Сноходец

Пролог

Когда она говорила «Оклахома», воображала скалистые склоны и высокие горы, маревом растворяющиеся в лазурном небе.

В голове сразу была картинка из журнала: там однажды она увидела трассу 66 — ту самую, вдоль которой рассыпалось бисером по ткани множество маленьких городков. Заедешь в один такой — перенесёшься в Америку 70-х, но упаси Боже оказаться там без широкополой шляпы стэтсон: низкое и ослепительно белое солнце мигом напечёт голову.

С севера у него в соседях Канзас и жаркий Колорадо. С запада — таинственный Нью-Мексико. Юг огибает Техас, восток — Миссури. Мало кто знал, но само название, okla humma, значило «красные люди» с языка чокто — иначе его называют мускогским. Жители оклахомских полесий дали однажды имя этой земле и навсегда оставили свой след в истории Соединённых Штатов.

Оклахома…

Она покатала слово на языке и попробовала его на вкус.

Красивое название, хотя она ждала, что его придётся искать не в крае жара и зноя, а среди тёмных и мрачных, таинственных лесов и болот. Впрочем, в путеводителе говорилось, что там и болота имеются. В пальцах она до тех пор перебирала крапчатое перо, подвешенное на цепочку. И отпустила, так что оно вновь легло между грудей под футболкой.

Носить его не снимая стало уже привычкой — и даже необходимостью. Перо было старым, но бережно хранимым. Любимый талисман. Шелковисто проведёшь таким по скуле или руке, и страхи отступают.

А было ли чего бояться?

Она медленно кивнула сама себе и заправила волнистые волосы за уши. Как отрезала их десять лет назад, так они больше и не росли длиннее плеч, словно заколдованные.

Соня вспомнила, что читала где-то про индейских шаманов, которые — да и не только лишь они одни — считали, что в волосах и ногтях кроется жизненная сила человека, его энергия. Если так, значит ли это, что тогда она отсекла от себя часть, лишь бы никогда больше не видеть его?

— Соня, паспорт держи.

Она вздохнула и взяла корочку из Мишиных рук. Миша был невесел, он ужасно устал от всей этой истории — ещё с того момента, как предстояло оформлять визу в США, морочить себе голову с одобрением консула в посольстве, покупать билеты на один самолёт, ведь Соня провернула эту поездку у него за спиной. Всё это требовало времени, нервов и денег, но жена была непреклонна: она рвалась в Америку так, словно там её кто-то ждал, и сказала Мише однажды, сжав на коленках сорочку.

Миша до сих пор помнил тот вечер. Тогда его весёлая и добродушная Соня показалась несгибаемой и холодной, совсем чужой. Он привёл много аргументов против путешествия. Лишних денег нет, и эти, потраченные на бестолковую Оклахому, лучше бы вложить в автокредит, купить машину или отдать в банк за ипотеку. Короче, жить как люди. Как все нормальные люди.

На этой фразе Соня странно покосилась на него и спросила тихо, но вкрадчиво:

— А кто сказал, что я нормальная?

И он усомнился. А усомнившись, лёг ночью рядом с ней и по привычке обнял, но заснуть долго не мог.

Он всю жизнь думал, что она обычная девчонка, но что-то точило его жучком, и если копнуть в памяти, вспоминалось всякое: как она дрожала с ним до рассвета и не спала по нескольку дней, потому что ей в дверном проёме чудился висельник, и как смеялась сама с собой в пустой тёмной комнате, когда ей было лет девятнадцать — тогда все в их компании подумали, она выпила или выкурила косячок: дело было на вечеринке. Но Соня никогда не была пьяна — вот совсем ни разу. Когда она ему так и сказала, мол, не любит всё это, потому что крутым не считает, Миша подумал — она хочет его надуть. Врёт, чтоб казаться интереснее прочих, зацепить чем-то. Показаться умнее и старше других, что ли.

Что это всё глупости, и что ей плевать на чужое мнение, он понял сразу же, как сблизился с ней. И понял ещё: с ней произошло до их знакомства что-то страшное. Это было очевидно, когда одним днём она горько разрыдалась прямо перед ним. А на вопрос, почему, ответила, что потеряла кого-то.

Кого-то очень близкого.

Для Миши Соня долго была хорошим другом. Потом она стала из хорошего друга — хорошей девушкой, а там и хорошей женой тоже. И настолько хорошесть эта вбилась в Мишины виски — ещё совсем не седеющие, а вполне ещё молодые и агатово-чёрные — что он не поверил своим ушам, когда вернулся однажды домой, а Соня ему с порога объявила:

— Я уезжаю в Америку.

Он тогда моргнул пару раз, чтоб точно понять — не ослышался и не почудилось. Но Соня стояла перед шкафом, какие уж тут шутки. Из него она вывалила все свои вещи на кровать и кресло, развесила их по изогнутой спинке, будто цветастую гирлянду. И добавила следом:

— Нравится тебе это или нет.

Она знала, что прагматичный муж вряд ли будет радоваться спонтанным расходам. Ну как же! Америка! Сколько лишних трат! Одни билеты на самолёт чего стоят, не говоря уже о жилье и питании. И всё ради чего? Скажет, что это всё её глупая прихоть.

— И на сколько дней?

Миша спросил это безразлично и тут же нагнулся расшнуровывать ботинки. Но Соня с вызовом сказала:

— На две недели.

Миша выпрямился, возмущённо посмотрев на жену.

— Две?! Господи, куда? Ты представляешь, во что это нам влетит?

— Я сама всё оплачу, — у неё стал прохладнее голос. — У меня есть накопления.

Миша снял ботинки на специальном коврике в прихожей, потому что снаружи шёл дождь и было очень слякотно. Он осмыслил сказанное и задумался, откуда у неё деньги, а вслух снова возмутился:

— За двоих?!

— Я тебя с собой и не зову, — отрезала Соня, и тогда его впервые уколола неприятная догадка.

Может, она не просто так едет, а к кому-то? Впрочем, этого он ещё не спрашивал. Да и не осмелился бы вот так в лицо спросить. Потому и уточнил:

— Это по работе? Или хочешь отдохнуть?

Соня молчала, опустив глаза. Она сворачивала толстовку, чтобы уложить её в чемодан, и Миша чуть повысил голос:

— Ради чего вообще ты туда едешь?!

— Мне нужно.

Миша усмехнулся и покачал головой. Он прошёл в ванную, оставив дверь открытой. Включил кран. Под шум зеркального столбика воды, бьющего о край раковины, повторил уже громче:

— Но цель-то должна быть. Ради чего всё это?

— Не надо спрашивать, нужно — и всё. Вопрос жизни и смерти.

Миша устало потёр переносицу и расстегнул рубашку. В их небольшой квартире-студии было по-осеннему пасмурно. То, что творилось на улице снаружи — хмарь и уныние — пробралось и за пределы стен, просочилось сквозь бетонные блоки дома, опутало и изъязвило стены.

У Миши выдался очень нервный день: вся неделя (или даже вся жизнь) была такой — на работе вечный аврал, людей не хватает, начальство недовольно и грозит лишить премий. Все кричат и торопят. А без премии не то что Америка… сиди и лапу соси от зарплаты до зарплаты.

Миша посмотрел на Соню — как она складывала тонкое платье поверх пакета с нижним бельём, и заметил:

— С визой будут проблемы. Нужно идти в посольство, её так просто не дают. Сейчас с этим вообще беда, ты же знаешь.

— Если тебе нужно со мной, устраивай себе визу, но быстро, — невозмутимо сказала она. — Я уже всё давно получила.

Она проигнорировала его взгляд. Муж смотрел обиженно и удивлённо, и Соня хмыкнула про себя: да пусть. К чёрту.

— У меня виза на год. И я еду, Миш, в октябре, нравится тебе это или нет.

— Через месяц?! — он взглянул на чемодан и указал на него рукой. — А это…

— А это — чтоб пути назад не было, — отрезала она и громко хлопнула крышкой.

И вот сейчас она сидела в аэропорту. Тот самый серебристый чемодан с биркой, на которой нацарапала свою фамилию — Володарская — сдала в багаж и осталась с ручной кладью. Небольшой, но дорогой чёрный рюкзачок она небрежно повесила на плечо. Оделась в то, что получше, и взяла лучшую свою сумку, — подумал внимательный Миша и помрачнел. Это неспроста.

Но если бы ехала в Америку к мужчине, его, Мишу, с собой не взяла бы? Так?

Соня волновалась, как перед долгожданным свиданием. На целый месяц она забыла, что замужем. Ночью отворачивалась от Миши и крепко обнимала подушку, а днём говорила с ним сухо и по делу. Порой спина у неё содрогалась, а сама она всхлипывала; Мишка не знал, отчего жена плачет, но такой несчастной не видел её никогда, хотя за десять лет брака видел Соню всякой.

Тогда и подумал, что отпускать её в Оклахому одной будет фатальной ошибкой. И что дело здесь нечисто. Внутреннее чутьё редко его подводило, он и здесь не ошибся.

И глядя в панорамное окно на самолёт, который готовили к пуску в небо, — туда же вперилась взглядом Соня — не знал, что она действительно летит, чтобы найти там, в жарких прериях, кого-то особенного.

Того, кого давно потеряла, но должна была опять разыскать, потому что это спустя столько лет пришло за ней.

Снова.

Глава первая. Сера

Полёт прошёл очень плохо.

Пятнадцать часов — огромный скачок в часовых поясах — дались им обоим непросто. Миша вообще поспорил, что Соня не зайдёт на борт самолёта: летать она боялась до полусмерти и даже каких-то два часа перелёта раньше не могла усидеть, после замогильным голосом повторяя «Да никогда больше!». Но сейчас, вопреки его злорадным ожиданиям, она сидела у окна и пристально смотрела на густые серые облака, думая о своём и подпирая щёку рукой.

Пятнадцать часов почти непрерывного молчания. Миша едва не свихнулся.

Он думал, что большую часть полёта будет спать — но ему отчаянно не спалось. Казалось, что-то постоянно мешает. Мелькает на периферии зрения неясной тенью. Раздражает. Шепчет в уши. Он кемарил, потом просыпался. Ёрзал в кресле. Возился, убирал плед, затем снова накрывал им колени. Когда надоело сидеть в тишине, включил фильм. Соня даже не повернулась. Он постарался выкинуть это из головы, чересчур загруженной совсем другими мыслями.

Он не хотел в эту чёртову поездку: у него на работе и так кошмар, не до Америки, право слово. Пока был на таможенном контроле, позвонили тысячу раз из офиса и задёргали из-за документов… Соня недобро усмехнулась, глядя, как он нервничает, и предложила ему взять такси: до работы дорога будет стоить не больше тысячи. А потом добавила, что сама всё оплатит.

Миша мрачно представил, что она вздохнёт с облегчением, когда он скажет «хорошо» и кивнёт. Хотя ему ужасно хотелось послушаться и спокойно уехать, сесть в такси, хлопнуть дверью, он не стал этого делать. Это будет значить одно: он форменный дурак, а возможно, и рогоносец. Перед глазами тут же всплыло довольное лицо жены, собиравшей чемодан в их крохотной двушке. Она была бы очень рада улететь без него.

Вопрос главный — к кому? И второй, но не менее важный — зачем?

Самолёт приземлился в аэропорту имени Уилла Роджерса в Оклахома-Сити. Вывески кругом были на английском, таблоид на английском, речь тоже чужая — английская, французская, испанская. Кто-то бегло щебетал на китайском. Белый глазированный самолёт авиакомпании United Express остался у четы Володарских за плечами. Они вышли из четырнадцатого гейта и смешались с людским потоком, Миша забрал чемоданы с ленты — и они покинули терминал, не успев рассмотреть его как следует.

Кажется, Соню это совершенно не волновало. Она невозмутимо проследовала к выходу, зорко выцепила взглядом белое такси и устремилась к нему.

— Может, подождёшь? — устало позвал Миша и поволокся следом за ней с двумя чемоданами.

Пока он шёл, она уже быстро договорилась с первым попавшимся таксистом и назвала адрес. Миша различил в её беглой английской речи «Сульфур» и подумал: наверное, это отель. Они загрузили чемоданы в багажник и загрузились сами в большую белую тойоту, сев сзади. Миша придвинулся к жене ближе и взял её за руку, привычно сжав пальцы в своих, затем ободряюще взглянул на неё и улыбнулся, но её улыбку в ответ не получил.

По дороге, тянущейся к линии оранжево-ржавого горизонта, они устремились вперёд.

Было раннее утро. Солнце ещё дрожало за краем земли, воздух хранил ночной холод. Оклахома показалась Мише землёй контрастов с первой же секунды, и потом он убедился, что чутьё его не подвело. Он проморгался и удивился про себя, что каких-то пятнадцать часов прошло — и вот они уже на другом конце планеты. Дома он думал: Соня точно повеселеет, когда прилетит в Америку, но она, кажется, ещё больше помрачнела.

— Ну теперь-то ты скажешь, куда мы едем? — осторожно уточнил он. — Сразу в отель?

Она делала какую-то тайну из поездки и повторила то же, что всегда: всё узнаешь на месте. Не хочешь со мной — езжай обратно! А хочешь, не задавай лишних вопросов. Мишу это откровенно бесило, но он, честно говоря, боялся, что у Сони что-то перемкнуло в голове. Он читал, с людьми иногда такое бывает. Ещё он читал, что в таких случаях человека никогда нельзя оставлять в одиночестве. Мало ли, что взбредёт ему в голову. И потом. Муж и жена — одна Сатана, в горе и в радости, чёрт возьми, а она…

— Ну хотя бы скажи, — вымученный полётом и поездкой, спросил он. — Когда мы приедем?

— Почти на месте, — сказала Соня и поправила сетчатый кардиган, упавший с плеча. — Ладно. Нам нужно в Серу. Не бери во внимание, что это. Сам всё увидишь.

— Что там такого? — он достал из кармана джинсов телефон и решил переставить сим-карту, которую купил заранее. — Прекращай уже свои тайны, колись!

— Вот уж нет, — покачала головой Соня и уставилась на бесконечную равнину, разливающуюся рыжим заревом под встающим солнцем. — Ещё раз говорю. Всё. Увидишь. Сам.

Мише не нравились тайны и секреты — больше всего на свете он терпеть не мог, когда от него что-то скрывали, а тем более, если это были близкие, и дважды тем более — жена, с которой и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии, пока смерть не разлучит…

Миша поморщился и посмотрел в окно на расплавленную прерию, надеясь, что жар выжжет у него из головы неприятную мысль, тревожно скачущую по закоулкам сознания: что ей могло здесь понадобиться?

