Сны Эдельвейса

ПЕРВАЯ ГЛАВА — АБСТРАКЦИЯ

Белизна не имела ни края, ни дна, ни потолка. Она не светилась — она просто была, плотная и глухая, как вата, вложенная в уши изнутри. Воздух здесь не двигался, не пах ничем и не имел температуры, и от этого казалось, что дышишь не воздухом, а самой пустотой. Пространство не отражало шагов, не хранило эха — звук падал в него и растворялся, не долетев. И в этой бесконечной, выскобленной добела тишине не было ни одной линии, за которую мог бы зацепиться глаз.

Ния Летаргия проснулась — или решила, что проснулась, — сидя на чём-то, что не было полом. Первое, что сорвалось с её губ, вышло хриплым и чужим:

— Как я здесь оказалась?

Она повела головой вправо, влево, вверх — всюду её встречала одна и та же стерильная, мёртвая белизна. Ни предмета, ни тени, ни намёка на горизонт. Только она. И белое. Белое, как она сама.

Её волосы — пушистые, снежные, спадающие до самых ног — лежали вокруг неё, растворяясь в фоне так, что невозможно было понять, где кончается прядь и начинается пустота. Она медленно подняла руку и убрала с лица пару толстых чёлок, и в этом жесте было больше растерянности, чем страха. Глаза её были пустыми — без зрачков, без радужки, просто два белых овала, глядящих в никуда. Двенадцать лет. Белая рубашка. Серые шорты. Девочка, которой здесь быть не полагалось.

И тогда она услышала это.

Звук шёл не откуда-то — он рождался прямо внутри белизны, выдавленный, разодранный, словно кто-то протаскивал слова через мясорубку чужого горла. Не речь — мука, обретшая форму речи. Что-то самодьявольское, древнее и липкое говорило с ней.

— Поздравляю. Ты умерла.

Ния дёрнулась и обернулась так резко, что волосы хлестнули по воздуху. Она и без того сидела, но теперь начала отползать — на пару шагов, на четвереньках, вжимаясь ладонями в несуществующую поверхность.

Перед ней стояло нечто.

Тёмно-красное. Кожа — если это была кожа — переливалась и текла, как абстракция, написанная кровью на крови. Ни рук, ни ног — лишь намёки, очертания, силуэты конечностей, которые не существовали, но угадывались. А вместо лица — вытянутый голый прямоугольник, и в нём два страшных глаза с длинными, почти женскими ресницами, и рот, чья челюсть разверзалась до половины всего этого тела. Белизна вокруг начала мигать — вспышками, красным, как будто само пространство истекало.

— Ния Летаргия, — продолжало оно тем же разодранным, выдавленным из мук голосом. — Вы умерли в смутах и смерти. И ваше подсознание попало сюда. Вы будете страдать.

— Нет… — она вскочила и рванула прочь, но через три шага грудью, лицом, всем телом впечаталась в невидимую стену. — Что я сделала?! Это ад? Что я сделала?! Не может быть! Пожалуйста, не трогайте меня!

Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а красные вспышки становились всё чаще, всё злее, и монстр не умолкал:

— Это всё из-за тебя. Все будут страдать. Все души, что были здесь.

Что-то внутри неё переломилось. Сознание, и без того державшееся на одном волоске, оборвалось — и последняя мысль, успевшая проскочить в угасающем разуме, была:

«Я, походу, сейчас потеряю сознание окончательно».

И всё стало тихим. Как её мысли.

---

Белое вернулось. Ровное, безмятежное, без единой красной вспышки. Тишина сомкнулась над ней, как вода.

Потеря сознания длилась недолго — всего пять секунд. Ровно столько, чтобы она успела подумать, уже выныривая:

«Хотела я потерять сознание. Но почему я не смогла?»

Ния медленно разлепила веки. Перед ней стоял самый обыкновенный мужчина — костюм, рубашка, галстук. Тёмные перчатки, в которых недоставало мизинцев. Волосы аккуратно уложены, чёлка спадает на подбородок. Глаза закрыты.

— А, извините, извините, — зачастил он, не поднимая век. — Не принимайте эти слова всерьёз, меня как-то вырвало, понимаете… ой, я слишком сложно выражаюсь. Я просто не удержался. Не берите всё это всерьёз, давайте заново поговорим и всё объясним. Ладно?

Ния застыла. Тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью, и она всё ещё не отошла от того, что видела минуту — или вечность — назад.

— Это моя вина, — мужчина чуть склонил голову набок. — Ладно. Давайте заново познакомимся.

Он протянул руку — и только тут она заметила, что из его волос, пробиваясь сквозь аккуратную укладку, торчат два рога, тонкие и ветвистые, как у оленя.

— Меня зовут Отто Беобархт. Приятно познакомиться. И я ваш путеводитель в мир снов Эдельвейса.

