Будь готов.

Она встала, отряхнулась.

Пожалуйста, поешь. Хотя бы немного.

Она ушла, оставив дверь приоткрытой, как будто боялась, что он её захлопнет.

Кёя остался сидеть на полу. Тихо. Слово завтра звенело в его ушах как набат. Завтра. Новый день. Новый сон. Новая смерть. И лечебница. Конец любой иллюзии контроля. Конец всему.

Стемнело. Квартира погрузилась в темноту. Кёя не включил свет. Он сидел в темноте, обхватив колени. Мысли, тяжёлые и медленные, наконец сформировались в кристально ясное решение.

Он не поедет в лечебницу. Он не даст им запереть себя. Он не даст проклятию мучить его дальше и убивать других.

Был только один выход. Единственный, который он мог контролировать. Здесь. Сейчас. Наяву.

Он поднялся. Действовал медленно, точно. Нашёл то, что искал, в кухонном ящике. Обычный кухонный нож. Не очень острый, но тяжёлый. Надёжный. Он вернулся в свою комнату, сел на кровать. Положил нож на колени. Лезвие холодно блеснуло в слабом свете фонарей с улицы.

Он смотрел на нож. Не было страха. Была только огромная, всепоглощающая усталость и чувство правильности. Он исчерпал все варианты. Сны, попытки изменить судьбу, попытки умереть во сне, бездействие - всё привело только к большему горю. Проклятие выиграло. Он признавал поражение.

Мама... прости. Я не смог. Я сделал только хуже, - подумал он, и впервые за долгое время мысль о матери не вызвала приступа вины, а принесла странное, горькое облегчение. Скоро увидимся.

Аяна... семья в машине... все... простите. Больше не будет.

Он взял нож в правую руку. Лезвие было холодным и знакомым. Он приставил острие к левой стороне груди, туда, где должно биться сердце. Нашёл место между рёбер. Знание анатомии из школьного курса - ироничный последний урок.

Он глубоко вдохнул. Последний раз. Запах пыли, пустоты, своей собственной немытой одежды. Последний звук - далёкий гул города. Последнее ощущение - холод стали на коже.

Он собрал все силы. Всё отчаяние. Всё страдание. Всю ненависть к проклятию и к себе. И сжал руку с ножом, чтобы вонзить его в сердце со всей яростью обречённого.

И вдруг.

Кёя.

Голос. Нежный. Тёплый. Знакомый. До боли знакомый. Как забытая мелодия детства.

Он замер. Нож дрогнул в его руке. Он медленно поднял голову.

В дверном проёме его комнаты, окутанная слабым серебристым светом, которого не мог дать ни один уличный фонарь, стояла она.

Не тень. Не силуэт. Она. Мать. Такая, какой он помнил её до изнурительной работы, до морщин горя и усталости. Молодая. С мягкими чертами лица, тёплыми карими глазами, полными невыразимой грусти и любви. Она была одета в своё старое любимое летнее платье, цвет которого он забыл, но ощущение от него - тёплое, уютное - вернулось мгновенно.

Она не делала шага вперёд. Она просто стояла. Смотрела на него. И в её взгляде не было ни упрёка за его попытку, ни страха. Было только бесконечное сострадание и тихая, всепонимающая печаль.

Не надо, сынок, - прошептал голос, который шёл не из воздуха, а из самой глубины его существа, из тех уголков души, которые он считал мёртвыми. - Это не выход. Я прощаю тебя. Всегда прощала.

Кёя задрожал. Весь. Нож выпал из ослабевших пальцев с глухим стуком на пол. Слёзы, настоящие, горячие, не истеричные, а тихие и безмерно горькие, хлынули из его глаз. Он сжался в комок на кровати, судорожно всхлипывая.

Мама... Мама, я... я всех убил... Виновен... - он не мог говорить, мысль была сплошным воплем боли.

Образ не приближался, но чувство её присутствия стало осязаемым. Как лёгкое касание руки к щеке.

Ты не убивал. Ты стал жертвой. Как и я. Но ты сильнее, чем думаешь. Проснись.

Я не могу! Проклятие... Сны... Смерти...

Проснись, Кёя, - голос звучал настойчивее, но всё так же нежно. - Ищи ключ... не в смерти... Проснись.

Серебристый свет начал меркнуть. Образ матери стал прозрачным, расплывчатым.

Нет! Не уходи! Мама! - он протянул руку, но схватил пустоту.

Последнее, что он увидел, прежде чем образ окончательно растворился в темноте, была её печальная, но ободряющая улыбка. И услышал шёпот, похожий на дуновение ветра:

Живи... Ради меня... Просто... проснись.

Кёя Курокава лежал на кровати в кромешной темноте. Нож валялся на полу. Слёзы ещё текли по его лицу, но истерика прошла. Его сотрясали тихие, глубокие рыдания - не от отчаяния, а от встречи с тем, что он потерял навсегда, и от чего отказаться уже не мог.

Образ матери - был ли это призрак? Галлюцинация на грани помешательства? Или проблеск чего-то большего? Он не знал. Но слова "Проснись" и "Ищи ключ" застряли в его опустошённом разуме, как заноза. Они не давали надежды. Они давали вопрос. И странное, крошечное чувство долга. Не перед мёртвыми, которых он не спас. А перед ней. Перед матерью. Умереть сейчас, после её просьбы, было бы новым предательством.

Он поднял дрожащую руку, вытер слёзы. Взгляд упал на нож на полу. Он смотрел на него долго. Потом медленно, очень медленно сполз с кровати, поднял нож. Но не для того, чтобы повторить попытку. Он отнёс его на кухню, спрятал в самый дальний ящик, за старые кастрюли.

Он вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. Впереди была ночь. Новый сон. Новая смерть. Но теперь была фраза. Заклинание. Приказ.

Проснись.

Он не знал, что это значит. Он не верил в спасение. Но он больше не мог умереть сейчас. Не после её слов. Он вошёл в сон не с жаждой смерти, а с тяжёлым, невыносимым бременем необходимости выжить ещё одну ночь. Чтобы искать ответ на вопрос, который он не понимал. Чтобы попытаться проснуться.

Бездна поглотила его снова, но на этот раз в ней мерцала одна-единственная чужая звезда - призрачное зачем.

Глава 5

Глава 5: Первый шаг

Он проснулся на полу. Холодный линолеум прилип к щеке. За окном серело раннее утро, свет сочился сквозь шторы, как вода сквозь марлю. Кёя не сразу понял, почему лежит здесь, а не на кровати. Потом вспомнил: ночь, нож, голос матери, «проснись».

Он медленно сел, привалившись спиной к кровати. Тело ломило, будто его избили. Во рту пересохло. Он посмотрел на свои руки - пустые, без ножа. Нож остался в дальнем ящике кухни, за старыми кастрюлями.

Мама. Она приходила. Или это была галлюцинация? Он тронул грудь там, где вчера приставлял лезвие. Кожа целая, только сердце колотилось часто-часто, как у загнанного зверька.

Ищи ключ. Не в смерти.

Слова засели в голове, крутились, не давали снова лечь и закрыть глаза. Какой ключ? Где искать? Он не знал. Но впервые за долгое время что-то внутри него - не надежда, нет, слишком рано, но какое-то упрямство - заставило подняться с пола.

Он вышел из комнаты. Квартира встретила его привычной тишиной, но сегодня она не казалась такой мёртвой. На кухне он машинально открыл кран, плеснул в лицо холодной водой. Взгляд упал на ящик, где лежал нож. Он не стал его открывать. Просто постоял, держась за край раковины, и смотрел, как вода утекает в слив.

Завтрака не было. Он нашёл в шкафу старую пачку крекеров, съел два, без вкуса. Желудок скрутило, но он заставил себя проглотить. Потом оделся - та же тёмная одежда, что и на похоронах. Чистой не осталось.

На улицу его вытолкнула не решимость, а невозможность сидеть в четырёх стенах. Он вышел, даже не заперев дверь. Плевать. Воровать нечего.

Город встретил его шумом. Обычный будний день: люди спешат на работу, машины гудят, светофоры мигают. Кёя брёл, засунув руки в карманы, не разбирая дороги. Он не знал, куда идти. Просто двигался вперёд, потому что стоять на месте было страшнее.

Ноги сами принесли его к школе. Он остановился у ворот. Здание выглядело чужим, как будто он не провёл здесь несколько лет. Уроки уже начались, двор пуст. Кёя стоял и смотрел на окна своего класса - третий этаж, четвёртое слева. Там, за стеклом, сидели нормальные люди. Те, у кого нет проклятия. Те, кто спит по ночам и не видит чужих смертей.

Он развернулся и пошёл прочь. Школа не даст ответов.

Перекрёсток Асахигава он узнал сразу. Дорога, светофор, тротуар - всё выглядело обычно. Никаких следов аварии. Никакой крови на асфальте. Только на столбе висел выцветший букетик цветов - кто-то помнил про Аяну. Кёя остановился у этого столба. Ветер шевелил сухие лепестки.

Я думал, что спас её. А сам убил.

Он стоял долго. Ждал непонятно чего - может, знака. Может, мать снова заговорит с ним. Но перекрёсток молчал. Только машины проезжали, только голуби дрались за крошки у ларька.

И тут он услышал шаги за спиной. Лёгкие, но он вздрогнул - слишком привык к тому, что из темноты приходят только плохие вести.

· Курокава-кун?

Голос девушки. Знакомый. Он обернулся и увидел её - одноклассницу с короткой стрижкой и карими глазами. Она стояла в нескольких шагах, в школьной форме, с сумкой через плечо. Смотрела не так, как другие. Не с жалостью. Не с испугом. Скорее с осторожным интересом.

· Сора, - сказал он. Имя вылетело само.

Она чуть заметно улыбнулась - уголками губ, без веселья.

· Ты помнишь, как меня зовут. Уже неплохо для человека, который ни с кем не разговаривает.

Кёя не ответил. Он смотрел на неё и пытался понять, почему она здесь. В учебное время. У перекрёстка, где погиб ребёнок.

· Прогуливаешь? - спросил он.

· Можно и так сказать. Иногда не могу сидеть в классе. Душно. - Она помолчала, глядя на цветы на столбе. - А ты? Пришёл на это место.

· Просто шёл мимо.

· Врёшь.

Он не стал спорить. Сора обхватила себя руками, будто замёрзла, хотя ветер был тёплый.

· Мне снятся сны, - сказала она тихо. - Про этот перекрёсток. Уже несколько раз. Будто что-то должно здесь случиться. Или уже случилось. И я должна была это увидеть.

Кёя почувствовал, как внутри всё сжалось. Она видит сны. Про этот перекрёсток. Это не может быть совпадением.

· Что за сны? - спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

· Не помню толком. Просыпаюсь - и только холод внутри. И чувство, что я что-то потеряла. Или не спасла. - Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. - Ты ведь тоже такое чувствуешь?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на неё. Девушка, которая видит странные сны. Девушка, которая пришла на тот самый перекрёсток. Девушка, которая смотрит на него без страха.

· Мне пора, - сказал он и повернулся, чтобы уйти.

· Подожди. - Она не попыталась его удержать, просто сказала в спину: - Я не знаю, что с тобой происходит, Курокава. Но ты не один такой. Есть люди, которые чувствуют больше, чем другие. Может, я из таких. Может, ты тоже.

Он остановился, но не обернулся.

· Зачем ты мне это говоришь?

· Потому что тебе, кажется, вообще никто ничего не говорит. Кроме тех голосов, которые у тебя в голове.

Он резко обернулся. Она не шутила. Просто смотрела на него своими карими глазами - спокойно, без вызова.

· Откуда ты знаешь про голоса?

· Не знаю. Догадалась. У тебя такой вид, будто ты постоянно с кем-то споришь.

Кёя не нашёлся что ответить. Он просто стоял и смотрел на неё. В горле пересохло.

· Береги себя, Курокава, - сказала она негромко. - Если захочешь рассказать - я слушаю. Не из любопытства. Просто... иногда легче, когда кто-то знает.

Она ушла первой - развернулась и пошла в сторону школы. Лёгкие шаги по асфальту, сумка через плечо. Кёя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Он остался у перекрёстка один. В голове крутились её слова: «Ты не один такой». Это было странно. И страшно. Но где-то глубоко, под слоем вины и усталости, что-то чуть сдвинулось. Будто крошечный камень в груди треснул, и в трещину просочился воздух.

Он пошёл домой.

Госпожа Сато ждала его у дверей. Лицо строгое, в руках папка с документами.

· Кёя-кун. Я предупреждала. Пора.

Ноги подкосились. Лечебница. Конец всему. Он не мог туда. Не теперь, когда появилась зацепка. Перекрёсток. Сора. Сны, которые видит кто-то ещё.

· Я... сегодня... я вышел. Поел немного. - Он говорил правду: крекеры и вода были. - Я пытаюсь.

Сато внимательно посмотрела на него. Её взгляд задержался на его лице, на одежде, на двери, которую он оставил незапертой.

· Ты выходил на улицу?

· Да. Гулял.

Она вздохнула. Постучала папкой по ладони.

· Один день, Кёя-кун. Я даю тебе один день. Завтра я приду снова. Если ты будешь сидеть в темноте, не есть, не выходить - решение будет окончательным. Понимаешь?

Облегчение смешалось с ужасом. Один день. Мало. Но шанс.

· Понимаю.

· Хорошо. Поешь. Прими душ. Попробуй жить. Хотя бы сегодня.

Она ушла. Кёя закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Один день. Двадцать четыре часа. А потом - либо он найдёт этот ключ, либо его запрут в палате, и проклятие будет убивать уже там, среди врачей и санитаров.

Он заставил себя встать. Прошёл на кухню. Съел остатки крекеров, запил водой из-под крана. Достал из ящика старую тетрадь - ту самую, где раньше писал свои крики. Теперь он открыл чистую страницу и начал писать. Не крик, а список.

Перекрёсток. Сны. Сора Акияма.

Цветы на столбе. Кто их приносит?

Мать сказала: ищи ключ. Не в смерти.

Какой ключ? Где?

Завтра Сато. Времени нет.

Потом дописал ещё одну строчку, медленно, будто пробовал слова на вкус:

Проснуться - значит двигаться.

Он захлопнул тетрадь. Сунул её под матрас. Потом разделся и лёг в кровать. За окном темнело. Где-то далеко выла сирена скорой помощи. Он смотрел в потолок и ждал, когда подступит сон.

Впервые за много дней он не боялся засыпать. Он хотел увидеть сон. Потому что во сне была мать. Во сне был синий луч. Во сне мог быть ответ.

Проснись, - прошептал он в темноту, не зная, к кому обращается. К себе. К матери. К тому невидимому, что глодало его изнутри.

Сон накатил мягко, как тёплая волна. В эту ночь ему не снились смерти. Ему снился лабиринт тёмных улиц, и где-то далеко, на грани зрения, мерцал синий огонёк. Он шёл к нему. Медленно. Шаг за шагом. И впервые за долгое время не убегал от кошмара, а шёл навстречу его сердцевине. Ответ был там. Он должен был его найти.

Глава 6

Глава 6: Бегство в Серую Бездну

Сон сжал Кёю, но не как кошмарная пасть, а как плотный туман. Знакомый лабиринт серых улиц. Туман липкий, холодный. Но Кёя шёл уверенно. Его ноги знали цель: синий огонёк. Тот самый, что маячил в конце прошлого сна. Он был его компасом в мире теней.

Шаги отдавались глухо. Воздух был тяжёлым, словно пропитанным старым страхом. Он проходил мимо мест, где в других снах умирал - перекрёстков, тёмных подворотен. Боль щемила сердце, но он гнал её прочь.

Не сейчас. Ищи огонёк, - бормотал он себе под нос, как мантру. Это был его щит против кошмара.

И вот - он. Не просто точка, а пульсирующий шар холодного синего света. Он висел в воздухе у стены обшарпанного дома, похожего на тот, где он жил в реальности. Кёя подошёл, рука дрогнула, потянулась к свету.

Свет взорвался тихим сиянием. И из него - голос. Голос матери. Яснее, чем когда-либо. Не шёпот, а чёткий приказ, прорезающий туман:

· Сын мой. Проснись сейчас. Они придут с первым лучом солнца. Сато не даст тебе шанса. Беги. Беги куда угодно, только не оставайся. Ключ - он не в этой тюрьме снов. Он там, на улицах, в настоящем мире. В боли, в страхе, в движении. Ищи его. Беги, Кёя, пока не поздно.

Синий шар схлопнулся с тихим хлопком, оставив после себя лишь резь в глазах и ледяное эхо слов в костях. Кёя рванулся вверх, как на пружине. Темнота комнаты. Часы: 4:17 утра. Сердце колотилось, как молот.

Беги. Сейчас.

Адреналин лился по венам ледяным огнём. Страх перед лечебницей - острый, животный. Но страх этот мобилизовал. Он не думал - действовал.

Одежда. Выдернул из шкафа самую тёмную, самую тёплую куртку, джинсы, потрёпанные кроссовки. Бросил в рюкзак всё, что могло пригодиться: последние рисовые шарики, завёрнутые в пакет, бутылку воды, почти полную, блокнот, два карандаша, зажигалку, найденную давно в кармане старой куртки. Нож. Лежал на полке. Кёя замер. Холодная сталь. Орудие смерти или защиты? С грохотом сердца сунул и его в рюкзак. Лучше иметь и не нуждаться.

Прощальная записка. Нашёл клочок бумаги. Карандаш дрожал в руке.

«Ушёл. Не ищите. Не звоните. Вернусь, когда найду то, что нужно. Кёя».

Положил на стол, придавил пустой кружкой. Пусть знают. Пусть не думают, что он сделал что-то окончательное. Ещё нет.

Выход. Приоткрыл дверь. Холодный предрассветный воздух ударил в лицо. Лестничная клетка - пуста и зловеще тиха. Каждый скрип ступеней под ногами звучал как гром. Он прислушивался к каждому шороху дома. Шаг. Пауза. Шаг. Вниз. Выходная дверь. Скрипнула громко. Он замер, прижавшись к стене, ожидая крика, света. Тишина. Рывок на улицу. Свобода. Горькая, холодная, пугающая.

Рассвет только размывал черноту неба, окрашивая её в грязно-серый цвет. Город просыпался. Первые машины проносились по пустынным улицам. Ранние работяги спешили на смены, кутаясь в куртки, не поднимая глаз. Кёя шёл, стараясь слиться с тенями домов, с серыми стенами. Он чувствовал себя призраком, невидимым и везде чужим.

Желудок скрутило спазмом. Он достал шарик, съел его быстро, почти не жуя. Сухо. Запил водой. Мало.

Его взгляд, обычно потухший, теперь сканировал всё вокруг с новой остротой. Он видел трещину в асфальте, похожую на молнию. Граффити - странный знак, спираль с глазом посередине. Он запомнил его. Старую женщину, выходящую из дома с сумкой на колёсиках. Её лицо было изрезано морщинами, как карта страданий. Выброшенную игрушку - плюшевого мишку с оторванной лапой. Лежал в луже. Знакомое чувство беспомощности сжало горло.

Каждый взгляд, брошенный в его сторону, заставляет вздрагивать. Это полицейский? Социальный работник? Сато уже подняла тревогу? Он углублялся в более узкие, грязные улочки, подальше от людных мест. Одиночество давило, но оно же было щитом.

Парк встретил его сыростью и зловещим шелестом листьев. Он нашёл скамейку в самом глухом углу, под раскидистым старым дубом. Холод проникал сквозь куртку, цеплялся за кости. Он съел последний шарик. Осталась вода и пустота в желудке.

Ночь опустилась чёрным покрывалом. Городские огни мерцали вдали, подчёркивая его изоляцию. Каждый шорох в кустах - крыса? Или человек? Каждые шаги на аллее - полиция? Или банда? Он сжался в комок, стараясь стать маленьким, незаметным. Дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. В голове крутились мысли о тёплой квартире. О кровати. Даже о душной палате лечебницы. Там было тепло. Там была еда.

Вернуться?

Мысль была сладкой и предательской. Он стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли.

Нет. Свобода. Ключ. Мать велела искать.

Вдруг из темноты раздался хриплый кашель. Кёя вжался в скамейку. Из-за соседнего куста выкатилась фигура, закутанная в грязное одеяло. Бездомный. Старик с всклокоченной седой бородой и потухшими глазами.

· Место занято, пацан? - Голос - скрип ржавых петель.

Кёя молчал, прижимая рюкзак к груди.

· Тоже сбежал? - Старик хрипло рассмеялся. - От кого? Родителей? Полиции? Или от себя? - Его взгляд был странно проницательным.

