Сноходец. Бункер под Никольским

Глава 1. Сборы

Иногда я думаю, что самая приятная часть любой вылазки — это не момент, когда ты стоишь в заброшенном доме или в глубине бункера, а вот это: когда ты всё ещё дома, но мысленно уже где-то там. Когда вещи лежат кучами на кровати и стуле, ноутбук, смартфон, повербанки, целых три — заряжены, и воздух в комнате становится плотнее — как перед дождём.

На столе — две груды вещей. Одна — моя, другая — Лерина. Моя выглядит скромно: ноутбук в резиновом чехле, жёсткий диск в пластиковом боксе, пачка проводов, блокнот, диктофон, камера, ещё один блокнот — на случай, если первый закончится, и пара ручек, которые наверняка исчезнут в самом начале поездки, и карандаш, на всякий случай. Каждый раз одно и то же, но любимыми перьевыми ручками писать одно удовольствие, ничего не могу с собой поделать.

Её куча — как каталог выживания: аптечка, бинты, ножи, огниво, рыболовные крючки с леской, презервативы (не подумайте ничего дурного — у них масса применений в полевых условиях, Лера рассказывала, сам-то я, в сравнении с ней, профан в выживании), фонари, свёрнутый в плотный рулон трос, компактная газовая горелка и набор котелков, один в другой. Отдельно еда, основная: консервы, макароны, гречка. То, что не портится — мы предпочитаем закупать заранее чтобы не надеяться лишний раз на местные продуктовые. В машине как обычно еще ждут каски и крупное снаряжение, типа бензинового генератора и что-то еще… Я не особо разбираюсь и интереса нет — для это есть — Лера. Моя боевая подруга, моя спутница, моя защитница. Но, все же обмолвлюсь — я неплохо разбираюсь в мелочах для выживания — уже не первый раз едем снимать для моего формата, но с её знаниями и навыками ничего общего.

— В этот раз ты тоже понесёшь что-нибудь из полезного, — говорит Лера, стоя на пороге и разглядывая мой стол. — Я в прошлый раз чуть без спины не осталась.

— Конечно Леруль, — отвечаю. — Я тебе и в прошлый раз предлагал. Вроде.

Она заходит, ставит свой рюкзак на пол. Рюкзак тяжёлый, с широкими лямками, так, чтобы плечи не отвалились через первый километр, с ортопедической спинкой. Она шевелит его ногой, как будто проверяет, не убежит ли.

— Значит, деревня Никольское, — повторяет она, скорее для себя. — Там ночуем, утром — в лес, бункер. Если дорогу не размоет и нас не съедят местные аборигены.

— Оптимистка, — говорю я. — Главное не забыть, как прошлый раз, заехать за продуктами.

— Мы и не забыли, — обиделась Лера, — мы просто искали подходящий магазин.

— Ну да, в лесу.

— Сейчас один поедешь.

— Молчу.

— То-то же.

На экране ноутбука открыта карта с зелёным пятном леса и тонкой ниткой дороги, уходящей к маленькой серой точке — деревне. Чуть дальше, в глубине леса — округлое пятно рельефа, похожее на шрам. Там, по идее, и лежит наш бункер: многоуровневый, советского образца, времён великой отечественной.

Я щёлкаю между вкладками. В одной — спутниковый снимок с высоты, на котором еле видно различие между «просто холмом» и «холмом с человеческими вмешательствами». В другой — чёрно‑белая схема, выдранная с какого‑то форума: коридоры, лестницы, стрелки. В третьей — видео, с комментариями видеоблогера, который три года назад уже лазил туда с друзьями и в какой‑то момент резко перестал смеяться в кадре.

«Дальше не пошли, очень тяжёлая атмосфера», — писал он в описании. И ещё: «одного чуть не засыпало, вернулись».

Я люблю такие комментарии. В них всегда есть смесь хвастовства и настоящего, не придуманного страха. Именно ради этой «тяжёлой атмосферы» мы, собственно, и едем. Не могу пройти мимо заброшенного объекта с интересной историей.

Но я предпочитаю делать вид, что мы едем ради других вещей. Например, ради того, чтобы дать другим людям насладиться теми же ощущениями сталкера, или ради того, чтобы «задокументировать состояние объекта». Так звучит серьёзнее, чем «посмотреть, как там дышится через пятьдесят лет после закрытия».

Я выключаю ноутбук, жду, пока погаснет маленький индикатор. Он — мой основной багаж. Без него я уже чувствую себя голым: в нём не только карты и схемы, но и моя личная библиотека мира — карты, записи, фото, схемы всех мест, где мы уже были и где мы планируем побывать. Но, конечно, не только это — там обширная библиотека книг на самые разные тематики, не художественные. Хотя и такие есть. Много сохранённых копий страниц различных онлайн ресурсов. На все интересующие меня темы. А темы эти своеобразные. Но, о них позже.

Остаётся одна вещь, которую я всегда беру последней.

На верхней полке шкафа стоит книга. Если честно, это не совсем книга. Скорее, толстый, журнал, в кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета. Края страниц чуть темнее середины, корешок потрескался, обложка местами протёрта.

Я беру её в руки так, как берут живое и спящее существо: аккуратно, но уверенно. Страницы чуть шуршат, будто перешёптываются. Я никогда не узнаю, шуршат ли они на самом деле или это уже моя фантазия приписывает им голос.

— Ты опять с ним разговариваешь? — спрашивает Лера. Она подсматривает через плечо, но я знаю: для неё это просто старый пустой журнал с несколькими каракулями.

— Я с ним не разговариваю, — говорю я. — Только слушаю.

— И что же он тебе рассказывает?

— Ты прекрасно знаешь, Лерочка, и, когда-нибудь ты в это поверишь.

Она усмехается и отворачивается к своему рюкзаку. Я открываю книгу наугад. На развороте — неразборчивые строки чернилами, старый, размашистый почерк, местами перешитый другим, более мелким и аккуратным. На полях — какой‑то схематичный рисунок: круг, из него расходятся линии, как лучи. Подписано: “связать место, где спится тяжело”.