Ния помолчала пару секунд. Рука Отто всё ещё висела в белизне, но она не двинулась навстречу — только втянула голову в плечи и спряталась за завесой собственных волос, так что из белого облака выглядывал лишь краешек лица. Пальцы её мелко подрагивали, вцепившись в прядь у самой шеи.

— Вы… монстр тот, да?

Отто наклонил голову чуть вбок, и рога качнулись вместе с ней, чертя в белизне невидимые дуги. Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а что-то вроде кривой, виноватой полуулыбки.

— А. Бедная девочка. Извините. Я испугал вас своим видом. Поймите, если объяснять честно, — это моя форма, с которой я общаюсь с грешниками. И с теми, кто не любил делать добрые дела в вашей реальной жизни.

Ния чуть-чуть выглянула из-за волос — один белый глаз, пустой, без зрачка, уставился на него.

— Что? О чём вы? Вы пугаете их.

Отто медленно, словно разминая затёкшую кисть, пошевелил пальцами в перчатке без мизинца.

— Да, что-то вроде того. Просто я не знал, что следующим моим гостем будет такая беззащитная и сломленная девочка, что оказалась здесь не по своей вине. Так ведь?

Она поднялась — неловко, опираясь на собственные волосы, как на подушку, — и сделала полшага вперёд, не приближаясь, но и не отступая.

— Вы сказали, что я умерла. Значит, это… небеса, что ли?

Отто чуть слышно прыснул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и плечи его дёрнулись.

— Ох уж нет. Маленькая Ния. Это далеко не небеса. Да я скажу больше — вы не мертвы.

Ния вскинула голову, и волосы качнулись вокруг неё волной.

— Что? Но вы же…

Он перебил её, вскинув раскрытую ладонь, — жест ровный, спокойный, но в нём чувствовалась отточенная, почти механическая точность.

— Да, да, я знаю. Я сказал, что вы умерли, и ещё какие-то гадости про вас сказал. Но не в этом суть. Это просто моя роль. А если говорить честно… вы в коме. И сейчас мы вместе с вами пойдём в место, где обычно человеки переживают. В состоянии, когда они в коме.

Ния застыла. Руки медленно опустились вдоль тела, пальцы разжались сами собой.

— В коме? Стоп, что?

Она приложила ладони к вискам и сжала их, будто пытаясь удержать череп на месте.

— А… нет. Можете дать мне минуту на размышление?

Отто развёл руками — плавно, без нажима.

— Конечно. Что угодно.

Ния попятилась в сторону, продолжая держаться за голову, и белизна вокруг неё поплыла, дрогнула, пошла рябью. Она пыталась вспомнить. Последний раз. Где. Что. И память разверзлась.

Дорога. Асфальт под ногами. Рядом — огромная строительная бригада, длинные краны, вытянувшие шеи в блёклое небо. В её руках — кот. Чёрно-белый, разделённый ровно пополам, будто кто-то провёл границу по живому. Мурлеви рванулся из рук и побежал. Она — за ним.

— Эй, Мурлеви, куда ты, стой!

Кот не остановился. Он скользнул в тёмный зев канализации, и она бросилась следом. А потом — крик откуда-то из-за кранов:

— Девочка, осторожно!

Она вскинула голову. Мешок цемента падал прямо на неё. И всё оборвалось.

Ния вынырнула из видения, с трудом втянув воздух, и прижала ладонь к груди.

— И… стоп. То есть вы хотите сказать, я… я в коме?

Отто наклонил голову чуть вперёд, и в его закрытых глазах не отразилось ничего.

— Эм, если не ошибаюсь, я уже сказал, что вы в коме. Вы повторяетесь.

Ния начала сбиваться — слова цеплялись друг за друга, дыхание рвалось.

— Как… как, как это могло произойти? Нет, почему?

Отто чуть повёл плечом, словно стряхивая невидимую пылинку.

— Это всего лишь случайность. Главное — вы не мертвы, и вам всего лишь нужно переждать. Верно. Вы меня слушаете?

Ния его не слушала. Она уже ходила вокруг, кругами, вцепившись руками в собственные волосы, и белизна тянулась за ней, как шлейф.

— А как же мой кот? Мурлеви? А как же моя сестра? Мои друзья в школе? Что мне делать? Я не хочу…

Отто поднял руку — коротко, как отсекающий жест.

— Успокойтесь. И давайте заново, нормально начнём разговор.

Ния развернулась к нему так резко, что волосы хлестнули по воздуху.

— Вы… вы можете мне помочь?

Отто застыл. Не на секунду — на несколько. Долго. Неестественно долго. Белизна вокруг него будто стала плотнее, глуше, и даже рога, казалось, замерли в воздухе, не смея качнуться.

Ния отступила на шаг. Потом ещё на один. Пальцы её сжались в кулаки.