Ей, обычному рядовому редактору рядовой типографии?

Ей, обычной, простой, привычной, такой родной, что кажется, Мишка знает её сотню лет и изучил вдоль и поперёк, а если и нет, невелика потеря, потому что он в курсе всего, о чём она думает сейчас или подумает немного погодя.

Что такого она может потерять и найти здесь, в этой чёртовой пыльной Оклахоме, в этом грёбаном Серу, что ещё за название такое?!

Миша негодующе испепелял прерию взглядом, а она — неожиданно холодно и насмешливо для простого бесхарактерного пейзажа за окном машины — пристально смотрела в ответ. Жена была погружена в свои мысли — не человек, а вещь-в-себе, как у Канта, этакая chose en so, непознаваемая и существующая как бы отдельно от целого мира, и даже вне Мишкиных желаний и надежд.

Он уже забыл, когда Соня была именно такой. Может, в восемнадцать, когда они только познакомились? Или в двадцать, когда решили пожениться? Но не накануне же её тридцатилетнего юбилея, не в год, когда они чётко распланировали, как будут жить дальше!

Всё пошло наперекосяк с этой чёртовой поездкой. Миша понял это, когда увидел бледное и полное решимости лицо жены. Вот сейчас она совсем не обращала на него внимания, только барабанила пальцами по подлокотнику машинной двери. Если прежде делала вид, что не хочет говорить с ним, и обижалась, то теперь взаправду не хотела говорить. Он это кожей чувствовал.

В пути они были два с половиной часа: от поездки по гладкой американской дороге, залитой миражами из-за яркого солнца, Мишу замутило, хотя в машинах он ездил нормально, и в автобусах тоже, да и на аттракционах тоже никогда не жаловался. Какое-то дурное предчувствие стиснуло ему горло, так, что стало душно. В машине работала сплит-система, но он отчаянно захотел открыть окошко и высунуть в него голову, чтобы глотнуть упругий поток воздуха, и чтобы тот раздул ему горло пузырём и выдавил к дьяволу головокружительное желание проблеваться.

Миша в самом деле открыл окно, нажав на кнопку. Водитель покосился на него в зеркало заднего вида и такой — it’s okay? Жена лишь мельком взглянула на супруга, который совсем как пёс показался в окне, дыша открытым ртом, и тихо, но очень чётко в вакуумной тишине сказала:

— Дурак.

Мише захотелось горько рассмеяться, потому что она чувствовал на лице не прохладный ветерок, а издевательски горячее дыхание американской знойной равнины. Она была как раскалённая адская сковорода. Пыхала жаром и смеялась: женщина может сказать «дурак» и вознести в небеса, потому что у неё в голосе будет столько нежности, что впору в ней топись. Женщина может промолчать — и ты уже погиб. Тебе, дружище, не повезло больше всех. Она, наверно, жутко тебя ненавидит…

А может, и того хуже — презирает. Ведь кто скажет тоном настолько презрительным, что руки опускаются?

Точно не та, кто любит, и кто накануне свадьбы встречала тебя с улицы (помнишь, шёл ливень, с тебя текло ручьями), держа в руках полотенце. Точно не та, кто за тобой уехала в другой город, хотя свой любила до безумия.

Как и когда они стали друг другу чужими настолько, что он внезапно испугался её мрачной решимости, сидя с ней в одной машине в незнакомой стране, один на один, фактически?

Миша спрятался обратно в салон и мрачно закрыл окно, понимая, что тошнота не исчезла, а села холодной лягушкой где-то над диафрагмой и давит. Тогда он продолжил изучать прерию.

Скальные породы вырастали из земли высокими отвесными столбами, а сама земля была красной, жжёной как кирпич, покрытой глубокими трещинами там, где по ней не стлалось чахлое разнотравье, палимое солнцем. Они были цветом такие разные, от бежевых до ржаво-багровых — кремниевые копи, оставшиеся каньонами от давно ушедших поколений. Безмолвные наблюдатели сменяющихся человеческих эпох. Они высились совсем как термитники или муравейники — если сощуриться и посмотреть издали, и Миша должен был почувствовать их величие, потому что скалы эти с их склонами и непокорными стенами навевали мысли о свободе и воле, но он их с первого взгляда возненавидел, притом люто. В нём всё естество кричало это ненавижу! И только многим позже он понял, почему.

Тойота проплыла зелёный дорожный знак. Большую табличку:

Sera

Indian reservation (native American development)

525-13-14

2163

Они на месте!

Он хотел было вздохнуть с облегчением, как вдруг понял, что Сера — очень маленький городок, ну почти городишко, да что там — деревня даже, с низенькими, максимум в два этажа, домами, с большим баром в самом центре города, с зачуханной на вид гостиницей «Невада». Вывеска перекошена, повисла на спущенных петлях над козырьком, и вид у неё самый жалкий.

Но Соня впервые оживилась и припала к окну, вжавшись ладонями в стекло. Она жадно провожала взглядом проплывающую Серу, стараясь уловить и впитать всё увиденное — и без акцента бегло спросила у водителя, сможет ли он им остановить у отеля.

Тот ответил — no problem.

Он, наверное, тоже решил, что она у них в семейке главная. Главная чокнутая в чокнутой семье, ага.

— Это здесь? — возмущённо спросил Миша. — Это сюда тебе было надо?

Соня вообще не отреагировала, хотя должна была. Чего она такая спокойная?! Никогда же не была. Сейчас кажется заторможенной. Странно-безразличной. Глаза по-рыбьи смотрят в одну точку, как бы сквозь него, хотя она повернулась к Мише — но ему казалось, она точно не с ним. Точно не в своей голове.

Что там только творится…

— Да. — Наконец сказала она.

— За такие деньги можно было найти место и получше, — проворчал он. — Или скатались бы в деревню к моим. Разница-то.

И он продолжил рассуждать вслух. Например — ну если уж так приспичило упорхнуть из дома — надо было взять тур в Египет, или уехать в Турцию, или добавить денег и отправиться в Тай, или в Европу… куда угодно, где есть море, где пляж и коктейли с зонтиками, как в кино, где нормальный пятизвёздочный отель.

Соня слушала молча. Она начинала прозревать и понимать. Миша был из тех, кого звали крепкими середнячками. Такие сидят в офисах всю жизнь, зарабатывают немногим больше сотки в месяц, убеждают себя, что занимаются важным делом и кормят семью — чтоб не так обидно было постоянно торчать в этих рыбьих аквариумах.

Они носят костюмы под пальто или короткие куртки, шутки шутят сухие и плоские, как картонное рыбное филе в их отвратительной дорогой столовой, и постоянно звонят в обед жёнам, не потому что хочется, а потому что нужно. Иногда они едут куда-то в отпуск — к их сожалению, этот чёртов отпускной атавизм ещё нежно сохраняется руководством, а ведь могли бы нахрен исключить и вычеркнуть, чтобы работалось от звонка до звонка триста шестьдесят пять мать их дней в году. Тогда они собираются к морю, туда, где «всё включено», где пятизвёздочные отели, где шум прибоя, загар, холодное тёмное пиво в баре или коктейль «Секс на пляже».

Но никто, ни один из его коллег в офисе не поехал бы сломя голову за сошедшей с ума женой, которой приспичило изжариться под палящим американским солнцем в глуши под названием Сера.

Водитель высадил их близ отеля.

— Как-то здесь безлюдно, — сказала Соня и наконец немного встревожилась.

Миша даже воспрял духом. Отлично! У неё на лице появилось осознание, в какое дерьмо она попала!

— Просто утро раннее, — успокоил полный немолодой водитель в рубашке с отпотинами под мышками, вытаскивая их чемоданы из багажника. — Кто на работе, кто уехал с рейсовым автобусом и вернётся к вечеру. Но вообще — не сомневайтесь, местные живут туризмом. С удовольствием вас везде проведут и всё покажут.

Он посмотрел на небо, прищурившись. Судя по коричнево-кирпичному загару и глубоким морщинам, он был и сам местным.

— А вообще, готовьтесь, что завтра просидите весь день в номере, — не обнадёжил он. — Обещали целый день дождь. Но он тут так, налётом.

Когда такси уехало, оставив парочку у дверей отеля — щербатых от времени, с широкими откосами и простыми, но тяжёлыми длинными бронзовыми ручками — Миша раздражился:

— Прекрасно! Завтрашний день уже коту под хвост.

— Не ной, — коротко бросила Соня и шагнула под навес.

· · • • • ✤ • • • · ·

Оба чертовски устали с дороги, но Соня мужу не признавалась и на его ворчание только молчала. Девушка за стойкой — она была моложе них обоих, на бейджике — имя: Мария — быстро нашла их имена в базе данных в простеньком старом компьютере. Пощёлкав мышкой

маникюр наверняка делала либо сама, либо у подруг, которые тут вместо целого салона: алого цвета ногти такие длинные, что цокают о столешницу, едва её касаясь

она утвердительно кивнула:

— Мистер и миссис Володарские? Вижу бронь. В вашем номере уже прибрались. Перед заселением нужно поставить подпись… вот здесь… и я выдам ключи.

Пока Соня размашисто расписывалась, она нырнула под столешницу рукой, что-то там нашарила и вынула обычный ключ с кожаной коричневой биркой. Затем забрала у Сони загранпаспорта, визы, посмотрела в подставленный экран смартфона и проверила электронную подпись. Кивнув, начала забивать данные в компьютер, а потом за её спиной заработал большой чёрный принтер.

— Господи, ну и жара, — обронил Миша, налегая локтем на стойку рецепции, и окинул взглядом холл.

Маленький, обшитый панелями тёмного дерева, с большим белым бычьим черепом над входом, с раскладной табличкой-палаткой «Осторожно, мокрый пол!», с пёстрой ковровой дорожкой, очень дешёвой на вид и далеко не свежей — этот холл был ужасен. Там стояло два кресла, перетянутых бордовой тканью, и низенький стеклянный столик, на котором были разложены веером старые каталоги, журналы и путеводители — тоже не первой свежести, как и всё здесь, взять хотя бы номер «Космополитэн», уже справивший пятилетие.

Мише ужасно не понравилось всё — от грязных деревянных панелей по стенам до липких лент на потолке, на которых застыли, как изюм в меду, жирные чёрные мухи. Наверное, уже дохлые. Вентилятор над Мишиной головой туго прокручивал затхлый воздух.

Пахло жимолостью и сладковатой пылью.

— У меня, кажется, беспричинное беспокойство, — пожаловался он жене, но та даже бровью не повела, — можем выйти на минутку?

— Сначала заберём паспорта, — сказала она и дождалась, когда неопрятная Мария за стойкой кончит своё дело. — И положим вещи.

Они с ней обменялись странными понимающими взглядами, и на миг Мише почудилось, что его заманили в ловушку. Он даже поёжился.

— Комната номер семнадцать, ваш номер — на втором этаже, — бегло сказала Мария.

Он едва это разобрал, хотя неплохо знал английский. Но сейчас торопливо кивнул, подхватил оба чемодана и понёс их вверх по дубовой лестнице: она была неуклюже воздвигнута прям тут же, под ногами, и бросалась в глаза в паре шагов от рецепции.

Девушка потеряла всякий интерес к новым жильцам и опустила голову: лицо озарил тусклый электронный свет смартфона, и она погрузилась в мир куда более привлекательный, чем реальный. Миша вздохнул и потащил чемоданы дальше.

Комната оказалась так себе. Стены выкрашены бежевой краской, но чище она от этого не стала. Полы также застелены коврами. На одной стене висел большой портрет старого индейца в профиль — такие обычно любят изображать на рекламах чего угодно, от подкопчённых колбасок-гриль до табачных изделий. Индеец, само собой, был в роскошной короне из перьев, спускающейся ему за плечи.

Напротив индейца была большая кровать. То, что она местами оказалась продавлена, видно невооружённым глазом — ну и пусть. Миша посмотрел на опрятный шерстяной плед и подумал, к чему он тут в такую жару. Он ещё не знал, что в Сере ночью чертовски холодно, так же, как днём — адски душно.

Ещё в комнате был большой деревянный тёмный шкаф, раскрывающийся настежь. Соня заглянула туда первым делом, резко открыв обе дверки, будто там кто-то прятался. В шкафу кроме пяти вешалок не висело на штанге ничего, и на полках было тоже совсем пусто. В углу стояло большое полированное зеркало, удивительно чистое для этакого гадючника. Такой же треклятый коричневый вентилятор, как и в холле, проворачивал воздух, стоило Соне щёлкнуть выключателем на стене. Пока Миша заглянул в маленькую ванную комнату, любуясь далёким от солидного ремонта простеньким душем и чистым унитазом, Соня удовлетворённо кивнула.

Словно всё, что видела, её не просто устраивало. Нет. Она была в восторге.

— Бога ради, — Миша вышел из комнаты и оперся о подоконник локтем, выглядывая в небольшое окно. Он не верил, что оказался здесь добровольно. — Где мы вообще остановились?! Что мы будем здесь делать?!

Соня всё ещё молчала. Эти вопросы были очень лишними: она не собиралась на них отвечать, во всяком случае, пока. Для ответов нужно время, а пока она планировала разобрать вещи, заполнить ими шкаф, умыться или вообще принять душ после пятнадцатичасового перелёта.

Миша сопел как бык и негодовал всё сильнее. Ему здесь было чем заняться. Он вытащил из чемодана большой серебристый ноутбук и захотел его зарядить. Переходник он, конечно, не взял, и ругаться начал только сильнее. Соня, глядя на то, как он корячится над розеткой, ухмыльнулась и словно впервые внимательно посмотрела Мише в лицо.

С момента как они поженились, он очень изменился. Прежде ей казалось, что он был совсем другой. Занимался академической греблей и любил воду. Он был улыбчивым, пусть и строил из себя взрослого, хотел казаться старше своих лет, хотя сам — сопля соплёй, не понимал ни черта в этом мире и не собирался ничего понимать. Теперь Соня думала, что это не зависит от Мишиного возраста, и что она в нём ошибалась с первого же дня. Он живёт с необъяснимым ощущением, что в этом мире всё подвластно его странной мелочной логике, что он спокойно может объяснить всё происходящее, что бы там ни творилось, и что у него всё прямо и ровно, как грёбаные рельсы. Без вариантов.