Я провожу пальцем по бумаге — она шершавая, плотная. В такие моменты у меня есть отчётливое ощущение, что бумага отвечает лёгким, едва заметным теплом. Может, от того, что в комнате жарко, а может — от того, что я слишком много времени провёл в странных местах и теперь склонен приписывать смысл любому физическому ощущению.

Книга поедет с нами в отдельном тряпичном чехле. Не потому что я боюсь, что её кто‑то увидит и прочитает. Прочитать её всё равно толком никто не сможет — отчасти из-за этого Лера и не верит мне. Почему-то книга открывает свои секреты только мне. И еще моему покойному ныне деду, который мне её и передал. Просто так меньше шансов, что на неё что‑нибудь прольётся или что она зацепится об острый край и порвёт обложку. Странная осторожность: я спокойно лезу в места, где всё может обрушиться в любой момент, но трусцой переношу книгу через комнату, чтобы не ударить её об стол.

Лера между тем собирает свою горку вещей в один упорядоченный комплект. Она двигается привычными, отточенными движениями: аптечка уходит в карман клапана, нож — в ножны на боку рюкзака, стропа — в нижнее отделение, в машине сверху к нему ещё пристроится каска с тактическим фонарём. Когда она застёгивает последний ремешок, передо мной стоит не куча предметов, а готовый к работе специалист по выживанию.

— Сколько? — спрашиваю.

— Весит? — она пожимает плечами. — Нормально. У тебя в два раза меньше.

Я ставлю ноут в его мягкий чехол, кладу сверху шнуры, блокнот, диктофон. Книга деда уходит уже в рюкзак, ближе к спине. Так я её и чувствую лучше, и шансов чем-нибудь залить или повредить меньше.

— В этот раз побольше еды возьмём? — Говорю, — Я люблю поесть на природе.

— Да уж заметила, — автоматически отвечает она. — Не боись, возьмём достаточно.

— Я только на природе или на объектах могу нормально есть, — вздыхаю я.

Она хмыкает:

— Понятное дело, дома сидишь целыми днями, а там натопаешься за день и даже кусок хлеба с водой за удовольствие. Особенно если с салом. С горчичкой… Так, поехали, а то я уже есть захотела.

Мы выходим на лестничную площадку, и подъезд нас привычно встречает запахом пыли, чьим‑то обедом из соседней квартиры, звуками работающего лифта. Всё это стоит сейчас в резком контрасте к тому, к чему я уже внутренне готовлюсь: к сухому запаху старых досок и к влажному холоду бетона. Но это потом, а сначала — свежайший июльский воздух из отдалённых районов страны, до куда толком так и не добралась цивилизация и мир пахнет первозданно — травой, грибами, свежестью и надеждой.

Во дворе машина выглядит так, будто ждёт нас уже несколько дней. Высокий тёмно-синий внедорожник с лёгкой усталостью в фарах, но с живой, чистой линией кузова. Я всегда почему‑то представляю, что ей нравится ездить по таким местам больше, чем стоять во дворах. Как будто для неё это тоже приключение: не пробки, не светофоры, а грунтовка и лесные дороги. Но, в целом такие машины и создаются не для города, так что не удивительно, что они скучают в городах. В общем это наш старый друг, который ещё ни разу нас не подводил. Отчасти из-за знакомого мастера, который нам проводит техобслуживание перед каждым выездом, а отчасти благодаря самой Лере — она его бережёт и не даёт громко хлопать дверьми.

Мы грузим вещи: её рюкзак уходит в багажник первым — тяжёлый, сидит на месте, как камень. Мой — рядом, чуть под углом. Сверху — каски, котелки, сложенные так, чтобы не дребезжали. Я кладу книгу деда в салон, на заднее сиденье, под куртку. Смешно, но мне спокойнее, когда она ближе, а не где‑то в багажнике среди металла и пластмассы.

Лера садится за руль, щёлкает ремнём, заводит двигатель. Мотор откликается негромким, ровным урчанием — он уже понимает, что предстоит интересная поездка.

Я закрываю дверь, чувствую, как салон заполняется привычным коктейлем запахов: приятным кофейным освежителем воздуха с приборной панели, запахом самого салона — удивительно, машине уже больше десяти лет, но в салоне пахнет будто её только что забрали из… салона. Автосалона, конечно. Всё это очень земное, бытовое. Настолько, что даже странно думать, что уже к вечеру мы будем ехать по дороге, где по обочинам вместо многоэтажек — сосны и старые, покосившиеся кресты.

— Готов? — спрашивает Лера.

Я смотрю вперёд, на просвет между соседними домами, где уже намечается ранний восход солнца.

— Я всегда готов, — говорю. — Ко всему, как пионер.

— Можно подумать ты им был.

— Да какая разница был или нет, не застал немного.

— Чуть-чуть совсем, пятнадцать лет всего.

— Зануда.

— Кто бы говорил.

— Поехали уже.

— В машине я командую, не забыл?

— Ой, простите товарищ командир, как это я…

— То-то же.

Она фыркает, включает передачу, и машина мягко трогается с места.

Город, к которому мы так привыкли, вокруг нас ещё какое‑то время держится привычными декорациями: светофоры, люди, спешащие на работу, маршрутки, вывески магазинов. Всё это пролистывается за стеклом, как вступительные титры к фильму, который я уже давно хочу посмотреть.

Настоящий фильм начнётся там, где закончится асфальт.

И я ловлю себя на том, что с нетерпением жду именно этого момента — когда звук шин сменится с ровного гудения на шуршание по гравию, а потом на мягкий, немного неуверенный хруст грунтовки. Когда дома исчезнут, и останутся только деревья, дорога и ощущение, что впереди — место, которое готово рассказать, что с ним приключилось, кто в нём жил/был, что оно видело.

Но пока — обычная дорога, вполне живая. Я позволяю себе расслабиться: впереди несколько дней наслаждения, которыми я живу в промежутках между скучными днями в городе.

Глава 2. Дорога

Машина ползёт по утреннему потоку — не пробка, но плотное, вязкое движение, когда ты всё время видишь одни и те же задние фонари и чувствуешь, как отведённые тебе минуты жизни утекают и растворяются в бесполезности бытия…

«Заткнись… ещё отъехать не успели, а ты уже поплыл».