· Я просто тут переночую, - прошептал Кёя.

· Ночь длинная. Холодно. Первая?

Кёя кивнул. Старик махнул рукой.

· Эх. Добро пожаловать в клуб, новичок. Только не верь никому. И не светись. Крысы тут не только хвостатые.

Он заковылял прочь, растворяясь в тенях. Его слова «не верь никому» повисли в воздухе, смешавшись со страхом Кёи.

Утро пришло без тепла. Кёя онемел от холода, каждый мускул ныл. Лицо загрубело, глаза покраснели. Он чувствовал себя живым скелетом.

Голод стал физической болью, урчанием в пустоте желудка. Он поплёлся к задворкам маленького супермаркета. Вонь мусорных баков. Рои мух. Он задержал дыхание, роясь в мусоре. Нашёл. Почти целая упаковка вчерашних роллов. Рис слипся, рыба протухла, но он с жадностью впился зубами. Стыд горел щекам, но голод был сильнее. Запил последней водой. Пустая бутылка - новый символ его положения.

Он шёл без цели, прочь от центра. Районы становились беднее, грязнее. Заброшенные стройки, обшарпанные дома. Он видел группы подозрительных парней, слышал пьяные крики из окон. Инстинкт гнал его прочь.

Не здесь. Не здесь искать ключ.

Проходя мимо глухой стены гаража, он заметил знакомое граффити. Спираль с глазом. Точь-в-точь как утром. Но здесь оно было больше, ярче, нарисовано свежей краской. Кёя подошёл, провёл пальцем по холодной стене.

Знак? Намёк? Или просто совпадение?

Он достал блокнот, попытался срисовать символ. Получилось криво, но суть была. Он смотрел на рисунок, потом на граффити. Чувство: он нащупывает нить. Очень тонкую, но она есть.

К вечеру он вышел к реке. Широкая, тёмная вода. Ветер с реки пронизывал насквозь. Набережная была пустынна и неприветлива. Он нашёл то, что искал - старую бетонную беседку. Пол треснутый, крыша проломлена в одном месте, стены исписаны похабщиной. Но это было укрытие. От ветра. От лишних глаз.

Он съёжился на холодном полу, подоткнув рюкзак под голову. Усталость валила с ног, но страх не давал уснуть. Он достал блокнот, смотрел на свой кривой рисунок спирали.

Ключ... Где же ты? Как ты выглядишь?

Взгляд скользнул по тёмной воде. Отражения уличных фонарей колыхались длинными жёлтыми змейками. И вдруг - там. У самого дальнего берега, почти на воде - слабый, мерцающий синий огонёк. Тот самый. Как во сне.

Кёя вскочил, впиваясь взглядом. Огонёк погас. Сердце упало.

Мираж? Игра света?

Но через секунду он вспыхнул снова, чуть левее, ярче. Пульсируя, как живое существо. Кёя замер, не дыша. Огонёк поплыл вдоль берега, медленно, не спеша, словно приглашая следовать за собой. Потом снова исчез.

Кёя стоял в ледяном порыве ветра, всматриваясь в темноту, туда, где только что был синий свет. Сомнение боролось с жгучей надеждой. Был ли он? Да. Он видел его. Чётко.

Он спустился с беседки, подошёл к самой кромке воды. Тёмная, холодная пучина смотрела на него. Синий огонёк не появлялся снова. Но чувство было сильнее страха и холода. Это был знак. Начало пути.

Он обернулся, окидывая взглядом мрачную набережную, тёмные силуэты мостов вдали. Где-то здесь, в этом холодном сером мире, был ключ. И этот мерцающий синий призрак был его проводником.

Кёя поднял воротник, сжал в кармане рукоять ножа, на всякий случай, и шагнул вдоль берега, туда, где видел последнюю вспышку. Его тень, длинная и худая, потянулась за ним по мокрому бетону.

Охота началась. Он не знал, что найдёт - спасение или новую ловушку. Но стоять на месте было уже нельзя. Ночь сжималась вокруг, а синий огонёк звал его вперёд, в неизвестность.

Глава 7

Глава 7: Инструкция из Бездны

Холод. Не тот, что снаружи - вечер был тёплым. Холод исходил изнутри, из самой кости правой ладони. Тот самый холод, что впился в кожу при прикосновении к синему огоньку у подножия заброшенной водонапорной башни. Кёя Курокава сжал кулак, пытаясь разогнать странное ощущение - ледяная игла всё равно сидела глубоко, напоминая о нелепой, мимолётной вспышке чего-то. Не надежды. Иллюзии. Миража в пустыне его отчаяния.

Он прислонился спиной к шершавой, облезлой кирпичной кладке башни. Пустота в груди, знакомая, как собственное дыхание после смерти матери, казалось, расширилась, поглотив даже тень удивления от встречи с аномалией. Никто. Никто не протягивал ему руку. Ни мать, сгоревшая на работе ради его бессмысленного существования. Ни отец, растворившийся в городском смраде, как дым. Ни одноклассники с их фальшивым «держись». Мир был глух и слеп. Зачем тогда этот огонёк? Насмешка? Ошибка мироздания, задевшая его, ошибку человека?

Горькая волна подкатила к горлу. «Всё это не знаю...» - мысль, обрывок мысли, застрявший, как кость. Не давало ощущения ничего. Только тяжесть. Только желание, чтобы стена поглотила его, растворила в своей холодной твёрдости. Слёзы, предательски горячие, потекли по щекам, оставляя грязные дорожки на запылённой коже. Он устал. До последней клеточки. До оскомины на душе.

Дыхание стало неровным, хриплым. Веки налились свинцом. Физическое изнеможение от бесцельного блуждания, помноженное на душевную выхолощенность, сбило его с ног. Он сполз по стене, грубо оседая на холодную землю. Мир поплыл, краски смешались в грязно-серую муть. Сознание, тонкое, как паутина, оборвалось. Он рухнул в сон. В бездну.

И попал в знакомый ад. Ад собственного изготовления.

Он чувствовал кожей. Липкий, едкий запах гари въедался в ноздри. Огонь пожирал комнату, языки пламени лизали потолок. Он видел испуганные глаза женщины, прижавшей ребёнка к груди у окна, запертого решёткой паники. Мысли не было. Только рывок вперёд, удар плечом в дверь - старый замок треснул. Он толкал их на лестничную клетку, в относительно чистый воздух. И тут - грохот. Несущая балка, объятая пламенем, рухнула ему на спину. Хруст. Невыносимая боль. Запах палёной плоти. Умираю.

Холод. Ледяная глубина. Тяжесть воды в лёгких. Он выталкивал барахтающегося подростка к лодке спасателей. Сильное течение схватило его самого, как щупальце, потащило вниз, к тёмным сваям моста. Свет тускнел. Умираю.

Острая боль под сердцем. Он видел тень с ножом, занесённую над девушкой в тёмном переулке. Рывок. Толчок девушки в сторону. Холод стали, входящий под рёбра. Слабость. Падение на мокрый асфальт. Умираю.

Калейдоскоп смертей. Каждая - новый виток боли, новый способ разрушения. Но хуже боли были их лица. Женщина с ребёнком на лестнице, оглянувшаяся - и застывшая в ужасе, увидев его под балкой. Подросток в лодке, кричащий что-то, протягивающий руку - слишком поздно. Девушка в переулке, смотрящая на него расширенными от ужаса глазами, прежде чем убежать.

Они видели, как он умирает. И это знание прожигало душу. Бессмысленно. Он - мусор. Расходный материал. Никому не нужный. Даже в смерти. Отчаяние, чёрное и густое, как смола, заполнило всё. Он падал в очередную пропасть - после того, как вытолкнул старика из-под колёс слетевшего с рельсов трамвая. Асфальт приближался. Финал. Тишина. Полная, всепоглощающая. Никто.

И тишина сгустилась. Падение остановилось. Мрак вокруг не был пустотой. Он был абсолютным. И в этой абсолютности - он.

Человек? Сущность? Фигура из света. Не слепящего, а глубокого, бездонного синего. Свет струился изнутри, очерчивая контуры, делая их одновременно ясными и невесомыми. Лица не было. Там, где оно должно быть, - лишь сияние, чуть более интенсивное, смутно напоминающее очертания, но не детали. Смотреть было спокойно. Как вглядываться в вечность.

Он протянул руку. Не для помощи, а как указание направления. Ладонь, излучающая тот же мерцающий свет. Кёя, всё ещё чувствуя эхо удара в каждом нерве, инстинктивно замер, глядя на неё.

Голос. Не звук. Знание, вложенное прямо в сознание. Без эмоций. Без жалости. Только ясность. Только факт.

Утро. Рассвет. Слова возникли в голове Кёи, как его собственные, но чужие по тону. Стальной мост через канал Накано. Южная сторона. 5:47. Женщина. Рыжие волосы. Синий рюкзак. В сознании всплыл образ: молодая женщина, спешащая по мосту. Велосипедист. Скорость. Не справится с управлением. Удар в перила. Падение в воду. Температура воды: 12 градусов. Шок. 4 минуты до необратимого. Ты будешь там. Ты остановишь велосипед. Ты вытащишь её. Она выживет. Констатация. Не предложение. Приказ судьбы.

Потом. Рынок Нисики. Угол лавки «Свежая рыба Сато». 11:30. Новый образ: шумный рынок, специфическая лавка. Груз ящиков. Неустойчивая стопка. Обрушение. Ребёнок. Девочка. 6 лет. Розовая заколка. Ты оттолкнёшь её. Ты примешь удар. Три сломанных ребра. Коллапс лёгкого. Ты выживешь. Она - невредима.

Вечер. Парк Синдзюку Гаёэн. Западный вход. 19:15. Тенистые аллеи парка. Мужчина. Приступ. Остановка сердца. Ты найдёшь его. Ты начнёшь компрессии. 112 ударов в минуту. Глубина 5 см. До приезда скорой. 7 минут. Он выживет.

Пауза. Сияющая фигура казалась ещё более незыблемой в безмолвной тьме.

Это твой путь, Кёя Курокава. Голос звучал как приговор, но и как единственная истина. Твои сны - не кошмары. Это карта. Инструкция. Ты видел цену. Видишь её сейчас. Твоя боль - валюта их жизней. Твоё отчаяние - топливо для действия. Ты - щит. Ты - отсрочка смерти для других. Ты не видишь надежды? Её и нет. Есть необходимость. Есть твой долг. Потому что ты видишь. Потому что никто другой не встанет на твоё место. Эти слова ударили с леденящей точностью, отражая его собственные мысли об одиночестве. Не мать. Не отец. Не равнодушный мир. Ты. И я указываю путь. Прими инструкцию. Или отвергни. И позволь им умереть. Как та девочка на Асахигаве.

Образ улыбающейся Аяны Танаки в розовом платье вспыхнул в сознании Кёи, обжигая новой волной вины.

Выбор за тобой. Но знай: завтра начинается. 5:47. Стальной мост. Проснись и исполняй.

Резкий вдох. Кёя дернулся, ударившись затылком о кирпич башни. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Горло пересохло. По щекам текли слёзы - или пот? Эхо боли из сна гуляло призраками по телу. Но в правой ладони, там, где горел холод огонька, теперь было ощущение. Не холод. Не тепло. Твёрдость. Как будто он сжимал кусок льда, который не таял, а становился крепче. И в груди, вместо пустоты - тяжёлая, неумолимая ясность. Как гиря. Как кандалы.

Он поднял дрожащую руку. Утро. Рассвет только-только начинал размывать черноту неба грязно-серыми мазками. Он посмотрел на часы. Ещё несколько часов.

Образы всплывали сами собой, чёткие, как фотографии: Стальной мост. 5:47. Рыжая женщина. Синий рюкзак. Велосипедист. Потом: Рынок Нисики. 11:30. Лавка рыбы. Розовая заколка. И позже: Парк Синдзюку Гаёэн. 19:15. Мужчина на земле.

Никто. Никто не дал ему ни совета, ни поддержки. Только оно. Безликая сущность из синего света. Тот, кто знал. Тот, кто выдал инструкцию по спасению. Не надежду. Расписание его личного ада. Ценой его костей, его лёгких, его боли.

Отчаяние? Оно было его кровью. Но теперь в эту кровь вплелась стальная нить долга, выкованная из вины за Аяну и подкреплённая ледяными фактами от Синего Голоса.

Он встал. Медленно, скрипя каждым суставом. Спина была согнута не от горя, а от тяжести предстоящего. Он посмотрел в сторону, где должен был быть стальной мост через Накано. Туман над городом был похож на дым костра.

Последние слова Голоса звучали в его черепе, сливаясь с мерным тиканьем часов: «5:47. Стальной мост. Проснись и исполняй».

Кёя Курокава сделал первый шаг. Навстречу рассвету. Навстречу мосту. Навстречу первой из назначенных ему Синим Огоньком смертей во спасение.

Инструкция принята к исполнению.

Глава 8

Глава 8: Цены Инструкции

Он нашёл стальной мост за десять минут до назначенного времени. Солнце ещё не взошло, небо висело низкое, серое, обещавшее дождь. Кёя встал у южного пролёта, сунул руки в карманы и ждал.

Ровно в 5:47 на мост выехал велосипедист. Молодой парень в наушниках, крутил педали стоя, спешил. А с другой стороны шла она - рыжие волосы выбивались из-под капюшона, на плече синий рюкзак. Женщина лет тридцати, лицо усталое, взгляд в телефон. Она не видела велосипедиста. Он не видел её.

Кёя сорвался с места.

Он не думал о том, что делает. Ноги сами несли его наперерез. Велосипедист заорал что-то, вильнул, ударил по тормозам. Кёя врезался в женщину плечом, отшвырнул её к перилам. Падая, она вскрикнула, рюкзак слетел с плеча. Велосипед пронёсся в сантиметре, зацепил рукав его куртки и с грохотом врезался в фонарный столб.

Тишина. Потом крики. Женщина поднялась на ноги, целая, только ладони содраны о перила. Велосипедист лежал на асфальте, стонал, но шевелился. Живой. Оба живы.

Кёя развернулся и пошёл прочь, пока женщина не начала его благодарить, пока не прибежали люди. Левое плечо горело - велосипед всё-таки задел. Но кость цела. Он чувствовал это. Цена этого спасения - синяк. Не смерть. Не чужая жизнь. Только его боль.

Он шёл и сжимал правую ладонь. Холод внутри неё пульсировал и тянул дальше.

Рынок Нисики встретил его запахом рыбы и криками торговцев. Кёя пробрался сквозь толпу, высматривая лавку с вывеской «Свежая рыба Сато». Нашёл. Встал у угла, прижавшись спиной к стене, и стал ждать.

Ровно в 11:30 он увидел её. Девочка лет шести, розовая заколка в волосах. Она держала мать за руку и тыкала пальцем в аквариум с живыми крабами. Мать отвернулась к прилавку. Девочка отпустила её руку и сделала шаг назад, заворожённая крабами.

Кёя поднял глаза. У входа в лавку грузчик катил тележку с ящиками. Верхний ящик покачнулся. Грузчик этого не заметил. Ящики посыпались.

Он рванул вперёд, схватил девочку за плечи и толкнул её в сторону матери. Ящики обрушились на него. Удар в грудь, в плечо, в спину. Треск дерева. Боль вспыхнула сразу в нескольких местах, острая, перехватывающая дыхание. Он рухнул на колени среди рассыпавшейся рыбы и щепок. Три сломанных ребра - Синий Голос не соврал. Коллапс лёгкого. Дышать стало трудно, каждый вдох - как глоток битого стекла.

Вокруг забегали люди. Кто-то кричал вызвать скорую. Мать девочки прижимала её к себе и смотрела на Кёю расширенными от ужаса глазами. Девочка плакала. Но она была цела. Розовая заколка по-прежнему держалась в волосах.

· Ты как, пацан? Эй! Скорую вызвали! - Какой-то мужчина склонился над ним, пытался помочь подняться.

Кёя отстранил его руку и встал сам. Мир покачнулся. Боль в груди рвала на части. Но правая ладонь всё ещё пульсировала холодом и тянула дальше, на запад, к парку. У него было семь часов. Он пошёл, согнувшись, прижимая руку к рёбрам, оставляя за спиной шум рынка и сирену скорой.

Парк Синдзюку Гаёэн встретил его тишиной. Деревья шумели на ветру, аллеи были пусты - вечер, будний день, никто не гуляет. Кёя доковылял до западного входа и сел на скамейку. Каждый вдох давался с трудом. Перед глазами плавали тёмные пятна. Он ждал, сжимая и разжимая правую ладонь.

В 19:15 на аллее показался мужчина. Лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Он шёл быстро, но вдруг остановился, схватился за грудь и начал оседать на землю.

Кёя встал. Боль в рёбрах взвыла, он чуть не упал, но заставил себя идти. Шаг. Ещё шаг. Мужчина уже лежал на асфальте, лицо серело, глаза закатывались. Кёя опустился рядом на колени, сцепил руки в замок и начал давить на грудь. Сто двенадцать ударов в минуту, глубина пять сантиметров - Синий Голос вбил цифры в память, и тело помнило их лучше головы.

Раз. Два. Три. Рёбра мужчины трещали под его ладонями. Раз. Два. Три. Его собственные сломанные рёбра горели огнём, каждый толчок отдавался болью в позвоночнике. Раз. Два. Три. Семь минут. Он считал про себя, сбиваясь, начиная заново. Время растянулось в бесконечную резину.

Где-то далеко завыла сирена. Ближе. Ещё ближе. Кёя продолжал давить, пока чьи-то руки не оттащили его от мужчины. Врачи скорой. Они что-то кричали, подключили дефибриллятор. Мужчина дёрнулся на разряде. Ещё разряд. И ещё. На мониторе побежала неровная линия пульса.

Жив.

Кёя сидел на асфальте в стороне и смотрел, как мужчину грузят на носилки. Изо рта текла кровь - его собственная. Дышать стало почти невозможно. Тьма наползала на глаза.

Кто-то тронул его за плечо. Врач. Молодая женщина с усталым лицом.

· Ты ранен? Эй, ты меня слышишь? У тебя кровь.

Он мотнул головой и встал. Сам не понял как. Пошёл прочь из парка, шатаясь, держась за рёбра. Врач что-то кричала вслед, но он не обернулся.

Три спасения за один день. Три чужие жизни оплачены его кровью и костями. Синий Голос не соврал. Никто не умер вместо спасённых. Только он заплатил цену.

Он вышел из парка и побрёл вдоль улицы, не разбирая дороги. Тело требовало лечь, закрыть глаза, провалиться в темноту. Но внутри, под слоем боли, что-то изменилось. Впервые за долгое время он чувствовал не только вину. Он чувствовал - они живы. Женщина на мосту. Девочка на рынке. Мужчина в парке. Три человека, которые должны были умереть сегодня, всё ещё дышат. Из-за него.

Эта мысль не была радостной. Скорее тяжёлой, как всё остальное. Но она была.

Он доковылял до какой-то автобусной остановки, сел на холодную скамейку и закрыл глаза. Правая ладонь всё ещё пульсировала, но слабее. Будто холод внутри неё на время утолили.

Завтра будет новый день. И новая инструкция. И новая боль.

Но сегодня трое живы.

Он заснул прямо на остановке, под шум проезжающих машин.

Глава 9

Глава 9: Тень в Переулке

Сердце колотилось как бешеное, смешиваясь с ритмом его шагов по мокрому асфальту. Он искал ее. Ту самую. Третью. Девушку из переулка из своих снов. Как мать с ребенком на мосту и ту маленькую девочку у трамвайных путей. Он спас первых двух. Теперь ее очередь. Но успеет ли он? Время в его видениях всегда было смазанным, туманным. Где этот проклятый переулок? - мысленно выкрикивал он, озираясь на темнеющие улицы. Холодный ветер пробирал до костей, голод сводил желудок - он искал часами, забыв обо всем. Страх опоздать гнал его вперед сильнее боли в уставших ногах.

Вот он! Тот самый узкий проулок между старыми домами, узнаваемый по кривому фонарю и груде мусорных баков. Сердце екнуло. Он успел. Или... нет? Переулок был пуст. Тишина. Лишь капли воды, падающие с карниза. Сомнение сжало горло. Может, он ошибся? Может, она уже...?

И тут - шаги. Торопливые, нервные. Из глубины переулка вышла она. Молодая женщина, кутаясь в тонкое пальто, с испуганно бегающим взглядом. Та самая. Лицо из его кошмаров.