— Эм… почему вы молчите? Вы можете мне помочь?

Тишина держалась ещё мгновение — плотная, как ткань, — и наконец он шевельнулся. Уголок рта пополз вверх, медленно, будто с усилием.

— Вы хотите, чтобы я вам помог?

Ния сглотнула и отвела взгляд в сторону.

— Как-то расхотелось.

Отто медленно опустил руку, и пальцы в перчатке без мизинца разжались.

— Ладно. Но если что — мы можем договориться.

Ния качнула головой, прядь упала на лицо, и она не стала её убирать.

— Неважно. Вы говорите, что мне нужно просто переждать, пока я проснусь от комы? Ладно. Где… вы что-то сказали про сны? Эдэ… эм… эдо, что-то там.

Отто аккуратно, двумя пальцами, поправил чёлку, спадающую на подбородок.

— Сны Эдельвейса. Вот так правильнее.

Ния еле выдавила через себя:

— И что мне там делать?

Отто уже приоткрыл рот, и по лицу его скользнула предвкушающая, чуть самодовольная тень, — но в ту же секунду что-то резко звякнуло у него на запястье. Он оттянул пальцами рукав и уставился на голую кожу, где часов не было и в помине.

— Ах, извини, маленькая девочка, но мне нужно торопиться. С остальными людьми — такими, как ты, — куча по миру. Когда попадают в серьёзную передрягу и оказываются в коме… Я не знаю, что там у тебя произошло, но объясню кратко, что там нужно делать.

Ния подалась вперёд, впившись взглядом в его руку.

— Погоди. Почему ты посмотрел на свои руки? Там же нет ничего. И что значит — у тебя есть дела?

Отто не стал слушать. Он повёл ладонью в воздухе, будто разравнивая невидимую страницу.

— Сны Эдельвейса — это просто сны. Конкретно одного человека. Их больше, почти сотни тысяч. Миллионов. Да как хочешь знай. Туда попадают все те, кто оказывается в коме. И если ты просыпаешься из комы — ты просыпаешься в реальном мире. Если нет — ты умираешь. И исчезаешь. Ну, мы не знаем куда.

Ния мотнула головой, пряди хлестнули по щекам.

— Погоди, погоди, я не понимаю. Объясни поточнее.

Отто поднял руку, и в жесте проступила усталая, заученная механичность.

— Сейчас я просто тебя выкину в один из снов Эдельвейса, а ты делай всё, что хочешь. Ты можешь быть здесь час, день, неделю, месяц — сколько угодно. Ты будешь здесь только пока твоё реальное тело не проснётся. И, конечно, ты можешь передвигаться от сна к сну. Никто тебе здесь физического урона не нанесёт — мы же всё-таки в сновидениях. И просто… в чём-то мозга. А это просто твоё вымышленное состояние.

Ния сжала пальцы в кулаки и шагнула ближе.

— Отто. Объясни, пожалуйста, что значит — мы в чьём-то сне? Люди после комы куда-то попадают? И почему я здесь? Я встречу других людей? Я забуду об этом потом? А что будет, если я умру?

Отто отступил на полшага и повёл плечом, будто сбрасывая с себя её вопросы.

— Сейчас начнётся телепортация. И ты меня больше не увидишь, пока либо ты на секунду не сдвинешься в реальности — сама, из кровати двинешься, — либо проснёшься. Тогда-то мы снова и встретимся. И помни: если хочешь со мной договориться — я всегда рядом с тобой. Ладно.

Ния застыла. Он помолчал секунду, развернулся, чтобы уйти, — и остановился. Надел цилиндр, поправил его двумя пальцами и обернулся через плечо.

— И кстати. Главное правило.

Тело его пошло рябью, вытянулось, потекло — и перед ней снова встала та самая тёмно-красная абстракция: прямоугольник с двумя глазами и разверстым до половины тела ртом. Голос вернулся — выдавленный, разодранный, будто каждое слово протаскивали сквозь чужую муку.

— И никогда не доверяй и не встречайся с этим мужчиной.

Из кожи монстра, прямо сквозь переливающуюся багровую поверхность, проступила картинка. Объявление. Портрет. Внизу — печатными буквами: «Разыскивается. Избегается».

Отто продолжил, и каждое слово падало тяжело, как мокрый камень:

— Просто не доверяйте этому мужчине, он тебе и мне не друг. И никогда не смотрите в его лицо.

Ния увидела фото. Обычный мужчина. Макушка голая, по бокам — волосы. Лицо овальное, как дыня. Вытянутое, с улыбкой, чёрно-белое, будто вырезанное из старой газеты. Чудаковатый и уродливый сорокалетний мужчина. Она запомнила это лицо. И ничего не сказала.

— Ты меня поняла? — монстр подался к ней всем своим бесформенным корпусом.