— Ты проверял, что там с дорогой? — выводит меня из ступора Лера, тормозя у очередного перехода. — Я не хочу залезть в такое болото, из которого нас даже наша лебёдка не вытащит.

— Проверял, — отвечаю. — На спутниковых снимках всё сухо. Но, сама знаешь, как бывает. Надежда есть, по крайней мере.

За окном в это время мелькают знакомые кварталы: серые девятиэтажки, дворы с детскими площадками, пару раз — типичные «сталинки» с колоннами и красивой лепниной. В одном месте мы проезжаем мимо старого завода: кирпичный корпус с выбитыми стёклами и свежей вывеской «АРЕНДА» по центру фасада. Не наш уровень — ни истории особо интересной, ни размаха, ни труднодоступной местности. Так, прогулка по битому стеклу с созерцанием граффити в стиле «не умею, но нафигачу». Главное покрупнее рисовать, в этом кроется залог успеха современного городского искусства. Ныне наглость стала синонимом таланта…

«Философ херов. Скорей бы уж Лера начала разговаривать».

Лера молчит, сосредоточенно следит за дорогой. Это её обычное состояние за рулём: никаких разговоров «ни о чём», пока не выйдем за пределы города. Когда мы выйдем за город, движение станет свободнее, и она позволит себе выдохнуть поглубже. Уже скоро — с каждым километром дома становятся ниже, расстояния между ними — больше. Плотный, тяжёлый воздух города постепенно пропадает, будто кто-то наконец решил открыть форточку для проветривания. На обочинах появляются деревья, не искусственно посаженные по линейке, а настоящие: тонкие берёзки, кустики, редкие сосенки.

— Всё, — говорит она, не отрывая взгляда от трассы. — Теперь можно разговаривать.

— Фух, наконец-то, — не упускаю шанс подколоть. — У меня столько всего накопилось — готовься.

— Балабол, — отзывается Лера. Голос уже расслабленный, значит переходит в режим «на природе».

— Сама такая.

— Как ребёнок, ей‑богу.

— Мужчина — это чудом уцелевший мальчик. Так что соглашусь.

— Не ровняй всех по себе, — фыркает она. — Человечество бы уже давно медным тазом накрылось, если бы все мужчины были такие, как ты.

— Так‑так, — оживляюсь я, — с этого места поподробнее: чем именно я тебе не угодил? И постарайся обдумывать слова, пожалуйста, по тонкому ходишь, наша поездка может закончиться, не начавшись.

— Напугал, — усмехается Лера. — Это тебе больше надо так далеко переться, я могу и поближе найти где себе палатку поставить.

— Тем не менее, поясни, пожалуйста?

— Да это шутка была.

— Нет, я чувствую какую‑то претензию, — не отстаю. — У меня же нюх на такое. Натура тонкая — экстрасенс.

— На этот раз твой тонкий нюх уловил что‑то из открытого окна, — парирует она.

— Нет, ты меня не проведёшь, — качаю головой. — Колитесь, Лероида Андреевна.

— Я тебя сто раз просила так меня не называть! — вспыхивает она. — Какая я тебе Лероида…

На этом месте она, как обычно, не выдерживает и начинает громко смеяться.

— Ты как был балбес, так им и останешься, — выдыхает, вытирая слезу смеха.

— Теперь точно не отстану, — обещаю самым серьёзным тоном.

— Ладно, сам напросился, — сдаётся она. — Я имела в виду, что, если бы все мужчины только и мечтали о заброшках, да проводили бы всё свободное время в их поисках, нам точно бы пришёл конец.

— Нет, тут что‑то личное было, — щурюсь. — Женское что‑то задето.

— Отвали! — отрезает Лера, но в голосе уже не злость, а привычная игра.

— Ты как разговариваешь со своим работодателем, женщина? — возмущаюсь для вида.

Она усмехается и, на секунду оторвав взгляд от дороги, косится на меня:

— Это когда ты мне платил хоть раз?

— За бензин, еду и прочие расходы, — невозмутимо перечисляю.

— Бензин я покупаю, — напоминает она.

— Я тоже иногда беру, — бурчу.

— Не знаю, на какие нужды ты его приобретаешь, — хмыкает, — но я ни капли твоего бензина в моей машине не видела.

— Ну, я как‑то собирался, — не слишком убедительно оправдываюсь.

— Но так и не собрался, видимо.

— Желание-то было, — честно признаюсь. — Ладно, не важно. Это тоже была шутка.

— Не смешно, «работодатель», — подчёркивает она слово.

— Вот‑вот, — передразниваю я её и, улыбнувшись, продолжаю: — О чём мы говорили-то?

— Не помню. Про дороги вроде, — пожимает она плечами.

— Не‑ет, я вспомнил, — качаю головой. — Но ладно, проехали. Эта тема себя изжила. Заправку надо не пропустить.

— Да, я помню, спасибо, кэп.

— Ну что вы, обращайтесь, — играю голосом.

— Я бы и кофейку выпила, — добавляет она после паузы.

— Поддерживаю, — подтверждаю самым серьёзным тоном, будто речь о стратегическом решении. — И ещё — рано или поздно наш блог начнёт приносить доход. Я тебе гарантирую.

— Не обманывай себя и меня заодно, — фыркает Лера. — Если бы я не разделяла твою любовь к выездам на природу и возможность провести время вдали от города, людей и шума — я бы давно уже слилась. Всё это влетает в копеечку.

— Ну, нам с тобой всё‑таки повезло в этом.

— В чём? — косится она. — В том, что тебе родители оставили квартиру и дом, который ты продал и теперь эти деньги спускаешь на выезды?

— Да, — честно киваю. — А тебе повезло с работой.

— Согласна, — усмехается. — Причём тебе тоже повезло с моей работой.

— Это как? — Мне и правда стало интересно.

— Ну, во‑первых, я хорошо зарабатываю и вожу тебя бесплатно, — перечисляет она. — Ты никак не вкидываешься.

— Хорошо, согласен, — сдаюсь. — А во‑вторых?

— А во‑вторых, у меня свободный график и я могу с тобой каждый месяц кататься без вреда для компании, накопив выходные, но есть ещё и в-третьих — я так ненавижу свою работу, что ищу любой повод вырваться из офиса, — смеётся. — Так что наши выезды — это мой отпуск. Ежемесячный.