Облегчение сменилось ледяным ужасом. Прямо за ней, выплывая из тени глубже в переулке, возникла фигура. Мужчина. В капюшоне. И в его руке, отражая тусклый свет фонаря, блеснуло лезвие ножа.

· ДЕРЖИСЬ! - хриплый крик вырвался из глотки Кёи прежде, чем он успел подумать. Он рванулся вперед, забыв об усталости, о холоде, о голоде. В его мире остались только двое: жертва и тень с ножом. Он ДОЛЖЕН был успеть.

Девушка вскрикнула, обернувшись на крик. Тень с ножом ускорилась, рука с клинком занеслась для удара в ее спину. Расчеты, планы - все исчезло. Был только рывок.

Он влетел между ними, толкая девушку изо всех сил в сторону, к выходу из переулка.

· БЕГИ! - прохрипел он.

И в этот миг ощутил холод. Глубокий, пронизывающий холод стали, вошедшей под ребра. Боль была острой, но короткой, словно удар током. Слабость накатила мгновенно, как черный прилив. Он услышал вскрик девушки где-то рядом, топот ее убегающих ног. Успела... - мелькнуло в сознании сквозь нарастающий гул. Третья... спасена...

Он осел на колени, потом тяжело рухнул на бок на мокрый асфальт. Рука инстинктивно сжалась на ране, чувствуя тепло крови, сочащейся сквозь пальцы. Тень с ножом замерла на мгновение, оглянулась на убегающую жертву, потом скрылась в темноте переулка. Остался только он. И адская боль, холод земли, тошнота от шока и свинцовая усталость, накрывающая с головой. Сделал... - подумал он с горьким облегчением. Всех троих... из снов...

Истощение было тотальным. Эмоциональная опустошенность после адреналина и сверхнапряжения. Физическая агония от раны. Он еле поднялся, опираясь на стену, оставляя кровавый след. Нужно было уйти отсюда. Куда? Неважно. Просто идти. Шатаясь, теряя ориентацию, он выбрался на освещенную улицу. Мир плыл перед глазами. Звуки доносились как сквозь вату. Он был глубоко подавлен, морально разбит, физически на грани. Единственное желание - упасть и не вставать. Но ноги, повинуясь остаткам инстинкта, тащили его вперед.

На перекрестке, прямо перед ним, парень, уткнувшись в яркий экран телефона, абсолютно не замечая мира, шагнул на проезжую часть. Его лицо выражало лишь усталую рассеянность. Где-то слева, не сбавляя скорости, неслась машина. Водитель, видимо, тоже не сразу заметил пешехода.

Кёя ничего этого не видел. Его взгляд был мутным, устремленным в никуда. Он был погружен в себя, в боль, в пустоту после свершенного. Он не осознавал смертельной опасности для парня.

Но его тело - тело, прошедшее ад и выдрессированное спасать - среагировало за него.

Резкий визг тормозов машины, понявшей, что не успеет остановиться, дернул его нервы как провода. Без мысли, без команды, на чистом рефлексе, вбитом тремя спасениями и сотнями смертей, его ноги сделали последний, судорожный рывок.

Он врезался в парня, отшвыривая того назад на тротуар. Сам Кёя, потеряв равновесие от рывка и слабости, шагнул на проезжую часть.

Удар.

Боковое зеркало или бампер - не важно - врезались в него сбоку. Силы удара хватило. Он услышал отвратительный хруст - ребра? ключица? - почувствовал, как новая, раздирающая боль смешалась с ножевой раной. Его отбросило на асфальт. Он лежал, не понимая, что сломалось, чувствуя только, что многое, и все тело превратилось в один сплошной очаг боли. Тошнота, головокружение, тьма в глазах. Слабость парализовала. Хватит... - пронеслось в угасающем сознании. Больше... не могу...

Над ним возник испуганный, но осознающий лицо парня.

· Ч-что? Ты... ты меня... Толкнул? От машины?!

Понимание случившегося отразилось в его глазах, сменив рассеянность на шок и осознание долга.

· Охренеть... Держись! Сейчас скорую! Держись!

Парень, забыв про телефон, бросился к ближайшему фонарному столбу, где висела кнопка экстренного вызова, или стал лихорадочно шарить по карманам, ища свой аппарат.

· Скорая! Быстро! Перекресток... Человека сбили... нет, он меня спас! Сам пострадал! Ранен, без сознания почти! Да!

Кёя уже почти не слышал. Совокупность всего - смертельная ножевая рана, новые переломы, шок от двух травм подряд, невероятная кровопотеря, полное физическое и нервное истощение от долгого поиска и боя, голод, холод - добили его окончательно. Сознание уплывало. Последнее, что он видел - размытые огни фонарей, последнее, что слышал - приглушенный крик парня в трубку "Скорую!" и нарастающий, далекий вой сирены. Последнее, что чувствовал - невыносимую тяжесть век и сладкое обещание темноты, уносящей прочь от боли.

Наконец... тишина...

Глава 10

Глава 10: Осколки Реальности

Тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, тяжёлой, поглощающей. В ней не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Только безмолвное падение в бездну. Кёя капитулировал перед ней с облегчением обречённого.

Пробуждение пришло не сразу. Сначала - отдалённые звуки: монотонный писк аппарата, приглушённые шаги, чей-то незнакомый голос. Потом - ощущения: тупая, разлитая боль по всему телу, онемение в правой ноге, непривычная жёсткость постели, сухость во рту, переходящая в жжение. Запахи: антисептик, лекарства, что-то искусственно-чистое.

Он заставил веки разлепиться. Мир плыл, цвета сливались в размытые пятна. Белый потолок. Бледно-зелёные стены. Трубка в руке, подключённая к капельнице. Тугая повязка на животе, под которой ныла ножевая рана. И что-то невероятно тяжёлое и неподвижное на правой ноге, от бедра до щиколотки. Он попытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Только тупая боль глубже, в кости.

Где я? Мысль продралась сквозь вату в голове. Больница? Как? Обрывки памяти: переулок, нож, холод стали, боль. Потом - огни, крик, удар. Парень. Машина. Я его толкнул.

Паника, острая и липкая, сжала горло. Он попытался приподняться на локте. Жгучая боль в боку заставила его ахнуть и рухнуть обратно. Голова закружилась.

· Эй! Тихо! Не дёргайся! - резкий, но не агрессивный голос прозвучал справа.

Кёя повернул голову, преодолевая скованность шеи. У окна, отложив телефон, поднялся парень. Тот самый. С перекрёстка. Лицо его выражало смесь облегчения, вины и настороженности. Он был чуть старше Кёи, одет небогато, но опрятно. Волосы торчали в разные стороны, будто он постоянно их теребил.

· Ты очнулся. Наконец-то. Чёрт, а я уж думал... - Парень подошёл к койке, не решаясь сесть. - Ты знаешь, где ты? Помнишь что-нибудь?

Кёя с трудом сглотнул, пытаясь выдавить хоть слово. Голос звучал хрипло, чужим:

· Где я? Что со мной?

Его взгляд снова упал на гипс. Ужас нарастал.

· Нога... Почему не чувствую?

· Нога - это перелом. Сложный. Бедро, кажется, - парень нервно провёл рукой по затылку. - Тебя машиной стукнуло, помнишь? На перекрёстке. А ещё врачи сказали, у тебя ножевое в живот. Потерял кучу крови. Три дня под капельницами был, без сознания. Названивал в дверь смерти, чувак.

В его голосе прозвучало неподдельное потрясение.

· Меня зовут Рэн. Ты меня тогда толкнул. От машины. Спас. А сам... Я вызвал скорую. Сидел тут все дни. Не мог уйти.

Кёя молчал, впитывая информацию. Три дня. Нож. Машина. Перелом. Гипс. Не чувствую ногу. Каждое слово било по сознанию, как молот. Беспомощность была абсолютной. Он был прикован к кровати, разбит, зависим. Мысль об этом вызывала тошноту сильнее, чем от боли.

· Почему ты здесь? Со мной? - спросил он наконец, подозрительно глядя на Рэна.

Рэн смущённо потупился, потом посмотрел прямо:

· Потому что тебе некуда идти. Врачи сказали - минимум три месяца в гипсе, потом долгая реабилитация. Ходить нормально сможешь, если повезёт и кости срастутся как надо. А на ножевую рану - швы, уход, перевязки. Тебя выписывают через пару дней. Но у тебя же нет денег на сиделку или реабилитационный центр? И жилья, я так понял?

Он сделал паузу.

· Я не богатый. Работаю курьером. Но у меня есть комната. Небольшая, но своя. И я должен. Ты спас мне жизнь. Я не могу просто бросить тебя тут. Буду ухаживать. Помогать. Пока не встанешь на ноги. Хотя бы первые месяцы.

Предложение повисло в воздухе. Нелепое. Опасное. Неизбежное. Кёя смотрел на Рэна, пытаясь понять - искренность это или патологическое чувство долга. Он хотел отказаться, выкрикнуть "нет", но реальность была неумолима. Без денег, без дома, с переломом бедра и ножевым ранением он был обречён. Больница его долго держать не будет. Уличная жизнь в таком состоянии - смертный приговор.

Бессилие сдавило горло. Он закрыл глаза, ощущая, как волна отчаяния накрывает с головой. Сотни смертей во снах, и вот итог - абсолютная беспомощность в реальности. Он кивнул, почти незаметно, не открывая глаз. Слова застряли в горле. Капитуляция.

Рэн вздохнул с облегчением.

· Хорошо. Ладно. Это хорошо. Я договорюсь с врачами, всё организую. Ты пока отдыхай. Поправляйся.

Наступило тяжёлое молчание. Кёя лежал, прислушиваясь к ноющей симфонии своего тела, к писку мониторов, к неуверенным шагам Рэна по палате. Мысли путались: девушка из переулка - успела ли убежать? жива? - тень с ножом, холод внутри, который наверняка не дремлет. И теперь этот Рэн. Чужая жизнь, впущенная в его ад.

Через пару дней выписка прошла в тумане боли и унижения. Перемещение в инвалидную коляску - больничную, временную, которую Рэн где-то раздобыл - было пыткой. Каждая кочка на пути к старенькой, видавшей виды тойоте Рэна отзывалась новой волной мучений. Маленькая, захламлённая комната Рэна в коммуналке показалась клеткой. Узкая кровать у стены стала его новым миром.

Первые дни сливались в кошмар боли, лекарств и унизительной зависимости. Рэн старался: приносил еду, простую, но горячую, помогал с перевязками живота - лицо его при этом было напряжённо-бледным, - поддерживал, когда Кёя на костылях пытался добраться до крошечного санузла. Каждый шаг был пыткой, нога в гипсе - тяжёлой и мёртвой. Стыд и ярость от своей немощности кипели в Кёе, но сил выплеснуть их не было. Он лишь молчал, отвечая на попытки Рэна заговорить односложно или не отвечая вовсе.

Однажды вечером, когда Рэн, уставший после смены, разогревал лапшу быстрого приготовления, а Кёя лежал, уставившись в потолок, раздался стук в дверь. Негромкий, но настойчивый.

Рэн нахмурился, пошёл открывать. Кёя слышал приглушённые голоса в прихожей. Потом Рэн вернулся, держа в руках небольшой конверт из плотной бумаги. Его лицо выражало крайнее недоумение и тревогу.

· Это тебе, - сказал он, протягивая конверт Кёе.

На нём не было марки, только чётко выведенные чернилами слова: «КЁЯ. ЛИЧНО».

Кёя медленно взял конверт. Холодное предчувствие пробежало по спине. Кто мог знать, что он здесь? Он разорвал край дрожащими пальцами. Внутри лежал листок бумаги. На нём - всего одна фраза, написанная тем же чётким, почти каллиграфическим почерком:

«Она жива. Спасибо. Он приходил ко мне ночью. Смотрел. Алиса».

Воздух вырвался из лёгких Кёи. Алиса. Девушка из переулка. Она жива. Она нашла его. Как? И это «он» - кто? Тень с ножом? Или тот, кого он чувствовал внутри себя в самые страшные моменты?

Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем любая физическая боль, сжал сердце. Он поднял глаза и встретился с испуганным, вопрошающим взглядом Рэна, который видел, как все краски сбежали с его лица.

Конверт выпал из ослабевших пальцев Кёи на одеяло. Тиканье дешёвого будильника на тумбочке вдруг зазвучало громко, как удары сердца в гробовой тишине.

Кёя сидел на кровати, лицо мертвенно-бледное, глаза широко раскрыты от ужаса и непонимания. На одеяле лежал зловещий конверт. Рэн стоял напротив - напряжённый, готовый к действию, но не понимающий, что происходит. Между ними висело тяжёлое, гнетущее молчание, нарушаемое только тиканьем часов и громким стуком собственного сердца Кёи в ушах.

Как Алиса его нашла? Кто этот «он»? Что он хочет? Они всё ещё в опасности?

Вопросы оставались без ответа, нависая угрозой в тесной комнате.

Глава 11

Глава 11: Вес Чужих Слов

Тиканье будильника. Оно заглушало всё. Каждый щелчок - удар крошечного молоточка по наковальне виска. Тик. Она жива. Так. Спасибо. Тик. Он приходил. Так. Смотрел.

Слова из конверта, короткие и леденящие, пульсировали в сознании Кёи, сливаясь с мерзким, механическим ритмом. Воздух в комнате Рэна, и без того спёртый и пропахший дешёвой лапшой, стал густым, как сироп из страха. Он не мог оторвать взгляда от белого листка, упавшего на серое одеяло. Простые чёрные буквы казались выжженными на сетчатке.

· Кёя? Что... что там? - Голос Рэна прозвучал из далёкого туннеля.

Он стоял у кровати, согнувшись, руки не знали, куда деться - то сжимались в кулаки, то теребили край футболки. Его глаза, широко раскрытые, метались между бледным, как мел, лицом Кёи и злополучным конвертом. Тревога исходила от него волнами, но Кёя чувствовал только ледяное онемение, пробитое острыми иглами паники.

Как? Мысль билась, как птица в стекло. Как Алиса нашла меня здесь? В этой дыре? Он был призраком, человеком без прошлого, сознательно растворившимся в серости города. Ни адреса, ни друзей, ничего, что могло бы привести её к нему. Разве что больница. Но имя? Он не называл его никому. Ни врачам, ни Рэну. «КЁЯ. ЛИЧНО» - имя было написано чётко, без тени сомнения. Это был не вопрос, а констатация. Признание его существования кем-то, кто не должен был его знать. От этого становилось ещё страшнее.

· Кёя! Чёрт возьми, скажи что-нибудь! - Рэн шагнул ближе, его тень упала на кровать. - Ты белый, как простыня! Что в письме? Угрозы? Кто этот «он»?

«Он». Слово прозвучало, как выстрел в тишине комнаты. Кёя вздрогнул, наконец оторвав взгляд от бумаги. Его глаза, тёмные и пустые, встретились с испуганным взглядом Рэна. Кто? Тень из переулка? Или то, что приходило к нему во снах - безликое, голодное, ждущее?

· Девушка... - прохрипел Кёя, голос сорвался на полуслове. Глотать было больно. - Та... из переулка. Алиса. Она... жива.

Рэн замер.

· Жива? Это же... хорошо? - Но его интонация была вопросительной, настороженной. Он видел ужас на лице Кёи. Хорошие новости так не выглядели.

· Она... написала. - Кёя кивнул на конверт. Каждое слово давалось с трудом, как движение сквозь смолу. - Благодарит. Говорит... «Он приходил ко мне ночью. Смотрел».

Тишина, наступившая после этих слов, была глубже, тяжелее прежней. Даже будильник на секунду умолк в воображении Кёи. Рэн медленно выпрямился. Его лицо потеряло остатки цвета.

· Приходил? Смотрел? - Он произнёс слова шёпотом, как будто боялся, что их услышит кто-то за тонкой стеной. - Кто? Тот, с ножом? Он нашёл её? И он знает, что она связана с тобой?

Рэн провёл рукой по лицу.

· Чёрт. Чёрт! Это значит, он может найти и сюда?

Вопрос, висевший в воздухе с момента прочтения письма, был озвучен. Ледяная игла страха пронзила Кёю насквозь, ударив прямо в солнечное сплетение. Он инстинктивно попытался съёжиться, сжаться, стать меньше - но тупая волна боли из живота и мёртвая тяжесть гипса на ноге тут же напомнили ему о беспомощности. Он был прикован. Мишень.

Его взгляд скользнул по комнате. Тесное пространство, заваленное коробками и старыми вещами Рэна, вдруг показалось смертельной ловушкой. Окно с грязными шторами - глазницей, за которой мог стоять кто угодно. Тонкая дверь - бумажной преградой для ножа или пули. Каждый угол таил тень. Каждый звук с улицы - шаги подкрадывающегося убийцы.

· Надо... уходить, - прошептал Кёя, понимая всю абсурдность этих слов. Куда? На костылях? С разорванным животом? Без денег?

Рэн резко встряхнул головой, его лицо исказила смесь страха и внезапного решительного гнева.

· Уходить? Куда? В твоём состоянии? Ты с ума сошёл! Ты еле до туалета доползаешь! - Он сжал кулаки. - Нет. Сиди тут. Замок на двери хороший. Шторы задёрну. Никто не знает, что ты здесь... кроме...

Он запнулся, поняв нелепость. Кроме той, что прислала письмо. И того, кто приходил к ней ночью.

· Ладно. Но мы не будем сидеть сложа руки. Завтра я узнаю про Алису. Может, она оставила адрес? Или я найду её. Узнаю подробности. Кто этот тип. Может, в полицию...

· Нет! - резкость собственного голоса удивила самого Кёю. Идея полиции была кощунственной. Как объяснить им его дар? Его сотни смертей? Они сочтут его сумасшедшим или, что хуже, виновным. - Никакой полиции. Никому ни слова. - Его взгляд впился в Рэна, ища искру предательства, сомнения. - Обещай.

Рэн смотрел на него, будто видел впервые. Страх в его глазах боролся с растущим недоумением и усталостью. Он спасён, но втянут в какую-то тёмную, непонятную историю, которая пахнет смертью. Он тяжело вздохнул.

· Ладно. Обещаю. Никакой полиции. Пока. - Он поднял конверт, осторожно, словно он был заражён. - Может, сжечь это?

Кёя молча кивнул. Следы нужно уничтожать. Рэн сунул конверт и записку в карман джинсов.

· Я пойду вынесу мусор. И сожгу там, в баке. Ты... ты в порядке?

Кёя снова кивнул, не в силах говорить. Он был далёк от порядка. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Боль в животе подёргивалась злым, живым огоньком. Нога в гипсе ныла глухой, неумолимой болью, напоминая о своей недвижимости. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить тиканье часов и навязчивый шёпот слов Алисы: «Он приходил... Смотрел...»

Шаги Рэна, удаляющиеся к двери, звучали слишком громко. Скрип открывающейся двери. Гулкий звук захлопывающейся. Щелчок замка.

Тишина.

Но это была другая тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжёлая, зловещая пустота, наполненная невидимым присутствием. Кёя лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, к хриплому свисту своего дыхания. Тени в углах комнаты сгущались, принимая знакомые очертания - силуэт с поднятым ножом, безликую тень из кошмаров. Каждый скрип старого дома за стеной казался крадущимся шагом. Каждая тень за окном - притаившимся наблюдателем.

«Смотрел...» - эхом отозвалось в голове. Кого? Алису? Или меня? Прямо сейчас?

Он заставил себя открыть глаза. Уставился в потолок, покрытый трещинами и пятнами. Каждая трещина казалась паутиной, опутавшей его. Каждое пятно - глазом, следящим из темноты. Чувство слежки было физическим, как холодный ветерок на шее. Он напряг слух. Тишина. Но это была напряжённая, лживая тишина хищника, затаившегося перед прыжком.

Внезапно - движение. Не за окном. Не за дверью.

Напротив кровати, в углу комнаты, где громоздились старые коробки Рэна. Там, где тени были самые густые. Что-то мелькнуло. Просто сдвиг темноты, едва уловимое скольжение. Как будто кусок тьмы отделился от стены и растворился в более светлом пятне.

Кёя замер. Дыхание остановилось. Кровь стыла в жилах. Всё тело напряглось в животном ужасе. Боль забылась. Остался только первобытный страх, кричащий в каждой клетке.

Он всматривался в угол, глаза широко раскрыты, пытаясь пробить взглядом мрак. Ничего. Только коробки. Только тени. Мерцающие, нестабильные в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах.

Показалось? Напряжение? Галлюцинация от боли и страха?

Но ощущение было слишком реальным. Ощущение присутствия. Чужого. Враждебного. Здесь. В комнате. С ним. Пока Рэн вышел.