Ния молчала. Он повторил — громче, страшнее, почти переходя в крик:

— Ты меня поняла?!

Она быстро, очень быстро и мелко закивала.

Отто принял свой нормальный облик и ответил с дополнительной ноткой, как будто ничего только что не было:

— Удачи! И молись, чтобы тебе попался хороший сон Эдельвейса.

Пол под ней оборвался. Ния рухнула вниз — резко, без опоры, в пустоту, — а Отто в своей манере поднял руку и помахал ей вслед. Она падала. Из неба. Прямо вниз. Небо было просто тёмным — просто тёмным, без солнца, словно кто-то задёрнул занавеску. Но было светло. Свет исходил от земли. И Ния упала — прямо на траву.

Ния с трудом поднялась с травы. Зелёное холмистое поле тянулось во все стороны, и трава под босыми ногами была мягкой, но холодной — слишком холодной для живого луга. Она повела взглядом направо, налево, назад — и мир вокруг неё не имел ни логики, ни стыка. С одной стороны из земли торчал одинокий дом, покосившийся, с тёмными окнами, будто выдернутый из другого места и воткнутый сюда, как зуб. С другой — детская площадка, качели и горка, стоящие посреди голой пустыни, и песок под ними был мёртвый, серый. С третьей — аквапарк без воды: пустые чаши бассейнов, ржавые трубы, выключенные фонтаны. И над всем этим — небо. Просто тёмное. Без солнца. Ни единой капли света сверху. Свет шёл из-под земли, ровный и безжизненный, будто сама почва светилась изнутри, как гниющая плоть.

Ния села прямо на траву, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи её затряслись, и слёзы потекли сами, без всхлипов, тихо и безнадёжно.

«Я не хочу этого. Какие ещё сны в мире снов? Зачем мне это? Что за монстры? Я не хочу».

Крик ударил по ней без предупреждения — бесконечный, мучительный, выдираемый из чьего-то горла так, будто вместе с ним вырывали внутренности. Ния вскрикнула и вскинула голову. Звук шёл со стороны тёмного склада, одиноко стоящего на холме вдалеке. Она вскочила и бросилась прочь — куда угодно, лишь бы подальше.

На бегу в голове всплыли слова Отто, произнесённые тем разодранным, чужим голосом.

«Не доверяй и не смотри на этого мужчину. И что это значит? То есть в этом мире снов… есть мужчина, которого нужно избегать? На объявлении было написано — избегается. Что это значит? С виду просто мужик. Как будто похож на моего соседа».

Она вертела головой, всматриваясь в каждый угол, в каждую щель между холмами, и думала, не переставая:

«И что это значит? Я в одном из снов? Насколько я долго буду здесь? У меня миллионы вопросов в голове».

Ния петляла между деревьями — кривыми, чёрными, без листьев, — и не могла остановить поток мыслей.

«С Отто я не встречусь, пока моё реальное тело не проснётся. Пожалуйста, пусть проснётся. Да».

Она начала вспоминать тот самый инцидент — тот, из-за которого попала в кому. Мешок цемента. Падение. Всё оборвалось.

«Надеюсь, моя сестра сейчас со мной в больнице. Надеюсь, она за меня переживает. А мои друзья? А что случилось с моим котом Мурлеви? Слишком много вопросов. И ни на один я не получу ответ».

За поворотом раздался хруст. Сухой, дробный, как будто кто-то переламывал кости — одну за другой, медленно, со смаком. Ния попятилась, шаг за шагом, и вжала ладони в бока.

«Успокойся. Не будь как твоя сестра. Успокойся, будь уверенной и вечно дерзкой. Ничего. Нужно подождать, пока моё тело не проснётся. Я это сделаю».

Она схватилась за грудь — пальцы впились в белую рубашку.

— А сколько мне тут ждать? Годы, дни, месяцы? Сколько ещё? И какой это сон? Надеюсь, это не кошмары. И я не могу получить физический урон? Но кто сказал, что это единственный урон? Иногда даже смерть будет получше, чем бесконечные муки. Мне ли это не знать?

Она сорвалась с места и побежала — куда глаза глядят.

«Мне просто нужно переждать сон. Либо просто убежать в другой сон. А как это сделать?»

Ния застыла. В воздухе повис тонкий, тянущий свист — не ветер, что-то другое, живое. Она обернулась и увидела скамейку. Небольшую, деревянную, с облупленной краской. Она стояла прямо на холме, там, где секунду назад не было ничего.

— Это скамейка. Я её видела. Она в нашем районе. Что… что это значит? Я сейчас вижу сон того, с кем я, возможно, знакома?

Сзади, без шагов, без дыхания, возникло нечто. Длинные, паучьи конечности выгнулись дугами, лицо — сплошной крик, растянутый, застывший, а вместо кистей — кулаки. Оно размахнулось и швырнуло небольшой острый мяч прямо ей в голову.