— Есть такое, — признаю. — Согласен. Я, конечно, с ноутом не расстаюсь и на выездах, но мне так нравится переводить наши с ним отношения в режим «на всякий случай».

— На этот раз, надеюсь, не свалится срочный заказ, пока мы будем на выезде? — прищуривается она.

— Да кто же его знает, — пожимаю плечами. — Надеюсь, что нет.

За городом мы заезжаем на заправку. Типичная, как под копирку: бело‑синие столбы, запах бензина, кое-где пятна на асальте. На парковке стоят пара небольших грузовиков, легковушка с кофром на крыше — тоже, наверное, собираются куда-то выехать, и маленький старый “Жигуль”, у которого капот открыт, и в нём растворился какой-то мужичок — чинится прямо здесь.

Пока Лера заливает бензин, я иду внутрь — взять воды и какой‑нибудь мелкой еды. Внутренность заправочного магазина — отдельный мир, в котором всегда всё одинаково: яркий свет, холодильники с напитками, стенд с чипсами, полка с автохимией и ряд с магнитами и плюшевыми игрушками “на память”. Я беру только большую бутылку минеральной воды — остальное на дорогу мы заблаговременно приобрели в ближайшем к дому магазине. Ещё не хватало в запланированной поездке переплачивать втридорога за воду и закуски. Тем более никакие закуски не сравнятся с нормальным бутербродом, хотя пачку чипсов я тоже взял, надо же чем-то помимо запаха копчёной колбасы салон машины заполнить — крошки от чипсов прекрасно подойдут. На мгновение задерживаюсь лишь у кофейного автомата, глянцевый плакат “100% арабика”. Пахнет, скорее, ароматизатором, чем кофе. Но, я собственно только за ним сюда и пришёл — глупо будет вернуться с пустыми руками.

— Поскорее бы уже турку расчехлить, — говорю себе вслух и прохожу мимо. — Но, сейчас и такое сойдёт.

Кассирша скучающе пробивает покупки, бросает на меня короткий взгляд: обычный мужчина, обычный день, ничего интересного. И это хорошо. Не люблю лишнее внимание. Хотя я, признаться, не из тех, кто активно привлекает внимание. Разве что упасть могу смешно.

Снаружи я забрасываю бутылку на заднее сиденье в мини сумку-холодильник, где уже лежат бутики. Рядом с ним на сиденье отправляется пластиковый контейнер с печеньем, который Лера достаёт из своего рюкзака.

— Это я ещё дома напекла, — говорит. — Если ты заметил, не все калории должны быть в консервных банках.

— Вот поэтому ты и выживаешь в диких условиях, — отвечаю. — Ты умеешь думать наперёд. Но надо печеньки съесть пока не доехали до места. Это не еда для природы.

— Да что вы говорите! Трескаешь за оба уха, когда я предусмотрительно покупаю, и ничего. «Сладенького бы чего-нибудь сейчас» — никто никогда не отменит.

— Ты всю романтику ломаешь. Конечно, я с удовольствием съем это всё там. Но пока я только настраиваюсь на отдых. И, думать могу только о тушёнке с макарохами, яичнице с салом, картохе, запечённой в углях и прочих прелестях походной жизни.

— Турист. Ладно, не буду обламывать тебе предвкушение удовольствия.

Она фыркает, заводит мотор, и мы выезжаем обратно на трассу.

Городок, который нам нужен, ещё впереди. Ехать до него по хорошей дороге часов пять. Маршрут лежит через несколько небольших населённых пунктов, и пару крупных, но заезжать не будем — объедем по окружной.

Километры пролетели быстро. Бутерброды все съедены, даже их запах уже успел полностью выветриться, как и негодование Леры. Но, придётся пропылесосить всю машину как вернёмся домой — пришлось пообещать. Иначе она грозилась оставить меня на обочине вместе с моими чипсами.

Наконец-то наш городок. Не помню как его. Но это не конечный пункт прибытия, но важная точка в маршруте, где мы будем запасаться продуктами на ближайшие пару дней и попытаемся расспросить местных о заброшенной деревне Никольское и подъездах в ней. Может какие-то интересные подробности из прошлого. Всё пригодится.

Все маленькие городки похожи друг на друга как братья — не близнецы, всё же в каждом чувствуется своя маленькая жизнь. Хотя внешне, конечно, они очень похожи.

По обочинам тянутся аккуратные частные дома с чистыми фасадами, новыми и не очень заборами и яблонями во дворах; где‑то мелькают свежие крыши из металлочерепицы, пластиковые окна, спутниковые тарелки. Цивилизация забралась даже сюда. Хорошо, что мы едем ещё дальше. Но, всё же это правильный уровень симбиоза современных технологий и мягкого, приятного уклада маленьких городов вдалеке от крупной промышленности и более густонаселённых их старших братьев.

У трассы — привычные «Пятёрочки» и «Магниты» с яркими логотипами, небольшие аптеки, шиномонтажи. Чуть дальше от дороги всё мягче: сады, детские площадки, теплицы, кто‑то копается в грядках. В других местах встают рядком аккуратные панельные многоэтажки с красивыми фасадами и новенькими детскими игровыми комплексами во дворах.

Все эти городки и посёлки не выглядят «брошенными» или «умирающими», несмотря на удалённость от столицы. Они просто живут своей, другой жизнью — той, в которой больше места простым и понятным радостям. Где дети спокойно гуляют, разве что собаки известят их громким лаем о приближении к границе чужого района. Где по вечерам люди с большим удовольствием сходят друг к другу в гости или посидят на лавочках, в беседках, чем останутся дома у телевизора.

— Смотри, — говорит Лера, кивая на обочину.

У дороги стоит старый автобус — «пазик», выцветший, но ещё живой. На табличке за ветровым стеклом значится какой‑то маршрут: название нужного нам районного центра в качестве отправной точки и ещё несколько названий посёлков. Вокруг автобуса снуют люди: кто‑то отдаёт сумку через окно, кто‑то садится, кто‑то только вышел и курит.

— Как думаешь, — спрашивает она, — там, куда едем мы, этот автобус когда‑нибудь ходил?

— Думаю, да, — отвечаю. — И, возможно, не один он. Просто кто‑то в какой‑то момент вычеркнул из маршрута один из пунктов, и всё. Для них — меньше крюк делать, для тех мест — начало тишины.

Она кивает, будто соглашается не столько со словами, сколько с интонацией.

Городок встречает нас знакомым щитом «Добро пожаловать». На въезде пара многоэтажек, потом частный сектор, потом центр с парой административных зданий и круговым движением. Здесь тоже нет ощущения, что ты «на краю света». Тут свои аптеки, свои магазины, даже, кажется, есть кинотеатр с новой вывеской. Скорее всего небольшой, на пару десятков мест, но всё же.

Мы останавливаемся у небольшого супермаркета. Лера уходит за продуктами, я — в основном за информацией. Но и за продуктами тоже. В таких городках информация хранится не в интернете, а в людях: продавщицы, кассиры, таксисты, те, кто сидит на лавках.

Я покупаю пару булок, помидоры, лук, сыр, заодно — пачку крупнолистового дорогого чая — куда ж без него. Утром и днём я пью только кофе, но вот вечером другое дело. Заварить крепкого, душистого чая, да ещё и в алюминиевую кружку обязательно. Литровую. Которую нельзя мыть ни в коем случае, только ополаскивать. Можете назвать меня психом. Но, у меня всегда с собой две раздельные посудины для чая и для кофе. Для кофе поменьше, и не металлическая.

На кассе, как бы невзначай, спрашиваю:

— Слушайте, а до Никольского как дорога не подскажете? Проехать-то можно?

Кассирша — женщина лет сорока с хвостом и усталым, но не злым взглядом — поднимает глаза на меня, чуть удивлённо.

— До Никольского? — переспрашивает. — Летом — да. Зимой посложнее будет попасть, но и зимой можно. Туда ведь асфальтированная дорога, а сейчас там никто и не ездит — чего ей портиться то? Опять-таки если вы на своей машине, — улыбается, — автобусы туда уже давно не ходят. Даже мимо не проезжают.

— Понятно, — киваю. — А это далеко?

— По трассе до развилки километров двадцать, потом по грунтовке ещё… — Она делает жест рукой, как будто рисует в воздухе линию. — Километров пять-семь. Но, вот за ту дорогу ничего вам не скажу — не знаю. Но дождей вроде нет, вряд ли будет размыто, охотники всё равно периодически ездят, и местные, и заезжие. Там места хорошие, можно сказать уж дикие стали. Вы тоже поди на охоту? Аль на рыбалку? Там озеро есть — но до него сложно добраться, знать надо и брод через ручей и дороги местные по краю леса.

Она протягивает мне чек, я беру его, и решаю спросить напрямую, заодно и её любопытство удовлетворить.

— Там рядом, говорят, бункер есть, военный? Я бы на него хотел посмотреть.

Она на секунду теряет интерес к чеку, смотрит на меня уже пристальнее.

— Бункер… — тянет она. — Ну, было там что‑то. Мы в детстве всех им пугали. Сейчас туда, говорят, блогеры всякие лазают. Один… — она на секунду тихо клацает пальцами по столу, вспоминая. — Один парень ногу сломал, еле вытащили. Говорили, что там дышать нечем, тяжело очень. Может, врут, конечно. Людям нравится, когда страшно.

— Людям — да, — говорю. — То есть нам, всем.

Она улыбается краем губ: вид у меня достаточно обычный, но любопытство уже начинает ей завладевать. Вряд ли её жизнь богата событиями. Но я решаю прекратить разговор, так как понял, что больше она мне ничего не скажет толкового.

На выходе из магазина я перехватываю Леру, иду с ней к машине. По пути мимо нас проходят двое мужчин в камуфляже с пустыми руками и один дедушка с газетой.

— Ну что, — спрашивает она, — спросил?

— Спросил. Дорога есть. По крайней мере до развилки, а оттуда еще километров пять по грунтовке. Бункер есть. Люди туда ходят. Часто ли? Не знаю. Но, место, говорят, нехорошее. Но я только с одной тётенькой на кассе пообщался. Не нашёл больше подходящих. Но, всё что нам нужно мы и так узнали, правильно?

— Правильно, — кивает она. — Выдвигаемся. Всё что нам пригодится уже в багажнике.

— Яйца не забыла?

— Нет. Не забыла.

— Да ладно, не обижайся, я не подкалываю, сама же знаешь, как сильно я люблю яичницу по утрам.

— Да я поняла, всё нормально. Грузись.

Мы садимся в машину и выезжаем из города. Здесь уже нет светофоров. За последним домом — мост через небольшую речку, потом дорога уходит в лесополосу.

Обожаю дорогу. Раньше это было заметно сильнее, когда интернет не везде был, да и сотовые были роскошью, но и сейчас в дороге ощущается оторванность от всего мира. Ты в машине, а лучше в поезде или автобусе, и существует лишь это, почти не зависящее от тебя, пространство. Можно забыть обо всём: проблемах, нехороших мыслях. А ещё в дороге классно думается. Обожаю размышлять в пути. На любые темы: фантазировать, строить планы, иногда над изобретением каким подумаешь — выходит понятно дело максимум «мысль в стол», но всё равно интересно мозг размять.

Сейчас, от этого ощущения осталось не так много, так как есть смартфоны, интернет, ноутбуки и прочая, развлекающая тебя техника. А раньше что? Максимум сканворды или книга, да сосед болтливый. Взял фисташек на остановке, и сидишь, откинувшись в кресле, наслаждаешься проплывающим пейзажем за окном, даже если особо посмотреть не на что. Но, я и сейчас стараюсь заставлять себя не брать в руки телефон и развлекаться либо общением с Лерой, либо размышлениями.

А за окном природа всё больше брала своё. Асфальт остаётся всё ещё асфальтом, но по краям уже не заборы и остановки, а деревья, цветы, кусты. Дорога ныряет в зелень, и машина как будто чуть тише начинает гудеть — уважительно.