Щелчок замка в дверях. Шаги в прихожей. Рэн вернулся.

· Сжёг, - сказал он, входя в комнату, вытирая руки о джинсы. Его голос звучал неестественно громко в оглушительной тишине, которую слышал только Кёя. - Ничего не осталось.

Кёя не ответил. Он не мог оторвать взгляда от того угла. От густой, неподвижной тени под коробками. Его пальцы впились в одеяло так, что костяшки побелели. Сердце колотилось как бешеное, угрожая вырваться из груди. Холодный пот выступил на лбу и спине.

· Кёя? - Рэн подошёл ближе, его лицо снова стало напряжённым от тревоги. - Что с тобой? Ты видишь что-то?

Кёя медленно, с трудом, перевёл взгляд на Рэна. В его глазах не было ответа. Только глубокий, немой, первобытный ужас. Ужас человека, который точно знает: он не один. Что тьма в углу - не просто отсутствие света. Что чьи-то глаза только что смотрели на него из глубины теней. И что запертая дверь и задёрнутые шторы - никудышная защита от того, что уже внутри.

Кёя сидел на кровати, застывший, как изваяние ужаса, с безумным взглядом, устремлённым в тёмный угол комнаты. Его дрожь была видна невооружённым глазом. Рэн стоял рядом, растерянный и напуганный, следуя его взгляду, но видя только обычные коробки и тени. Между ними - пропасть непонимания и нарастающей паники.

В комнате висел один невысказанный, леденящий душу вопрос: было ли это игрой света и тени, галлюцинацией измученного сознания - или в комнате действительно кто-то есть? И если да, то кто и как он попал внутрь запертого помещения?

Ощущение невидимого, зловещего присутствия становилось невыносимым, превращая комнату Рэна из убежища в потенциальную ловушку с незваным гостем.

Глава 12

Глава 12: Тени на Стене

Щелчок замка за Рэном прозвучал как хлопок гроба. Тишина, навалившаяся следом, была не пустотой, а живой, плотной субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, заползала в лёгкие тяжёлым, затхлым вакуумом. Кёя не дышал. Не мог. Грудная клетка замерла, сжатая стальными обручами страха. Сердце, секунду назад выпрыгивавшее из груди, застыло где-то в горле, грозя разорвать связки. Холод. Он исходил не от промокших стен, а изнутри, из самой сердцевины костей, вымораживая все органы, все мысли. Только глаза жили своей отдельной, безумной жизнью. Зрачки, расширенные до бездны, впивались в угол. Тот самый угол. Где тьма под коробками Рэна казалась гуще, тяжелее, сознательнее, чем во всей остальной комнате.

Там. Оно. Смотрело.

Ощущение было физическим. Как ледяное лезвие, проведённое по коже затылка. Как невидимая рука, сжимающая горло. Как тяжёлый, бездушный взгляд, сканирующий каждый нерв, каждую каплю пота, каждую предательскую дрожь в его застывших пальцах, вцепившихся в одеяло так, что ткань рвалась.

· КЁЯ! - голос Рэна, вернувшегося из прихожей, резанул по застывшему ужасу, как нож по стеклу. - Что? Что ты видишь?

Рэн метнулся к кровати, его лицо, искажённое собственной нарастающей паникой, было бледным пятном в полумраке. Он всматривался в зловещий угол, вытягивал шею, щурился. Видел только коробки. Старые, пыльные. Только тени. Глубокие, но обычные, неподвижные.

· Там... там... - выдавил из себя Кёя, голос - хрип утопленника. Язык прилип к нёбу. Он не мог указать пальцем. Рука не слушалась, будто отделилась от тела, парализованная. · Где?! - Рэн вскочил, его движения стали резкими, порывистыми. Он махнул рукой, словно отгоняя мошкару, шагнул к углу. - Никого! Ничего! Только хлам!

Он пнул ногой верхнюю коробку. Она скрипнула, сдвинулась, открыв под собой ещё больше пыли и пустоты.

· Видишь?! Пусто! Только твои... твои чёртовы страхи!

Отчаяние и злость прорвались в голосе Рэна. Злость на невидимую угрозу, на непонятную ситуацию, на друга, который сходил с ума у него на глазах и тянул его за собой. Он взмахнул рукой, шлёпнул ладонью по грязному выключателю на стене.

Лампа вспыхнула.

Тусклый, желтоватый свет залил комнату, подчеркнув убожество обоев, пятна на потолке, хаос из коробок и старой одежды. Тени съёжились, спрятавшись под кроватью, за шкафом. В углу теперь было совершенно пусто и обыденно. Просто хлам.

· Видишь?! - почти закричал Рэн, поворачиваясь к Кёе. Его грудь вздымалась. - Никто! Ничего! Только коробки и пыль! Ты... ты словил глюк! От боли! От стресса! От этих чёртовых таблеток!

Его слова, громкие и наивные, разбивались о ледяную стену ужаса Кёи. Свет не рассеял ощущение. Оно сгустилось, стало более изощрённым, неуловимым. Как будто присутствие, испугавшись света, не исчезло, а растворилось в самом воздухе, в вибрации лампочки, в запахе пыли и дешёвой лапши. Кёя чувствовал его. Здесь. Сейчас. Насмехающимся.

Рэн пытался быть опорой. Принёс воды. Говорил успокаивающие, лживые слова: «Просто выспись. Утро вечера мудренее. Завтра разберёмся с Алисой». Он пытался уложить Кёю, поправить подушку.

Прикосновение к плечу стало для Кёи ударом тока.

· НЕ ТРОЖЬ! - дикий, хриплый крик вырвался из его пересохшего горла. Он отшвырнул руку Рэна, забился вглубь кровати, к стене, подтянув здоровую ногу, как щит. Глаза бегали по комнате, выискивая движение в новом расположении теней под лампой. - Не смей... не смей меня трогать! Оно... оно может... через тебя...

Боль в животе, дремавшая под наркотиком страха, проснулась. Злой, живой огонёк запульсировал в глубине разорванных мышц, отдаваясь тупым ударом в спину, в пах. Он застонал, согнулся, обхватив живот руками. Пот хлынул ручьём, холодный и липкий.

Рэн отпрянул, его лицо исказилось от смеси страха, жалости и внезапного гнева.

· ЧТО С ТОБОЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! - рявкнул он, топнув ногой. Его терпение лопнуло. - Кого ты видишь? Чего боишься? Там НИКОГО НЕТ! Это в твоей голове! Понимаешь? В ТВОЕЙ! От горя! От того, что пережил! От этой... этой хреновины с твоими снами!

Он схватился за голову.

· Я не могу... Я не знаю, как тебе помочь, если ты... если ты сам не видишь, что сходишь с ума!

Кёя не спал. Ни минуты. Глаза горели, будто в них насыпали песка. Веки дёргались. Каждый звук за окном - скрип тормозов, лай собаки, гудок вдали - заставлял его вздрагивать, вжиматься в подушку, задерживать дыхание. Ощущение слежки не исчезало. Оно меняло форму: то тяжёлый взгляд со стороны окна, то лёгкое дуновение за спиной, то неуловимое движение в периферии зрения, исчезающее при прямом взгляде. Боль в животе ныла постоянным, злым фоном, усиливающимся от каждого приступа паники. Нога в гипсе тяжелела с каждой минутой, становясь якорем, приковывающим к гибельному месту.

Рэн, бледный и помятый, с фиолетовыми мешками под глазами, сидел на краю своей кровати. Он смотрел не на Кёю, а в грязный пол, его пальцы беспокойно барабанили по колену. Тишина между ними была тяжёлой, насыщенной невысказанным ужасом и бессилием. Она висела, пока первые серые полосы рассвета не начали пробиваться сквозь щели в шторах.

Рэн вдруг поднял голову. Его глаза, красные от недосыпа, встретились с безумным взглядом Кёи. В них не было уже ни злости, ни отчаяния. Только тупая, окаменевшая решимость.

· Я иду, - сказал он тихо, но очень чётко. Каждое слово падало, как камень.

Кёя вздрогнул, как от удара. Холодная волна страха захлестнула его с новой силой.

· Нет... - прохрипел он. - Не уходи... Пожалуйста... Оно... оно придёт... если ты уйдёшь...

Его голос сорвался на истеричный шёпот. Он потянулся к Рэну дрожащей рукой, цепляясь за край его футболки.

· Не оставляй меня одного с Ним!

Рэн отвёл его руку. Движение было не грубым, но твёрдым. Окончательным.

· Я должен, - повторил он. Его голос звучал плоско, без эмоций. - Чтобы понять. Чтобы помочь тебе. Чтобы узнать, что это за хрень с Алисой и этим... «он».

Он встал, его тень накрыла Кёю.

· Дверь на замке. Два оборота. Шторы задёрнуты. Ничего не трогай. Никому не открывай. Даже если стучат, как вчера. Никому. Понял?

Кёя замотал головой, слёзы наконец хлынули по его иссохшим, грязным щекам. Бессильные, горькие.

· Рэн... не надо... · Я вернусь. Как можно скорее.

Рэн не смотрел на него. Он натягивал куртку, лез в карман за ключами. Его движения были механическими, лишёнными жизни. Он дошёл до двери, повернул ключ два раза. Щелчок. Щелчок. Каждый звук - выстрел в тишине.

Дверь открылась. Полоска серого, унылого утреннего света упала на грязный линолеум прихожей. Рэн шагнул за порог.

· РЭН! - закричал Кёя, вскочив на кровати. Боль в животе взвыла, дёрнула его вниз, но он упёрся руками, впиваясь взглядом в исчезающую спину друга.

Дверь захлопнулась.

Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор.

Тишина. Но не та, что была ночью. Теперь она была абсолютной. Глухой. Зловещей. Как в гробу. Воздух застыл. В нём висела только пыль да запах его собственного страха - кислый, звериный.

Кёя сидел на кровати, не двигаясь. Слушал. Стук сердца в ушах - глухой, тяжёлый, как удары кувалды по наковальне. Дыхание - мелкое, частое, свистящее. Каждый вдох обжигал горло, колол в груди. Он чувствовал каждую неровность штукатурки на стене напротив, каждую трещинку на потолке. Они казались рунами, предзнаменованиями гибели.

Боль. Она вернулась полновластной хозяйкой. В животе - разъярённый зверь, грызущий, рвущий изнутри. В ноге - тупая, непрекращающаяся нота отчаяния, напоминание о беспомощности. Гипс давил, душил плоть.

Он начал следить.

Глаза, красные, выжженные, метались по комнате. От угла с коробками - к окну с задёрнутыми грязными шторами. От окна - к двери с надёжным замком. От двери - к другому углу, где тень от шкафа казалась слишком длинной. Потом снова - к первому углу. Цикл. Бесконечный, изматывающий. Голова кружилась от напряжения, от неподвижности шеи, от адреналина, отравлявшего кровь.

Каждый звук превращался в пытку. Скрип где-то в стенах старого дома - крадущийся шаг? Царапина когтя? Гул холодильника на кухне - низкий рык? Предсмертный хрип? Шорох за окном - притаившаяся фигура? Ветер? Но ветра не было. Тиканье забытого на столе будильника Рэна - обратный отсчёт до чего-то.

Тени. Они играли с ним. Двигались, когда он отводил взгляд. Удлинялись, сползали со стен, приобретая зубастые очертания, кривые силуэты с слишком длинными руками. Мерцание тусклого уличного света, пробивавшегося сквозь дыру в шторе, оживляло их, заставляя подёргиваться, кивать, тянуться к кровати. Он моргал - и тень в углу словно отшатывалась. Он смотрел пристально - и она замирала, притворяясь невинной. Игра. Смертельная игра кошки с мышью, которая знает, что обречена.

Тишину разорвал стук.

Не громкий. Не яростный. Настойчивый. Металлический. Как будто костяшкой пальца по железной пластине двери. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три.

Кёя замер. Весь. Мышцы окаменели. Дыхание остановилось на полпути. Сердце сжалось в ледяной комок где-то под рёбрами. Время прекратилось.

Оно.

Стук повторился. Тот же ритм. Тот же металлический тембр.

За дверью заговорили. Голос был низким, ровным, абсолютно лишённым интонаций. Как синтезатор. Как голос из кошмара.

· Курокава Кёя.

Имя прожгло тишину, как раскалённый гвоздь.

· Откройте.

Пауза. Тяжёлая. Давящая.

· У нас есть информация. О Сато Алисе.

Слова ударили Кёю в солнечное сплетение. Алиса. «Он». Информация. Его мозг завис, пытаясь обработать кошмар. Они знают имя. Знают, где я. Знают про Алису. Связали нас. Сюда. Ко мне.

Молчание Кёи было ответом. Он прижался к стене за кроватью, стараясь стать невидимым, раствориться в штукатурке. Глаза впились в щель под дверью.

Щелчок. Что-то тонкое, белое проскользнуло под дверь. Конверт. Без марки. Без обратного адреса. Только написанное чёрными чернилами имя: «Кёя Курокава». Тот же узнаваемый почерк? Или другой, ещё более безликий?

Шаги за дверью - ровные, неспешные - затихли вдалеке по лестничной клетке.

Кёя не двигался. Минуту. Две. Пять. Конверт лежал на полу у двери, белым пятном на грязном линолеуме. Маяк. Ловушка. Он манил и пугал одновременно. Знание было необходимо. Как воздух. Как проклятие.

Боль в животе, притихшая во время стука, проснулась с новой силой, подгоняя его. Страх толкал его прочь. Любопытство и ужасная необходимость знать тянули к конверту.

Он съехал с кровати. Каждое движение было пыткой. Нога в гипсе - мёртвый груз. Он опёрся на костыль, единственный, оставленный Рэном у кровати, застонав от усилия. Пот залил лицо. Пройдя два шага, он почувствовал, как швы на животе натягиваются, горят, грозя разойтись. Он опустился на колени, заполз к двери, волоча гипсовую ногу, как якорь.

Дрожащими, грязными руками он поднял конверт. Он был плотным, холодным на ощупь. Вскрыл его ногтем, разорвав бумагу.

Внутри лежала фотография. Алиса. Она сидела на кровати в полутьме. Розовый ночник. На ней - пижама с кроликами. Лицо - бледное, осунувшееся, глаза - слишком большие, полные немого ужаса. Она смотрела не в камеру, а куда-то в сторону, за кадр. За спиной - окно. Ночное. Тёмное. И в отражении в стекле - нечёткий силуэт. Высокий. Тёмный. Стоящий прямо за ней. Склонившийся? Или это тень от шкафа? Игра света и стекла? Неразрешимая загадка, усиливающая кошмар.

Внутри лежала распечатка. Сухой текст. Колонки данных. Имя: Курокава Кёя. Последний известный адрес - точный адрес квартиры с мамой, где он жил до её смерти. Дата смерти матери - та самая дата. Госпитализация - название и адрес больницы, куда его доставили после нападения в переулке. Дата поступления. Дата выписки. Диагноз: проникающее ножевое ранение брюшной полости, закрытый перелом малой берцовой кости левой ноги. Лечащий врач - фамилия врача. Статус: выписан, рекомендовано амбулаторное наблюдение.

Внутри лежала записка. Маленький листок. Тот же безликий почерк, что и на конверте.

«Она жива. Благодарит. Он приходил. Смотрел. Интересуется Тобой. Скоро вернется. Готовься. Твой Долг не выполнен».

Кёя сидел на холодном полу у двери. Распечатка и фото выпали из его ослабевших пальцев. Конверт смялся рядом. Свет из щели в шторах падал на строки с его данными, на бледное, испуганное лицо Алисы на фото, на роковые слова: «Скоро вернется. Готовься. Твой Долг не выполнен».

Онемение. Сначала. Глубокое, всепоглощающее. Как после удара под дых. Воздух не поступал в лёгкие. Мозг отказался обрабатывать информацию. Они знали всё. От самого начала. От мамы. От боли. От попытки исчезнуть. Больница. Полиция? Взлом? Или что-то хуже? Его жизнь была прозрачной картой перед ними. Перед Ним. Тем, кто стоял за всем этим.

Онемение растаяло, как лёд под паяльной лампой. Его заменила волна. Новая волна ужаса. Не панического, не истеричного. Глубинного. Леденящего. Абсолютного. Он понял. По-настоящему понял.

Он был помечен. Выбран. Добыча. Объект интереса чего-то невообразимого. Никакого спасения. Никакого укрытия. Никакой надежды. «Он» - не просто тень из сна. «Он» - реальность. «Он» приходил к Алисе. «Он» смотрел. «Он» знал. «Он» вернётся. За ним.

«Готовься».

Слова эхом отдались в пустоте его сознания. К чему? К новой смерти во сне? К встрече наяву? К чему-то худшему, чего его разум отказался даже представить? Как готовиться к неизвестному аду?

Его взгляд упал на свой гипс. Белый, непробиваемый саркофаг для ноги. Потом на рубашку, под которой скрывался шрам - входные ворота боли и беспомощности. Потом на свои руки. Они лежали на коленях, пальцы - слегка подрагивающие, бледные, грязные под ногтями. Руки мальчишки. Слабые. Бесполезные.

Боль в животе пульсировала злой, насмешливой нотой. «Готовься», - шептала она.

Кёя поднял голову. Его глаза, сухие и горящие от бессонницы, уставились прямо перед собой, но не видели грязной стены, коробок, смятого конверта. Они видели бездну. Чёрную, бездонную, полную неизвестных мук. Приближающуюся. Неотвратимую.

Губы шевельнулись. Хриплый, беззвучный шёпот вырвался из них, застыв в тяжёлом воздухе комнаты, как последнее заклинание, как эпитафия:

· Готовься...

Глава 13

Глава 13: Точка Невозврата

Онемение длилось вечность. Или секунду. Время сплющилось в липкую, беззвучную плёнку. Кёя не дышал. Сердце - холодный камень под рёбрами. Воздух в комнате стал густым, как сироп, пропитанный запахом пыли, пота и чего-то нового, острого - страха, выкристаллизовавшегося в абсолютное знание.

Они знают всё. Он придёт.

Слова записки впились в мозг, как заражённые иглы. Готовься. К чему? К новой агонии во сне, когда он прикован? К визиту его сюда, в эту затхлую клетку? К тому, что Рэн, вернувшись, увидит это и тоже станет мишенью?

Холодная волна паники наконец прорвала ледяной панцирь шока. Кёя дёрнулся, как от удара током. Конверт выпал из рук, фото Алисы с её испуганными глазами и зловещим силуэтом в отражении скользнуло по грязному линолеуму. Он отшвырнул фото ногой, как гадюку. Бумаги разлетелись.

Нельзя. Нельзя, чтобы Рэн это увидел.

Иррациональная мысль пронзила ужас: уничтожить, сжечь, спрятать. Он должен стереть это доказательство кошмара, вернуть иллюзию, что всё это - галлюцинация, срыв. Пусть Рэн думает, что он сошёл с ума. Лучше безумие, чем эта истина.

Боль в животе проснулась зверем, загнанным в угол. Она рычала, впиваясь клыками в разорванные мышцы. Кёя застонал, ухватился за костыль, прислонённый к кровати. Каждый мускул кричал протестом. Он подтянулся, опёрся. Гипсовая нога - мёртвый якорь. Доползти до унитаза. Смыть.

Он сделал шаг. Агония. Ещё шаг. Мир поплыл, залитый чёрными точками. Третий шаг - и он рухнул на колени возле двери в крошечную ванную. Рука, ищущая опоры, шлёпнулась в холодную воду, скопившуюся на полу у протекающего унитаза. Он схватил смятый конверт, фото, распечатку, записку. Всю эту отраву.

Сжечь. Нет спичек. Смыть.

Он сунул пачку бумаг в чашу унитаза. Нажал на рычаг. Вода закружилась, засосала. Фото Алисы прилипло к фаянсу, её испуганные глаза смотрели на него сквозь воду. Распечатка размокла, буквы расплылись. Записка упрямо не тонула, разворачиваясь, как белый язычок, с чёткими чёрными буквами: «Готовься. Долг не выполнен».

· Тони! - прохрипел Кёя, тыча пальцем в ненавистный листок.

Вода схлынула. Бумаги, мокрые, изуродованные, но узнаваемые, остались лежать на дне. Доказательство. Нестираемое.

Отчаяние ударило в виски. Он схватился за край унитаза, его вырвало - пусто, мучительно, одной желчью. Тело трясло мелкой дрожью. Он остался сидеть на холодном кафеле, лоб прижат к прохладному фаянсу, слушая, как капает кран. Кап. Кап. Кап. Отсчёт секунд до...

Щелчок. Два оборота ключа.