Всё затихло. Мир оборвался, как кадр, выдернутый из плёнки.

Ния открыла глаза. Вокруг — только тёмное пространство, без верха и низа, без края. А прямо перед ней, совсем близко, стоял подсолнух. Обычный на вид — высокий стебель, жёлтые лепестки, тёмная середина. Но в этой середине, среди семечек, на неё смотрели человеческие глаза.

Темнота не имела ни дна, ни стен — только густая, вязкая чернота, в которой не было ни верха, ни низа, ни направления. И в этой черноте, прямо перед Нией, торчал подсолнух. Высокий, с толстым стеблем, с жёлтыми лепестками, подрагивающими без ветра. А в тёмной сердцевине, среди семечек, на неё смотрели человеческие глаза — белки, зрачки, ресницы, всё как у людей, только вставленное в цветок. И тут же, прямо на глазах, в стебле разошлась щель, растянулась, склеилась в кривую линию — и появился рот.

— Поздравляю! Вы, вы попали. Сон, сон. Название которого. Происходит от слова солнце — подсолнух. Вы поняли меня?

Каждое второе слово падало дважды, как заевшая пластинка, и голос был женский, но сбитый, будто его собрали из кусков чужой речи.

Ния отступила на полшага, вглядываясь в это лицо, расползшееся по цветку.

— В каком смысле?

— Вы, вы. В сне под названием «Солнце подсолнух».

— У снов бывают названия?

Глаза в сердцевине медленно моргнули — все сразу, синхронно, как у куклы.

— А что, вы не знали? Вы впервые сюда попали?

Ния сглотнула и обхватила себя руками за плечи.

— Да. А вы кто?

Рот на стебле дёрнулся, растянулся шире, будто улыбнулся.

— На это не стоит обращать внимание. Я просто плод воображения. Или расстройства. Один из снов Эдельвейса. Не бойтесь. Вы только что перешли от прошлого сна к другому.

— В каком смысле? Знаете… мне уже не раз попадались монстры в этом мире. Но вы можете объяснить, как мне отсюда выбраться?

Лепестки подсолнуха чуть опустились, как плечи усталого человека.

— Извините. Но выбраться самостоятельно здесь нельзя. Единственное, чего тут нельзя делать, — это встречаться или смотреть на лицо мужчины из объявления. Понятно?

Ния подалась вперёд, впившись взглядом в эти человеческие глаза.

— Это я знаю. Но мне что, просто остаётся терпеть сны и ждать, пока я проснусь? Вдруг я не проснусь вообще?

— Тогда вы просто исчезнете. Если вы умрёте. Но если ваша кома затянется — да, вы будете здесь очень долго.

Ния прикусила губу, и пальцы её сжались в кулаки.

— А в чём смысл? Бесконечные страдания и эти абстрактные, извращённые творения какого-то Эдельвейса?

Стебель чуть качнулся, и рот на нём скривился, будто от досады.

— Не все сны Эдельвейса — это ужас до крови и костей. Просто человек был с синдромом. Двуглазие.

— Я никогда не слышала о таком синдроме.

— Верно. Ведь этого синдрома не существует. Это он сам придумал.

Ния качнула головой, пряди упали на лицо, и она не стала их убирать.

— В чём тогда смысл? И что должно происходить в этом сне? Я должна с вами общаться?

— Нет. По сценарию сна , Эдельвейс просто видел абстрактные картинки с подсолнухами из глаз. И чувствовал тревогу после того, как посмотрел страшный фильм о глазах. Вижу, ты не чувствуешь такого же ужаса. И я могу с тобой поговорить.

Ния прищурилась — вернее, сделала то, что у неё заменяло прищур.

— А что, вы разумные?

— Верно, мы разумны. Каждое чудовище, порождённое мозгами Эдельвейса, имеет свою волю и функции. И мы знаем всех людей, что побывали и посмотрели этот сон.

Ния чуть подалась вбок, разглядывая подсолнух то с одной стороны, то с другой.

— А как вас зовут? Вам не скучно просто сидеть здесь одной? И общаться с рандомными людьми. В коме.

— У меня нет имени. Я просто делаю то, что должна делать. Я функция. И поверь, каждый монстр здесь умеет общаться и имеет свои цели. И… я вижу, тебе страшно здесь, девочка. Я не видела раньше таких ранних возрастов в коме.

Ния отвернулась в сторону, и уголок её рта дрогнул.

— Да. Да.

— Если ты войдёшь в те сны, в которых не страшно, а наоборот, приятно и весело, — такие сны у Эдельвейса чуть-чуть редкость, но бывают, — то ты можешь там переждать сколько угодно. Но не знаю, сможешь ли ты туда добраться. Ведь попадаешь ты в сны рандомно. И ты ко мне тоже попала рандомно.

Ния вскинула голову.