Соня так не считала. Но она вышла замуж за этого человека, и ничего изменить было нельзя. Притом она помнила, почему разумно ответила «да» на его вопрос, выйдет ли она за него, Михаила Володарского.

Она пошла с ним в местный загс за его солидно-спокойную улыбку, за

надменно-ласковое «Ну Сонечка…», когда он тянул это чуть гнусавя, чтобы придать голосу весомости. За отсутствие одиночества, за чувство плеча. А теперь, в Серу, в пятнадцати часах полёта от дома, она поняла, как её всё это достало, и буркнула:

— Лови.

Она кинула ему переходник. Миша среагировал поздно — как всегда — и тот стукнулся в грудь, а не упал в руки. Тогда Миша громко заканючил, совсем как дитя — неужели нельзя просто взять и подойти, ты же знаешь, как я терпеть не люблю, когда ты кидаешься…

Соня закатила глаза. Всё, что она могла сделать — порывшись у себя в багаже, взять свежее бельё, гель для душа, зубную щётку и сменную одежду. Под нытьё мужа она ушла в ванную комнату и хлопнула за собой дверью. Миша ворчать не перестал.

Посмотрев в зеркало в широкой коричневой раме — сама поверхность зеркала была очень небольшой — Соня вздохнула и растрепала рукой волосы, отведя тёмные пряди от макушки к вискам. Затем застыла. Очень заметно в гуще тёмных волос белел седой волос.

И ещё один. Она цокнула языком и ухватилась за него. Мерзавец!

Дёрг!

Волос оказался жёстче и плотнее остальных, и надломился в пальцах. Соня даже опомниться не успела. Она поднесла его к глазам

дьявол, это уже не первый седой волос!

и смыла в водосток, как что-то постыдное. Как след преступления. Как собственную смазку с рук в юности, когда очень возбуждена и мастурбируешь.

Она не думая расплела косу, которую заплела ещё в самолёте. Затем сняла джинсы, трусы и носки. Сняла футболку и расстегнула лифчик, освободив груди и посмотрев на себя в грязное зеркало так, словно видела впервые за много, много лет.

Как давно они были менее полными и большими? Сколько лет назад ей нужны были особые чашечки-обманки с поролоновыми или силиконовыми вставками? Она хорошо помнила, как приходила в магазин белья, кончиками пальцев касаясь красивых кружевных бюстгальтеров, понимая, что эти фейские наряды для её плоской груди слишком велики? Она задумалась и попыталась вспомнить, училась ли тогда в университете. Ну да. Ей было девятнадцать, и в тот год всё изменилось, потому что в её жизни появился мужчина — особый мужчина, с которым она очень похорошела.

На какое-то время.

Она включила воду в душе и шагнула под струю из лейки, омывая водой тело. Та словно обняла её за плечи, и Соня вздрогнула, потому что прикосновения напоминали его длинные пальцы.

Она вспомнила тот вечер. В гостиной громко играл телевизор: родители смотрели вечерние новости. Соне было четыре месяца как девятнадцать лет. За окном — промозглая сырость, она отогревалась в душе, потому что вымокла под дождём. Сестра только что вернулась с работы и жаловалась, что в спальне Соня опять зачем-то открыла настежь окно, и там теперь холодно, как в морозильной камере. Голоса заглушал тугой поток воды. И когда Соня откинула назад голову, затылок лёг на чью-то грудь — хотя она хорошо знала, на чью именно, но даже помыслить об этом боялась — и ощутила что-то тяжёлое и литое, скользнувшее у неё между ног.

От воспоминаний стало жарче прежнего, и она сполоснула волосы, а затем, чтобы отвлечься от мыслей, невозмутимо выдавила на ладонь немного геля для душа и начала намыливать тело. Но одного только вида хватило ненадолго. Она снова вернулась к тем же мыслям.

Она что, приехала сюда ворошить воспоминания, которые прятала в далёкую шкатулку памяти? Нет. Она приехала к нему, вот зачем. Чтобы найти его.

Вопрос жизни и смерти. Она не соврала Мише, когда сказала вот прямо так.

Соня умыла лицо водой, громко барабанившей по поддону. Сначала показалось, что вода стала слишком холодная. Затем котёл, который её нагревал, снова приступил к работе, и купаться стало приятнее. Соня сделалась вся глянцевая и блестящая, со стекающей по коже прозрачной водной плёнкой. Воспоминания откликнулись в её теле жаркой истомой. Она была напряжена, она не хотела сейчас быть одной. И только подумав, что могла бы пригласить к себе мужа, тут же отвергла эту мысль.

Пусть он и приехал с ней, но всё равно это было как будто понарошку. Соне казалось, что он остался там, в России — за спиной, со своей работой, с дурацким офисом, пленник двушки на восьмом этаже в шестидесяти квадратных метрах с видом на новостройки. Она снова умыла лицо и поняла, что это никуда не делось, а потянулось за ней чёртовым призраком даже в Серу.

Хотя она видела призраков страшнее в своей жизни, но этот почему-то пугал сильнее всех.

Она тонко вздохнула и, намыливая живот, остановила руку, вдруг спросив себя. Как давно у неё с мужем не было близости?

Она прищурилась и постаралась вспомнить. В последний раз это было около месяца назад на выходных, в ночь с субботы на воскресенье. Он тогда ещё сказал:

— Я хочу тебя. Сделаем это?

И она вздохнула так тихо, словно старалась подавить этот долбаный вздох, потому что… Потому что чего хотела бы по-настоящему — прикосновения нужных, правильных рук. Чужого хрупкого присутствия. Она ложилась в постель рядом с мужем, наперёд зная, как всё пройдёт. Сначала он всегда хочет ртом, и порой ей казалось, что она уже прекрасно изучила его пенис, но совсем плохо помнила лицо. По крайней мере, не так хорошо, как раньше. Потом он приступал к делу и начинал что-то шептать ей на ухо, и говорить, и даже пытался неуклюже шутить.

Миша постоянно болтал, когда ей хотелось тишины.

Досадливо кривясь, именно сейчас она ощутила, как под лобком наливается сладкая приятная истома, будто лежишь на пляже и млеешь под горячим солнцем, и вот такая, разморённая, ощущаешь кожей предчувствие яркой судороги в бёдрах, недостаточной для оргазма, но такой же сладкой и тянущейся из живота. Давно этого с ней не было.

Шум воды в душевой кабинке стал словно бы громче.

— Пшшшш, — пела она, ударяясь о кафельную плитку и поддон. Прикрыв глаза, Соня чутко прислушалась.

Омывая тело приятным потоком, вода шипела и шелестела, исчезая в водостоке с приглушённым рокотом, и вдруг зашептала в несколько голосов, сливаясь в единый белый шум. В абсолютной тишине душевой кабинки он стал главным звуком, проникшим под кости черепа, под кожу, в кровь. Белый шум и бессвязное шипение, пустота эфира — и нарастающий звон. Соня оцепенела.

— Соня… сон… сон… Сон… Соня… с-с-сон…

Ей почудилось, там, из слива, где исчезала маленьким водоворотом вода, кто-то шептал её имя. А потом что-то упало тенью за спиной и мелькнуло прямо здесь, в этой комнате.

Стремительно обернувшись, Соня бегло рассмотрела каждый уголок крохотной ванной и даже вздохнула, поняв, что здесь она по-прежнему была одна. Только белое полотенце на крючке чуть качалось, словно тронутое чьей-то рукой.

Глава вторая. Коридор в прошлое

— Я всё уладила, — сказала Соня за ужином и подвинула к Мише глиняное расписное блюдо с острыми куриными крылышками.

Всё было перчёным, приправленым, таким, что запах и вкус мяса не чувствовался — только острый перец и ещё что-то вроде сладковатой паприки. Миша поморщился и вынул изо рта маленькую тонкую косточку.

Куриный хрящик.

Почему-то в голову холодно вползла мысль о тонких детских косточках.

— Что именно?

— У нас встреча завтра вечером, — она сделала загадочное лицо и ухмыльнулась, очень довольная собой. — Я писала два месяца сюда, ты думаешь, впустую? Нет уж, дудки.

Он пожал плечами.

— Ты бы сказала, в чём дело, я бы тоже порадовался. Наверное.

— Вряд ли, — кажется, она не замечала, что курица перчёна так, что её буквально больно держать во рту?! — У тебя атрофировалось чувство радости за меня ещё очень давно.

— С каких это пор? — буркнул Миша.

Это было обидно. Чёрт, и к столу совсем не подали никаких напитков! Воды стакан — и то было бы хорошо. Миша с досадой осмотрелся.

— Водой острое запивать бесполезно, — объявила Соня, словно мысли читать умела. Миша нахмурился.

Да что за…

— Перец заливают молоком, так что закажи хотя бы кофе. Если уж тебе так жжёт.

— А тебе, хочешь сказать, нет?

Она хмыкнула, но промолчала, и Миша с ненавистью ковырнул сладкий картофель у себя в тарелке.

Он не понимал, почему его обычно спокойная весёлая жена ведёт себя как вылитая самодовольная стерва, отмалчивается или язвит. Он мрачно поднял на Соню глаза. В лёгком цветастом платье на бретельках она сидела у окна, кутаясь в шерстяную рубашку, и крутила в пальцах цепочку с пером. Словно только что заметив это, Миша нахмурился и кивнул:

— Что это у тебя?

— А? — Соня рассеянно вскинула брови.

— Говорю, что это такое?

Она пожала плечами и убрала под рубашку перо.

— Да так, — бросила она. — Подарок.

— Правда? Чей? — Мише было трудно в этом признаться, но его охватило раздражение. Кто-то дарит его жене дурацкие дешёвые цацки. Какая разница, казалось бы, но…

От кого это?

— Он у меня уже давно, — будто оправдываясь, сказала Соня и положила ногу на ногу.

Миша прищурился. Если решила объясниться, возможно, чувствует себя виноватой? Он протянул:

— Никогда его прежде у тебя не видел. Можно посмотреть?

— Нет. — Она прямо взглянула на него. В глазах у неё появился опасный блеск.

Он предсказывал в доме сильные шторма. С него начинались все большие ссоры у Володарских. Кажется, Миша нажал ей на больную мозоль, сам того не зная. Или ступил на территорию, куда ему ходу не было.

— Странно. — Только и сказал он.

Она сняла зубами с вилки курицу, прожевала и проглотила, даже не поперхнувшись. У Миши горели рот и мозг. Черепная коробка пылала. Он мог бы сейчас осушить целую речку, вот только ни одной достойной в этой пыльной местности не водилось. Вдруг он услышал, что Соня хмыкнула себе в тарелку, задумчиво подперев висок рукой.

— А что такого смешного?

— Я его ношу уже одиннадцатый год, — и она неприятно улыбнулась, подняв на мужа глаза. Он никогда не видел, чтобы она так улыбалась. — Хотя, что я от тебя жду? Ты не видишь ничего дальше своего компьютера. Из офиса, кстати, не звонили целых два часа. Это победа, Миш. Тебе надо срочно с ними связаться, мало ли, что.

Миша с ненавистью ковырнул сладкий картофель у себя в тарелке.

— При чём здесь снова работа?

Она перевернула вилку вверх зубцами и постучала ею по столешнице.

— При всём. Возможно, задумайся ты об этом раньше, прозрел бы насчёт… многих вещей.

— Например, каких?

Она вздохнула и обвела взглядом потолок.

— Да всяких. Или хочешь сказать, в последнее время всё было хорошо?

— Я думал… — Миша растерялся. Он правда считал, что в его семейной жизни всё о’кей. Соня покачала головой и промолчала.

Они ужинали в местном баре, где кроме выпивки

2,17 доллара за Туборг, ну куда это годится!

предлагали ланчи и ужины. Вообще, местечко было симпатичное даже по мнению очень недовольного Миши. Оленьи и бычьи рога украшали стены. Между ними были развешены картины с вестерн-тематикой в простых широких деревянных рамах. На крючке висела чья-то шляпа. Глупо полагать, что её повесили ради смеха, так что это, скорее всего, тоже часть интерьера.

Большие кожаные кресла и уютные диваны обступали столы.

Кроме меню, Мишу здесь устраивало всё — даже вид из окон на парковку и ночную равнину. Даже публика, хотя она была очень разная: мужчины разной степени трезвости в баре, пожилая пара за соседним столом — эти тоже ужинали и были не слишком довольны едой. Хотя, кто знает, может это их постоянное выражение лиц.

Наконец, к Соне с Мишей подошла официантка и предложил аперитив — можно было выбрать безалкогольный или алкогольный напиток. Соня предпочла апельсиновый сок, Мишин выбор пал на вермут. Скривившись, его жена едва слышно шепнула, шевельнув пухлыми губами, сухими от жары, не спавшей даже вечером:

— Не пей, пожалуйста.

Но Мише было надо, правда надо: дома он даже не пригубил бы, а здесь был не дома, и согласно этой железной логике имел право. Подумаешь, вермут! Он трясся пятнадцать часов и слушал Сонино молчание, пусть это будет платой за всё дерьмо, которое с ним случилось здесь. И дома тоже. Дома…

Он поморщился и не стал вспоминать.

В стакане для виски ему принесли креплёное вино. До ноздрей донёсся горький запах полыни. Вдобавок с этим с подноса сняли лимонный сок. Миша сделал маленький глоток и удовлетворённо кивнул: один к двум разбавлен тоником, верная пропорция. Хороший вермут. Горло и рот обожгло, но уже приятно, не огнём, а теплом, спустившимся по глотке ниже в желудок. Он откашлялся, отставил стакан в сторону и хлопнул в ладоши, потерев их:

— Ну… так ты сказала, с кем-то договорилась. Интересно, по поводу чего? — и отпил ещё.

— По поводу встречи, — прохладно сказала Соня и процедила через плотно сомкнутые челюсти свой сок.

Она чувствовала себя синим китом, у которого вместо зубов — настоящая щётка, китовый ус, и он цедит, цедит сквозь него криль и планктон, этакая туша, парящая в бесконечных глубинах океана.

— Господи, неужели нельзя сразу всё выложить? Обязательно клещами тянуть? — протянул Миша и отпил глоток.

С каждым таким глотком он становился всё увереннее в себе. Полёт и жара его вымотали, он пьянел быстрее обычного.

— Его зовут Аарон Крапчатое Крыло, — сказала Соня и отставила стакан, стукнув им по столешнице. — Тебе это о чём-нибудь говорит?

Мужчина, вот о чём говорит. И имя у него странное. Господи, неужели индеец?

Миша поморщился и залпом допил весь вермут, иначе рассмеялся бы.

— Крапчатое Крыло, — невозмутимо повторил он и ухмыльнулся. Рот раздвинулся в широкой улыбке. — Не-а.

— Что я и твержу.

Она взялась за вилку. Муж напротив в своей любимой

как она ненавидела её!

клетчатой рубашке взял из маленькой глиняной миски, расписанной оранжевым и синим, горсть солёного арахиса. Когда мимо прошла официантка, с акцентом попросил повторить аперитив.

За окном тем временем пошёл дождь, как и предсказывал утром таксист. Хотя нет, не просто жалкий накрапывающий дождь: целый ливень! Миша развалился на стуле с вермутом и, посмеиваясь, смотрел на жену, бледную как никогда.

— А мне тут тоже дадут какое-нибудь дурацкое имя?

— Не смешно.

— Ты что, очень смешно! Обрядимся в перья, покурим трубки мира, что там ещё ты хотела…

— Да что ты обо мне знаешь, — сказала вдруг она со странной досадой.

Он только хмыкнул:

— Всё.

Она вскинула брови:

— Вот как?

— Именно, — кивнул он и скучающе поболтал остатки вермута в стакане, даже не глядя на Соню. — У тебя тридцать седьмой размер ноги, ты любишь горячий кофе и терпеть не можешь, когда на столе накрошено, а ещё бываешь форменной психичкой.

Усмехнувшись, он отпил свой алкоголь. Соня кивнула:

— Продолжай.

Глаза были холодными и зелёными, как кислый дачный крыжовник, но его понесло. Вермут, перелёт, десять лет брака и, кажется, катастрофа на работе с опозданием в пятнадцать часов доконали его, и он правда продолжил, чувствуя странную слабость в пальцах рук:

— Ты коллекционируешь свечи и никогда их не жжёшь. Меня это, честно говоря, бесит. Год назад отощала, как дворовая кошка, но к врачу не идёшь, что ты, это выше тебя, Софья Владимировна. Ну или ты просто боишься, что он тебе скажет что-нибудь неприятное. Ты не пьёшь алкоголь. В том месяце ты потратила на новую посуду восемь тысяч, ума не приложу, нахрена — готовишь ты так себе. У тебя на лобке родинка, и ты царапаешься, когда кончаешь: один Бог знает, зачем. Это вообще-то неприятно.

— Я в такие моменты о тебе не особенно думаю, — холодно сказала она.

— Ты ни в какие моменты обо мне не думаешь.

В голосе засквозила обида. Он вообще-то редко пил и напивался, Соня могла по пальцам одной руки посчитать, сколько было раз, когда от него могло пахнуть алкоголем — притом он был стеклянно трезв. А вот сейчас пьянел.

Этот взгляд — ухмыляющийся и задорный, когда трын-трава всё вокруг и гори оно синим пламенем, хотя наутро впору молить о пощаде — Соне был незнаком.

— Мне иногда кажется, что ты меня больше не любишь. Я говорю: на работе аврал, но ты — нет! Не слушаешь. Ты никогда меня не слушаешь. Не идёшь мне навстречу. Помнишь все совещания? Как ты их называла?

— Бездарная трата времени, — Соня сложила на груди руки.

— Вот-вот. А я когда-нибудь так относился к твоей… — он поморщился. — …работе?

— Всегда, — пожала она плечами. — Да-да. Что, не ты один такой непонятый? У меня к тебе тоже есть претензии. Хотя это всё такая мелочь. Чхать я хотела на эту работу с высокой колокольни, Миш; не это меня сейчас волнует, и не твои офисные перипетии. У меня и без того проблем хватает, ты ещё…

Она чуть не брякнула: свалился мне на голову, но у Мишки был и без того жалкий вид, так что она вовремя прикусила язык.

— Что? — переспросил он мрачно. — Ты ещё — что? Договаривай. Какие у тебя могут быть проблемы, м? Вот я приеду с незаплари…

Короткий вздох. Он же не мог перебрать так быстро, с двух стаканов вермута?

— С незапланированного отпуска. Тогда да. Ты меня дома вообще недели две не увидишь.

— Как будто что-то изменится, — заметила она и снова с тихим стуком перебрала ногтями по столешнице.

— Значит, мои проблемы тебя не касаются? — он спросил с вызовом и откинулся на стуле. — Ладно. Тогда валяй, расскажи о своих. М? Что у тебя стряслось такого, что ты как в задницу ужаленная полетела аж в Штаты?

— Призраки прошлого, — туманно ответила Соня и отвела глаза.

Муж хохотнул и стукнул пустым стаканом по столу. Соня даже не вздрогнула, а вот пожилая пара на них обернулась.

— Призраки прошлого?! Ты так прикалываешься? Сонь, какие призраки, если у тебя до меня нет никакого прошлого. Ну то есть…

Он запнулся. Думал, бежит к любовнику? Думал, на всех парах хочет выдернуть себя за косичку, как барон Мюнгхаузен, из брачного болота? Держи карман шире, жена просто поехала умом. Призраки прошлого. Да что там было-то, в этом прошлом? Он её знал как облупленную и снисходительно сказал:

— Давай, расскажи мне всё, ну же. Муж и жена — одна Сатана. И в горе, и в ра…

— Прекрати, не заканчивай, — скривилась Соня, — в нашем случае всё слишком однобоко, и мы пребываем только в твоём горе, печали и унынии.

Она взяла салфетку в руки, принялась перебирать её. Хотелось смять и разорвать на тонкие полупрозрачные лоскуты, а затем резко встать, шаркнув ножками стула по дощатому полу, и выйти вон отсюда, навстречу завтрашнему дню и той встрече, которую она ждала так долго.

Но за окном лил дождь. Он стучал и бился в окна, пытался ворваться внутрь. Дождевые потоки стекали по стёклам. Снаружи было так погано, что она бы не стала выходить туда ни по одной из причин.

В конце концов, кто здесь им помешает? В родном городе, в нормальной жизни, оставшейся позади, у них не было времени и желания обмолвиться даже словом по поводу всего творящегося дерьма, и там Миша не хотел слушать. А вот здесь сам просил об этом. Так что кто её остановит? Старички, решившие насладиться ужином? Официантка? Бармен, небрежно протирающий пыльной тряпкой стаканы?

Кто?

Соня опустила глаза и небрежно сказала:

— Я могу всё рассказать, но для этого тебе надо будет вспомнить, что случилось одиннадцать лет назад.

Она замолчала. За столом воцарилась пауза. В воздухе продолжала играть тихая лёгкая кантри-музыка, до них доносилось металлическое звяканье вилок и ножей о тарелки. Миша несколько раз непонимающе моргнул.

— Один… — начал он и запнулся. — Сонь, ты сдурела? Давай ещё Меловой период вспомним.

— Если надо будет.

Она смяла салфетку в кулаке. Смелости пришлось набраться, потому что снова воскрешать всё это в памяти было не по себе. И потому что небо рыдало навзрыд, и было страшно до мурашек, и не хотелось снова погружаться во всё, что произошло, хотя она знала: это неизбежно. Соня так и не смогла признаться себе, чего боялась больше: правды? Или того, что она принимала много лет за правду?

— Если ты помнишь, я с прошлого марта очень плохо спала, — медленно начала она.

Миша недоумевающе вскинул брови.

— И?

Она закатила глаза.

— Что — и? — Соня раздражённо взяла из стеклянного стакана хлебную палочку и сломала её пополам, избегая смотреть на мужа. — Я плохо спала, потому мне прописали нитразепам. Потом я перешла на золпидем. Мидазолам был похуже всего этого… к тому же, к таблеткам быстро привыкаешь и они теряют свою эффективность. А спать без них я не могла — опасно.

— В каком смысле — опасно? — не понял Миша и подался грудью вперёд, на стол. — Ты лунатничала или что?

— Скорее, ходила во сне, — уклончиво ответила Соня и на миг замолчала, чтобы продолжить. Тихим, переменившимся, почти чужим голосом. — Но только в те места, где живым быть не положено.

Глава третья. Красный мир

Не помню точно, когда всё это снова началось. Но помню, что почти все эти годы в кошмарах я никогда не была одна. Представь, каково это — день за днём жить в страхе перед тем, что тебя ожидает, едва сомкнёшь глаза? Там новый непонятный мир, устроенный по своим правилам. И поверь. Всё, что ты о нём слышал и предполагал, всё, что тебе о нём говорили, было только тысячной процента от правды.

Я проснулась с тяжёлым, кислым привкусом на языке, в своей старой комнате, в квартире родителей, на низенькой кровати, некогда переделанной мной же в оную из старенького поднадоевшего дивана, обшитого тканью в цветочек. У нас в доме было не туго с деньгами, но их хватало только на нужные вещи. Сам знаешь, в такое время обычно не до кроватей.

Стояла глубокая тихая ночь. Такая, что мрак поглотил и стены, и пол, и потолок, и превратил всю комнату в сплошной чёрный кокон, а меня в нём — в куколку. В неродившуюся бабочку в ловушке паука.

Сколько я ни смотрела широко раскрытыми глазами по сторонам, столько не могла привыкнуть к темноте. Но даже не видя страшных вещей, я знала, что они здесь были — те, что пугали меня всё детство: мрачные углы комнаты с возвышающимися книжными шкафами по обе стороны огромного сталинского окна. Длинное зеркало у входа на стене, в отражении которого виден коридор и оборванны кусок входной двери. Похожее на портал в другой мир чёрное окно, в которое смотрели тучи, не освещаемые бледной луной.

Повсюду был мрак, и только в одном месте на стене кое-как различались светлые кляксы. Я упорно игнорировала их, старалась не смотреть, отворачивалась — но всё равно глаза туда и косились, потому что все мы рано или поздно, но смотрим туда, где страшно.

И в конечном счёте, боясь даже пошевелиться в густо вакууме душной спальни, я повозилась под одеяло и посмотрела прямо туда — на высоко подвешенную коричневую полку. Туда родители помещали всё красивое, но никому не нужное. На ней стояли небольшие серебряные часики, подарок родственницы из Томска; деревянная статуэтка слона, поднявшего хобот вверх — его кто-то привёз из Таиланда; и, конечно, там же в ряд сидели куклы. Номинально — мои, потому что я в семье была младшей и мне они перешли «по наследству», хотя мне вот ни к чёрту такое наследство не сдалось. А по факту это были куклы матери и старшей сестры.

С игрушками в доме было всё в порядке, с детства я в них не знала нужды. Любила играться с лошадками, плюшевыми зверьми, пластиковой и ну-прям-как-настоящей-едой. Но вот кукол по неясным причинам не то что терпеть не могла… Дико боялась с самого детства! Только когда выросла, узнала, как это называется по-научному — педиофобия. Читала, что прежде люди боялись кукол, потому что те были совершенно как живые люди, как настоящие дети. Они говорили, могли двигаться с помощью механики. Говорящие куклы есть и сейчас, да что там — теперь можно купить себе не просто игрушку, «мамкающую» каждый раз, как её опрокидывают навзничь, а такую, чтоб отвечала почти осмысленно.

Я могла бы написать целую диссертацию о том, почему куклы такие жуткие, и тогда тоже не могла смотреть в их мёртвые лица, пугающе застывшие в темноте, которая, словно нарочно, рассеивалась вокруг них. Стеклянные глаза холодно сверлили стену у меня над головой и казались удивительно живыми. И я подумала: а ну как сейчас они повернут нарисованные зрачки прямо на меня? Что будет дальше? Я инстинктивно поджала ноги ближе к груди и огляделась, стараясь делать это быстро — и не выпускать из поля зрения трёх кукол в нарядных платьицах, сидящих на полке. Почему-то тогда мне почудилось, что отворачиваться от них нельзя, ведь это кошмар — мой кошмар — и всё здесь работает не так, как принято в обычной жизни.

Я мельком посмотрела в окно, удивившись тому, как быстро сменился вид за стеклом. Там, в его мутных разводах, за двойными деревянными рамами застыло густое и вязкое, словно желе, красное небо, в мареве которого болезненным нарывом светилась тускло-багровая большая луна, полная, похожая на глаз с воспалёнными нервами, вынутый из глазницы. Из коридора послышался шорох. Я быстро повернулась туда и с беспокойством увидела блуждающий по потолку и полу красный свет, бросающий на стены неверные тени. Они были похожи на призрачные подводные блики от солнца, как если бы оно осветило сквозь призму воды дно.

Как глубоко я погрузилась в кошмар?

Прошла гнетущая минута. Затем другая. Мне показалось, что время замедлилось, и даже красные тени перестали шевелиться. Только моё сердце издевательски громко трепетало в вязкой тишине, оповещая всё, что было здесь кроме меня: рядом с вами — живой человек. Это было предчувствие затаившейся беды. Уверена, я хорошо знаю, каково бывает оленям, на которых охотится стая волков. Они наверняка точно так же шкурой ощущают безжалостные, голодные взгляды на себе прежде, чем их нагонят и разорвут на части. Несколько мгновений неминуемого ужаса — а потом смирение с самым страшным, что только возможно увидеть.

Я повернулась к полке и застыла, чувствуя, как страх липкой жижей пробирается по позвоночнику и прокатывается по всему телу волнами, становясь всё сильнее. Я глазам своим не верила!

Кукольные фарфоровые и целлулоидные лица теперь были повёрнуты прямо к моей кровати. Они пристально смотрели на меня, не меняя выражений на неживых лицах. Никто и ничто не могло меня спрятать от этих взглядов, и здесь, под одеялом, я была в самом центре комнаты — заметная со всех сторон.

Голубые неподвижные глаза недобро смотрели прямо мне в лицо. Конечности охватили холод и оцепенение, и я насилу, почти превознемогая себя, сжала в кулаках одеяло, комкая его.

Внезапно кто-то тихо заворочался в стенном шкафу, отчего я испуганно перевела на него взгляд. Кто мог туда забраться, я не пыталась вообразить — всё бесполезно, если ты здесь, в своём сне, и хорошо знаешь это. В зеркальной темной поверхности отразилось, как дверца медленно и абсолютно бесшумно открылась, и оттуда, помедлив секунды две, что-то мягко выпало на линолеум. Небольшой предмет… тёмный бугорок размером с двухлетнего ребёнка, даже меньше.

Я невольно всмотрелась в это пристальнее, Мне вдруг почудилось, лишь на какую-то долю секунды… что это нечто внезапно пошевелилось, и тут же что-то сбоку, на периферии зрения, мелькнуло широкой тёмной полосой. Я резко перевела взгляд на полку и оцепенела, покрывшись мурашками.

Помню как сейчас липкий ужас, от которого меня охватила паника:

— Проклятье…

Волосы на затылке зашевелились, когда я увидела, что на полке кукол осталось только две.

Но куда делась третья? Где она?

Я быстро обвела комнату взглядом. Тьма была густой и непроглядной, но всё же разглядеть куклу на комоде мне удалось. Она сидела там, сложив капризным бантиком розовые губки, и пугающе безразлично глядела на меня, склонив шарнирную голову набок. Ручки, прежде опущенные вдоль мягкого туловища, теперь были ровными белыми фарфоровыми линиями протянуты ко мне.

Я была здесь одна — в своей комнате и в своём кошмаре — и знала, что не могу позвать на помощь, потому что меня никто не услышит. Тьма вокруг казалась живой и опасной. Она тоже была ещё одним участником этого сна, и наблюдала за мной, делая своей пленницей и заставляя задумываться: что ещё жуткого ждёт там, в трёх шагах от тебя, за поворотом комнаты? Вдруг скрип старой половицы, застланной потёртым временем линолеумом, заставил меня резко взглянуть вниз, и я невольно вжалась спиной в стену и приподнялась на кровати, стараясь отодвинуться всё дальше от края.

Тот таинственный предмет, выпавший из шкафа, стал внезапно различим в темноте и оказался хорошо знакомым мне треклятым пупсом. Игрушечным лысым младенцем, старой игрушкой моей мамы, которая так давно, двадцатидвухлетней наивной дурочкой, купила этакую образину своему первенцу… то есть, по счастью, не мне.

Когда-то он стоил очень дорого, и мама рассказывала, что принесла его домой в красивой картонной коробке, перевязанной голубой ленточкой. В то время, пускай Советы шли к своему распаду, люди всё ещё жили, доставаяредкие, заграничные, дорогие вещи, вот и она достала его. В коробке к пупсу шли соска, бутылочка и чепчик — совсем как для настоящего малыша, а также пинетки и два комплекта одежды: «на выход» и для сна. Со временем бесценные сокровища кукольного прошлого были утеряны и розданы маленькой хозяйкой по подружкам — а пупс остался. Одетый в мой старый вязаный детский комбинезончик, он прямо сейчас

был передо мной: вытянулся на полу из чёрной кляксы — в человечка, положившего резиновые ручки на линолеум. Со стороны он казался солдатом, доблестно ползущим под колючей проволокой.

В самом уголке левого глаза снова что-то снова мелькнуло, и я быстро посмотрела туда.

Он всегда велел мне смотреть туда, где страшно, и это было правильно. Иногда это может спасти тебе жизнь, особенно если спишь и не можешь проснуться.

Это была снова полка с куклами. Две из них по-прежнему смирно сидели на полке, но третья… третья была уже на краю комода, зазывно протягивая ко мне ладошки.

Ненавижу кукол!

Едва слышно, что-то стукнуло справа, и я обернулась на этот звук. В тишине только тикали серебряные часики, будто злобно посмеиваясь надо мной. Держать их всех в поле зрения — вот что было сложнее всего. И я поняла, что они хотят именно этого: моего внимания. Взгляда в упор только на них. И стоило мне отвернуться от пупса, как он ломано дёрнул ручкой, подтягиваясь на ней вперёд, ближе к моей кровати, и замер на мягком животе, набитом ватой, притворяясь неживым.

— Тварь! Я тебя заметила! — громко сказала я, и голос пружинисто отпрянул от стен и заглох в стылом неживом воздухе. — Видела, как ты шевелишься!

Теперь я была уверена в том, что стоит мне отвернуться, как он опять…

Вдруг что-то заставило меня быстро посмотреть на вторую куклу: шестое чувство ли или что-то другое — в такие моменты очень многое зависит от твоей внимательности и везения. Мне подарили её ещё очень давно, на один из первых дней рождений в моей жизни. Она была одета в клетчатое бордовое платье-шотландку и шляпку, украсившую волнистые локоны цветами. Такие ещё кладут на могилы, искусственные и вечно юные бутоны. Я присмотрелась к её лицу внимательнее. Только ли кажется, или ухмылка впрямь стала неприятной?

И как она оказалась на постели? На моей постели? На самом её краю? Это был главный вопрос. Она не поменяла позы и спокойно смотрела на меня, уже ступив на мою территорию, и я поняла, что скоро, если позволю этому продолжиться, случится нечто страшное.

Но что?

Что может произойти, когда она до меня доберётся?

Это главный вопрос любого кошмара, любого потустороннего физического воплощения твоих ужасов. Ты не знаешь, что с тобой могут сделать, но именно это незнание внушает страх ещё больший.

Страх — вот всё, что им нужно. Это как пропускной контрольный билет в мир кошмарных грёз, таких же настоящих, как эта комната, где мы сидим сейчас, и имеющих последствия.

Я беспокойно посмотрела на куклу-младенца. Лица его, опущенного к полу, было не видно, но он не успел замереть, так что я заметила, как он быстро сучит ручками-ножками, барахтаясь мягким телом, прежде, чем притворился простой куклой. Он был уже у самого края моей постели, возле длинного одеяла, спускающегося тяжёлыми складками до пола. Тогда я, пристально глядя уже на фарфоровую куклу, быстро вылезла из-под него, сбросила с себя как крысу, и с отвращением сжалась плечи. Что мне оставалось? Я старалась держать в поле зрения сразу обеих кукол. Вот только это было невозможно, одна то и дело ускользала, стоило внимательнее смотреть на другую… в итоге, отвлекшись на куклу в платье, подкравшуюся ко мне ближе сантиметров на десять, я упустила из виду пупса.

Где он может быть? Забрался под кровать? Это было худшим из всех вариантов. Я обняла колени и сглотнула вязкую слюну, выжидая, что будет дальше. А потом, заметив движение справа, закричала.

Крик мой жалко погас в комнате, о был преисполнен ужаса, потому что младенец приоткрыл белёсые глаза покойника и, дружелюбно улыбаясь, посмотрел мне в лицо, наползая брюхом на кровать.

Сердце от страха больно стиснуло, губами я схватила стеклянного воздуха, и он больно вспорол мне горло. Там, на собственной кровати, я смотрела на этих кукол, проклятие всего моего детства, а в висках пульсировала жалкая мысль: я так и знала, однажды они до меня доберутся. Я помнила, как часами не могла заснуть, наблюдая за ними и подмечаю любое подозрительное движение, любой звук в ночной тишине. Я помнила, как дрожь охватывала всякий раз, стоило всмотреться в их лживые лица. Как, едва сдерживая холодный страх и омерзение, я брала их в руки и быстро складывала в большом шкафу — одну на другую — и подолгу наблюдала, слыша, как они шуршат и возятся там, вдали от моих глаз.

Я знала, почему их стоило бояться. Знала всегда.

Вдруг что-то заворочалось на полу, под складками одеяла. Зашуршало и замерло. Что-то в комнате изменилось, но в этот раз я поняла — не для меня одной. Очень медленно резиновый младенец медленно повернул голову к источнику звука, неожиданно яркому в сложившейся, как мозаика, тишине. А затем из-под кровати резко вскинулась чёрная мускулистая рука.

Пятерня в мгновение ока сгребла одеяло и уволокла его прямо под кровать — вместе с пупсом, запутавшимся в складках; оно же опрокинуло вторую куклу на спину, так что она осталась лежать вверх лицом на простыне. Из-под кровати послышались странные звуки, напоминавшие немую возню. Пару раз она даже подпрыгнула подо мной.

В комнате стало оглушительно тихо. Время замерло. Замерли и часы на полке, погружая комнату в душный, сонный морок, а потом из-под кровати вылез, отряхиваясь, он: большой, чёрный, с алыми треугольниками восьми пылающих глаз в дымчатой тьме лица под капюшоном.

— Ну и ну… — выдохнула я, утерев потный лоб. — Как же ты меня напугал. Говорила, никогда не прячься под…

Внезапно что-то маленькое и юркое метнулось ко мне, и я вспомнила: та кукла!

Меня спасло лишь то, что я успела взглянуть… взглянуть на неё, прямо в страшно исказившееся, чёрное лицо, на котором застыла жуткая гримаса, полная злобы. Кукла остановилась сантиметрах в двух от меня, задрав голову вверх и глядя мне в лицо с кровожадным блеском в голубых глазах. Дрожа от испуга и не смея даже моргнуть, я едва выдохнула:

— …под кроватью.

Он тихонько хмыкнул и подошёл: я увидела по длинной, густой тени, лёгшей на куклу. Наверняка, сделал это своей обычной вальяжной походкой.

А затем, здорово размахнувшись, он хорошенько пнул куклу ногой, обутой в чёрный высокий ботинок — да так, что та со скоростью футбольного мяча комично улетела во тьму коридора.

Я посмотрела своему спасителю в лицо и спросила:

— А пораньше нельзя было?..

Он развёл руками. Мол, извини, подруга, пришёл и пришёл, скажи хоть за это спасибо.

— Спасибо, — буркнула я. — Пора уже выбираться отсюда, верно?

Он кивнул — верно, значит — и всё так же молча взял меня на руки, прижав к груди. Там, где рваная ткань его накидки расходилась, тёмно-серая кожа была обжигающе холодной.

— Они больше меня не тронут? — я кивнула на кукол.

Он молча покачал головой, и на лице его расползлась ещё более неприятная, чем обычно, улыбка. Перешагнув через край одеяла, торчащий из-под кровати, он направился в коридор, не собираясь оборачиваться. Но я смотрела ему за плечо и съёжилась от страха, когда оставшиеся на полке куклы одновременно повернули головы и посмотрели нам вслед.

— Знаешь, мне всегда казалось, что комната как-то побольше, чем сейчас, — заметила я и вздрогнула, когда он остановился и топнул ногой, опустив каблук ботинка на хрустнувшую голову пупса. Он всё же выполз вслед нам, собираясь вскарабкаться по его ноге и добраться до меня.

Он с наслаждением нажал ещё. Под каблуком резина треснула и расползлась по старому шву. Мы встретились с ним взглядами, и я понимающе широко улыбнулась, когда он вдавил кукольную голову в линолеум и перехватил меня поудобнее, покачав ребром ладони и отвечая на мой вопрос.

Мол, всё может быть.

— Здесь с пространством каждый раз неладно, — сказал я, и он согласно кивнул.

Мы нырнули в липкий мрак коридора, и комната исчезла, словно её и не было, а я погрузилась в обступившую темноту. Она липла к его плечам и рукам, как живая. Давила и теснила его. Но он шёл, словно ему это было нипочём, но накрыл мои голые ноги и обнажённые плечи полой своей куртки с бахромой по рукавам и спине, словно пытаясь спрятать меня от незримого злого присутствия.

Я внимательнее присмотрелась к этому месту и поняла, что против нас было длинное зеркало, накрытое тканью. С каждым шагом ткань эта была всё более различима. Мне казалось, даже меняла свой цвет на белый — и когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что мы шагаем по бесконечно длинному чужому коридору не моего дома.

— Ты давно не появлялся.

Он задумчиво кивнул, продолжая беззаботно скалиться зубастой пастью навстречу любым опасностям в моём кошмаре.

Коснувшись рукой его предплечья, я на мгновение прикрыла глаза и почувствовала, что он сильнее сжал руки. Он не мог сказать, но показалось, что очень хотел, и чувствовал ту же щемящую тоску:

— Я скучала по тебе, но ты не приходил.

Он снова кивнул, теперь уже медленнее.

Я прислонилась щекой к его груди, слушая дыхание под рваной накидкой. Меня клонило в сон. Его длинные пальцы держали по-паучьи цепко; в руках покачивало, как в люльке. И в зыбкой тьме, расступающейся по сторонам, он нёс меня навстречу пробуждению, чтобы я наконец смогла закрыть глаза там.

И очнуться в своей постели, дома. Одной. В безопасности. Но я в тот день не знала, что это было только начало.

· · • • • ✤ • • • · ·

Мне было три, когда во сне я увидела дьявола. Серьёзно тебе говорю: на моём месте и ты решил бы, что это он. Во всяком случае, я думаю именно так, и ты можешь сейчас усмехаться.

Но тебя там не было. Ты этого не видел. И ты не знаешь того, что знаю я.

Мир был алым и кипел в дыму и огне. Воздух корчился от судорог и вспухал, будто его бичевали калёным железом.

За спиной красноликого колосса с искажёнными злобой чертами корчились длинные тени от маленьких человеческих фигур, мучимых телесной болью. И тогда я поняла, что это был ад. Быть может, не в церковном смысле, но похожим на него — однозначно.

Колосс передо мной был неведомым существом, которое только натянуло на себя оболочку, такую, как у нас с тобой, чтобы обмануть и подкрасться ближе, выступить из тени: тогда станет ясно, что он совсем не человек.

То было около трёх часов ночи. Все погрузились в сладкий сон. В комнате кроме меня на узкой софе спала старшая сестра. Стояла тихая тёмная ночь, такая, как сотни предыдущих, а может, даже спокойнее.

Внезапно тишину разрезал мой истошный крик.

Потом мне говорили, он был таким жутким, что от него кровь стыла в жилах.

В комнату настежь открыли дверь. Вокруг меня столпились. Я только слышала голоса, доносящееся до ушей словно из-под толщи воды.

— Ты в порядке, Соня?! Ты в порядке?!

— Сонечка, Соня! Милая, проснись!

Я слышала всё.

Как кричат родители.

Как кто-то (сестра) бежит за водой.

Как я нечеловечески громко кричу.

И получив своё, красный колосс тогда отступил в сизый сумрак погасшего мира.

Я кричала ещё столько, сколько длилось пробуждение. Оно всегда похоже на попытку вынырнуть из колодца. Где-то там, наверху, брезжит половинка света из-под крышки: ты плывёшь в чёрной невесомости, надеясь, что спасёшься, но думаешь: они вот-вот схватят меня, утянут за руки и ноги, будут держать, душить, топить.

Они меня утопят и не отпустят.

Никогда. Никогда. Никогда.

— Соня! — это мама трясла меня за плечи.

Она была так бледна, что кожей совсем слилась с волосами, крашеными в пепельный блонд.