Дверь в квартиру распахнулась.

Кёя замер. Не дышал. По спине пробежали ледяные мурашки. Они. Он.

· Кёя? Я вернулся! Чёрт, тут как в склепе... - голос Рэна, усталый, но пока ещё обычный, резанул тишину. Шаги в прихожей. Звякнул ключ, брошенный на тумбу. - Держись, принёс воды и... Что за хрень?!

Рэн замер на пороге ванной. Его взгляд скользнул по Кёе, согнувшемуся у унитаза, по его лицу, искажённому болью и страхом, по мокрым, измятым бумагам в чаше. Его глаза сузились. Он шагнул вперёд, отстранил Кёю - легко, но твёрдо - и заглянул в унитаз.

Тишина повисла тяжёлым свинцом. Рэн медленно, словно в замедленной съёмке, наклонился и выловил из воды записку. Чернила расплылись, но слова «Готовься. Долг не выполнен» читались отчётливо. Потом фото Алисы. Потом распечатку. Он разгладил мокрый лист на колене, впиваясь взглядом в строчки. Его лицо менялось: недоумение, затем шок, потом - холодная, белая ярость, сковывающая каждую черту.

· Что это? - голос Рэна был тихим, но в нём звенела сталь. Он поднял глаза на Кёю. В них не было страха. Пока. Была ярость. Чистая, направленная на невидимого врага. - Кто это принёс? Кому ты должен?!

Он тряс мокрой бумагой перед лицом Кёи.

Кёя попытался отвести взгляд, но Рэн схватил его за подбородок, заставил смотреть на себя. Его пальцы были холодными от воды, но сжимали твёрдо.

· Конверт, - выдавил Кёя, голос - скрип ржавых петель. - Под дверь. Утром. После того, как ты ушёл. Там был силуэт. В окне. На фото Алисы. Смотри. - Он слабо ткнул пальцем в отражение в стекле на мокром снимке.

Рэн всмотрелся. Его брови сдвинулись. Ярость сменилась напряжённым вниманием, потом - леденящим пониманием. Он увидел. Неясный, высокий, тёмный силуэт за спиной Алисы. Не тень. Не игра света.

· Он... - прошептал Кёя. - Тот, кто был в переулке. Они служат Ему. Или пользуются Им. Они знают всё, Рэн. Всё. Где мама похоронена. Где я лежал в больнице. Что у меня внутри порвано. - Его голос сорвался. - Он приходил к Алисе. Смотрел. Интересуется мной. Скоро вернётся. За мной. Или через меня.

Рэн выпустил его подбородок. Он медленно поднялся, мокрые бумаги бессильно повисли в его руке. Он отошёл в комнату, к окну, отшвырнул грязную штору. Серый, унылый свет залил хаос. Рэн стоял спиной, его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Тиканье часов Рэна на столе звучало громко, как удары сердца гиганта.

· Долг... - проговорил Рэн, не оборачиваясь. Голос глухой. - Какой долг? За что?

· Я не умер тогда. - Кёя попытался встать, опёрся на костыль, дополз до дверного косяка ванной. - В переулке. Я должен был отдать всё. Полностью. Чтобы Он насытился. Но ты пришёл. Ты спас меня. Долг не оплачен.

Слова звучали безумно. Он и сам едва понимал, откуда они взялись, но они чувствовались истиной, выжженной в подсознании тем кошмаром.

Рэн резко обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели.

· Значит, ты должен сдохнуть, чтобы этот ублюдок был доволен? Это и есть твой долг?! - его голос сорвался на крик. Он швырнул мокрые бумаги на пол. - Хрен им! Хрен ему! Никто не умрёт! Ни ты! Ни Алиса! Никто!

Он шагнул к Кёе, схватил его за плечи. В его глазах не было прежней растерянности или страха. Была ярость. Была решимость. Было дикое, неистовое отрицание кошмара.

· Они прислали это, чтобы сломать тебя! Видишь?! - он тряхнул Кёю. - Они знают, что ты на мели, что ты сломан! Они играют на твоём страхе, на твоём чувстве вины! Долг... Это ловушка!

Кёя смотрел на него. Ярость Рэна была огненной стеной против его ледяного ужаса. Она не рассеивала страх, но меняла его. Рождала искру чего-то другого. Горячего. Опасного.

· Но Алиса... - прошептал Кёя.

· Мы найдём Алису! - отрезал Рэн. - Мы вытащим её, откуда бы она ни была! Но чтобы это сделать, тебе надо держаться! Понимаешь?! Не валяться тут, не бояться теней! Держаться!

Он отпустил Кёю, прошёлся по комнате, сметая коробку с носком. Его энергия была хаотичной, почти агрессивной.

· Готовься... - он усмехнулся, горько и зло. - Хорошо. Будем готовы. Но не к смерти. К бою.

Он остановился, уставившись на разбросанные мокрые бумаги, на фото Алисы, глядевшее с пола испуганными глазами. Ярость в его глазах сменилась холодным расчётом.

· Они знают о нас. Значит, и мы узнаем о них. - Он поднял фото. - Этот силуэт, этот почерк, эта больница... Это ниточки. Хреновые, но ниточки.

Он посмотрел на Кёю.

· Ты не один. Я здесь. И мы не будем просто ждать, пока этот «он» придёт. Мы найдём его первыми.

Слова Рэна висели в воздухе - смелые, почти безумные. Кёя смотрел на друга. Страх не ушёл. Он сжимал горло, гнал холод по спине. Боль в животе ныла. Но поверх этого ледяного озера теперь плясали огоньки - ярость Рэна, его отрицание, его безумный план. Было ли это надеждой? Или просто другой формой безумия? Но это было движение. Действие. Вызов.

Кёя медленно кивнул. Не потому что верил. А потому что альтернатива - сидеть и ждать конца - была хуже. Он поднял костыль.

· Хорошо, - его голос был тихим, но больше не дрожал. - Готовься.

Он посмотрел на задёрнутое окно. За грязной тканью копились сумерки. Он был там. Где-то. Скоро вернётся. Но теперь в комнате было двое. И один из них был готов биться.

Рэн поднял с пола смятую распечатку, разгладил её на столе. Его пальцы обвели строчку с фамилией лечащего врача.

· Начнём отсюда, - сказал он. - Завтра. А сегодня...

Он посмотрел на Кёю, на его бледное лицо, тени под глазами.

· Сегодня ты ешь. И спишь. Я буду дежурить.

· Спать? - горькая усмешка тронула губы Кёи. Сон - это вход в кошмар, в смерть. В ловушку.

Рэн понял его взгляд.

· Не один, - твёрдо сказал он. - Я здесь. Буду будить. Если что.

Он достал из пакета бутылку воды и пару рисовых шариков.

· Ешь. Это приказ.

Кёя взял шарик. Рука дрожала. Он откусил. Безвкусная паста во рту. Но это было действие. Маленькое. Против огромного «они». Против Него.

Он жевал, глядя на Рэна, который упрямо вглядывался в распечатку, как будто мог вырвать из неё тайну силой воли. Страх сжимал сердце, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Не надежда. Решимость. Хрупкая, как паутина, но реальная.

«Готовься». Теперь это значило не просто ждать удара. Это значило готовиться к войне. Безнадёжной. Возможно, короткой. Но войне.

За окном окончательно стемнело. Тьма за стеклом казалась живой. Готовая ворваться. Кёя съел свой шарик. Он был готов. Насколько мог. Он больше не был один.

Глава 14

Глава 14: Тень Долга

Тишина после слов Рэна была густым, липким варом, заливающим уши, забивающим горло. «Буду будить. Если что». Слова «если что» торчали в воздухе осколком ржавого железа. Если что. Что? Приход Него? Новую волну боли, тупого неусыпного зверя под рёбрами? Рэн сидел, карандаш скрипел по бумаге - звук, царапающий нервы Кёи острыми осколками стекла. Он сидел на краю кровати, костыль - холодная, бесполезная палка рядом. Гипс давил на лёгкие, превращая каждый вдох в усилие, каждый выдох - в напоминание о разрыве. О долге. Вечер тянулся, как смола. Комната Рэна - хаотичный взрыв дисков, одежды, плакатов - казалась чужим, враждебным миром. Музей жизни, которой больше не было. Шторы затянуты наглухо, но серый свет ночного города пробивался по краям, кромсая комнату на дрожащие, зловещие лоскуты теней. Каждая тень - Он? Кёя втягивал голову в плечи, пытаясь стать меньше, невидимее.

· Ложись, - бросил Рэн, когда окно окончательно поглотила тьма.

Сам плюхнулся на пол у кровати, спиной к холодной штукатурке стены. Сковорода - тупая стальная дура - легла рядом, верный страж. Его лицо в полумраке - высеченный из гранита барельеф.

· Спи. Я тут.

Спи. Приговор. Кёя рухнул на жёсткий матрас, пропахший пылью и старым потом страха. Тепло Рэна рядом - единственная живая точка в ледяном море комнаты. Усталость, боль, таблетки - всё тянуло вниз, в бездну. Страх сна боролся со страхом бодрствования, со страхом вспомнить. Он зажмурился. Тьма сгущалась, тёплая, обволакивающая.

Тепло. Ярко. Солнце. Ласковое, золотое, окутывающее всё мягким сиянием. Он стоит. Фон не имеет значения. Он размыт, как акварель, залитая светом. Нет стен. Нет переулков. Только тёплое сияние. И она. Алиса. Прямо перед ним. Близко. Очень близко. Она не бежит. Она стоит. Спокойно. Уверенно. И сияет изнутри. Лицо обращено к невидимому источнику света, глаза закрыты, но на губах - улыбка. Настоящая. Широкая. Беззаботная. Радостная. Лучи солнца играют в её волосах, превращая их в струящееся золото. Он видит крошечную родинку на щеке, знакомую до боли. Видит, как её грудь плавно поднимается и опускается в ровном, спокойном ритме под лёгкой тканью блузки. Она жива. Она здесь. И она счастлива. В этом видении нет места страху, нет теней, нет ничего, кроме неё. И этой улыбки. Сильной. Яркой. Обращённой к миру, к жизни, к нему. Она поворачивает голову к нему, открывает глаза. Тёплые, карие, её глаза. И улыбка становится ещё шире, ещё ярче, ещё теплее, когда встречается с его взглядом. В этой улыбке - целая вселенная покоя и радости, мир, который он потерял, но который жив. Где-то. Вне этой комнаты. Вне боли. Она поднимает руку легко, пальцы расслаблены, жест открытый, принимающий. Никакой угрозы. Только безмятежность. Только чистая, сияющая радость бытия. Только Алиса, залитая светом и улыбающаяся ему. Мир сужается до этого сияющего лица, до этой улыбки, наполняющей его теплом, идущим из самой глубины. С ней всё хорошо. Она счастлива. Она здесь. Это знание - чистое, абсолютное - заполняет его, как живительная влага, до краёв. Сон растворяется в этом золотом сиянии и в её улыбке. Тихо. Плавно.

Кёя открыл глаза. В кромешной тьме комнаты Рэна. Тишина. Только ровное, чуть напряжённое дыхание Рэна рядом. Его рука лежала на одеяле. Не сжалась в кулак. Не рванулась к животу. Шрам под рубашкой был. Боль была. Знакомая тупая тяжесть под рёбрами. Но поверх неё, внутри - жило тепло. Остаточное тепло того света. И знание. Ясное. Незыблемое. Она жива. Она сияла. Она улыбалась. С ней всё хорошо. Это был не вопрос. Не надежда. Это был факт. Камень. Основа. Глубокая, спокойная волна облегчения разлилась по нему, смывая верхний, сокрушающий слой страха. Тяжесть в груди, тот камень, что давил постоянно, сдвинулся. Чуть-чуть. Воздух пошёл легче. Глубже. Стало возможно дышать. Он знал. Это знание жило в нём, слабое, но непоколебимое пламя где-то под рёбрами. Где-то... Она жива. Она счастлива. Это был его щит. Его якорь в наступающей тьме.

· Кёя? - голос Рэна, хриплый, вырвал его из тишины и этого нового, странного покоя. Рука на плече. Твёрдая. Реальная. - Спал?

Кёя кивнул в темноте. Горло было свободно.

· Да, - прошептал он, и голос звучал ровнее. Тверже.

Он не стал описывать сон. Не стал говорить о переулке. Только о сути. О знании.

· Она... хорошо.

Больше слов не требовалось. Они висели в темноте, как маяки: она жива, она счастлива, я видел.

Рэн помолчал. Потом рука на плече сжалась чуть сильнее. Не больно. Твёрдо.

· Видишь? - голос Рэна стал жестче, но в нём появилась стальная нить уверенности. - Значит, она там. Ждёт. Значит, он брехал. Тряс бумагами, чтобы сломать!

Он ткнул пальцем в сторону темноты, где лежали листы.

· Просчитался, сволочь! Думал, сдашься? Хрен! Мы его достанем! Начнём с его крыс - с этого врача! - Звук удара - карандаш швырнули в стену. - Завтра рвём клыки этому ублюдку!

Слова Рэна падали не на пустоту страха, а на ту самую новую, хрупкую основу - на знание. Богатый ублюдок с наёмниками был страшен. Да. Но она была жива. Она улыбалась. Это знание давало не силу ярости, а тихую, глубинную точку опоры. Кёя вдохнул глубже, чем мог позволить себе давно. Больно? Да. Но дышать стало возможно. Воздух больше не был отравлен.

ТУК. ТУК. ТУК.

Резко. Громко. Нагло. Прямо в тишину. В сердце комнаты. Входная дверь.

Ледяная волна страха накрыла Кёю с головой. Знание сжалось до крошечной, горячей точки глубоко внутри, под рёбрами. Нашли! Сердце прыгнуло в горло, перекрыв дыхание. В глазах - не сон, не свет, а мгновенная, ослепляющая вспышка: холодная сталь, входящая в живот, хруст плоти.

· Чёрт! Уже?! - Рэн вскочил молниеносно, бесшумной тенью. Сковорода в его руке стала продолжением ярости, тяжёлым навершием. Лицо исказилось дикой гримасой гнева. - Как?! Кто?!

Взгляд дикого зверя метнулся к забитому окну, к щели под дверью комнаты - ловушка.

Кёя вцепился в костыль, поднимая его. Руки дрожали, но держали. Живот скрутило знакомой, жгучей судорогой.

· Они... - сорвался хриплый шёпот.

Больше слов не вышло. Только страх. Первобытный. Всепоглощающий. Знание об Алисе теплилось где-то в глубине, крошечный огонёк, но здесь, у этой двери, в горле, в сведённом животе - был только нож. Тот самый нож.

ТУК. ТУК. ТУК.

Удары повторились. Тверже. Злее. Открой. Сейчас. Тень мелькнула в щели под дверью в прихожую. Чёткая. Неоспоримая. Ноги. Стоят. Ждут.

Рэн резко мотнул головой: тишина! Прижался к стене у двери, сковорода занесена для удара сверху. Стальная пружина, готовая сорваться. Глаза - узкие щели, прикованные к той щели. К тени.

Кёя замер у кровати. Спина впилась в ледяную стену. Костыль-дубина на весу. Ни света. Ни снов. Только леденящий пот, стекающий по спине. Дикий, неистовый стук сердца, гулко отдающийся в висках. Гул в ушах. И жгучее, физическое воспоминание о стали, разрывающей плоть. Расплата пришла. Реальная. Без масок. Без вопросов. И от этого было в тысячу раз страшнее любого призрака. Знание об Алисе теплилось внутри, слабый уголёк, пытавшийся согреть ледяную пустоту страха. Но здесь, у этой двери, главным был этот стук. Глухой. Зловещий. Неумолимый.

Они замерли. Два силуэта в кромешной тьме, скованные ожиданием. Кёя - прикованный к стене болью и ужасом, пальцы побелели на рукояти костыля, дыхание - короткие, рваные всхлипы. Рэн - сгусток напряжённых мышц у двери, сковорода - последний довод, последняя ставка. Тиканье часов поглотила тьма. Остался только гулкий, яростный стук двух сердец, бьющихся в такт страху, сливаясь в один грохочущий барабан. В щели под дверью - чёткая, недвусмысленная тень. Чужое. Враждебное. ТУК. ТУК. ТУК. - грохот разорвал тишину, наглый, нетерпеливый, несущий в себе обещание насилия. Война стучалась в дверь. Реальная. Безликая. Без пощады. И они были готовы. Или нет. Никто не думал о спасении. Только о цене. О том, как дорого продать свою шкуру. Кто стоял за дверью - шакал богача, тот, кто приходил во снах, полиция или просто воплощённая смерть - оставалось абсолютной, леденящей загадкой. Тень молчала. А стук эхом отдавался в пустоте их ожидания и в глубине Кёиного сознания, где, борясь с ледяным страхом, теплилась одна мысль: она жива... она улыбалась...

Глава 15

Глава 15: Ложный Рассвет

ТУК. ТУК. ТУК.

Звук врезался в тишину, как пуля в лёд. Каждый удар отдавался в висках Кёи глухим эхом собственного сердца, бешено колотившегося в клетке из страха и гипса. Нашли. Пришли. Конец.

Рэн сорвался с места раньше, чем эхо последнего стука успело раствориться. Бесшумная тень, слившаяся с мраком. Сковорода в его руке - не кухонная утварь, а тупой, смертоносный набалдашник ярости. Его лицо в полутьме было высечено из гранита - только глаза горели узкими щелями холодного безумия.

· Готовься! - прошипел он, ледяным лезвием разрезая удушающую тишину.

Взгляд его метнулся к забитому окну, к щели под дверью - ловушка с двух сторон. Кёя вжался в стену, костыль-дубина замер в дрожащих руках. Воздух стал густым, липким, как та вар тишины, что была раньше. Только теперь в нём висел запах пота - холодного, животного. Знание о сияющей улыбке, тот крошечный уголёк тепла под рёбрами, сжалось до иголочки, теряясь в ледяной пустыне ожидания ножа. Расплата.

Рэн двинулся к двери. Каждый шаг - тихий, крадущийся, но Кёе слышался грохот. Пальцы парня сомкнулись на скобе. Рывок - и дверь распахнулась с тихим скрипом.

В проёме, заливаемом тусклым жёлтым светом с лестничной клетки, стоял силуэт.

Рэн среагировал раньше, чем глаза успели различить детали. Он ринулся вперёд, сковорода взметнулась в коротком, смертоносном замахе.

· НАЗАД! - его голос, хриплый от сдавленного крика, прогремел, как выстрел. - Шаг - и твой череп украсит стену!

Силуэт не отпрянул. Не бросился в атаку. Он шагнул навстречу. В полоску света.

Кёя ахнул. Воздух перехватило в горле, больно рвануло под рёбрами.

Это была не мужская фигура, не грузный бандит. Это была девушка. Но не та сияющая видение из сна. Эта была тенью. Измождённая, сгорбленная. Лицо - бледная маска, испачканная грязью и слезами, прочерченная глубокими тенями под огромными, испуганными глазами. Волосы, когда-то, вероятно, светлые, висели грязными сосульками. Блузка порвана на плече, обнажая синяк. Она едва держалась на ногах, опираясь о косяк. И её взгляд, дикий, полный животного страха и чего-то ещё - немыслимой надежды - был прикован не к Рэну со сковородой, а к нему, Кёе.

· Кё... Кёя...? - сорвался с её губ хриплый шёпот. Голос был надтреснутый, полный боли и немого вопроса.

Мозг Кёи отказался понимать. Галлюцинация? Ловушка? Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Он узнавал черты, ту самую родинку у глаза из сна.

· Это... - прохрипел он, указав взглядом. - Та девушка... Из переулка...

Звук собственного голоса был чужим. Он сделал неосознанный шаг вперёд, опираясь на костыль. Боль пронзила живот, но была заглушена дикой смесью неверия, боли и зарождающейся, безумной радости. Она. Живая. Настоящая.

Рэн не опустил оружие. Он не видел сна. Он видел угрозу. Сковородой он преградил ей путь к Кёе, его взгляд, острый как бритва, сканировал темноту за её спиной.

· Какая ещё девушка?! - рыкнул он, голос звенящий от паранойи. - Ты кто?! Одна из его шавок?! Как ты нас нашла?! Где остальные?!

Он двинулся вперёд, заставляя её отступить в комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Ловушка захлопнулась, но теперь внутри было трое.

Рэн грубо подтолкнул её к стене, подальше от Кёи. Сам встал между ними, живой барьер. Сковорода была направлена на неё, как дуло.

· Говори! Быстро! Кто с тобой?!

Она прижалась к стене, съёжившись. Дрожала мелкой дрожью, как загнанный зверёк.