— А помнишь, — говорю я, глядя на полосы иван-чая у обочины, — лагерь за городом, где столовая стояла целая, а всё вокруг уже заросло? Прикольно было, красиво, и тишина…

— Помню, — отвечает Лера. — Машину тогда еле нашли в этих зарослях. Больше так близко не будем парковаться.

— Ну и далеко лишний раз не хочется тащить рюкзак, — сомневаюсь я вслух.

— Ой, — только и говорит она, выразительно.

— Что «ой»? — возмущаюсь. — Я тоже таскаю вещи. Ты, конечно, больше.

— Не будем опять это начинать, — обрывает Лера, чуть улыбаясь.

— Как скажешь, моя госпожа, — соглашаюсь примирительно.

— А вот это мне нравится, — тут же подхватывает она. — Но смотри — привыкну, будешь всегда меня так называть.

— Обойдёшься, — хмыкаю. — Хотя если ты меня будешь называть «мой повелитель» — я согласен.

— Насмешил, — фыркает она. — Повелитель. Ты над носками‑то своими не хозяин, вечно разбросаны как не зайду.

— Ты сегодня придираешься ко мне больше, чем обычно, — замечаю. — Что случилось? Я обидел тебя чем‑то?

— Да нет, извини, — вздыхает она после короткой паузы. — Немного не выспалась. Сны какие‑то странные снились всю ночь. Странно, я же обычно вообще снов не вижу.

— Счастливая, — говорю искренне. — А мне порой такое привидится, что трусами не отмахаешься. Особенно в интересных местах. Помнишь мой сон на той военной базе бывшей? Где я увидел во сне, как паренёк, как это у них называется‑то?

— Новобранец, — подсказывает она.

— Да сама ты новобранец, — фыркаю. — Мы же не в американском фильме… молодой, или как‑то так.

— Не важно, — отмахивается Лера. — Я помню. Повесился. Ты потом его письма неотправленные на следующий день нашёл.

— Вот‑вот, — киваю. — Но я ведь реально увидел эти письма, меня будто вело туда, к ним. Знаешь, будто видел паутинку блестящую, и она привела меня к ним.

— Ты же знаешь, — говорит она спокойно, — я и тогда не поверила, и сейчас не поверю. Нашёл — да. Повезло.

— Вряд ли, — качаю головой. — Думаю, я экстрасенс.

— Ахах, насмешил, — она даже чуть жмёт на газ от смеха. — Не верю я в это. Шарлатаны. Людей только дурят.

— Остальные — возможно, — не сдаюсь. — Но я‑то видел. И, может, ещё когда увижу — докажу тебе.

Она усмехается, и мы едем дальше. Где‑то впереди дорога свернёт с асфальта на что‑то похуже, потом ещё на что‑то, что асфальтом назвать уже нельзя. И я ловлю себя на том, что жду этого с удовольствием. Потому что в этих переходах — есть ритуал: чем хуже дорога, тем дальше ты от «обычной жизни» и ближе к тому, ради чего всё это делается.

Пока же всё ещё ровно. Скорость стабильная, шум шин — ровный, убаюкивающий. Я смотрю вперёд, на светлое пятно, где между деревьями просвечивает небо, и думаю о том, что где‑то там, за поворотами, нас уже ждёт маленькая точка на карте — деревня Никольское. Точка, из которой почти все линии уже ушли.

Почти — это важно. Если бы ушли все, нам бы там было просто тихо. А мы едем в надежде, что что-то интересное там всё же осталось.

Глава 3. На подъезде

Асфальт заканчивается почти незаметно.

Сначала он просто стал хуже: трещины, заплатки, небольшие ямы, которые Лера обходит автоматически, даже не снижая скорости. Потом, в какой‑то момент, ты ловишь себя на том, что уже несколько минут не видел ни одной разметки. Просто тёмно‑серая лента между деревьями, не делящаяся ни на полосы, ни на направления. Ещё через пару километров асфальт как будто устаёт и уступает место своему младшему родственнику — плотной, грунтовке с хорошо накатанной колеёй.

Машина меняет голос. Ровное гудение шин переходит в мягкое покашливание по камешкам, в еле слышное похрустывание под колёсами. Я опускаю окно — тёплый воздух врывается в салон сразу с целым букетом запахов.

Пахнет летом. Не абстрактным “летом”, а конкретно этим местом в этот день: влажной землёй, которая за ночь остывает, а утром медленно отдаёт тепло обратно; тёплой хвоей; чем‑то сладким, вроде цветущей малины или шиповника; и ещё свежескошенной травой — где‑то недалеко недавно прошёл трактор, видимо, заготавливают сено для своих животных. Всё это смешивается в такой коктейль, от которого грудь сама делает вдох глубже, чем надо.

— Красота, — говорю. Я не могу не говорить такие вещи вслух, иначе кажется, что они проходят мимо.

— Не особо разделяю твою любовь ко всему, что не связано с цивилизацией, — замечает Лера.

— Да ты прочувствуй, — отвечаю. — Это тебе не городские посадки, это даже с хорошим большим парком никогда не сравнится. Это же первозданная, ну почти первозданная, природа. То, что было до нас и что останется после нас.

— Сомневаюсь, что ты сейчас конкретно эту посадку имеешь в виду, — она усмехается, — но я тебя понимаю. Правда. Просто не разделяю твоих чувств до конца. Я тоже люблю природу…

Она замечает, как я начинаю на неё коситься с лёгкой, но заметной, недоверчивой ухмылкой, и торопится добавить:

— Правда. Природа — это клёво и всё такое. Но ты же носишься с ней как с писаной торбой. Природа то, природа сё. Ладно бы мы редко выбирались, я бы ещё поняла. Знаешь, как некоторые “обожатели” диванные. Которые в мечтах всегда, то рыбачат, то на пикники ездят, а сами боятся клещей и дальше ближайшего сквера никогда не выбираются. Но мы‑то за городом бываем едва ли не пару раз в месяц. Бывает и чаще. Да ещё и как у тебя уживается эта глубокая любовь к природе с твоим обожанием заброшек?