Сестра, такая же бледная, маячила за спиной у отца. Он не понимал, что происходит, и спросонья шарил испуганно-сердитым взглядом по мне и комнате, словно искал невидимого врага, чтобы защитить меня, а от кого — сам не знал.

Потом, спустя много лет, я узнала, что он сказал матери, когда в квартире всё снова смолкло, а они легли в постель:

— Мне показалось, кто-то был у стены. Там, где шифоньер. Я думал, тень от лампы, но она зашевелилась.

И посмотрел на меня. В ту ночь, как и в одну из многих следующих ночей, я спала между ними в их кровати.

— Мало ли что тебе кажется, — с сомнением сказала мама. — Юр, это обычное дело у детей — плохой сон.

— Думаешь, когда ребёнок так кричит — это обычное дело?

Это правда. Детям часто снятся дурные сны. Все говорят в таких случаях: ничего, это бывает со всеми. Или: он много смотрит телевизор. Или: он просто очень впечатлительный, этот милый малыш! Ну и на самый край, у него режутся зубы, болит живот или он съел много сладкого. Такие дела.

Но на следующую ночь со мной было то же самое. И на другую. И через одну. И каждую чёртову ночь между тремя и четырьмя годами я ложилась спать, зная, что проснусь в кровавом мире с багровым нечто в нём. Он будет выситься надо мной и молча наблюдать — и в глазах его не будет ни одной эмоции, кроме чистой злобы. Чем сильнее стучит моё сердце, тем радостнее он улыбается из алой кипящей мглы.

Он не стоял на месте и приближался ко мне, каждую ночь по шагу, и мне становилось не по себе, когда днём, играя в безопасности со своими плюшевыми зверями, или обедая, или сидя в автобусе у окошка, я думала: что же будет, когда он всё же подойдёт ко мне слишком близко?

С каждой ночью я замечала, как он меняется и выглядит всё хуже, всё страшнее. Теперь я знала, что у него были невообразимо длинные, обезьяноподобные руки: мне чудилось, согни он спину горбом — и они коснутся ступней. Я понимала, что он хочет сделать со мной что-то ужасное. Ужаснее смерти, ужаснее, чем всё, что я могла и не могла вообразить. Я прожила так мало в те годы, но знала, что это будет не быстрый конец всего, а долгие муки, и самое главное — бесконечно длящийся страх, который забьётся в самое горло, под кожу, и что-то изменит во мне навсегда. По ту и по эту сторону реальности.

От моих воплей дома порядочно устали. Сестра надевала по ночам беруши, даже мама прекратила думать, что это просто плохие сны, и пригласила к нам в квартиру на Малой Алтынной священника. Он не сделал ничего — хорошего или плохого: спросил, крестили ли меня

это чтобы после смерти Господь прибрал мою душу в рай, как полагается маленьким ангелам, верно?

и добавил, чтоб разучила «Отче наш» и «Марию Богородицу». Но ночами у меня в глотке камнем стыло каждое слово, я не могла пикнуть «мама», не говоря уже о молитве. Я учила и знала, что всё это безнадёжно.

Ложиться спать было мукой.

Я плакала и просила, чтобы человек с красным лицом ушёл.

Одним зимним вечером, когда меня уложили спать и оставили в комнате, не прикрыв двери, я, уже переодетая в свою пижаму, стояла перед открытым настежь шифоньером, большим советским чудовищем, покрытым рыжим шпоном. Там пахло нафталиновыми шариками от моли и пылью, на полках лежали никому не нужные одеяла, старые вещи, узлы и ненужные тряпки. Шифоньер открывался редко. Там не было ничего, что могло бы меня заинтересовать. Я не могла уснуть, слушая за стеной разговор своей семьи за столом и музыку из телевизора, потому что шкаф в моей комнате медленно распахнул двери в стороны, и из его голодного нутра полилось красное свечение.

Я подошла.

Целый мир открылся передо мной. Подлинный ад, голодный и неживой, смотрел на меня оттуда. И он был там тоже.

Тот, с красным лицом, кто притворялся человеком.

Он сгорбился, но его глаз я не видела: только зияющий чёрный провал рта над длинным подбородком. Он потянулся ко мне, и его рука показалась из шкафа.

Он был теперь не только в кошмара, но здесь. В моей комнате. В моём мире, где раньше я была в безопасности.

Я попятилась, но рука, кажущаяся гибкой, как змея, и резиново-ненастоящей, тянулась и тянулась вслед за мной, хотя красноликий не двигался с места. Он хотел меня достать и наконец забрать с собой, и никто не узнает, куда делся среди ночи ребёнок.

Никто никогда меня не нашёл бы.

Ведь правда?

Тень от его руки ползла, кривая и длинная, через весь шкаф и старый вытертый ковёр, на котором остались лежать мои игрушки, а затем накрыла меня, точно облаком. Я прижалась спиной к стене, дрожа от страха, и словно зачарованная смотрела туда, в красное зыбкое марево, от которого красной стала и вся комната.

И вдруг шифоньер с оглушительным грохотом закрылся.

БА-БАХ! — сказали двери.

КРЭК! — простонало зеркало на дверце шкафа.

Наутро мы нашли в нём трещину, разломившую стекло пополам.

Но в ту ночь я помнила, как другая рука — чёрная и большая, как у моего краснолицего врага, только цветом мрачнее ночи — скользнула длинными пальцами в щель приоткрывшегося шифоньера. И оттуда, из темноты, на меня кто-то посмотрел.

· · • • • ✤ • • • · ·

Только много лет спустя я поняла, что это и был Красный мир.

Место, куда я попала, откуда мне повезло выбраться… и куда я возвращалась снова и снова.

Что он такое? Он переменчив; каждый раз иной, каждый раз — непохожий на предыдущий.

Складки багрового неба над головой.

Альковы чёрных арок, где тени казались живыми и двигались сами по себе.

Комната, похожая на мою — но не моя, другая, опасная и живая, как и всё в том проклятом мире.

Город за окном, куда не стоит выглядывать.

В том страшном месте чувствовалось странное сверхъестественное зло, древнее и молчаливое. Дети всегда хорошо чувствует подобные вещи: я была таким ребёнком. И ложась ночью спать, всегда с опаской смотрела в окно, на дверь и на шифоньер, заучив как дважды два простую вещь: они появляются неожиданно, вместе с кошмарами, но приходят наяву.

Они открывают когтистыми длиннопалыми руками оконные створы и тяжёлые двери, они стоят на пороге и ждут, когда придёт их черёд шагнуть в эту комнату и поквитаться со мной.

Одна ночь сменяла другую. Раз за разом я не могла сомкнуть глаз, тревожно наблюдая за моими гостями.

От них всегда пахло по-особенному. Сыростью. Когда я уже выросла, узнала, что такой запах — мокрая земля после ливня — зовётся петрикор.

Тогда же я узнала, что в природе за запах этот отвечают бактерии-стрептомицеты: те, у которых есть мицелий, и выделяют они его, когда охотятся на членистоногих коллембол.

Всё в природе подчинено принципу единообразия, несмотря на огромное количество инвариантов. Всё создано кем-то и существует зачем-то. Нет такого хищника, на которого не нашлась бы своя жертва.

Тот же петрикор.

Учёные долго не знали, зачем бактерии источают его, пока не поняли — экспериментальным путём — что стрептомицетами питаются коллемболи, а после они же, перемещаясь в почве, распространяют споры.

Обычные биохимические процессы, протекающие в организме ради того, что подчиняет всё живое на Земле единой глобальной цели — выживанию.

А ещё петрикор — это аромат, который источает кровь богов. Так говорили в Древней Греции.

Странное совпадение, но я слышала тот запах всякий раз, как сбегала летом по сбитым гранитным ступеням своего подъезда, и там, у разбитых деревянных дверей, у каморки в подвал, в воздухе веяло землёй и дождём, озоном и грозой — как никогда сильно.

Так пахнет Красный мир.

Глава четвёртая. Шорох

Миша забарабанил пальцами по столу. Он уже совсем ничего не понимал.

Какой-то ад, петрикор, чужие миры, чокнутое детство жены, которая тоже начинала казаться чокнутой. И при чём тут тогда индейцы были, и Оклахома? Тоже неясно. Он крепко зажмурился и выпил ещё.

Соня смотрела на него, как на моль в шкафу. Как на что-то малозначимое. Говорила и думала: так и знала.

Она рассказывала всё это потому, что он сам попросил, а ещё потому, что у неё было свободное время до тех пор, пока местный сахемвождь её не примет. Но Миша чего-то не понимал, даже когда опрокинул в себя текилы, и хуже того — как всегда, понимать не собирался.

— Так погоди, ты хочешь сказать, в детстве у тебя была шизофрения?

Соня раздражённо хмыкнула. Небрежно скомкав в руке салфетку, она дёрнула плечом.

Обиженно дёрнула.

— У этой шизофрении было своё имя, Миш, если уж так говорить.

— О Господи. — Покачал он головой и спрятал лицо в ладони. — Ты понимаешь, как всё это звучит?

— Я могу рассказать ещё, — невозмутимо сказала Соня. — Но дальше будет хуже.

— Насколько хуже? — он устало опустил руки и вздохнул. — Я, если честно, даже не знаю, что и думать. Мы прилетели к чёрту на рога, чтобы потакать твоим детским ненормальным воспоминаниям? Было бы легче нанять психолога.

— Он не поможет. И никто бы помочь не смог. Только, может быть, здесь, и то я сомневаюсь.

«Тогда наймём психиатра» — мрачно подумал Миша, но не стал говорить вслух. Соня усмехнулась:

— Ты мне не веришь.

— Да брось.

— Нет-нет, я вижу, что не веришь. Ты считаешь, я сошла с ума в далёком детстве. А потом родители оплатили мне лечение, вправили мозги, которые съехали набекрень, и вот спустя десяток лет у меня случилось обострение. Верно?

«Она мысли читать умеет» — решил Миша, но вслух выдал другое:

— Я так не говорил.

— Но ты так думал. — У неё на губах расцвела нехорошая улыбка, какой он прежде не видел. Он даже не мог толком объяснить, кто так улыбается — никто на его памяти, но это навевало какие-то странные подавленные воспоминания о том, чего боишься в детстве по ночам. — Поверь, в моей жизни были скептики, и все они сейчас…

«…слегли в могилу» — она не могла так сказать, но в конце концов, должны же и у неё быть какие-то секреты от мужа? Миша прищурился.

Кажется, вот сейчас он что-то впервые почувствовал, недоброе такое, как тухлый душок из-под двери квартиры, где кто-то на днях умер и дожидается, когда его найдут, и спросил:

— Сейчас они — что?..

Соня промолчала. Если он умный, сделает выводы, а нет — она не сможет ничем помочь. Никогда никому не могла.

Миша отставил пустую стопку в сторону, педантично подвинул её костяшками пальцев в центр салфетки и уточнил:

— Но я всё равно не понимаю. Ты говоришь, что была там не одна. Так кто же с тобой был?

— Друг.

У неё не было ни секунды сомнений в этой формулировке. Он был друг и больше, чем друг. Всегда. Миша приподнял бровь.

— Мне стоит ревновать к этому другу? — и улыбнулся.

Соня почувствовала что-то странное. Гнев, который поднялся в ней, как по щелчку. Непонятная злость на мужа, желание встать и уйти, бросить это к чёрту. Он издевался над ним? Над тем, над чем шутить смертельно опасно? Или просто не мог оценить реальных масштабов всей задницы, в которую они угодили?

«Стоит» — хотела сказать она, но произнесла другое:

— Это такой друг, который со мной не сможет быть никогда. Здесь.

— Здесь — это…

— В этом мире.

Он кивнул и взъерошил чёрные волосы на затылке. Хотел было сказать: ладно, поговорили, пооткровенничали — и хватит. Но Соню вдруг прорвало. Он наступил ей на больную мозоль. Он всколыхнул в ней что-то, и она бездумно, но страстно спросила:

— Хочешь, расскажу тебе, кто он?

Миша пожал плечами и сделал знак официантке, чтоб принесла ещё выпивки. Раньше жена сказала бы — «тебе не кажется, что на сегодня хватит?», но это был явно не тот случай. Она промолчала. Только внимательно проследила за тем, чтобы текила у Миши в принципе была, и лишь после начала.

· · • • • ✤ • • • · ·

Прошло десять лет, а я его помню, будто видела только вчера. Мне иногда кажется, люди на улице выглядят более нереальными, чем он. Если бы ты спросил меня, смогу ли я описать до малейшей морщинки твоё лицо, я бы засомневалась, но с ним такого нет.

У Шороха — тело гранитного цвета. У Шороха — восемь алых глаз, четыре по правой стороне лица и четыре по левой, но второй верхний глаз слева вечно прищурен. Он носит капюшон и никогда его не снимает. Лицо его кажется бесплотным чёрным облаком, облёкшимся в скулы, и губы, и надбровные дуги: оно похоже на то, как человек прячется в полутьме, и ты едва можешь различить его черты, но чувствуешь объём, плоть и кости там, в зыбкой мгле. И если вглядеться в самое сердце этой мглы под рваным краем капюшона, можно увидеть, что он выглядит всегда насмешливым. Или всегда удивлённым — что странно для того, кто живёт в Красном мире так долго, как он.

Он всегда улыбается, хотя это нельзя назвать дружелюбной улыбкой. Скорее — оскалом. В его длинной пасти много острых неровных зубов, смыкающихся друг с другом плотным частоколом, пёстрых от разнообразия бело-жёлтых оттенков. Иногда от него пахнет талой водой, иногда — разрядом молнии. Каждый раз по-разному.

На теле у него — шестнадцать пар алых глаз. Они рубиново горят в тонких складках незакрывающихся век, и где-то там алые склеры топят огненно-оранжевые зрачки.

У Шороха надёжные сильные руки, со сбитыми до багровых ссадин костяшками. Длинные крепкие мышцы плавно перекатываются под плотной тёмно-серой кожей, показываются в прорехи драной накидки: неясно, чем она была когда-то — плащом? Пончо? Жилетом? Курткой? На груди лоскутов особенно много, истлевшая и выцветшая ткань когда-то была чёрной; теперь она бурая. Кожаные штаны истёрлись на ногах, истончились. Со временем они оборвались, стали короткими: едва опускались лохмотьями на тяжёлые высокие ботинки, которые плотно обхватывают узкие щиколотки. Поверх он носит тяжёлую куртку с грубо нашитой бахромой по спине и рукавам. И при каждом его движении бахрома пляшет вместе с ним.