· Ни... Никого! - выдохнула она, голос сорвался на высокой ноте. - Я одна! Клянусь жизнью! Я шла... петляла... всю ночь... боялась каждого шороха...

Её глаза метались между Рэном и Кёей.

· Они... могут быть везде... Следят...

Рэн не моргнул. Его взгляд впился в неё.

· Адрес. Кто дал адрес?

Она замерла. Казалось, перестала дышать. Потом слова вырвались наружу, быстрые, сдавленные:

· Врач... Тот врач... из скорой... который тебя увозил... - Она увидела, как напряглись мышцы Рэна. - Я... я сказала ему... что я твоя сестра! - Глаза её наполнились стыдом и отчаянием. - Что у нас никого больше нет... родители умерли... Я умоляла! Рыдала! Он... он видел меня... - она махнула рукой на своё измождённое состояние, - испуганную, потерянную, в грязи... Он поверил... или пожалел... Сказал адрес...

Она замолчала, сжавшись.

Рэн фыркнул.

· Сестра? И он купился? Идиот.

Рэн смотрел на неё. Видел не врага, а изломанную, измученную девушку. Видел искренность, которая не подделывается. Видел слёзы и грязь реального кошмара. Видел, как Кёя смотрит на неё - с облегчением, с болью, со светом. Сковорода медленно опустилась. Кончик её коснулся пола.

· Чёрт возьми... - выдохнул он, проводя ладонью по лицу. Напряжение спало, сменившись тяжёлой усталостью. - Ладно. Садись. Ты выглядишь как смерть ходячая.

Кёя, опираясь на костыль, сделал шаг. Боль была привычной, но его взгляд был прикован к ней.

· Ты ранена? Голодна? - голос хриплый, но без прежней сдавленности. Он видел её. Слышал. - Твоё имя... - спросил он тихо. - Я... я не знал тогда. В переулке.

Она посмотрела на него, слёзы блестели, но в глазах появилась искорка.

· Алиса, - прошептала она. - Меня зовут Алиса.

Кёя кивнул, имя отозвалось эхом.

· Алиса... - повторил он. - Зачем? Зачем ты пришла? Рисковала... из-за благодарности?

Сердце сжалось от чего-то тёплого, щемящего. Кроме Рэна... кто-то ценил его.

Алиса встретила его взгляд.

· Зачем? Чтобы сказать спасибо, Кёя. Просто спасибо. - Она сглотнула комок. - За то, что тогда... За то, что увидел меня... За то, что не прошёл мимо. За эту... - тронула пальцами место над сердцем, - за эту жизнь. Я бы не выжила без тебя. Я должна была найти тебя. Должна была сказать. Даже если это последнее, что я сделаю.

Она смахнула слёзы.

· Я шла... всеми способами... Мне нужен был только адрес. Чтобы найти тебя. Чтобы сказать эти слова.

Тишина повисла, наполненная чем-то хрупким, тёплым. Кёя смотрел на неё. Слово «спасибо» согревало изнутри. Впервые за дни мрака что-то внутри распрямилось. Очнулось. Ощущение - его поступок что-то значил. Комок встал в горле. Он кивнул, губы дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.

Рэн фыркнул.

· Спасибо... - проворчал он устало.

Он двинулся к углу, выдернул старый рюкзак.

· Жри. - швырнул Алисе пачку сухарей и бутылку воды. - Пей. Силы понадобятся.

Достал три стакана, налил воды. Поставил один Кёе, другой протянул Алисе. Третий оставил себе.

Алиса жадно пила, отломила сухарь. Кёя пригубил воду - блаженство. Он смотрел на неё.

· Я видел тебя, - тихо сказал он. - Во сне. Ты улыбалась. Сияла. Я знал, что ты жива. - Он добавил: - Но не так.

Алиса всхлипнула.

· Я пыталась... - прошептала она. - Мысленно... для тебя... держаться... улыбаться... - Она посмотрела на дрожащие руки. - Но это было тяжело. Бежать... прятаться...

Рэн опёрся о стену, сделал глоток.

· Ладно, хватит света в конце тоннеля, - голос жёсткий, командирский. - Сидеть тут - ждать второй дырки. Твой брат-врач - дырявое решето. Или за тобой шли. - Он кивнул на Алису.

Она побледнела, кивнула.

· Собираем самое нужное. Сейчас. Уходим до рассвета. Надо найти нору поукромнее. - Взгляд стал стальным. - Но сначала - свет в конце этого тоннеля. Кто эти «они», Алиса? Почему тебя режут в переулках? И почему этот ублюдок прислал Кёе это?

Он ткнул пальцем в смятое письмо с фотографией.

Алиса вздрогнула. Лицо исказилось от страха и ненависти.

· Они... - начала она, голос дрожал, но она заставила себя говорить. - Это люди одного человека. Богатого. Очень богатого и опасного. Беспощадного. - Она сглотнула. - Он считает меня своей собственностью. Я должна была выйти за него замуж. По воле семьи. По договору. - Горечь в каждом слове. - Но я не могла. Я сбежала. В день свадьбы.

Она закрыла глаза.

· Он разъярён. Унижен. Для него я - вещь, которая осмелилась сбежать. Он хочет меня найти. Вернуть. Или уничтожить. Он нанял их. - Кивнула в сторону невидимых врагов. - Тех, что в переулке... и других. Найти любой ценой.

· А письмо? Фото? - Рэн не отпускал.

Алиса посмотрела на фотографию.

· Это старая фотография. Из времён, когда я ещё думала, что в безопасности. - Голос дрогнул. - Он прислал её Кёе как доказательство, что знает о нём. Как угрозу. Чтобы запугать. Чтобы Кёя боялся помогать мне... Или чтобы Кёя, испугавшись, сам помог меня найти... - Горькая усмешка. - Он играет в жестокие игры. Думает, что все - пешки. Этот ублюдок...

· Его имя, - жёстко потребовал Рэн.

Алиса вдохнула полной грудью.

· Хаджимэ, - выдохнула она. - Хаджимэ Кайто.

Произнесение имени, казалось, стоило ей сил.

Рэн кивнул, запоминая.

· Значит, Кайто.

Он оттолкнулся от стены.

· Ладно. История ясна. Теперь - к делу. Собирай ему вещи, - бросил он Алисе рюкзак. - Минимум. Тёплое. Таблетки.

Сам начал рыться в хаосе: бумажник, аптечка, лапша быстрого приготовления.

Алиса кивнула, двинулась к шкафу Кёи. Кёя попытался привстать.

· Сиди! - рявкнул Рэн.

Алиса, протягивая свитер Кёе, положила руку ему на плечо. Легко. Коротко.

· Спасибо... - прошептала она. - ...что живой.

Кёя почувствовал жар на щеках. Кивнул. Рэн ворчал про «романы», но без злости. Крошечный оазис человечности. Рюкзаки наполнялись. Рэн поглядывал на часы.

Сумки готовы. Алиса допила воду. Кёя поправил костыль. Рэн приподнял край одеяла у окна. Предрассветная мгла.

· Через пять минут выдвигаемся, - тихо. - Тише мыши.

БАМ-БАМ-БАМ!

Не стук. Удары. Глухие, тяжёлые. Дверь затрещала в косяке. Сотрясение прошло по полу, по стенам. Мы здесь. Открывай. Или снесём.

Голос за дверью - грубый, безэмоциональный:

· Открывай, Рэн. Игра кончилась. Знаем, что там трое. Вылезайте.

Алиса вскрикнула, зажала рот. Глаза - белые круги узнавания.

· Они! - хриплый шёпот. - Это его голос... Тогурэ... Правая рука!

Рэн - сжатая пружина. Метнулся к двери, схватил монтировку. Взгляд - ярость и расчёт - впился в Алису:

· Проследили. Или врач сдал.

Кёя: мир рухнул. Боль в животе вспыхнула, смешавшись с ужасом на лице Алисы. Знание о сне испарилось. Реальный кошмар. Ледяной пот. Сердце - молот в горле.

· Рэн...

Рэн резко щёлкнул выключателем. Темнота. Он прижался к стене у двери, монтировка занесена. Шёпот резал тьму, полный ярости и обречённости:

· Молчать. Не дышать. Готовься драться... или бежать.

Его глаза в темноте - две узкие угольки ярости, прикованные к трепещущей двери. Тень за ней была огромной.

ТУК-ТУК-ТУК! - новый ритм. Не просьба. Начало штурма.

Глава 16

Глава 16: Цена Рассвета

БАМ-БАМ-БАМ!

Удары не стучали - долбили. Дверь прыгала в косяке, штукатурка сыпалась снегом. Сердце Кёи билось в такт - глухой набат гибели. Нашли. Пришли. За ней.

Рэн не метнулся к двери. Он замер. Его глаза - две щели чёрного льда - пронзили хаос, схватив Алису. Расчёт. Чистый, безжалостный.

· ШКАФ! - его голос, как удар хлыста, разрезал грохот. Не крик - команда. - БЫСТРО! Залезай! Молчи как могила!

Он толкнул Алису к старому, массивному гардеробу в углу. Не грубо - решительно. Его пальцы уже щупали карман - не монтировку, телефон. Старый, бабушкин, без смарт-фич. Только кнопки. И память мышечная.

Алиса, парализованная страхом, не спорила. Инстинкт загнал её внутрь. Дверца шкафа захлопнулась с глухим стуком. Темнота. Запах нафталина и пыли.

Тик-так. Рэн нырнул за обшарпанный диван, пригнув Кёю рядом. Кёя, бледный от боли, прижал руку к боку, под рёбрами - туда, где нож Тогурэ оставил горящий шрам. Пальцы Рэна на ощупь отыскали кнопки на телефоне. Без взгляда. Свозь грохот ударов по двери - три быстрых, приглушённых гудка. Экстренная линия. Голос диспетчера - крошечный, далёкий жужжащий комар в трубке.

· ...двор... - Рэн прижал трубку к груди, заглушая звук, но крикнул в щель, глядя на Кёю: - Адрес! Кричи им адрес! Громче!

Это было прикрытие. Шум для диспетчера. Для тех, за дверью.

Кёя понял. Заорал, вжимаясь в стену, лицо искажено гримасой боли - не только от страха, но и от раны под рёбрами, голос хриплый:

· СОРОК ВТОРОЙ КВАРТИРА ПЯТЬ! ПЯТЬ! СОРОК ВТОРОЙ!

Адрес. Повтор. Мания. Ложная паника - приманка.

Грохот. Дверь вылетела с корнем. В проёме - не силуэты. Двое. В чёрных куртках, масках-балаклавах. Стволы - короткие, толстые, смертоносные. Свет фонарей бьёт в глаза.

· Где баба? - голос первого, как скрежет гравия по стеклу. Тогурэ.

Он шагнул внутрь, ствол метнулся между Рэном, вылезшим из-за дивана с поднятыми руками, и Кёей, прижавшимся к стене, гипсованная нога неловко вытянута.

· Видели. Здесь была.

Рэн плечами - микроскопическое движение. К дивану.

· Сбежала! - его голос - искусственная дрожь. - В окно! Как вы ломиться стали - юркнула!

Ложь. Гладкая. Отвлекающий манёвр.

Тогурэ не поверил. Его глаза - щупальца - прочесали комнату. Остановились на шкафу. Тишина. Напряжённая. Липкая.

Скрип.

Тихий. Жалобный. Как стон старого дерева. Из шкафа.

Алиса. Не выдержала. Дрожь. Коленкой ткнула в стенку. Звук предательства.

Ухмылка Тогурэ расползлась под балаклавой.

· Ага... - протянул он. Шаг к шкафу. - Вылезай, крыска. Не заставляй...

Рэн дёрнулся.

· Нет! - но ствол второго бандита упёрся ему в грудь. - Стоять, говнюк!

Тогурэ схватил ручку шкафа. Рывок. Дверца распахнулась.

Алиса. Съёжившаяся. Глаза - белые шары ужаса. Рот открыт в беззвучном крике.

· Вот ты где, стерва... - прошипел Тогурэ. Его рука потянулась, чтобы вытащить её за волосы.

Кёя сорвался. Не думая. Опираясь на здоровую ногу, он рванул вперёд, волоча гипсованную, и рухнул на колени перед шкафом, заслоняя Алису телом.

· НЕ ТРОНЬ ЕЁ! УБЕЙТЕ МЕНЯ! ВОЗЬМИТЕ МОЮ ЖИЗНЬ! - рёв отчаяния. Закон баланса. Его жизнь за её. Сейчас. Рана под рёбрами горела огнём.

Тогурэ фыркнул.

· Очередь... - ствол повернулся на Кёю. Чёрный зев уставился в лоб. Палец на спуске.

Время замедлилось. Кёя видел каждую пылинку в луче фонаря. Запах пороха до выстрела. Холод ствола уже в мозгу.

Внезапный рёв. Не выстрел. Сирена. Острая, режущая. Свет. Мигалки, бьющие в окна ослепляющим синим.

· ПОЛИЦИЯ! БРОСИТЬ ОРУЖИЕ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! - мегафонный гром с улицы. Топот по лестнице.

Второй бандит вздрогнул. Ствол дрогнул. Он метнулся к окну.

· Чёрт! Откуда?!

Тогурэ проклял. Его взгляд - бешенство и расчёт. Ствол дёрнулся - от Кёи к Алисе в шкафу. Он понял. Свидетели. Оба. Надо успеть. Хотя бы одного. Её.

Рэн собрался. Как тигр перед прыжком. Глаза - на стволе Тогурэ. На Алисе. Расчёт траектории.

Кёя усилил давление телом, пытаясь полностью закрыть Алису в шкафу, зажмурился. Опоздал.

Щелчок выстрела. Глухой. Из шкафа? Нет. Тогурэ выстрелил прямо в сжавшуюся фигуру Алисы. Поверх плеча Кёи, в упор.

Алиса - вздрогнула. На груди - алая роза. Быстро. Беззвучно. Её глаза - не ужас. Удивление? Облегчение? Они нашли Кёю. Смотрели. Прямо. Губы шевельнулись: "...выбрала..." Без звука. И - погасли. Тело осело.

Хаос.

Дверь вышибли. Полиция ворвалась. "Руки вверх! На пол!" Выстрелы. Короткие. Резкие. Второй бандит - у окна - рухнул. Тогурэ развернулся, ствол вспыхнул в сторону копов - но очередь из трёх пуль сбила его с ног. Он забился на полу.

Рэн уже был на полу, руки за голову. Кричал:

· Мы свои! Жертвы! Он стрелял! - кивок на Тогурэ.

Кёя не слышал. Он сидел на полу перед распахнутым шкафом, прислонившись к нему боком. Его гипсованная нога была вытянута, здоровая подогнута. Он смотрел сквозь Алису. В пустоту. В её кровь, растекающуюся по полу. Его рука сжимала её холодную ладонь. Крепко. Как в последнем рукопожатии. Его пальцы, его ладонь - в её крови. Тёплой. Липкой.

Хаос затихает. Тогурэ - контужен, ранен, но жив, для допроса. Его обыскивают. Из кармана куртки выпадает не пистолет. Толстый, мятый конверт. Оперативник поднимает. Вскрывает. Листы. Фото. Счета. Имя "Кайто". Досье. Следователь свистит.

Рэн, поднятый на ноги, бросил взгляд на конверт, потом на тело Алисы, потом на окаменевшего Кёю. Его голос - пустой овраг:

· Видишь? Её... победа. Кайто... горит.

Никакой радости. Только пепел. Пепел надежды. Пепел её жизни.

Кёя не отреагировал. Он разжал руку Алисы. Поднял свою. Она была покрыта тёмной, почти чёрной в тусклом свете кровью. Его ладонь, пальцы - всё в ней. Он медленно сжал кулак. Кровь просочилась сквозь пальцы, густая, тёплая ещё, и упала тяжёлой каплей на пол.

И тут он почувствовал. Жгучую волну боли. Под рёбрами. Там, где его собственная рана. Пульсирующая. Глубокая. Раскалённая добела, будто раскалённый штырь вонзили в старую рану. Как будто что-то выжигали изнутри. Боль вины. Боль потери. Боль невыплаченного долга.

Скорая. Констатация. Медики осторожно пытались осмотреть Кёю, указав на гипсованную ногу и попытавшись добраться до раны под рёбрами. Кёя молча отстранился, отдёргивая руку. Его взгляд был прикован к своей окровавленной ладони. Он сжал кулак снова, ощущая липкость и металлический запах крови Алисы. Боль под рёбрами не утихала, она горела, как клеймо, как постоянное напоминание. Якорь. Цена.

Рассвет. Настоящий. Холодный. Безжалостно красивый. Ложный рассвет обманул. Этот светил на цену. Кёя медленно поднял глаза. Он смотрел на свой окровавленный кулак, потом на Рэна. Его взгляд - пустой. Без страха. Без слёз. Только холодная, всесжигающая, абсолютная решимость. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и ясный: кто следующий, Рэн? Или... я сам стану платой за всех?

Рэн встретил его взгляд - и первым отвёл глаза, сжав челюсти. Свет фар проезжающей машины скользнул по лицу Кёи, высветив только одно - каменную твёрдость и кровь на руке.

Глава 17

Глава 17: Клеймо

Холодный рассветный воздух врезался в лёгкие лезвием. Синие мигалки полицейских машин резали глаза, оставляя кровавые пятна на сетчатке. Кёя стоял, вжимаясь спиной в шершавую древесину шкафа. Гипс на ноге - мёртвый, ледяной груз, тянущий к полу. Под рёбрами - раскалённая точка. Там, где вошёл нож. Горело. Каждый вдох - короткий, рваный, подпирал эту точку изнутри.

Взгляд упал вниз. На правую руку. Ладонь. Тёмно-красное. Липкое. Струпья запёкшейся крови между пальцами, под ногтями - чёрные засохшие реки. Алиса. Он сжал кулак. Кровь хрустнула, как тонкий лёд. Шершавость корки против кожи.

· Эй! Руку! - голос грубый, близкий. Хватка на запястье - железные клещи. Боль в ноге рванула вверх, белым светом в мозг. Кёя застонал, звук - хрип трения камней. Инстинктивно толкнул сжатый кулак в живот, прямо под рёбра. В точку огня. Боль вспыхнула звездой. Физическая и та, другая - слились, разлились жгучей волной по телу.

· Отвали! - голос Рэна. Ледяной осколок. Где-то рядом. Кёя не поднял глаз. Видел только: чёрный пластиковый мешок. Молния. Щелчок застёжки - громкий, как выстрел в тишине. Последний щелчок. Звук отрезанной нити.

Носилки. Холод металла сквозь ткань рубашки. Руки подхватили - грубо. Рывок вверх. Нога - взрыв белого огня. Под рёбрами - нож. Его бросили на жёсткое полотно. Качнуло. Мимо. Чёрный мешок. Запах. Сладковатый. Медицинский. Чужой. Смерть. Он отвернулся, впился взглядом в сжатый кулак. Внутри - пустота. Глубокая. Колодец. И на дне - два камня.

Первый камень: бледное лицо. Глаза закрыты. Сырая земля. Холод могилы. Ком в горле, тяжёлый, как гиря. Мать.

Второй камень: розовое пятно. Алый цветок на груди. Жёлтый шар на асфальте. Давление на грудь. Железный обруч. Сжимает. Не дышать. Алиса.

Волна поднялась из колодца. Холодная. Тяжёлая. Накатила на грудь. Точка под рёбрами взорвалась белым светом. Боль. Настоящая. Острая.

В скорой. Гул двигателя. Вой сирены - далёкий, подводный. Запах озона. Спирта. Чужая рука тянется к его кулаку.

· Обработать...

Пальцы коснулись засохшей крови. Ледяной ток. От руки - в запястье - в виски. Щелчок в костях черепа.

Темнота. Не мягкая. Вязкая. Как смола. Холод сквозь одежду, сквозь кожу, в кости. Мокрая земля под коленями. Липкая грязь. Запах сырости, плесени, ладана. Знакомый. Гнетущий. Кладбище. Мать.

Яркий свет. Слепит. Гул. Оглушает. Машины. Гудки. Асфальт. Жёлтый шар катится. Розовое пятно бежит. Быстро. Легко. Перекрёсток. Алиса.

Паралич. Ноги - столбы льда, вросли в землю. Руки - свинцовые плети, не поднять. Рёв мотора. Близко. Очень. Синяя стена летит на розовое.

Удар. Не снаружи. Внутри. В груди. Прямо в точку огня под рёбрами. Взрыв. Кости трещат? Он падает вперёд, на колени, в мокрую землю. Руки вонзаются в грязь. Липкая. Холодная. Как кровь на руке.