— Ну там… история, — неуверенно начинаю я. — Ты понимаешь… Это… фиг его знает, как объяснить, если честно. Да и не только объяснить, но и для себя до конца понять. Мне нравятся места, которые имеют характер, историю. То есть места, в которых что‑то, когда‑то происходило. Причём не так уж важно, что именно. Важен сам факт: когда‑то там были люди и события, жизнь, а теперь этого ничего нет. Сам не знаю, если честно. Сколько раз уже об этом думал.

— Безрезультатно? — уточняет Лера.

— Не то, чтобы совсем без, — хмыкаю. — Но и к какому‑то одному, окончательному ответу я так и не пришёл. Меня всегда привлекали любые места, которые легко представить себе как бывшее обиталище чего‑то сверхъестественного, чего‑то таинственного, магического, мистического. С детства любил книги именно про такое — когда есть связь реального мира и вымышленного. Не городское фэнтези в самом попсовом виде, типа книг про мальчика со шрамом и того‑кого‑нельзя‑упоминать‑вслух. А что‑то более глубокое, страшное что ли… Лавкрафт — знаешь такого?

— Что‑то слышала… — осторожно отвечает она.

— Ты девочка, тебе можно, — улыбаюсь.

— Эй! — возмущается Лера. — Что за сексизм? Если я про кого-то не слышала, не стоит по мне ровнять всех девушек.

— Согласен, извини, — поднимаю руки, — но я немного не о том. Он всё‑таки, мне кажется, более популярен среди мальчиков. Именно нас всегда тянет на приключения, хотя бы мысленно. А он как раз давал такую смесь ощущений, что‑то вроде псевдонаучных повестей, да рассказов. То есть, звучит дико фантастично, но ты это не можешь полностью отрицать. Если быть достаточно открытым, то можно допустить всё из того, что он написал. Ну, может не всё, конечно, но многое.

— Что, например? — спрашивает Лера, искоса глядя на меня. Видно, что ей уже интересно, хотя она этого скрывает.

— Сразу оговорюсь: даже мне сейчас уже сложно это так же воспринимать, — честно признаюсь. — Потому что с возрастом ты лучше узнаёшь мир, и в нём всё меньше места остаётся для фантазии. Он становится слишком понятным и известным. Но в те времена, когда он это всё писал, Земля была изучена не полностью…

— Да и сейчас она не полностью изучена, — встревает Лера. — Океан вообще не изучен, джунгли… Столько всего открывается постоянно. А Австралия? Почему у них забор на полконтинента? Что они скрывают?

— Ты меня уводишь, — смеюсь. — Давай про это отдельно поговорим, мне есть что сказать на этот счёт.

— Не удивлена, — фыркает она. — Тебе есть что сказать по любому поводу.

— И что плохого в том, что у меня есть собственное мнение на всё, или почти всё?

— Да нет, ничего плохого, — она качает головой. — Это я так… подытожила.

— Тебе ещё интересно? — Спрашиваю. — Потому что я уже начал терять нить разговора.

— Конечно‑конечно, — кивает она. — Продолжай, любитель тёмных глубин.

— Так вот, — возвращаюсь к мысли, — по мере того, как мир становится всё более понятным, в нём всё меньше места остаётся фантастическому. И тут главный секрет: такие книги лучше читать в начале двадцатого века.

— Тут мы немного в пролёте, — замечает Лера.

— Да, согласен, — вздыхаю. — Но есть второй вариант, хотя он, к сожалению, тоже: либо есть, либо уже никогда не будет. Читать в детстве, в подростковом возрасте.

— Да уж, — усмехается она. — То есть ты утверждаешь, что если тебе в детстве не открылся этот мир, то всё — поздно и мечтать?

— Да нет, конечно, — машу рукой. — Но по себе знаю: в детстве в голове больше места для всего фантастического. Сейчас, при всём желании, оно уже не так воспринимается. Твой личный опыт идёт вразрез с такими сюжетами. На их место приходят книги, в которые проще поверить. Но я всё‑таки успел его почитать ещё в детстве, да и не только его. Роберт Говард, тот же ранний Кинг, Амброз Бирс, Брэм Стокер, Герберт Уэллс… Этот, конечно, чуть из другого списка, но тоже великолепен. Да много таких, которые дарили невероятные эмоции и в голове рождали множество миров, куда потом раз за разом возвращаешься.

— А кто твои любимые авторы? — спрашивает Лера. — Если прям совсем выбирать.

— Я, наверное, не смогу сказать точно, — честно отвечаю. — По крайней мере, выделить каких‑то, к примеру, пять. Их больше. Потому что в один день ты больше склонен к социальной фантастике — тогда, конечно, Уэллс и Оруэлл. Настроение на мистику? Тогда ранний Кинг, Лавкрафт. Фэнтези? Конечно же Толкин. Да, это банально. Даже ты вон — косишься. Но он действительно лучший: не только потому, что он один из первых, кто популяризировал всех этих эльфов, гномов и т.д. именно в том образе, в котором они стали каноном. И не только потому, что это один из первых эпических романов в этом жанре. Нет. Секрет прост — он и сейчас читается очень легко и по‑прежнему интересно.

— Он один в фэнтези тебе нравится? — прищуривается Лера.

— Нет, конечно, — качаю головой. — Очень люблю Семёнову. Да и, наверное, всё… То есть, конечно, их очень много, талантливых и популярных авторов. Но эти двое, в фэнтези, для меня какие‑то столпы жанра. Сколько раз я перечитывал их романы — не счесть. И каждый раз как в первый.

— Ботаник, — констатирует она.

— Да иди ты, — фыркаю. — Сама‑то читаешь что‑нибудь? Кроме инструкций к наборам для выживания в условиях зомби‑апокалипсиса?

— Посмотрим, к кому ты прибежишь, если какая‑нибудь ерунда приключится, — парирует Лера. — Не приведи, конечно.

— Да к кому мне бежать, кроме тебя, — пожимаю плечами. — Но, с моим везением, я скорее не бежать буду, а медленно идти, вытянув руки, и мычать: “моозгииии…”

— Вряд ли это будут Ромеровские зомби, тем более из комедийного продолжения, — замечает она.

— У них ещё и виды есть? — удивляюсь. — Классификация?

— Конечно, — серьёзно кивает. — Первые были зомби-вуду. Это не совсем…

— Давай в следующий раз, — сдаюсь. — Чувствую, это надолго, а мы уже скоро приедем. Вечером расскажешь? У костра, в заброшенном селе будет идеально.

— Хорошо, — смеётся, — тогда надо не забыть про зомби-нацистов, нам же в бункер военный скоро — будет забавно.

— Я смотрел какую-то комедию, про бобров-зомби, эти нам сейчас ближе.

— Я постараюсь никого не забыть.

Я отворачиваюсь от Леры и возвращаюсь к окну. К этому моменту пейзаж за стеклом уже немного изменился. По обе стороны дороги тянется лес. Слева — берёзовая роща: стройные стволы с белыми лентами коры, внизу — густой зелёный подлесок, в котором разнотравье так плотно сплетено, что кажется, будто там совсем нет земли. Справа — смешанный лес: сосны, ели, кое‑где клёны. Сосны вытянулись, их стволы уходят вверх колоннами, а кроны свисают тяжёлыми шапками, отбрасывая прохладную тень на обочину.

Я смотрю туда и думаю, что, может быть, все книги, что я прочитал были всего лишь тренировкой перед тем, чтобы уметь смотреть вот так — в реальный лес, и всё равно видеть в нём историю и душу...

Где‑то впереди по краю дороги вспыхивает фиолетовым — цветёт иван‑чай на небольшой полянке. Его высокие, стройные свечки тянутся к солнцу, словно хотят ему показать какие они красивые уродились. Похвалиться.

— Остановись на секунду, а? — прошу я. — Мне хочется просто… вдохнуть.

— Почти приехали уже, там бы понюхал, — говорит Лера. — Но ладно.

Она тормозит плавно, прижимаясь к правому краю. Колёса шуршат по гравию, машина останавливается. Я выхожу и закрываю за собой дверь так тихо, как только могу, хотя и понимаю, что в этом лесу мы всё равно чужие и уже давно «засветились». Но, нарушать этот покой не хочется.

Тишина снаружи совсем не такая, как в машине. Там мотор, шуршание кондиционера… надо бы его выключить — окна-то открыли. Здесь — дыхание ветра. Где‑то высоко кроны деревьев шелестят сухо и мягко одновременно, как если бы кто‑то гладил по большой, мохнатой шкуре. В траве возле дороги стрекочет кто‑то из насекомых, а где‑то невидимый шмель бубнит свою тяжёлую, но уверенную песню.

Я иду пару шагов от машины, к краю леса. Асфальтовой кромки уже нет, есть только смесь щебня, песка и вышедшей на обочину травы. Трава по колено, мягкая, упругая, с тонкими стеблями злаков, на концах которых висят тяжёлые колоски. Между ними мелькают цветы: жёлтые, синие, белые. Я не из тех, кто знает всех их по именам, но каждый из них выглядит как маленький праздник, устроенный природе, потому что «сезон короткий, надо успеть».

Я обрываю одну длинную, мягкую травинку, просто чтобы её держать. В пальцах остаётся чуть шершавое ощущение зелёного стебля. Подношу к носу — слабый, но приятный запах свежей зелени. Самый простой аромат на свете и, пожалуй, один из лучших.

Лера выходит из машины, вдыхает поглубже. Я вижу, как у неё буквально расслабляются плечи под лямками топа.

— Вот за это, — говорит она, — можно терпеть даже тебя.

— А я думал, ты только из-за клятвы со мной ездишь.

— Какой ещё клятвы?

— Выгуливать свой рюкзак, — отвечаю. — А то, зомби-апокалипсиса пока не предвидится — скучает…

— Да иди ты, с такими вещами не шутят. Балбес.

— Ладно, рассказывай, какие первые действия при зомби-апокалипсисе. Мини-инструкция.

— Первым делом нужно избавиться от всего баласта.

— В лице меня?

— Это первое. Дальше по ситуации, — смеётся Лера.

Она разворачивается лицом к дороге, закрывает глаза на секунду, как будто запоминает звук. Машина позади стоит, её тёмный силуэт кажется здесь инородным, но не враждебным — скорее, как большое животное, которое пришло к воде и теперь просто ждёт.

— Всё, пошли, а то до вечера будем нюхать это, что бы это ни было, — говорит Лера. — Ночью выбирать место для ночёвки в заброшенном селе— последнее дело.

— Да, ещё и покушать бы не помешало, чаёк… классификация зомби опять же.

— Да-да, там их много, могу не успеть за один вечер.

— Мне не диссертацию по ним защищать, так что краткого ликбеза будет достаточно. Кто опаснее, что делать с каждым видом.

— В твоём случае, я думаю, это всё не пригодится. Задушнишь издалека, и они тебя стороной обойдут.

— Ну ты даёшь… в самое сердечко ранило. Не ожидал такого предательства.

— Ждал, ждал. Не первый год вместе.

— Да уж, есть такое, — отвечаю, но иду обратно к машине.

Вскоре после этого начинается настоящий просёлок. Асфальт исчезает окончательно, дорога сужается до двух колей, между которыми растёт трава. По колеям — глина, с вкраплениями камней. Сейчас она сухая, светло‑серая, с коричневым оттенком, но неплохо прикатанная, видать частенько люди ездят, нормальная колея. Я представляю её после дождя — вязкой, липкой, собирающей на колёса машины килограмм по десять на каждое. Нам повезло, что сегодня солнце.

Дорога извивается, поднимается, опускается. Пару раз мы переезжаем через неглубокие промоины, где после дождей, наверное, бегут ручьи. По краям появляются штабеля старых брёвен, какие-то бетонные блоки — цивилизация. Странно, что ещё не растащили.

Наконец, за очередным поворотом лес расступается шире, и дорога выныривает на что‑то вроде ложбины. По правой стороне тянется полоса вырубки: молодой, ещё низкий лес, поляны, пни, заросшие по бокам мхом. По левой — склон, на котором вдруг показываются первые дома.

— Похоже, приехали, — произносит Лера.

Пространство впереди немного меняется. Не магией, не мистикой — просто тем, что вместо сплошной стены деревьев появляются линии человеческой геометрии. Крыши, карнизы, столбы. Мы въезжаем в Никольское.