Шорох ходит бесшумно. У него походка хищника и паучий взгляд. И он никогда ничего не говорит.

Долгое время он был в моих снах незванным и нежеланным гостем, и я предпочитала делать вид, что не вижу, не слышу, не замечаю его. Я думала, если игнорировать его, однажды он уйдёт или растает, обделённый моим вниманием, как любой прежний кошмар. Но он не сдавался. Наблюдал за мной из чёрных закутков затхлых квартир немигающими алыми глазами. Ходил длинной тенью по пятам. Я росла, он подходил всё ближе. И чем чаще мы виделись, тем сильнее сперва я его боялась. Немного позже я поняла, что он был странным безразличным хищником, который разрешал бродить по своим угодьям. И прошло достаточно времени прежде, чем я поняла: всё в моих кошмарах боится его.

Слышал такую фразу: враг моего врага — мой друг?

Вот так и он стал моим другом. Это не случается враз. Только постепенно. На долгие годы я забыла о страшных снах, и они перестали мучить меня — благодаря ему. Жизнь вошла в привычное русло. Я росла, становилась старше, но одно было неизменным: он был всегда рядом, даже в ночь, когда случилось что-то особенно плохое — то, что в итоге привело нас сюда, в Оклахому. Так далеко от дома.

· · • • • ✤ • • • · ·

В ночь, когда всё началось, мне снился кошмар. Мы прятались в большом зале заброшенного с советских времён Дворца культуры: в нашем городе тоже был такой, стоял на раздолбленной временем площади, окружённый толстыми лапами старых высоких елей, с окнами, заколоченными досками, и унылой ярмаркой тканей из Индии на первом этаже, среди мраморных колонн.

Ту ночь я помню очень хорошо. В зале было мрачно и пусто. Длинные багровые занавеси из тяжёлого пыльного бархата были от самого верха разорваны, будто о них точила когти гигантская кошка. В коридорах за тяжёлыми двойными дверьми стояла тишина. Тёмные и длинные, как узкая глотка, они туго вились по нутру всего здания в четыре этажа, сплетаясь в лабиринты.

— Ты слышишь, как здесь тихо? — я поёжилась. — От этого очень не по себе. Хоть бы какой-нибудь звук…

Он скептично поглядел на меня и приложил указательный палец к пасти.

«Тихо».

Всегда он так! Надувшись, я скрестила руки на груди и поплелась за ним, думая, почему мне приснилось именно это место, хотя для снов вопрос «почему» всегда странный.

Впоследствии я научилась задавать правильные вопросы, и правильнее в этом случае было бы спросить — зачем.

Мы подошли к окнам. Шорох остановил меня рукой, когда я хотела выглянуть наружу, и тихонько отодвинул рукой штору. В прорехи багровело небо Красного мира.

— Знаешь, в китайских городских легендах есть одна о потустороннем мире, куда можно попасть во снах или с помощью различных жутких ритуалов. — Я помолчала и неловко добавила. — Как думаешь, они говорят о Красном мире? Или о каком-то другом?

Он не дал знать, что думает на этот счёт. Прижавшись плечом к стене, изрытой трещинами, осторожно изучал обстановку снаружи.

— Хотя, что такое название… только слово. Есть одна наука — ономатология, она изучает все собственные имена. Мы считаем, что без имён никак. Тебе ли не знать. Пока не назвала Шорохом, откликался на «эй, ты».

Он прикрыл глаза.

«Да-да, конечно» — словно процедил он, безразлично махнув рукой.

— Отнесись к этому серьёзно. Философы говорят, назови любую вещь, дай ей имя, и она станет этим. — Рассудительно продолжила я. — Положим, вот стул…

Внезапно Шорох метнулся вбок и накрыл мне губы ладонью, крепко сжав в объятиях. Большая рука легла мне под грудь, предплечья закаменели. Он вжался спиной в стену с осыпающейся бежевой краской

когда-то бежевой: теперь покрытой червоточинами и коричневой засохшей кровью широкими мазками и брызгами, будто здесь поработал мясник на скотобойне

и прижал меня к себе. Сделай так обычный человек, и я лопатками ощутила бы биение сердца. Но в этой груди было пусто. Всё живое на земле дышит, у всего живого стучит сердце. Но у Шороха…

… он отступил по стене глубже в полутьму зала, и мы покосились на гигантскую тень, упавшую на вытертый паркетный пол ёлочкой…

… у Шороха — нет.

Что-то огромное посмотрело на нас оттуда, из окна. Оно всё время было по ту сторону стекла, за стеной дома, как монструозное морское чудище, всплывшее из глубин подводного царства к жалкому крохотному батискафу.

Смотри. Любуйся. Оно уже здесь. Оно тебя видит.

Шорох отступал дальше, не отрывая глаз от окна. Тихо скрипнули старые деревянные рамы. Взвизгнули тугие шпингалеты. Что-то неожиданно мягко, очень деликатно для таких габаритов надавило на окно снаружи.

А если оно проникнет сюда?

В воздухе запахло озоном и аммиаком, будто прошёл сильный дождь, пролившийся на набрякший почернелый асфальт. Шорох всё ещё держал руку у моего рта, и я овевала его ладонь слабым испуганным дыханием. Мы оба застыли.

То, что было снаружи, надавило сильнее. Стёкла задрожали и зазвенели, а потом шпингалеты отстрелили в стороны и разлетелись как металлические пули, грохнув по полу.

— О мой Бог, — шепнула я одними губами в серую кожу.

Что-то медленно надвигалось на нас.

Сначала — огромный палец с когтем, острым, как пика: он скрипнул по полу, оставив на паркете глубокую царапину. Меня передёрнуло. Аммиаком запахло сильнее, когда колоссальных размеров рука колыхнула тяжёлые рваные занавеси, поднимая в воздух тучу пыли. В носу защекотало.

Рука гигантской твари бесшумно вползла в зал, похожая

на щупальце глубоководного кальмара. Воздух стал густым, душным и вязким, как кисель. В ушах появился противный тонкий звон: это тишина достигла абсолютного пика. Можно подумать, звенело, только когда я испытывала страх, но это было не так. Мерзкий вертлявый колокольчик в костлявых пальцах потусторонней тьмы — он никуда не исчезал, это я привыкала к нему. Он назывался тиннитус: так однажды я прочла где-то в газетной заметке, пока ждала в дождь автобус, прячась под стеклянной крышей автобусной остановки.

Там тоже пахло дождём. Было лето: в газоне из-под земли наружу вылезли дождевые черви. Я скользила глазами по чёрным печатным буквам. Они плясали мушками в грязном окошке, за которым сидела безразличная толстая продавщица.

Учёные из допотопной газеты объясняли мне с дешёвых страниц, пахнущих краской, что тиннитус «представляет собой восприятие звуковых сигналов при отсутствии внешних акустических стимулов». Что есть объективное и субъективное объяснение: из первого — миоклонус мышц уха, спазм иными словами. Ухо вещает само себе, потому что у стременной мышцы, которая напрягает барабанную перепонку, появляется слышимый шум.

А во втором случае звон в ушах — это только следствие реакции мозга на поражение слуховой улитки.

В ушах звенело так, словно мне раздавили черепную коробку и вещали прямо в мозг. От этого звука ты цепенеешь и не можешь даже пошевелиться. От него тонкие волоски на руках и бёдрах встают дыбом, как у животного. И в тебе просыпается нечеловеческий страх, который побуждает либо замирать

как замирают олени в свете фар, и их сбивают и под колёсами прокручивают в мясные туши

либо бежать что есть сил в онемевших ногах.

Когда рука вползла в зал, звон усилился, страх накрыл меня густой пеленой. Шорох отступал всё дальше, в темноту. Мне в бедро больно упиралась рукоять его пистолета: он крепко засел в кожаной кобуре.

Огромные пальцы перебрали воздух, по-паучьи пробежались по доскам. А потом ладонь раскрылась, и малиновый тусклый свет брызнул с неё: это тварь обнажила выпуклый влажный глаз в самом её центре, обрамлённый чёрными длинными ресницами.

Шорох попятился быстрее.

Прятаться здесь было негде — разве что присесть за рядом низких колченогих стульев. Он так и сделал, нырнув за них и запахнув меня рваной накидкой: самое надёжное, мать его, укрытие!

Я затаила дыхание. За пределами этой накидки, за ненадёжной рваной стеной, несомненно, обладающей явными экзорцистическими свойствами, что-то происходило.

Глаз зашевелилось в ладони.

Огромный — размером с мою голову, а может и больше — он обвёл зал узким чёрным зрачком, похожим на ониксовый шар. Как сканер, столб малинового цвета заскользил по полу и сцене с деревянными ступенями. Пока он смотрел в другую сторону, не туда, где притаились мы, Шорох, скрюченный за стульями — места ему тут было явно мало — заозирался.

Выбежать вон за двойные двери или спрятаться получше здесь?

Зрачок-точка замер в центре влажной склеры, утопленной в гигантскую алую ладонь с сеткой чёрных сосудов. На миг застыв, он посмотрел в сторону сцены — и тогда Шорох распрямился, схватил меня за запястье и потащил за собой.

О нет!

По коже мороз: а ну как эта тварь нас заметит?! Я даже не хотела думать, что будет тогда! Охватил не просто страх: панический ужас, когда сознание превращается в кашу — и я, чертыхаясь про себя и ругая Шороха последними словами, нырнула вместе с ним за бархатную портьеру, которая обрамляла двойные двери в зал.

Там было пыльно и тесно. Портьера отступала от стены, что позволяло спрятаться за ней, но всё равно малейшее движение выдало бы нас. Стараясь сдержаться, чтобы не чихнуть, я ткнула Шороха в грудь пальцем и одними губами шепнула, вытаращившись на него:

— Какого чёрта ты творишь?! А если бы оно нас увидело?!

Он прижался лопатками к стене, вытянувшись по струнке вдоль неё, и молча посмотрел на меня всеми своими многочисленными глазами. Взгляд был убийственно холодным.

— Не надо намекать, что нам пришлось это сделать, — проворчала я.

Шорох отвернулся и тихонько отодвинул край портьеры, щурясь: там, в разорённом зале, как змея в распотрошённом птичьем гнезде, огромная рука почти деликатно заглянула за кулисы в поисках кого-то живого.

Я потеснила Шороха, прижавшись к нему плечом: он хмыкнул, но чуть подвинулся. Мой взгляд упал на распахнутое окно — рука занимала его целиком, от предплечья до кисти и ладони, шарящей за кулисами, а всё остальное было там, снаружи, и терялось в багровом тумане Красного мира.

Каких же оно размеров?

Я представила, как неимоверно тяжёлое тело разрезает собой пурпурное небо. Сложно представить, как оно выглядит: я уже знала, что твари в Красном мире не всегда похожи на людей — возможно, только какими-то своими частями. А какое тогда у него лицо?

Шорох ткнул меня пальцем в рёбра, и я возмущённо обернулась к нему.

С широкой невинной улыбкой он воззрился на меня. Почудилось, что в его прищуре притаился смех.

— Я тебя укушу, если сделаешь так ещё!

Мы шутим. Я шепчу почти беззвучно. Звуки гаснут в воздухе, как обронённые камни, но твари чутки даже к такому. Шорох, к счастью, умеет читать по губам. Он нем и бесшумен, а потому живёт так долго в Красном мире. Я спрашивала у него, что он помнит до него. И оказалось, ничего.

И пусть он напускал на себя беззаботный, дурашливый вид, но мне всё равно было страшно. Он улыбался, хотя зубы у него — острым частоколом вразнобой, как страшная акулья пасть, повисшая во мгле под капюшоном. Я знаю, что он шутит, потому что мне так легче. И знаю, что весёлого здесь мало, но он старается сделать так, чтобы я прекратила бояться.

Вдруг рука резко показалась из-за кулис, и наши лица в узкой щёлочке между тяжёлых портьер озарило малиновым светом. Шорох шарахнулся от него к стене и увлёк меня за собой. Я видела, как он потянулся к ручке пистолета — очень медленно, нерешительно. Монструозная рука гибко плыла в нашу сторону: чёрный зрачок-точка в белом влажном глазном яблоке метался по стене в поисках едва уловимого движения.

Оно искало нас.

Каждый мой сон наполнен звуками, ощущениями и запахами. Этот не исключение. С влажным шлепком

будто на пол швырнули неотжатую кучу мокрого белья

что-то упало на паркет.

Едва видя зал в щёлочку между портьер, я заметила, как оно быстро шмыгнуло в бок, двигаясь под рядом стульев и опрокидывая один за другим. Шорох решительно сжал мою руку в своей, и я приготовилась. Я знала этот жест.

Делай, что я велю, иди за мной и ничего не бойся.

Ладонь выжидающе замерла посреди зала, слепо поворачиваясь в стороны. Стулья всё ещё гремели: в воздухе гадливо завоняло тухлятиной. Я сморщила нос и смолчала, взглянув на свои босые ноги…

В зале стало подозрительно тихо. В ушах вновь зазвенело, когда я заметила близ ступней что-то чёрное, что-то тонкое, что-то… что-то, медленно и осторожно заползающее под портьеру.

Словно усики гигантской сороконожки, гладкие влажные щупальца вмиг обвили мою лодыжку. От одного только касания по телу пробежали мурашки. Я закусила щёку до крови, лишь бы не заорать от омерзения, и из последних сил впилась в ладонь Шороха ногтями.

Он опустил взгляд. И взметнул рваной накидкой, вынимая пистолеты.

— Шо…

Оно рвануло меня за собой с такой силой, что я взвизгнула и упала, волочась следом за удлинившимися чёрными щупальцами. Брыкаясь и отбиваясь свободной ногой, я отчаянно вопила, забыв главное правило: все твари Красного мира охотятся, ориентируясь на страх и звуки.

Щупальца были ресницами, плещущими в воздухе словно пара десятков тонких рук. Они крепились к тонким векам, полупрозрачными лохмотьями свисающим по глазному яблоку. А оно — о Господи, какое омерзительное! — упрямо каталось по полу, чтобы как можно быстрее оттащить меня ближе к гигантской руке.

— Шорох, помоги!

Ладонь слепо взметнулась под самый потолок и нависла надо мной чёрной тучей. Я прекратила биться в чудовищных силках и замерла от страха, глядя на неё и думая: если она опустится, раздавит меня в лепёшку.

Хрустальная помпезная люстра угрожающе закачалась: подвески бросили алые блики на стены и громко звякнули, когда рука небрежно задела их костяшками.

В тот момент Шорох налетел сбоку. Он спустил курок у своего пистолета: коричневая деревянная рукоять прокрутилась в руке, и Шорох спустил второй курок, и сгустившийся воздух из воронёных дул стал пулями. Одна бесшумно прострелила глаз сбоку, вторая оторвала длинную ресницу.

Тварь омерзительно завизжала, так громко, что у меня запросто могли лопнуть барабанные перепонки.

Пока крик взвился под потолок эхом, Шорох налетел на меня и схватил в охапку. Рывок! Он был силён, очень силён, но маленькая тварь, даже раненая, оказалась сильнее. Она упорно волочил меня следом за собой, брызгая кровью во все стороны. За ней оставался широкий полосящий след. Ресницы поползли всё выше по моим ногам, от лодыжек до колен, и сжали их так, что я взвыла от боли. Казалось, мне дробят кости.

Ещё рывок! Шорох не сдавался. Я вцепилась ему в предплечье:

— Тяни!

Он рванул снова, упёрся ботинками в пол. Скрипнули подошвы его ботинок. Под рукавом куртки мышцы стали тугими и жёсткими. Шорох шаг за шагом начал отступать назад, и вот уже глаз поволочился за нами, буксуя на месте и не желая отпускать меня. Меня — свою добычу.

Воздух взвихрил мне волосы, будто бы откуда-то здесь, в стоячем воздухе, взялся порыв ветра. Всё случилось за миг: я только успела задрать подбородок вверх и крикнула:

— Берегись!

БАМ!

Рука упала туда, где секундой назад стоял Шорох. Он отпустил меня и бросился вбок, рухнув в груду перевёрнутых колченогих стульев. Ладонь поднялась снова, впечатавшись в паркет, и оставила в нём воронку от удара. Поднялся страшный грохот.

Ресницы яростно заплескали уже по бёдрам. Перекрутились в жгуты, впиваясь в плоть. Я была уверена, останутся розовые припухшие следы, как от верёвок, но это пустяк, главное — выбраться отсюда!

Шорох кое-как встал из-под груды стульев, нашарив выроненный пистолет. Второй он крепко сжимал в руке.

— Сверху! — прокричала я, отчаянно извиваясь.

Глаз притянул меня ближе к себе, точно змея, опутывая ресницами. Зрачок сузился, стал крохотной точкой — а затем резко расширился до крупного шара размером с мою голову. Тогда из него хлынул малиновый поток света — хлынул и ослепил меня.

Последним, что я видела, был Шорох. Он отскочил назад и попятился, лишь на пару мгновений опередив ладонь, готовую прихлопнуть его, как муху. Шорох ловко перемахнул гигантское запястье оттолкнувшись от него рукой. Его чудовищно большая пасть застыла в оскале. Он на бегу прицелился.

В эту секунду мир утонул в багрово-малиновом цвете.

Яркая пелена озарила моё лицо, затопила сознание, уничтожила и очистила всё, что было в голове, заменив страх и панику на кроткую пустоту и оцепенение.

Сон, это всего лишь сон. Помни об этом.

Свет говорил со мной множеством голосов, перекликался в ушах и в черепной коробке, убеждая:

расслабься и прекрати дёргаться. Ты просто спишь, а во сне тебе нужен покой.

Шорох дрался молча. Я слышала топот ног — его ног, и протяжный хищный визг.

Шумели так далеко. Звуки доносились как из-под одеяла. А может, так оно и есть?

Может, я действительно просто лежу в своей кровати в попытке проснуться?

Рывок. Кажется, он отстрелил ещё одно щупальце-ресницу. Тело придавило странной тяжестью, я вытянула руки — слепо, потому что свет всё ещё сиял прямо перед глазами.

Вытянула — и упёрлась ладонями в широкую мягкую грудь.

— Шорох, пять минут… — простонала я, не желая просыпаться. Он подхватил меня на руки. Понёс куда-то.

Зачем? Я же не хочу просыпаться!

Одной рукой удерживая меня под ягодицы, он вытянул вторую, сжимая в ней обрез. Малиновый свет, озарявший мне лицо, погас. В голове и во взгляде прояснилось, и я озадачено посмотрела, как Шорох мотнул головой. Мстительно, непримиримо.

Не будь он нем, сказал бы что-то напоследок — жёсткое, язвительное, крутое.

Но он лишь крепче перехватил меня, вжимая себе в плечо и грудь, и отступил к двойным дверям, испепелив взглядом глаз прежде чем выстрелить в него — прямо в узкий зрачок.

Мне почудилось, он прострелил его насквозь. Зал огласил вопль. В окнах дрогнули стёкла, под потолком заметалась ослепшая гигантская рука.

— Она сейчас нас размажет по стенке! — взвизгнула я.

На бегу Шорох пригнулся, и над головами рука махнула с такой силой, что могла бы с лёгкостью сделать из нас два мокрых пятна.

Шорох мельком взглянул на глаз. Тот яростно атаковал поваленные стулья — вслепую расшвыривал их в стороны, и шарил по полу и портьерам дрожащими чёрными щупальцами. В итоге, уцепившись за стену, он подтянулся и пополз выше под потолок, похожий на большущую чудовищную улитку.

А если он упадёт нам на головы сверху, что будет тогда?!

— Надо выбираться отсюда! — крикнула я.

Шорох кивнул. Уклоняясь от взмаха огромной руки,

она била вслепую, с каждым разом воздух разрезало с таким свистом, что ветер подымал мне волосы, как при урагане

бежал к единственному выходу — к двойным тяжёлым дверям в другом конце зала.

В воздухе пахло кровью. Рука, просунутая в окно, нетерпеливо попыталась снова нас схватить, ориентируясь на звук — бесполезно. Шорох ловко перескочил через груду поваленных стульев. Откуда их здесь столько появилось?! В тот самый миг, как он сделал это и толкнулся ладонями в запертые двери, от пола и до потолка зал наполнился аплодисментами.

Издевательски громкими, мать их, аплодисментами. Будто десятки людей хлопали нам, как в театре.

Шорох медленно обернулся. По быстрой тени на чёрном лице я видела: это его задело.

Рука нависла над нами багровой тенью. Ещё немного, и она нас схватит. Что будет потом? Я не знала: стараниями моего немого защитника, я никогда не умирала в Красном мире, но помнила, как однажды сотнями голосов через радио Шорох прошептал мне в уши:

— Сгинешь здесь — не проснёшься больше никогда…

Что страшнее? Стать заложницей вечно страшного Красного мира или безвозвратно исчезнуть? Я не уточняла, да и мне никто не разъяснял.

Я схватилась за дверь и отчаянно царапнула полотно ногтями: в ней остались только дырки для ручек, самих же ручек не было. Проклятье!

— Ты в курсе, что дверь заперта?! — взревела я.

Шорох даже не отреагировал. Он пристально следил за подкравшимся к нам глазом на потолке, подобравшим свои щупальца-реснички перед атакой.

А потом случилось сразу две вещи.

Рука метнулась навстречу нам: вместе с ней от стены оттолкнулся и глаз. Он хлестнул щупальцами в воздухе, словно желал накинуть петлю на шею Шороху и вздёрнуть его к потолку.

На короткий миг моё сердце перестало биться. Всё тело охватило оцепенение. Шорох толкнул меня вбок и спустил оба курка пистолетов, которые успел вынуть из кобуры. Из чёрных дул закурился тонкий дым, истаял в воздухе и растворился, а глаз дёрнулся в воздухе и тяжело, сочно шлёпнулся на пол шагах в двух от нас.

Я рухнула на паркет, ударившись бедром и плечом. Мир стал грязно-алым — и спустя секунду рука врезалась в двери и разбила их в щепы, заставив меня взвизгнуть и закрыть голову руками от обломков.

Шорох успел увернуться, а затем вскочил на ноги и метнулся ко мне.

Вперёд, вперёд!

Он схватил меня и поднырнул под огромной рукой, остервенело сжимавшей дверное полотно, вырванное из петель. Пока она, как голодная змея, глотала свою добычу в слепых поисках нас, мы выскочили в красный коридор и обнаружили, что он здесь не один.

Их — целое сплетение.

— Чёрт подери, — брякнула я, замирая плечом к плечу с Шорохом. — Как же мы отсюда сбежим?

Он уверенно повёл меня за собой. Мы шли быстрым шагом: повернули за угол, оставив зал и чудовищную руку позади. Мы перестали слышать стоны, которые издавала гибнущая древесина. Нас снова захватил безжизненный вакуум Красного мира.

— Мне здесь не по себе, — поделилась я с Шорохом.

Он криво ухмыльнулся.

«Да-да. Будто где-то в этом дрянном месте тебе может понравиться» — словно говорил он.

Коридоры были похожи на кишки огромного монстра. Пахло здесь неважно. Покосившиеся портреты и натюрморты на стенах были пусты, лишены лиц, предметов и красок, да и сами стены, пошедшие трещинами и червоточинами, заливались струйками чёрной крови.

Что-то дрогнуло под нашими ногами. Что-то сказало «крррррак» над головами. Шорох забеспокоился и крепче сжал мою руку. Пусть его ладонь была холодной, но я торопливо семенила за ним. И пусть он часто пугал меня одним своим видом, но я не могла убежать от него.

Когда перед тобой встаёт выбор между страшным и очень страшным, ты выбираешь меньшую из зол.

— Где здесь выход?

Дверей не было, ни одной. Мы быстро шли вдоль стен, чувствуя, как коридор качается и шевелится под ногами. Нас будто проглотила огромная змея. Шорох перешёл с шага на бег трусцой, и я похромала за ним, тихонько потирая ушибленное бедро.

Я узнавала эти коридоры. Когда-то давно я была здесь: после семи лет в музыкалке, класс фортепиано, в одном из кабинетов я сдавала экзамен, сидя за старым чёрным роялем. Я вспомнила этот паркет и эти стены. Сливочно-жёлтую краску. Коричневый отциклёванный пол. Круглые дешёвые люстры над головой — остались целыми ещё с советских времён, правда, часть плафонов уже разбита. Но здесь не было ни одной двери, и сам коридор, запущенный и длинный, казался кишкой навытяжку.

Желудком чудовища.

Вдруг что-то в отдалении мелькнуло красным. Шорох встрепенулся и припустил бегом: я за ним. Дыхание с хрипом вырывалось из груди, я больше не могла бежать. Казалось, если сделаю ещё хоть один шаг — упаду! Но Шорох упорно волочил меня за собой. А когда я увидела прорубленную в стене дверь, единственную дверь, залитую багровым, открылось второе дыхание.

Была проблема: коридор удлинялся по мере того, как мы приближались к двери. За нашими спинами с громким хлопком разбилась люстра, затем другая. Коридор канул во тьму, но мы быстро выбежали из неё и пустились дальше.

Бах!

Это грянул ещё один стеклянный плафон.

Бах! Бах!

По пятам лампы на потолке лопались, обжигая наши спины калёной тьмой. Она наползала, совсем как живая, на стены. Я обернулась и увидела, что коридор за нами скрутило в тугую спираль. Пол под ногами тряхнуло.

Дверь была пусть ненамного, но ближе.

— Не останавливайся! — прокричала я, задыхаясь. — Беги!

Шорох мотнул головой. Коридор заволновался, как море при шторме, и тогда он снова сжал в руке свой пистолет. Он взглянул назад.

Тьма завопила на разные голоса: там были и детские, и женские крики, и карканье старух, и мужской вой. Не целясь, Шорох выстрелил, и голоса захлебнулись монотонным гулом:

— З А Ч Е М В Ы Б Е Ж И Т Е Л У Ч Ш Е О С Т А Т Ь С Я З Д Е С Ь Н А В С Е Г Д А Н А В С Е Г Д А Н А В С Е Г Д А…

Что-то отделилось от пола и потолка и протянуло за нами десятки рук. Внутри стен забарабанило множеством кулаков. Из своего заточения те, кто когда-то был заточён здесь, намеревались выбраться, чтобы утащить нас с собой. Сделать частью страшного коридора. Поселить под слоем штукатурки и краски.

Дверь была всё ближе. Она алела прямоугольником почти перед глазами. Добежать до неё было трудно: лёгкие горели, будто их подожгли из зажигалки.

Шорох сцапал меня на руки.

— Я не…

Он рванул вперёд. До двери — всего несколько шагов.

-… брошу тебя здесь…

Я знаю, что это не так, и каждый раз покидаю, оставляя сражаться с моими ночными кошмарами.

Сегодня против него — целый живой коридор.

С потолка что-то густо потекло на пол. Слюна? Желчь? Шорох увернулся от мутной огромной капли.

Ещё рывок. Ещё.

— Я тебя не оставлю!

Он не слушал и не спрашивал. Подлетев к двери, молча разжал руки и толкнул меня в спину.

— Нет!

Я начала падение в беспробудный красный колодец, оставленная своим защитником. Я знала, что пробуждаюсь. Там, из ниоткуда, донёсся влажный многоголосый шёпот:

— Она придёт с-снова…

Счёт от десяти к одному всегда помогал проснуться. Красный калейдоскоп вертелся, будто я была Алисой, упавшей в кроличью нору.

— Десять.

Колодец сузился.

— Девять.

Он стал узким и тесным, как кольцо.

— Восемь.

Мир разделился на чёрное и алое. Два цвета — и больше ничего.

— Семь.

Из пустоты начали проявляться первые очертания знакомых предметов. Я падала вверх — в этом не было логики, во всяком случае, в Красном мире.

— Шесть.

Я едва угадала, как выглядит моя кровать.

— Пять.

И дверцы шкафа, распахнутые настежь.

— Четыре.

Колодезная дыра наверху завращалась быстрее, сжимаясь, как желудок при желчной судороге.

— Три.

Короткая вспышка света заставила зажмурить глаза.

— Два.

Меня ударило о стену, припечатало бедром обо что-то острое. Некстати мелькнуло, что будет синяк.

— Один.

Мир завращался и схлопнулся. Меня крюком подцепило под живот и потащило вверх. И там, немилосердно швырнув на кровать, наконец стихло, смолкло и оставило в покое.

Я тревожно села в постели, затем обернулась к шифоньеру.

Как и каждый раз наутро, дверцы сами по себе медленно закрывались, словно створы в сказочный ларец. И после, погасив сияние Красного мира, двери захлопнулись с громким стуком.

Там, за ними, остался тот, с кем мы начали долгий путь. Тот самый, что привёл меня сюда.