Перед глазами: бледное лицо, глаза закрыты, веки - синие полумесяцы - мать. Другое лицо, восковое, глаза открыты, пустые, алый цветок на груди растёт - Алиса.

Боль под рёбрами разрывается. Настоящая. Там, в скорой. И там, в видении. Холод земли и жар в крови. Запах ладана и запах крови, своей? Алисы? И выхлопы. Шум. Свет. Темнота. Хаос. Всё смешалось. Рвёт на части.

· Держи! Сумасшедший!

Голоса где-то далеко. Руки держат, жмут. Больно.

· Контуженный! Держи крепче!

Укол в плечо. Холодная игла. Холодный поток в мышцу. Растекается.

Вихрь стихает. Медленно. Как отлив. Шум возвращается. Гул двигателя. Сирена. Он на носилках. В скорой. Потолок плывёт.

Правая ладонь раскрыта. Кто-то трёт салфеткой. Мокро. Холодно. Но тёмные разводы въелись в кожу, под ногти. Не оттереть. Клеймо.

Под рёбрами - точка огня. Горит постоянно, пульсирует в такт сердцу. Якорь. Здесь. В этом аду.

Пустота в груди. Но тяжёлая. Как будто два камня проглотил. Один - гладкий, холодный, знакомый. Другой - шершавый, режущий, новый. Давит.

Знание. Оно вернулось. Не сон. Видение наяву. Сильнее. Глубже. Вплелось в боль, в камни в груди. Проклятие. Его крест. Его закон.

Туман накатывает от укола. Тяжёлый. Сладковатый. Кёя не сопротивляется. Смотрит на свою раскрытую ладонь, на въевшуюся грязь крови. Принимает. Как принял холод кладбища, сырую землю, закон перекрёстка.

Боль под рёбрами - его компас. Пульсирует.

Машина резко тормозит. Вибрация проходит по носилкам. Двери распахиваются с лязгом. Порция ледяного воздуха - в лицо. Его выдвигают наружу. Яркий, безжалостный рассвет освещает его раскрытую ладонь с тёмными прожилками. Его лицо - землисто-серое, с синяками под пустыми глазами.

В ушах: тишина после щелчка молнии на пакете. И стук - глухой, одинокий - чьего-то сердца, которого больше нет.

Глава 18

Глава 18: Тени и Архивы

Больница. Тикают часы. Каждая секунда - капля яда в жилах Кёи. Капельницы - оковы. Гипс - саван. Но боль под рёбрами - живая. Пульсирующая. Не просто напоминание о ране. Компас. Его стрелка - раскалённая игла - упрямо тыкалась вовне, сквозь стены палаты, в сердце города. Кайто. Там. Жди.

Дверь скрипнула. Рэн. Не с пустыми руками. Потрёпанная папка. Флешка. Глаза - угольки в пепле усталости, но в глубине - сталь.

· Движение, - бросил он, отбрасывая тень на стерильную стену. Голос - низкий, сжатый. - Тогурэ - молчок. Но его карманы...

Он швырнул папку на постель. Фотографии. Адреса. Распечатки звонков. Чек на круглую сумму из швейцарского банка.

· ...говорили громче. Его шишка - не просто богач. Паук. Сеть по всему городу. «Кайто Констракшн». «Кайто Лоджистикс». «Норд-Ист Холдинг».

Кёя приподнялся. Игнорируя вопль боли в боку, тупой гул в гипсе. Пальцы дрожали, листая бумаги. Глаза сканировали. Выискивали слабину. Ошибку. Где ты, тварь?

· Офисы - фасад, - проскрипел Кёя. Голос - рваная проволока. - Нужно... гнездо. Где он живёт. Где чувствует себя богом.

Рэн кивнул. Достал флешку.

· Вот это... интереснее. Архив. Куплен у бывшего клерка Кайто. Боялся, что его утилизируют. Как бракованную деталь.

Он воткнул флешку в планшет. Экран озолотился строками кода, схемами.

· Планы. Старые. Реконструкция доков в промзоне «Северный рейд».

Он увеличил карту. Заброшенные склады. Ржавые краны. И один участок. Обведён красным. Не сдан. Не продан. Забетонирован. Охраняется. Как крепость.

Взгляд Кёи прилип к точке. Боль под рёбрами взорвалась. Игла вонзилась прямо в экран. Там. Знание. Животное. Абсолютное. Его логово.

· Охрана? - выдохнул Кёя, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам.

· Частники. Лучшие. Бывшие спецназовцы. Не братья Тогурэ, - усмехнулся Рэн без веселья. - Колючая проволока под током. Камеры. Датчики движения. Собаки. Рай для параноика.

Пауза. Тяжёлая. Насыщенная запахом антисептика и гневом.

· Как? - спросил Кёя. Один слог. Гора.

Рэн потушил планшет. Встал. Подошёл к окну. Занавески колыхались от сквозняка. Город лежал внизу. Серый. Безразличный.

· Один - не пробьёмся. Двое... - он обернулся. Взгляд встретился с Кёиным. Без колебаний. Без страха. Только ледяная решимость. - ...безумие. Но единственный шанс. Нужен ключ. Расписание. Смена охраны. Маршруты патрулей. Дыра в системе.

· Где? - прошептал Кёя.

· Архив городской охраны, - сказал Рэн. - Там цифровая крепость. Но есть дыра. Физическая. Подвал. Бумажные дела. Старые контракты. Возможно, схемы объекта. Возможно, приложения к договору с Кайто. Бумажный след.

Риск. Огромный. Безумный. Но единственная нить.

· Когда? - спросил Кёя. Боль под рёбрами утихла, сменившись адреналиновой дрожью. Цель. Действие.

· Завтра ночью, - сказал Рэн. - Пока Тогурэ молчит. Пока Кайто не чистит архивы.

Он подошёл к койке. Достал из кармана складной нож. Нелепый. Жалкий против арсенала Кайто. Положил на одеяло. Рядом с дрожащей рукой Кёи.

· Учись ходить. К завтрашнему вечеру. Или умрём на пороге его крепости.

Не боль. Не страх. Холод. Сквозняк. Кёя стоял в бесконечном коридоре. Стены - зеркала. Потолок - зеркала. Пол - зеркала. Он видел бесчисленные отражения себя: измождённого, в больничном халате, с костылём, с ножом в дрожащей руке. Жалкие. Бессильные. Отражения смеялись. Беззвучно. Злобно.

Шаги. Твёрдые. Уверенные. Где-то близко. Отражались в тысячах зеркал. Кайто. Безупречный костюм. Лицо - маска презрения. В руке - не нож. Стакан с тёмной жидкостью. Он шёл. Не спеша. Наслаждаясь.

· Ищешь меня, грязь? - голос раздался сразу везде. Из всех зеркал. Гулкий. Насмешливый. - Ты здесь - мышь. Я везде.

Кёя рванулся вперёд. Костыль грохнул о зеркальный пол. Отражения заплясали. Он бежал. Мимо тысяч себя. Мимо тысяч усмешек Кайто. Коридор не кончался. Повороты вели в тупики.

Внезапно - дверь. Массивная. Дубовая. В конце зеркального тупика. Единственная реальная вещь. Кёя упал на неё. Стучал кулаком. Рубил ножом.

· Открой! Тварь!

Дверь открылась. Легко. Внутри - не кабинет. Детская комната. Розовые обои. Плюшевые мишки. На полу - девочка лет восьми. Косички. Розовое платье. Знакомое. Она рисовала мелками. Улыбалась. Невинно.

За ней - Кайто. Он поднял ногу. Чистый лощёный ботинок. Нацелился на хрупкий затылок. Улыбка расползлась по его лицу. Безумная. Торжествующая.

· Смотри, грязь. Смотри, как ломают игрушки.

Кёя вскрикнул. Бросился. Нож - к горлу Кайто. Поздно.

Щелчок. Тусклый свет больничной лампы. Потолок. Тиканье часов. Своё хриплое дыхание. Рука сжимала рукоять складного ножа под подушкой. Мокрый от пота.

Сон? Предупреждение? Кайто знал. Чувствовал их поиск. Играл. Угрожал. Игрушками. Детьми. Старый трюк. Но эффективный.

Ночь. Архив Городской Охраны. Подвал, забытый богом и людьми. Сырость висела одеялом. Прах лежал саваном на громадных стеллажах с папками. Фонарик Рэна вырезал дрожащий конус света во тьме. Тени плясали уродливыми великанами.

· Поиск по координатам, - прошептал Рэн, листая толстый реестр. Пальцы оставляли чёрные полосы на пыли. - «Северный Рейд». Сектор G-7. Участок... вот. «Кайто Холдингс Инк.». Дело... куча дела. Контракты. Акты приёмки. Отчёты по охране... ВОТ!

Он вытащил папку. Тяжёлую. Потрёпанную. Распахнул. Схемы. Планы. Синим - периметр. Красным - камеры. Зелёным - маршруты патрулей. Фиолетовым - подземные коммуникации. Тоннель. Заброшенный коллектор. Ведёт прямо под фундамент логистического центра Кайто. Отмечено: «Завален. Не используется с 2009».

Кёя всмотрелся. Боль под рёбрами запульсировала. Тепло. Одобрение? Предвкушение? Компас нашёл путь.

· Завал... не факт, что полный, - хрипло выдохнул Рэн. Глаза сверкали в свете фонаря. Азартом. Страхом. - Шанс. Единственный. Слепой.

Кёя взял схему. Дрожащими пальцами. Прах осыпался на гипс. Он сложил лист. Спрятал под рубашку. К сердцу. Пульсация боли слилась с биением сердца. Путь. Отмщение. Для Алисы. Для всех.

· Идём, - сказал он. Голос не дрогнул. Боль была топливом. Пустота в груди - местом для ярости.

На улице. Холодный ветер. Ранний предрассветный мрак. Они шли. Кёя - ковыляя, опираясь на костыль и плечо Рэна. Каждый шаг - проклятие. Каждый шаг - ближе. К крепости. К Кайто. К расплате.

Рэн достал сигарету. Закурил. Резко. Злость. Дым стелился призраком в морозном воздухе.

· Надо придать марафет, - хрипло бросил他, глядя на хромающего Кёю. - Иначе не пройдёшь и ста метров. Охрана сожрёт смеясь.

Кёя не ответил. Он смотрел вперёд. Туда, где застыли во тьме трубы и корпуса «Северного Рейда». Где в одном из них сидел паук. В своей стеклянной крепости. Уверенный в безнаказанности.

Боль под рёбрами ударила остро. Напоминая. Я иду. Алиса. Я иду.

Они исчезали в серых сумерках промзоны, два силуэта против огромного мрака заводов. Хрупкие. Обречённые. Неотвратимые. Где-то за ними, во тьме архивного подвала, осталась одинокая горящая сигарета Рэна. Тлеющая красная точка. Как клякса крови на чистом снегу. Знак. Они были здесь. Они идут на войну. И дым их присутствия уже поднялся к небу.

Глава 19

Глава 19: Коллектор

Тлеющий окурок Рэна утонул в серой каше снега с грязью, как последняя капля жизни, оставленная на пороге забвения. Они шли. Два силуэта, растворявшиеся в предрассветном мраке промзоны «Северный Рейд», на фоне гигантских, мрачных очертаний бездействующих заводов. Хрупкие. Обречённые. Неотвратимые.

Кёя ковылял. Каждый шаг отзывался двойным эхом агонии: глухой, ноющий гул в освобождённой от гипса ноге - напоминание о сломанной кости, не успевшей зажить; и острейшая, раскалённая игла под левым ребром - его личный адский компас, чья пульсация нарастала с каждым метром, приближавшим их к сектору G-7. Схема тоннеля, добытая в пыльном подземелье архива, жгла карман его куртки, как уголь. Она была их единственной надеждой. И их возможным смертным приговором.

Рэн шёл рядом, его плечо было живым костылём, без которого Кёя рухнул бы. Его взгляд, острый как бритва, сканировал мрак: ржавые конструкции, груды лома, далёкие огоньки вышек охраны. Он молчал. Но напряжение висело между ними плотной пеленой. Запах его недокуренной сигареты смешивался с промозглым холодом и запахом мазута.

· Сколько? - хрипло выдохнул Кёя, пытаясь отвлечься от боли, впивавшейся в рёбра всё глубже. Компас тянул неумолимо.

· Минут десять. Если не свернём шею в этой дыре, - отозвался Рэн, не глядя. Его голос был низким, сдавленным. Он чувствовал, как дрожит тело Кёи под его рукой. Не только от холода. От боли. От проклятия. От страха перед тем, что ждёт впереди. И перед тем, что ждёт Кёю во сне, когда они остановятся.

Они миновали груду искорёженного металла. Рэн резко дёрнул Кёю в тень разбитой бетонной плиты. Его пальцы впились в руку товарища - сигнал: молчи, не двигайся. Вдалеке, метров за двести, луч фонаря скользнул по земле, выхватывая колючую проволоку. Патруль. Два силуэта, неспешные. Рэн затаил дыхание. Кёя прижался к холодному бетону, стараясь подавить стон, который рвался из горла - боль под рёбрами колотила, как молот, в такт его бешено колотящемуся сердцу. Казалось, охрана услышит этот гулкий стук сквозь все расстояния.

Лучи фонарей ушли в сторону. Патруль скрылся за углом корпуса. Рэн выдохнул.

· Идём. Быстрее.

Путь казался бесконечным. Освобождённая нога была слабой, непривычной к нагрузке, боль в ней нарастала. Боль в боку превратилась в сплошное белое пламя, пожирающее сознание. Кёя начал спотыкаться чаще. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Рэн брал на себя всё больше его веса, его лицо напряглось от усилия, но в глазах не было и тени сомнения. Только стальная решимость.

· Вот, - наконец прошептал Рэн, останавливаясь перед громадной, проржавевшей решёткой, вмурованной в основание старого водоотводного канала. Она была частично завалена строительным мусором и припорошена снегом. За ней зиял чёрный провал. Запах сырости и тления бил в нос. Боль-компас под ребром Кёи взревела триумфально, указывая прямо в эту черноту. Туда. К нему.

Рэн сбросил рюкзак, достал мощные кусачки.

· Отдыхай. Пока можешь.

Его движения были быстрыми, точными. Металл скрипел, сдаваясь под напором закалённой стали. Кёя прислонился к мокрой бетонной стене, сползая вниз. Веки налились свинцом. Изнеможение и боль делали своё дело. Темнота за решёткой манила не только обещанием пути, но и ужасом грядущего сна. Он знал. Как только он закроет глаза...

Он стоял не у решётки. Чистота. Стерильный холод, контрастирующий с промозглой сыростью промзоны. Мерцание синих и зелёных огоньков на чёрных стойках. Серверная Кайто. Гул вентиляторов - монотонный, металлический рой. Они внутри. Успех? Схема тоннеля сработала.

Рядом - Рэн. Он присел у главного терминального узла, его пальцы летали над клавиатурой планшета, подключённого к системе. На его лице - сосредоточенная ярость, близость победы.

· Ещё пару минут, и его финансы... - начал он.

Внезапно - резкий шипящий звук. Как тысяча разъярённых змей. Из вентиляционных решёток на потолке хлынул белесый, стелющийся по полу газ. Он был ледяным. Не просто холодным - выжигающим до костей. Хладагент? Система экстренного пожаротушения? Или специальная ловушка?

Газ накрыл их волной. Холод. Нечеловеческий, парализующий. Кёя вдохнул - и его горло, лёгкие схватила стальная рука льда. Боль под рёбрами, и так адская, взорвалась в кристалл абсолютного нуля, пронзив его насквозь. Он попытался закричать Рэну - из горла вырвался только ледяной хрип. Рэн метнулся к герметичной двери серверной - она была заблокирована, над ней горел кроваво-красный индикатор. Он бил кулаками по бронированному стеклу, его лицо, обрамлённое уже нарастающим инеем, исказил немой ужас и ярость. Кёя видел, как белеют ресницы Рэна, как иней покрывает его куртку. Сам он уже не чувствовал ног. Холод прожигал кожу, проникал в мышцы, сковывал кости. Он смотрел на Рэна, на его отчаянную борьбу, на панель управления с насмешливо мерцающим логотипом «Кайто Холдингс». Последняя мысль сквозь ледяную муку: Рэн... прости... не смог... снова...

Резкий толчок. Грубые пальцы впились в плечо. Шлепок по щеке - не больно, шоково.

Кёя дёрнулся, глаза распахнулись. Он сидел на ледяной земле у основания решётки. Всё тело ломило, как после падения с высоты. В груди - ледяная пустота, необъяснимая и всепоглощающая. Под рёбрами - невыносимое жжение, словно туда влили жидкий азот и тут же подожгли факелом. Он задрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Его дыхание вырывалось клубами пара в промозглом воздухе, как в лютый мороз. На ресницах, на висках - крошечные кристаллики инея. Он смотрел на Рэна пустыми, полными невыразимого ужаса глазами.

Рэн стоял над ним, кусачки замерли в его руке. Его собственное лицо было искажено не раздражением, а чистым, первобытным страхом. Он видел, как Кёя буквально замерзал на его глазах в тёплой куртке, как его дыхание превращалось в пар, как дрожь сотрясала его тело, будто током.

· Кёя! Чёрт возьми, что с тобой?! - Рэн присел, схватив его за плечи. Его пальцы коснулись кожи Кёи на шее - она была ледяной, как у покойника. - Ты... ты как лёд! Дыши! Говори! Это приступ? Боль? - он тряс его, пытаясь вернуть в реальность, его голос срывался. Он оглянулся - не дует ли ледяной ветер? Нет. Воздух был холодным, но не смертельным. Происходящее не имело логики.

Кёя попытался вдохнуть. Воздух обжёг лёгкие, заставил закашляться. Голос был чужим, хриплым, простуженным:

· Х... холод... - он сжал кулаки, трясясь, пытаясь согреться, но внутренний лёд не отступал. - Там... было... так холодно... Выжигало... внутри...

· Где?! Где было холодно? - Рэн тряс его сильнее, его глаза метались, пытаясь понять бред. - Ты здесь! У решётки! Никакого холода!

Кёя зажмурился, потом снова уставился на Рэна. В его взгляде был животный ужас и осознание чего-то невыразимо чудовищного, что он должен был сказать.

· Не здесь... - прошептал он, голос сорвался на шёпот. - Там... Завтра... Я... я был там... Завтра!

Рэн замер. Его пальцы ослабили хватку.

· Завтра? Что ты несёшь? Галлюцинации? От боли? От стресса? - в его голосе пробивалось недоверие, смешанное с тревогой.

· Нет! - Кёя вдруг выкрикнул, его голос прорвал хрипоту отчаянием. Он схватил Рэна за рукав, его ледяные пальцы впились в ткань. - Я был там! Внутри! В его логове! В комнате с огоньками, стойками, гудело! Серверная! Ты был там! Ты пытался открыть дверь!

Рэн побледнел.

· Серверная? Как ты... - он посмотрел на схему в своём кармане, на чёрный провал коллектора. Они ещё не вошли. Серверная - их цель, но она глубоко внутри. Знание Кёи было слишком конкретным, слишком невозможным.

· Газ... - продолжал Кёя, его слова лились ледяным потоком, вырываемые ужасом. - Белый... шипящий... из решёток... Холод абсолютный! Дышать нельзя... Горит внутри... лёд в жилах... Дверь... красный свет... заперта! Ты... ты бил в стекло... покрывался инеем...

Его голос прервался. Он смотрел на Рэна, ища в его глазах хоть каплю понимания этого невероятного кошмара.

· Я... я там умер, Рэн! Завтра! Я замёрз насмерть! Прямо там! Я это чувствовал!

Последние слова сорвались с губ ледяным шёпотом.

Тишина.

Она повисла тяжелее промозглого воздуха промзоны. Рэн смотрел на Кёю. На его инеистые ресницы. На пар от его дыхания в не особо холодном воздухе. На ледяную кожу, которую он всё ещё чувствовал под пальцами. На абсолютный, не симулируемый ужас в его глазах. Он слышал описание серверной - совпадало с планами. Слышал про газ - в серверных такое возможно. Слышал про заблокированную дверь - логично для ловушки. Слышал про свою роль.

Недоверие треснуло. Его сменило медленное, леденящее душу осознание. Он отстранился, поднялся. Его лицо стало маской ужаса и шока. Он посмотрел на чёрный зев коллектора, потом на Кёю, дрожащего на земле.

· Ты... - Рэн сглотнул ком в горле. - Ты говоришь... что твои сны... это завтра? Настоящее завтра? И ты умираешь в них? Каждый раз?