— Правда? То есть мне просто что, создать рандомно удачный момент?

Лепестки подсолнуха дрогнули, будто он кивнул.

— Да. Верно. И время сна закончилось. Прощание.

Ния шагнула вперёд, вскинув руку.

— И помни. Никогда не встречайся и избегай того мужчины.

— Да кто, чёрт возьми, этот мужчина?!

Всё оборвалось.

Темнота лопнула, и перед ней, в пустоте, вспыхнула надпись — ровные, светящиеся буквы:

СОН НОМЕР ТРИ — БЫТ И РУТИНА.

Ния распахнула глаза. Открытое поле. Зелёные холмы, тянущиеся до самого горизонта, и ни единого дерева, ни единого куста — только трава и один-единственный старенький домик из посеревшей древесины, покосившийся, с тёмным окном. Она медленно повернулась вокруг, оглядела всё это, втянула воздух через нос и тяжело выдохнула.

— Очередной сон. Походу, у меня нет выбора.

Она подошла к двери — сухой, потрескавшейся, с облупленной краской — и постучала.

Дверь ушла внутрь без скрипа, и в проёме возникло нечто. Жирное, оплывшее, состоящее, казалось, из одной только кожи — морщинистой, дряблой, будто из неё выжили всё человеческое и оставили лишь оболочку. Глаза — два тёмных круглых провала. Рот — ещё один провал, без губ, без зубов, просто чёрная дыра в этой массе.

— Счастливая мгновенная жизнь. Или долгая. Скучная, но однозначная жизнь.

Ния вскинула голову, и волосы качнулись вокруг неё белой волной.

— Счастливая до конца жизни!

Провал рта чуть растянулся — не улыбка, а медленный, усталый излом.

— Слишком наивные намерения. Такого не бывает, девочка.

— А что? А вы выбрали другое?

Тёмные провалы глаз уставились на неё без всякого выражения.

— А кто сказал, что я выбирал?

Ния застыла, и пальцы её медленно разжались вдоль тела.

— Вам больно?

— Это не боль. Это привычка. Это то, что должен делать человек каждый день. И, возможно, для тебя это выглядит как страдание, но для нас это обычная жизнь.

— А в чём смысл? Вы монстр из порождения Эдельвейса или… что?

Кожа на его лице пошла складками, будто он пытался нахмуриться, но мышц для этого уже не осталось.

— Нет. Я не монстр. Я просто то, что видит Эдельвейс. Как он меня представляет. Меня зовут Лукас Шмерц.

Ния чуть склонила голову набок.

— Красивое имя.

Кожаный рот дрогнул, и одна морщина поползла от угла к уху.

— Красивое — это только то, что от чего-то осталось. Проходи.

Он отодвинулся — грузно, перетекая с места на место, как мокрый мешок, — и Ния шагнула внутрь. Дом встретил её темнотой и одной-единственной лампочкой, качающейся на проводе под потолком. Свет дрожал, и тени по стенам ходили взад-вперёд, не успевая за собственными хозяевами. Они пошли дальше по коридору, и половицы прогибались под Лукасом без единого звука.

— Ты не боишься меня?

Ния шла чуть позади, разглядывая его спину.

— Нет. Я всё равно знаю, что смерть или урон здесь сразу переключают на другой сон.

Он остановился, и всё его тело перелилось вперёд, прежде чем он двинулся снова.

— Это понятно. Все здесь это знают. Но разве ты не боишься той давящей, жуткой атмосферы? Холодно и однозначно, будто всё повторяется. Для тебя это непонятно, да, девочка?

Ния покачала головой, и прядь упала ей на лицо.

— Ничего страшного здесь не вижу. Да, вы ненормально выглядите, но после всех ужасов, что я видела, ваша внешность даже кажется какой-то жалкой, что ли.

Лукас остановился. Морщины на его лице поползли, собираясь в складку у рта, и чёрный провал растянулся шире.

— Это приятно слышать. Хотя для тебя тоже есть объяснение.

— Какое?

Он повёл плечом — вернее, тем, что заменяло ему плечи, — и кожа по нему пошла волной.

— Ты же двенадцатилетняя. Ты же не знаешь всю суть этой проблемы. Если бы ты была взрослой, ты бы ни в коем случае не зашла в этот дом. Ведь ощутила бы все проблемы меня и суть этого сна. Понимаешь?

Ния прикусила губу.

— А о чём этот сон?

Лукас двинулся дальше, уходя в кухню — вернее, в ещё одну тёмную комнату, где стоял один стол и на нём — чашка, пустая, покрытая пылью.

— О быте и рутине. Это и есть название сна. То, что видел Эдельвейс у себя во снах.

Ния шагнула следом, не отставая.

— А что, вы первый монстр из снов, кто имеет реальное имя и фамилию? Вы что, кто-то знакомый?