Кёя кивнул, коротко, отчаянно. Слёзы, горячие на фоне внутреннего льда, выступили на глазах.

· Да... Вот почему... почему я знал про перекрёсток... про девочку... Вот почему... я виноват...

Рэн закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была уже не паника, а глубокая, мрачная решимость, смешанная с бесконечной жалостью и ужасом перед тем, что несёт его друг.

· Значит, завтра... в серверной... смерть, - прошептал он, констатируя чудовищный факт.

Он резко схватил кусачки. Последний трос лопнул с сухим треском. Решётка с жутким скрипом подалась окончательно.

· Значит, мы найдём другой путь. Или сломаем эту дверь до того, как газ пойдёт. Но сначала... - Он протянул руку Кёе, его взгляд был тяжёлым, как свинец, но рука - твёрдой. - ...пройдём этот ад. Сейчас. Пока твоё завтра не настигло нас здесь.

Он потянул Кёю на ноги.

· Держись, Курокава. Мы изменим это завтра.

Кёя ухватился за его руку. Его пальцы всё ещё были ледяными, но в груди, под жгучей болью, шевельнулся крошечный уголёк надежды. Путь в ад был открыт. Их завтрашняя смерть ждала впереди. Но теперь они знали её лицо. И шли наперекор. Они шагнули в зловонную черноту коллектора.

Глава 20

Глава 20: Расплата

Лязг. Грохот. Вой сирены рвал тишину шахты в клочья, сливаясь с диким, методичным стуком по дверям лифта. Аварийный свет мигал кроваво-красным, выхватывая из полумрака искажённые тени балок и кабелей. Воздух был густ от запаха машинного масла, пыли и свежего страха.

Сверху - топот тяжёлых ботинок по металлическим ступеням лестницы шахты нарастал, как гром. Лязг затворов. Хриплые, отрывистые команды, долетающие сквозь гул: «...лифт на уровне! Штурм!»

Кёя впился пальцами в выступы решётки внутри кабины. Слабая, освобождённая от гипса нога горела тупой, раздирающей болью, будто кость трещала под весом. Но под левым ребром - там, где когда-то вошёл нож - пылал раскалённый штырь. Компас ярости. Он тянул вверх, сквозь страх и металл. Нож зажат в зубах, холод стали на языке. Не сейчас. Не уснуть. Не умереть в завтра. Сейчас. Его взгляд прилип к потолочному люку. Единственный выход. Единственный путь к Кайто.

Рэн, спиной прижатый к дрожащей двери, подпирал её. Его лицо было мокрым от пота, в глазах - не страх, а холодная, расчётливая ярость зверя в западне. В руке - короткая, тяжёлая монтировка, найденная внизу.

· Быстрее, хромоногий! - прохрипел он, голос перекрывая сирену. Щель в двери расширялась под ударами снаружи. - Люк! Ищи путь!

Кёя рванулся вверх, оттолкнувшись от плеча Рэна. Слабая нога подкосилась, острая боль под рёбрами вскрикнула белым огнём. Пальцы нащупали защёлку люка. Рывок - скрежет металла - люк откинулся, открыв чёрный зев шахты. В тот же миг - громовой удар. Дверь лифта прогнулась внутрь. Щель превратилась в дыру. В проёме - дуло автомата, за ним - искажённое яростью лицо охранника.

· Вниз! - рявкнул Рэн, отшвыривая Кёю к люку. Сам метнулся в сторону, заваливая монтировкой щель. Автоматная очередь прошила воздух, свинцовый град зазвенел о заднюю стенку кабины. Осколки пластика полетели в лицо. Рэн ревел, вбивая железо как клин. - ЛЕЗЬ!

Кёя втянулся в люк, волоча слабую ногу. Боль резанула по нервам. Сверху - оглушительный грохот. Охрана ворвалась на их уровень. Яркий луч фонаря ударил в глаза. Крики. Выстрелы. Рэн, прижатый к стене, отчаянно отбивался, уворачиваясь от пуль. Кёя увидел, как пуля чиркнула по плечу Рэна, вырвав клок куртки и брызги алой крови. Рэн вскрикнул от боли, но не отступил от двери.

· Рэн! - сорвалось с его губ. Он протянул руку вниз, сквозь люк. Рэн, истекая кровью из свежей раны на плече, оттолкнул очередного бандита, прыгнул, схватился за запястье Кёи. Кёя рванул изо всех сил, боль в боку и ноге слилась в адскую симфонию. Они вползли на крышу кабины. Рэн рухнул на холодный металл, хрипя, зажимая окровавленное плечо. Алая влага сочилась сквозь пальцы, окрашивая металл. Внизу, в кабине, бушевал хаос, люди в чёрном лезли в пролом.

· Вперёд! - проскрежетал Рэн, с трудом поднимаясь на одно колено. Лицо его побелело от боли и кровопотери. - По балкам! В темноту!

Кёя кивнул, глотая воздух. Они поползли, как раненые звери, по узким перекладинам в кромешной тьме шахты, оставляя за собой крики и слепые выстрелы в пустоту.

Технические коридоры. Царство труб, кабельных жгутов и гула невидимых механизмов. Тусклые лампы аварийного освещения бросали жуткие, прыгающие тени на стены, покрытые вековой пылью. Воздух пах озоном, пылью и теперь - едкой медью свежей крови Рэна.

Сирена внезапно смолкла. Тишина стала зловещей, тяжёлой, как свинец. Кайто знал. Сверху, снизу - приглушённые шаги, щёлканье раций. Облава сжимала кольцо. Рэн спотыкался всё чаще, опираясь на стену, его дыхание стало прерывистым, хриплым, как у загнанного зверя. Правая рука висела плетью, левая судорожно сжимала монтировку. Кровь с плеча пропитала перевязку из обрывков рубашки Кёи и проступала тёмным, растущим пятном на ткани куртки. Кёя перевязал его как мог, но кровь проступала снова.

· Держись, - прошептал Кёя, сам едва переставляя ноги. Изнеможение и знакомая, раскалённая боль под рёбрами смыкались, угрожая погрузить его в бездну сна-смерти. Серверная. Шипящий газ. Ледяная агония, прожигающая лёгкие. Он встряхнул головой, грызя губу до крови. Нет. Не сейчас. Сейчас - Кайто. Компас-боль под рёбрами взвыл, указывая вверх, к пентхаусу.

На стене - потрёпанная схема здания. Пятно запёкшейся грязи. Глаза Кёи выхватили нужное: личные апартаменты Кайто. Пентхаус. Путь через главный хаб систем безопасности этажом выше. Цитадель в цитадели. Сердце зверя.

Они свернули в узкий, низкий коридор, загромождённый ящиками. И вдруг - Тогурэ. Он вышел из тени лифтовой шахты, перекрыв проход. Живой. Но урод. Лицо изрезано шрамами, один глаз мутно-белый, слепой. Хромал, опираясь на костыль, но в единственной рабочей руке сжимал тесак с зазубренным, тусклым лезвием. Ненависть в единственном зрячем глазу горела адским пламенем.

· Нашёл вас, падаль! - прошипел он, голос как скрежет ржавых петель по бетону. - Где баба? Сдайте стерву, и умрёте быстро!

Он всё ещё верил, что Алиса жива и где-то рядом.

Рэн, истекая кровью, оттолкнул Кёю в тень ящиков.

· Беги! К Кайто! Это мой долг! - его голос был хриплым, но твёрдым, как сталь.

Он рванулся на Тогурэ, монтировка со свистом рассекла спёртый воздух. Движение далось ему тяжело - раненое плечо отказывалось слушаться, но ярость гнала вперёд. Отчаянная, жестокая схватка началась. Рэн, ослабленный потерей крови, использовал остатки скорости и ярость отчаяния, уворачиваясь от тяжёлых, размашистых ударов тесака. Монтировка звенела о сталь, Тогурэ ревел от боли и бешенства, когда удар приходился по костяшкам или больной ноге. Кёя замер в тени. Боль под рёбрами рвала его на части, смешиваясь с ужасом за друга. Помочь Рэну? Бросить его одного? Лицо Алисы в момент смерти всплыло перед глазами. «...выбрала...» - её беззвучный шёпот прорезал шум боя. Он сделал шаг из тени, нож наготове. И шагнул назад. Повернулся и побежал. Боль под рёбрами взвыла, таща его вверх, к Кайто. Он оставил Рэна. Оставил схватку. Пустота под рёбрами сменилась ледяной тяжестью камня. Он бежал, хромая, сквозь боль и гул в ушах.

Кёя ворвался в роскошный, холодный кабинет-пентхаус через аварийный люк в потолке. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной город, усеянный огнями, как драгоценностями на чёрном бархате. Тишина здесь была гнетущей, контрастирующей с хаосом внизу. На огромном стеклянном столе стоял кристальный бокал с тёмным коньяком. Рядом - элегантный пистолет.

Кайто стоял у окна, спиной ко входу. Не обернулся. Он был в тёмном шёлковом халате, безупречном.

· Кёя. Предсказуем. Как моль на огонь, - его голос был спокоен, холоден, как полированный лёд.

Он медленно повернулся. Его лицо - гладкое, без возраста, с глазами, лишёнными всякой теплоты.

· Где твой щит... Рэн, кажется? Или он уже удобрил пол где-то внизу?

Он сделал лёгкий жест рукой. На столе замигал монитор. На нём - Рэн. Внизу, в том самом коридоре. Он лежал на боку, без сознания, лицо в крови. Рядом - неподвижное тело Тогурэ. Трое охранников стояли над Рэном, стволы направлены в его голову.

· Он умрёт через десять минут, если я не прикажу оказать помощь. Ровно как та девчонка... Алиса? - в его тоне не было злобы, только ледяное презрение и абсолютная уверенность в своей власти.

Кайто подошёл к столу, не спеша.

· Ты - ходячее проклятие, Кёя, - его голос был холодным, как сталь, заточенная для точного удара. - Всё, к чему ты прикасаешься, умирает. Разрушается. - Он кивнул в сторону монитора, где лежал окровавленный Рэн. - Твой друг... он следующий. Ты привёл его сюда. К смерти. Как привёл Алису. - Он сделал паузу, давая словам вонзиться. - Она умерла на твоих глазах. По моему приказу. Ты слышал её последний вздох. Чувствовал, как гаснет жизнь. И ничего не смог сделать. Как всегда.

Его взгляд, лишённый всякой эмпатии, буравил Кёю.

· Ты не мститель. Ты - знак беды. Предвестник конца для тех, кто рядом. И Рэн подтвердит это своими последними секундами, если ты не одумаешься. - Он указал на место рядом с бокалом. - Признай своё поражение. Сдайся. И я спасу твоего последнего друга. Выбирай: продолжать нести гибель... или наконец остановиться и спасти хоть одну жизнь. Хотя бы его.

Боль под рёбрами исчезла. Осталась ледяная, бездонная пустота. Он посмотрел на монитор - Рэн, окровавленный, на грани, - на лицо Кайто. В глазах Кайто - плохо скрываемое торжество. Он был уверен, что сломал Кёю окончательно. Всплыло лицо Алисы: «...выбрала...». И её взгляд в момент смерти - не ужас, а облегчение и решимость. Она выбрала мою жизнь. Чтобы я сделал это. Но что? Убийство? Нет. Он должен был донести. Сказать Кайто правду и показать его ничтожество.

Он медленно шагнул вперёд, к Кайто. Не к столу, не к окну - прямо к нему. Кайто на мгновение нахмурился, рука инстинктивно потянулась к пистолету на столе, но он сдержался, сохраняя маску презрения. Кёя остановился в шаге от него. Его голос был тихим, хриплым, но каждое слово падало, как камень:

· Твой пёс... Тогурэ... Он мёртв. Но не от руки Рэна. Твои же люди прикончили его. Твои охранники.

Кёя видел, как в глазах Кайто мелькнуло недоверие, но он продолжил, голос набирал силу, ледяную и режущую:

· Они увидели, как Рэн, истекая кровью, всё же повалил его. Увидели его слабость. Его жалкость. И решили, что он больше не нужен. Лишний хлам. Убрали как мусор. Без твоего приказа. Просто потому что могли. Потому что увидели, что твой непобедимый Тогурэ - тряпка. И если он так легко пал... - Кёя сделал микрошаг вперёд, его взгляд буравил Кайто. - Рэн жив. Он выжил. Он выстоял против твоего лучшего убийцы и твоей охраны. Ты не смог сломить даже его. А Алиса... Она выбрала жизнь. Мою. Чтобы я увидел твой крах. Чтобы я пришёл и сказал тебе в лицо: ты - не бог. Ты - пустота в дорогом халате. И твои псы... они уже чуют твой запах слабости. Они убили твоего фаворита без спроса. Что они сделают с тобой, когда решат, что ты слаб?

Исчезло всё - и торжество, и презрение. Осталась чистая, первобытная ярость. Ярость от предательства, от потери лица, от страшной правды в словах Кёи.

· МОЛЧИ! - закричал он, голос сорвался в визг, совершенно нечеловеческий, лишённый всякого достоинства.

Он схватил пистолет со стола и выстрелил в Кёю почти в упор, не целясь, движимый слепой ненавистью и паникой. Пуля ударила Кёю в живот, сбив с ног. Он рухнул на холодный пол, ледяная пустота внутри смешалась с жгучей болью от новой раны.

Кайто, задыхаясь от ярости и ужаса осознания потери контроля, навис над упавшим Кёей, нацеливая пистолет для контрольного выстрела. Его рука дрожала.

· Ты... ты всё испортил! ТЫ! - его голос был истеричным. - Но ты умрёшь здесь! Моей рукой!

Резкий, металлический голос, усиленный громкоговорителем, разорвал напряжённую тишину кабинета, доносясь снаружи, сквозь панорамное окно:

· КАЙТО! ОТОЙДИ ОТ РАНЕНОГО! БРОСЬ ОРУЖИЕ И ПОДНИМИ РУКИ! У НАС ЧИСТАЯ ПОЗИЦИЯ!

Одновременно несколько тонких красных точек лазерных прицелов заплясали на груди и лице Кайто, проецируясь на шёлк его халата. В темноте за окном мелькнули силуэты на крыше соседнего здания.

Кайто вздрогнул, но не отступил. Его глаза, полные безумия, метнулись к окну, потом обратно к Кёе.

· НЕ СМЕЙТЕ ПРИКАЗЫВАТЬ МНЕ! - проревел он в сторону окна.

Он наклонился ниже, используя тело Кёи как живой щит, и прижимал пистолет к виску Кёи.

· ОН МОЙ! МОЯ ДОБЫЧА! УЙДИТЕ! ИЛИ Я ПРИКОНЧУ ЕГО ПРЯМО СЕЙЧАС!

· КАЙТО! ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ОТОЙДИ И БРОСЬ ОРУЖИЕ! У НАС ПРИКАЗ НЕ ДОПУСТИТЬ ЕГО СМЕРТИ! - голос звучал жестче, не терпящим возражений.

· НЕТ! - его крик был полон исступления. - Он всё разрушил! Он должен умереть от моей руки! Я никому его не отдам! УБИРАЙТЕСЬ! ИЛИ...

Он сильнее прижал ствол к виску Кёи. В его глазах горела только слепая, собственническая ярость.

Рэн, добравшийся до двери кабинета, увидел сцену и закричал в ужасе:

· НЕТ!

Он был бледен как смерть, держался за дверной косяк, окровавленное плечо висело безвольно, но в глазах горела отчаянная решимость.

Кайто услышал крик Рэна, его взгляд на долю секунды метнулся к двери.

В этот миг - резкий хлопок снайперской винтовки издалека. Пуля ударила Кайто в плечо, с силой развернув его. Пистолет выпал из его руки и отлетел по полу.

Кайто рухнул на колени, хватая раненое плечо. Его лицо исказила не столько боль, сколько абсолютное, парализующее недоумение и ярость. Он проиграл. Его лишили даже права лично убить Кёю. Полицейские группы захвата, ворвавшиеся во время переговоров, грубо скрутили его. Его последний взгляд на Кёю был полон немой, бессильной злобы. Его безупречный халат был запачкан порохом и собственной кровью.

Рэн бросился к Кёе, падая рядом. Острая боль в раненом плече пронзила его, но он игнорировал её, зажимая руками жуткую рану на животе Кёи.

· Держись, брат! Держись! - его голос дрожал, хрипел от напряжения и собственной боли. Кровь Кёи сочилась сквозь его пальцы, смешиваясь с его собственной кровью на рукаве.

Кёя был в полубессознательном состоянии. Снайперский выстрел, крики, шум штурма - всё прошло мимо него. Пустота поглощала его. Он чувствовал только холод пола и далёкий голос Рэна. В его помутневшем сознании - только лицо Алисы и тишина после слов «...выбрала...». Физическая боль была где-то далеко.

Разрушенный кабинет. Яркий свет фонарей группы захвата. Хаос: крики «Чисто!», лязг наручников, медики, подбегающие к Рэну и Кёе. Рассвет пробивался сквозь огромное окно, смешиваясь с искусственным светом. Холодный розовый свет озарял кровь на полу.

Полиция быстро и профессионально обезвредила Кайто, скрутила оставшихся охранников. Командир отдавал чёткие приказы. Один из оперативников подошёл к снайперу по рации: «Цель обезврежена. Раненые стабильны. Хорошая работа». На лицах некоторых полицейских - мрачное удовлетворение: главный противник повержен. «Голову срубили - остальное разбежится», - бросил кто-то. Система работала.

Рэн сидел на полу рядом с Кёей, его правая рука всё ещё судорожно прижимала тряпку к животу друга. Левой рукой он инстинктивно прижимал свою собственную рану на плече - боль наконец прорвалась сквозь адреналин, пульсируя огненной волной. Его лицо было землистым, под глазами - тёмные круги, дыхание прерывистое. Медик, заметив его состояние, резко развернулся: «Этому тоже помощь! Пульс слабый, кровопотеря критическая у обоих!» Пока один врач накладывал давящую повязку на живот Кёи, другой быстро разрезал пропитанный кровью рукав куртки Рэна, обнажая рваную пулевую рану на плече. Алкогольная салфетка впилась в воспалённую плоть, заставив Рэна стиснуть зубы и глухо застонать. «Держись... Оба выживем...» - прошептал он Кёе, больше убеждая себя, глядя, как медики осторожно перекладывают Кёю на носилки, ставят капельницу. Он машинально посмотрел на свои руки - они были в крови: своей и Кёиной. Цена победы.

Кайто вели под руки к выходу, плечо перевязано наспех. Он был бледен, но в его глазах горел холодный, ненавидящий огонь. Он видел, как уносят Кёю, видел Рэна, корчащегося от боли под руками медика, видел мрачное торжество полиции. Его империя рухнула. Его власть уничтожена. Его личная месть сорвана. Последнее, что он увидел перед тем, как его вывели - как первые лучи рассвета упали на окровавленное место, где лежал Кёя, и на Рэна, судорожно сжимающего своё окровавленное плечо. Это был рассвет его собственного конца. Его грубо затолкали в бронированный фургон.

Кёю несли на носилках. Глаза были закрыты. Даже в полузабытьи он не чувствовал ни облегчения, ни боли от ран. Только всепоглощающую пустоту. Голоса медиков, сирены машины скорой - всё это тонуло в белом шуме. Единственное ясное ощущение - холод. Холод рассвета. Холод пустоты внутри. Последний проблеск сознания: «Алиса... выбрала... Теперь... тишина...» Или просто ничего.

Рэн сидит в открытых дверях скорой помощи. На его лице и руках - запёкшаяся и свежая кровь. Повязка на плече уже алеет новым пятном. Он смотрит то на закрытые двери, за которыми Кёя, то на розовеющее небо. В его взгляде - не празднование, а глубокая усталость, физическая агония и вопрос, от которого стынет кровь. «Мы сломали его... Тогурэ мёртв. Кайто в клетке. Главные противники повержены... Но какой ценой? И что теперь?» Боль в плече была острой, реальной, но она казалась ничтожной рядом с ледяной пустотой, поглотившей Кёю.

Снаружи - рассвет. Небо окрашено в холодные розово-золотые тона. Полицейские координируют зачистку. Система празднует оперативную победу. Но победители не ликуют. Один увозим с пустотой вместо души, другой остаётся с окровавленными руками, разбитым телом и тяжестью расплаты, которая только началась.

Рассвет освещает поле боя, где враг повержен. Но победителям досталась лишь ледяная пустота, кровавая цена и боль, которая не закончится с восходом солнца. Расплата свершилась. Цена оплачена сполна. Кровью и пустотой.