Лукас остановился у стола. Его тело отекало с одного края на другой, будто внутри него что-то перекатывалось.

— Я не знаю. Возможно, я кто-то близкий. Рандомный человек в жизни Эдельвейса. Не знаю, почему он меня так видит. Ну… это рутина, детка.

Ния смотрела, как он перетекает от одной стороны комнаты к другой — скатывается, как слизь по наклонной, — и не двигалась с места.

Тишина. Только лампочка качается, и тени ползут по стенам. Прошло мгновение — или минута, — и Ния подошла ближе, разглядывая, как Лукас перетекает у стола, оседая в складки, будто пытаясь удержать форму, которую тело давно забыло.

— Вам помочь?

Кожа на его лице пошла волной, и чёрный провал рта чуть приоткрылся.

— Нет. Мне не нужна помощь.

Ния наклонила голову, и волосы упали ей на плечо.

— Но вы так нуждаетесь в этом.

Морщины собрались у его глаз — тёмных, круглых, без белков.

— Это правда. Но, возможно, Эдельвейс думал, что я… или мой образ… не должен иметь помощи. Зачем ты стоишь, девочка?

— А в каком смысле?

Лукас медленно перетёк к стене и обратно, и половицы под ним даже не скрипнули.

— Весь сценарий этого сна, что видел Эдельвейс, — это просто одна и та же рутина, что повторяется бесконечно. Завтрак. Умывание. Я отправляюсь на работу, возвращаюсь очень глубоко ночью. И всё повторяется.

Ния повела плечом и обвела взглядом пустую комнату.

— А что в этом плохого? Очень даже спокойная атмосфера после всех адов, что я видела. Разве это может быть кошмаром?

Лукас замер — на секунду, на две, — и кожа на его боку медленно стекла вниз.

— А кто сказал, что это кошмар?

— А куда вы уходите? Какая ещё работа? Тут же нет ничего, кроме чистого поля.

Провал рта дрогнул, и одна морщина поползла вверх, к виску.

— А разве это важно? Разве ты не поняла, что тут главное действует то, что я куда-то ухожу и возвращаюсь глубоко ночью?

Ния вскинула руку и принялась загибать пальцы.

— Во-первых, тут нет ни солнца, ни луны — ни дня, ни ночи. Во-вторых, как вы вообще перетекаете?

Лукас тяжело вздохнул — грудью, которая давно перестала быть грудью, — и вся его масса осела ниже.

— Ты, маленькая девочка, слишком рано оказалась здесь, чтобы понять, что происходит. Вопрос: как ты вообще здесь оказалась? Наверняка у тебя какой-то несчастный случай в твоей жизни.

Ния опустила руки и уставилась в пол.

— Я просто гонялась за котом и случайно забежала на стройку. И на меня упал мешок цемента.

Лукас застыл, и по его телу прошла мелкая рябь.

— Мешок цемента. Интересно, конечно. Я бы понял, если бы на тебя упал какой-то строительный материал, но чтоб упал мешок… Ты точно уверена, что на тебя случайно упал мешок?

Ния мотнула головой, и пряди хлестнули по щекам.

— Я не помню. Всё размыто. А дальше я оказалась в белом пространстве, где какой-то Отто отправил меня сюда и объяснил, что к чему.

Лукас чуть качнулся вперёд.

— Понятно. Стандартная процедура всех людей в коме.

Ния кивнула и обхватила себя за плечи.

— И все говорят, чтобы я не встречала и избегала одного мужчину. Сорокалетнего.

Лукас замер, и морщины на его лице сошлись в одну глубокую складку.

— Не понял.

Ния подалась ближе, понизив голос, будто их мог кто-то услышать.

— Ну, тот мужик. Сорокалетний, такой старый. Почти толстый. На объявлении написано: «Разыскивается. Избегается». Все монстры вокруг меня твердили, что я не должна с ним встречаться и тем более смотреть ему в лицо.

Лукас медленно перетёк на другую сторону комнаты и обратно.

— Впервые слышу такое правило. Ты точно в этом уверена?

— Да. А что? Вы не знаете?

Провал рта сузился, и всё его тело пошло мелкой дрожью, будто он пытался нахмуриться.

— Не знаю. Ко всем прошлым людям в коме, что приходили в мой сон, никогда такого правила не существовало.

Ния прикусила губу и опустила взгляд.

— А почему именно мне это говорят?

Лукас замер у стола, и пустая чашка на нём тихо звякнула — сама собой.

— Не знаю. Но, возможно, это просто из-за того, что я отстранён от этого мира. И всё, что повторяется в моём сне, — это только жалкая рутина и быт. Бесконечный.

Ния вскинула голову.

— А вы не знаете этого мужчину? Мне с каждым разом всё тревожнее и страшнее. Вдруг я с ним реально встречусь?

Лукас повёл всем корпусом, и кожа на нём натянулась, как на барабане.

— Вряд ли. Тут сны не связаны друг с другом. Ты просто попадаешь из одного в другой, как переключается канал. Знаешь, просто потерпи несколько часов. Да, сон долгий. Но ты должна, если не ошибаюсь, взять урок.

Ния чуть улыбнулась — одними губами, — и в её пустых глазах не отразилось ничего.

— Знаете, я бы хотела остаться в этом сне. Тут всё так тихо и спокойно, в отличие от прошлых.

Лукас двинулся к двери, и его тело потекло вперёд, обгоняя само себя.

— Тут есть все сны, детка. Маленькая. Ты ещё увидишь немало странных или даже весёлых снов. Просто потерпи. Или просто проснись раньше в реальном мире.

Лукас застыл у порога. Его тело осело, растеклось по половицам, и на секунду показалось, что он вообще перестал быть — остался только тёмный провал рта да два круглых глаза.

— У вас есть чем помочь? Можете дать хоть один совет? Чтобы я как-то хотя бы нормально прожила дальше. Поймите, у меня сейчас нет цели в жизни. А цель у человека — это главное. Раньше у меня была цель — со своей сестрой. Мы вместе хотели много чего, со своими друзьями. У нас нет родителей, поймите. И мы с сестрой так много чего собирались… но всё так быстро оборвалось.

Лукас медленно повернулся к ней — всем корпусом, тяжело, как мешок с мокрым песком.

— Ты сказала, что у тебя есть сестра?

Ния вскинула голову, и в её пустых глазах что-то дрогнуло.

— А что, да. Да?

Кожа на его лице пошла складками, и одна морщина легла поперёк лба.

— Я не мастер в сновидениях. Пойми, я не тот, чтобы читать твои мысли. И не Люцифер, чтобы искажать твои воспоминания. Но я знаю одну фишку. Которая поможет тебе посмотреть, что происходит с твоей сестрой.

Ния шагнула к нему, и пальцы её сжались в кулаки.

— Что? Правда?

— Верно. Вы родственники. Вы сёстры. Вы должны иметь глубокую связь. Раз уж у вас нет родителей — вы, наверное, очень близки, да?

Ния быстро закивала, и пряди запрыгали вокруг лица.

— Конечно, конечно. Мы не разлей вода, поймите это.

Лукас чуть отстранился, и его тело перелилось на другую сторону.

— Вырви свою волосинку. Натяни её. И покажи на небо. И скажи просто: «Хочу увидеть имя и фамилию твоей сестры» — и всё. Ты увидишь час её жизни. В реальном мире.

Ния прижала ладони к груди.

— Серьёзно? Ох, огромное спасибо вам. А… это точно? Мне ничего за это не будет?

Провал рта чуть расширился, и по краям его пробежала мелкая дрожь.

— Нет. Хоть это и сновидения, и каждый сон по-своему страшен, Эдельвейс любил семью. И, конечно, у него есть в его мирах способ связаться с родными хотя бы на час. Знаешь, что второй раз такой возможности не светит? И это никак тебе не поможет быстрее проснуться или отсрочить твою жизнь в мире снов Эдельвейса.

Ния мотнула головой, и белые волосы хлестнули по воздуху.

— Мне этого не нужно. Я просто хочу посмотреть, что стало с моей сестрой. В реальной жизни. И что вообще там происходит, в моей коме. Я так рада вам, спасибо вам огромное. Лукас Шмерц.

Лукас отступил на полшага, и кожа на его плече натянулась, будто он хотел отмахнуться.

— Благодарности не надо. Я просто выполнил рутину.

Ния подалась вперёд, и её ладонь почти коснулась его руки — той, что заменяла руку.

— Нет, это не рутина. Вы вышли из рутины и помогли обычной девочке. Вы вообще помогали другим людям? Раз уж другие люди тоже были в вашем сне. Спасибо вам.

Лукас застыл. Морщины на его лице сошлись, разошлись, снова сошлись — и он не смог ответить.

Ния отняла руку и чуть склонила голову набок.

— Вот именно. Вы вышли из роли. Вы нечто большее, чем абстрактное чудовище. Или плод воображения Эдельвейса. Удачи вам в вашем сне и с другими людьми. А я пошла смотреть на сестру.

Она вышла на улицу. Дверь осталась открытой, и в проёме повис тёмный прямоугольник, в котором стоял Лукас — неподвижно, тяжело, глядя ей вслед двумя круглыми провалами.

— Неужели это шанс? Эдельвейс, это реально? Или это опять временный человек, который будет истерзан твоими коварными намерениями и реальной второй личностью? Хотя… кто знает. Рутина есть рутина.

Он медленно перетёк вглубь дома, к столу, к пустой чашке, и стены сомкнулись за ним, как вода.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ.