Снежные письма
День первый. 16 декабря.
12.00.
«Брюгге. Башня Бэлфорт. Рыночная площадь. Декабрь 20**.
Грустно.
Все чужое.
Пролила любимый лак.
Вадим – козел.»
Максим прочитал эти строки и, оглядевшись по сторонам, снова уставился на гладкий лист бумаги. Это был карандашный набросок главной достопримечательности Брюгге, схематичный и даже слегка небрежный, на обороте слова – простые, но вместе с тем невыносимо пронзительные и тоскливые. Короткий текст, написанный на родном языке, показался молодому человеку до странности близким и понятным, даже личным. Как будто в эти десять слов вместилось все то, что было у него на душе. Ну, пожалуй, кроме пролитого лака и неизвестного Вадима. Этот лист, вырванный явно в импульсивном порыве, был первым, что Максим увидел в маленьком ресторанчике на набережной, в нескольких шагах от Рыночной площади.
– Что будете заказывать? – рядом возник официант, мужчина средних лет с густыми усами, тронутыми сединой, и в бордовом переднике.
– Одно пиво, – сказал Максим официанту и, подумав, кивнул на лист бумаги. – Красивый рисунок.
– О, да, он красивый. Одна девушка уже три дня подряд приходит в одно и то же время. Пьет кофе, рисует, потом уходит. Очень пунктуальная.
– Девушка? – тихо повторил Максим, но ответа не получил: официант уже скрылся за барной стойкой.
Максим кивнул и повертел в руках лист с наброском. За окном начинал сыпать мелкий снег, устилая бельгийский городок льдистыми снежинками. Светло-серое небо нависло над Брюгге, угрожая раздавить город своей тяжестью. Но, казалось, никого не волновали пронизывающий ветер и колючий снег. Туристы, кутаясь в шарфы и втягивая головы в плечи, упорно семенили по мощеным улочкам вдоль каналов и башенок. Они втягивали носами тягучие ароматы шоколада, горячего вина и выпечки. С готовностью вбегали в сувенирные лавки: то ли чтобы согреться, то ли чтобы купить магнитик с изображением сказочных видов города. Зябкий, промозглый ветер и колючая поземка не мешали Брюгге утопать в праздничной, теплой атмосфере. По улицам плыла магия предстоящего Рождества. Каждое окно, каждая витрина – как отдельный мир, украшенный еловыми венками, шишками, лентами и игрушками. Праздник был повсюду – в каждой улыбке, в каждом дверном колокольчике, в сувенирных лавках с Санта-Клаусами, но… не в душе Максима. Кружащиеся в воздухе ароматы горячего шоколада и легендарных вафель, смех детей и рождественские песни не трогали его, несмотря на все призывы: отвлекись, ведь кругом столько волшебства и сказки!
Но отвлек Максима от размышлений официант, поставивший на столик заиндевевший бокал с пивом. Максим рассеянно кивнул и вновь посмотрел на улицу. Снег частил, ветер носил крупу по брусчатке. Молодой человек и сам не знал, почему выбрал именно этот город. Ему хотелось окунуться в атмосферу меланхолии, неспешности и чего-то одновременно волшебного. Хоть вчерашний путь из Брюсселя до Брюгге занял всего пару часов, Максим чувствовал себя измотанным и разбитым. И этим утром, выйдя из отеля и вдохнув свежий, морозный воздух, он наугад пошел по улице и вскоре оказался на набережной, где тихие каналы отражали ряды старинных домов, а свет зимнего утра мягко ложился на мостовые и фасады.
Уютных ресторанчиков в Брюгге много, но почему-то именно сюда он решил зайти, чтобы начать день. Максим посмотрел на бокал со светло-янтарным напитком. Пена сверху напоминала облака. Но не такие, как сейчас окружили город. Нет, скорее это были облака где-то в тропиках. Густые, белоснежные, пушистые. Но Максим выбрал Брюгге. Теперь уже и вовсе не понимая – зачем? Он сделал глоток пива. Непередаваемый горьковатый напиток скользнул по горлу, оставив едва различимое вишнево-ореховое послевкусие где-то на корне языка. Конечно, это было далеко не лучшее начало дня, но Максиму хотелось, чтобы его состояние полностью соответствовало той черной дыре внутри, которая росла внутри, вытесняя остатки света, будто чернила, растекшиеся по бумаге. Он прикрыл глаза, пытаясь впитать в себя удовольствие, но ничего не получилось. В этом вынужденном отпуске Максим видел только пытку, тягостную, невыносимую. Хотя сидеть в четырех стенах своей квартиры было бы еще большим мучением. Он не хотел никакой радости и восторгов. Хотелось рыдать, несмотря на пьянящую и загадочно-пленительную атмосферу скорого праздника. В Брюгге, похожем на сказочную зимнюю открытку, хотелось хандрить и тонуть в своих мрачных, безрадостных мыслях. И бродить, бродить, бродить… В голове стояла она. Маша. Его жена. Предательница и лгунья.
Максим допил пиво и, подняв руку, привлек внимание официанта. Тот, тепло улыбнувшись и кивнув в ответ, тут же оказался рядом.
– Счет, пожалуйста, – попросил Максим, не сознавая, что все еще держит в руках тот самый набросок с башней Бэлфорт и странными, но значимыми словами на обороте.
– Да, конечно, – кивнул официант и, вдруг погрустнев, тихо сказал: – Знаете, она и по вечерам у нас бывает. Наверное, понравилось. Берет бокал вина. И рисует.
Максим вдруг быстро посмотрел на официанта, потом на рисунок. Снегопад усилился, словно в такт мыслям молодого человека, и теперь швырял горсти снежинок в окно. А на листе оживала Рыночная площадь с ее неутомимыми туристами, с ее брусчаткой, лошадьми, пряничными домиками и лавками с глинтвейном.
– Подождите, пожалуйста, минуту, - тихо сказал Максим расторопному официанту. – Мне кое-что нужно сделать.
Из внутреннего кармана своего черного пальто Максим достал шариковую ручку, и вдруг его пальцы задрожали. Именно этой ручкой он подписывал документы, акты и прочее. Он будто бы снова оказался в мрачном кабинете нотариуса, пахнущем хлоркой, с этими бесконечными папками, бумагами и печатями. Расписал ручку на салфетке и… замер. А нужно ли это? Зачем вообще это делать? Кто эта девушка, пролившая лак, и у которой явно не задались отношения с неким Вадимом? Максим помедлил, но все же дописал к тексту на листе с наброском:
«Грустно. Мне тоже.
Все чужое. В другой стране сложно чувствовать себя как-то иначе.
Пролила любимый лак. Какого он был цвета?
Вадим – козел. Полагаю, он это заслужил.»
– Можно вас? – окликнул Максим официанта. – Завтра или сегодня вечером… Ну, в общем, когда эта девушка появится… Эээ, если она появится… Отдайте ей это. Пожалуйста.
С этими словами Максим протянул лист с наброском башни Бэлфорт и смущенно улыбнулся. Мужчина в фартуке пригладил свои пышные усы, понимающе кивнул и, протянув терминал для оплаты, тихо добавил:
– Кстати, ужинает она тоже всегда в одно и то же время. В семь.
***
14.00.
Лиза влетела в номер, стуча зубами, скинула пальто и принялась энергично растирать руки. За несколько утренних часов она так продрогла, что теперь пальцы совсем не чувствовались. И с чего она вообще решила, что здесь не может быть снегопада и холода? Еще как может быть! После этой крупы, бьющей по щекам, казалось, что этот маленький бельгийский городок скрывает в себе больше, чем кажется на первый взгляд.
Лиза поспешно накинула махровый белый халат с логотипом отеля и с облегчением сунула ноги в теплые вязаные носки, которые связала сама еще год назад. Неказистые на вид, с кривым серо-оранжевым рисунком, они были оченьтеплыми и уютными. Обняв себя за плечи в попытке согреться, девушка медленно подошла к зеркалу. Она внимательно посмотрела на свое отражение, пытаясь понять, осталось ли что-то от нее той, прежней Лизы. Лизы, улыбка которой освещала все вокруг. Она вспомнила, как отец всегда говорил: «Если эта девочка перестанет улыбаться, для многих людей погаснет солнце». Еще неделю назад ее васильковые глаза сверкали, как байкальский лед на солнце. Теперь ее взгляд был пустым и выцветшим, выдавая всю ее боль – такой надлом, после которого все вокруг кажется искусственным, нарочитым и лишним. Волосы цвета карамели, которыми Лиза всегда так гордилась, потускнели и уныло свисали влажными после снега прядями.
Девушка, сердито нахмурившись, отвернулась от предательски правдивого отражения и села в кресло, поджав ноги. Еще три дня назад, когда Лиза только заселилась в этот небольшой уютный отель и осмотрела номер, она решительно передвинула кресло к окну. Оттуда открывался удивительный вид на набережную Брюгге: сказочно-красивый и одновременно гнетущий. Город сумерек, волшебства и непередаваемой печали… Почему именно Брюгге? Как она оказалась здесь?
Лиза прекрасно помнила тот вечер. Маленькая кофейня. На каждом столике лежали тяжелые бордовые скатерти и красовались толстые свечки с дрожащими огоньками. Где-то над головой, в теплом шоколадном воздухе, плыли негромкие звуки джаза. Вся эта атмосфера – аромат кофе и выпечки, свечи, полумрак и неистовый снегопад за окнами, музыка – словно были созданы для романтической встречи или полного расслабления. Но Лиза, сгорбившись, словно под грузом собственных мыслей, сидела на мягком диванчике и смотрела на свою подругу сухими глазами. Слез уже не было. На столике остывал капучино с коричным листиком на пенке.
– Я хочу куда-нибудь уехать, – медленно проговорила Лиза, даже не удивляясь своему бесцветному голосу.
– На море! – Аня даже подскочила на месте и, громко отпив из своей чашки, затараторила, – Море всегда лечит! Это же идеально! Смотри, можно на Кубу рвануть! Зажигательные кубинцы, ром, Карибы… Ммм… Ну или Индия. Чем не вариант. Помнишь, я же тебе рассказывала, как круто на Южном Гоа. Что еще… Ну, можно по классике. Турция, Египет, Таиланд.
Поток слов иссяк, и Аня задумалась, подняв глаза к потолку и закусив губу. Лиза смотрела на подругу и поражалась той энергии и бойкости, с которой та всегда встречала любые жизненные неприятности. Аня всегда была тем человеком, который в два часа ночи побежит к тебе на выручку. Ее рыжие кудряшки ежесекундно пружинили, будто им не хватало места и времени, чтобы выплеснуть всю свою кипучую деятельность.
– О, я придумала! – воскликнула Аня. – Вьетнам! Ты даже не представляешь, сколько там…
– Аня, я не хочу на море! – перебила Лиза громким, отчаянным стоном и продолжила уже тише. – Я не хочу на море… Там… Там все такое радостное. Солнце, пальмы, туристы. Все пьют и веселятся, плещутся в волнах, наслаждаются жизнью! А я не хочу радоваться сейчас, понимаешь? Как бы объяснить… Я не хочу прятаться от своих чувств. Не хочу делать вид, что все в порядке. Мне надоело врать самой себе! Мне сейчас больно… Очень больно. Я не хочу маскировать все это тропическим загаром и коктейлями. Море, оно… Оно успокаивает. А я не хочу успокаиваться. Я хочу туда, где печаль будет сильнее моей! Ну или хотя бы такой же. Чтобы это место рыдало вместе со мной. Чтобы болело вместе со мной. Чтобы оно сказало мне что-то. Мне нужно прожить эту боль, понимаешь?
Лиза замолчала, почувствовав, что слезы далеко не иссякли и грозят вот-вот обрушиться на кофейню гигантской волной. Она заморгала, часто-часто, потом выдохнула и посмотрела на Аню. Подруга молчала, внимательно глядя на Лизу. Куда-то пропали ее кипучий энтузиазм и нарочитая веселость. Аня потянулась к пачке сигарет, прикурила и сказала тихим, решительным голосом:
– Я знаю, куда тебе нужно, – девушка выпустила тонкую струйку дыма. – Езжай в Брюгге.
– Брюгге?..
– Это то, что тебе нужно. Поверь.
***
17.00.
Максим бесцельно бродил по мощеным улочкам и бросал взгляды на витрины. Со всех сторон на него смотрели немигающие зайцы из черного шоколада, собачки из молочного и лебеди из белого. Морозный воздух пропитался волнующим и соблазнительным запахом этого легендарного бельгийского лакомства. Максим вышел на Рыночную площадь, в центре которой стояла богато украшенная елка, сияющая множеством огоньков. Здесь шоколадный шлейф почти перестал преследовать молодого человека, зато из ярмарочных лавок со всей неистовостью обрушились ароматы глинтвейна, льежских вафель и сыров. В одном шатре Максим взял стаканчик горячего вина и осторожно, чтобы не расплескать, двинулся прочь с площади.
Время тянулось бесконечно долго. Молодой человек прошел уже несколько улочек, а прошло не более получаса. Рисунок и горькие слова не давали покоя. И – самое главное – непостижимым образом смогли хотя бы немного отвлечь от собственных тяжелых мыслей. «Не один я здесь такой, – думал Максим, бросая отрешенные взгляды на средневековые фасады зданий. – Здесь есть еще девушка, у которой что-то случилось. Поссорилась с этим Вадимом. Видимо, крепко поссорилась, раз решила сюда отправиться зализывать раны…». Он брел, сутулясь, и вдруг поймал себя на мысли, что Брюгге, несмотря на праздничную атмосферу, был с ним на одной волне. Будто весь город собрался в одну субстанцию и обнимал его, как чуткий и понимающий друг. Город шел рядом с Максимом и молчал, словно разделяя его чувства целиком и полностью. Это открытие немало удивило. «Брюгге меня понимает? Звучит, как бред сумасшедшего. Но… так оно и есть!».
Внезапно ветер усилился и больно хлестнул Максима по щекам колючими снежинками. Этот порыв словно вывел молодого человека из оцепенения. Он остановился и повернулся лицом к ветру. «Давай! Еще сильнее!». И тут в безудержном снежном вихре он увидел тонкую фигурку с темными волосами, развевающимися на ветру. Эта походка показалась ему такой знакомой — легкой и стремительной. «Маша?» – шепот сорвался с его губ сам собой. Максим хотел позвать ее, но внезапная немота сковала связки и горло, лишив голоса. Но фигура вдруг исчезла в снежном вихре, растворившись в зимнем воздухе города. Губы задрожали, а лицо свело болезненной судорогой. Максим не выдержал и заплакал. Пожилая пара прошла мимо, но он даже не заметил этого. Ему было все равно, что подумают случайные прохожие и вечно спешащие туристы. Слезы безостановочно текли по щекам и остывали на морозном воздухе. Тело ломило от холода и внутренней боли. Он побрел в сторону отеля, зная, что только в своем номере сможет дать волю своим чувствам.
***
18.30.
– Лиза, вот сразу скажу. Без всяких предисловий. Вчера видела твоего Вадима, – голос Ани в телефоне звучал встревоженно. – Лиза, он тебя ищет. Спрашивал, где ты.
– Черт, этого еще не хватало. Ты же ему ничего не сказала?
– За кого ты меня принимаешь, подруга? – Лиза представила, как лицо Ани скривилось в шутливой обиде. – Конечно же, нет.
– Так, подожди, что же делать, что же делать…
Лиза резко поднялась из кресла и начала мерить номер шагами, пытаясь сосредоточиться. Странно, но она ведь даже не допускала мысли, что Вадим может ее найти. Девушка замерла у окна и, прижав к студеному стеклу сморщенный от напряжения лоб, равнодушно посмотрела на ресторанчики и бары, сияющие разномастными Санта-Клаусами, шарами разных размеров и бесконечными разноцветными гирляндами. Мысли хаотично метались в голове, и Лиза не могла поймать ни одну из них. «А что, если он и правда приедет? Это же катастрофа. Ради чего тогда все затевалось? Чтобы я несколько дней драматизировала, а потом рухнула в его объятия? Ведь… ведь именно это меня и пугает… Что я прощу его!».
– А что ты можешь сделать? – услышала она голос Ани. – Ну, во-первых, как он тебя найдет? О том, что ты в Брюгге, знаем только мы с тобой. А во-вторых, даже если прилетит он к тебе, то что сделает? Максимум, будет ползать в ногах у тебя. Так что, подруга, не раскисай.
– Мама знает, где я, - тихо проговорила Лиза. – Я сказала, что нужно улететь в Брюгге. Она даже не знала, где это.
– Хм, – Аня замолчала, и только ее сосредоточенное сопение слышалось в динамике телефона. – А это уже хуже. Вадим ведь всегда ладил с твоей мамой. Да и она в нем души не чает. Лиз, ну смотри, что я тебе скажу. Что случится, то случится. Не паникуй раньше времени. В конце концов, искать тебя в Брюгге – это гнилое предприятие. Откуда Вадиму знать, может, это был твой перевалочный пункт, и ты сейчас вообще где-нибудь на Елисейских полях попиваешь «Кристал» с устрицами! Короче, подруга, давай решать проблемы по мере их поступления. Согласись, не в твоем состоянии еще и накручивать себя до предела.
– Ты, как всегда, права, - грустно улыбнулась Лиза, почувствовав облегчение от воинственного и одновременно нежного голоса Ани.
– Ну и отлично. Как погодка там?
Лиза снова бросила взгляд на улицу и вдруг… улыбнулась. Она увидела на мостике парочку: два обнявшихся силуэта замерли, глядя на чернильный канал с льдистой рябью.
– Ветер иногда сильный, а так ничего. Снег почти каждый день идет, мелкий такой. В целом, можно считать, с погодой повезло, – Лиза замялась, но продолжила. – Знаешь, тут… необыкновенно. Я не встречала таких городов. Его сложно описать.
– Ого! – весело воскликнула Аня. – Ну, потом расскажешь! Ладно, бывай! Я на связи. Буду держать тебя в курсе, если что-то узнаю!
– Да, Анют, спасибо тебе большое. Ты мой самый лучший друг. Без тебя бы я не справилась.
– Эй, выше нос! Лиз, послушай меня. Ты ведь на самом деле очень сильная. Это Вадим тебя выдрессировал, как собачку, чтобы у тебя и мысли не было что-то делать вне поля его зрения. Все ты можешь. И со всем справишься! Люблю тебя, дорогая.
– И я тебя люблю, - нежно улыбнулась Лиза.
Попрощавшись с подругой, девушка внимательно посмотрела в окно на ресторанчик, в котором уже несколько дней начиналось и завершалось ее рутинное существование. Она и сама не понимала, почему это маленькое заведение так крепко запало ей в душу. В самый первый день в Брюгге она просто шла и увидела светло-коричневую дверь с висящими на ней мордами оленей в красно-зеленых шарфах. Через чуть запотевшие окна в цветных огоньках виднелись столики со светлыми расшитыми скатертями. На них уютно пристроились кособокие винтажные подсвечники в восковых каплях. Не долго думая, Лиза тогда просто зашла внутрь. И на нее ринулись, завлекая и соблазняя, густые перечные запахи жареного мяса, солоновато-чесночные – запечённых мидий. Кружили в хороводе дух свежей выпечки и благоухание горячего вина и грога. Впервые после того поворотного вечера Лиза почувствовала себя защищенной. «Скоро меня там уже знать будут, – девушка невесело усмехнулась. – Моя личная бельгийская традиция! Хоть какое-то постоянство среди этой неопределенности».
После разговора с Аней, Лиза заметно приободрилась, хотя хандра и неотвязная тревога, конечно же, никуда не пропали. Но все же она накинула свое серое пальто, ярко-оранжевый шарф крупной вязки (тоже собственное творение) и быстрым шагом направилась в ресторанчик, иногда весело, по-детски подпрыгивая. Людей в этот час почему-то было совсем немного. «Наверное, все на площади. Катаются на коньках, едят уличную еду и скупают заводные фонарики с музыкой», - подумала девушка и, увидев знакомого официанта, взглядом обратила на себя внимание.
– Простите, как вас зовут? – Лиза чуть смущенно улыбнулась, когда пышноусый мужчина подошел к ее столику. – Я уже тут несколько дней подряд к вам прихожу. Думаю, уже пора подружиться. Как к вам можно обращаться?
– Меня зовут Густав, мэм, - усы колыхнулись в такт кивку хозяина, который улыбнулся благодушно и как-то по-отечески.
– Очень приятно. А я Лиза. Принесите мне, пожалуйста, бокал вина красного.
– Один момент.
Густав испарился, но вскоре вернулся и, поставив бокал перед девушкой, неуверенно произнес:
– Мэм… Лиза, вам тут… кхе, кхе… просили передать…
С этими словами он протянул удивленной девушке лист бумаги, в котором она сразу узнала свой рисунок. Один из первых, что она сделала в Брюгге, но который чем-то не угодил и был вырван с корнем из тетради.
– Сегодня утром один молодой человек…
– Молодой человек? – с ужасом прошептала Лиза.
– Да, он что-то тут написал и попросил передать вам, если вдруг вы еще раз сюда придете. Если что, я не смотрел! – Густав, будто сдаваясь, шутливо поднял ладони.
Непослушными руками Лиза схватила телефон и начала быстро листать фотографии. «Неужели он все-таки нашел меня? Так быстро! Но как? Господи, только не это!». Сердце грохотало набатом, дыхание сбилось. Наконец, она нашла фото Вадима и показала Густаву.
– Это был он?
– Нет, мэм, это определенно был другой молодой человек.
Лиза озадаченно замолчала, и мужчина, сконфуженно кивнув, бесшумно вернулся к барной стойке. Девушка развернула лист, и глаза моментально наполнились слезами, которые тут же потекли по лицу.
«Грустно. Мне тоже.
Все чужое. В другой стране сложно чувствовать себя как-то иначе.
Пролила любимый лак. Какого он был цвета?
Вадим – козел. Полагаю, он это заслужил.»
Лиза завертела головой, оглядывая посетителей ресторанчика. Резко повернулась к заснеженному по краям окну – набережная была пуста. «Что же это? Кто это?» – растерянно думала она. Непрошенные слезы застилали глаза, и на мгновение все вокруг показалось какой-то бессмыслицей. Чьей-то дурацкой выдумкой. Но вдруг Лиза почувствовала, как что-то тяжелое, давящее, покинуло ее. Будто груз, который она носила, вдруг исчез. Пальцы девушки дрожали, когда она расстегивала сумку и доставала оттуда свою большую тетрадь – вечную спутницу. Но едва карандаш оказался в руках, движения стали уверенными и четкими. Лиза знала, что делать. С отчаянной решимостью она принялась писать.
День второй. 17 декабря.
12.00.
«А я ведь даже никогда ни с кем не ссорилась. Не умела. Всегда так получалось, что я улыбнусь – и вроде как конфликт исчерпан. Даже никаких слов не надо. Прямо мистика какая-то. Скажешь, это невозможно? Но так и есть. Ни с мамой не ругалась (хотя отношения с ней сложно назвать близкими, скорее добрососедские), ни с отцом (он вообще лучший человек на планете), ни с подругами (знаешь, бывает такое – влюбились в одного мальчика или не поделили что-то). А тут вот взяла и поссорилась. Хотя можно ли назвать ссорой выяснения отношений, когда застала без пяти минут мужа с другой женщиной? Вадим – он, в целом, неплохой человек. Он целеустремленный, ответственный. (Я что, его защищаю сейчас??). Когда мы познакомились… Я, как сейчас, помню этот день. Лето было жарким тогда, удушающим. Воздух так и плыл, такое дрожащее марево. Весь город плавился. А я шла по улице, обмахиваясь веером. Очень красивый веер – с вышитыми голубыми птицами. Я даже помню, о чем думала тогда. О зиме. Я очень люблю зиму. Правда, теперь не знаю, как к ней относиться… Потому что именно зимой случилось это… с Вадимом. А зима здесь, в Брюгге – это вообще что-то странное. Она вроде тут есть, а вроде и нет. То снег метет, то солнце выглядывает. А в первый день, когда я только сюда приехала, вообще дождь шел. Мелкий такой, противный. Ах да, я отвлеклась. Так вот, я шла по этому пеклу со своим веером в руках и мечтала о снегопаде. А потом, как по волшебству, ниоткуда взялись тучи. Я редко смотрю прогнозы погоды (возможно, в этом есть немного инфантильной беззаботности), но, видимо, к грозе готовился почти весь город. Кроме меня, ха! В общем, когда пошел ливень, практически все прохожие раскрыли зонтики. Я встала под козырек какого-то небольшого магазина, хотя и туда долетали струи воды. Почему я не зашла в помещение? Ха, ну, он уже был битком забит такими же, как я, кто пренебрегает прогнозами погоды. А потом подошел он. Всю его одежду можно было выжимать. Но он так и стоял передо мной, не делая попыток спрятаться под козырек, хотя место там было. «Кажется, не я один забыл зонтик», – сказал он и рассмеялся. Я тоже рассмеялась и, кивнув головой в витрину магазина, сказала: «Нет, нас таких много. Вы тоже не смотрите прогнозы погоды?». А он сказал: «Они врут». Я согласно кивнула, а он покачал головой: «Нет, вы не поняли. Врут те, кто говорят, что не смотрят прогнозы погоды. Они специально не берут зонтики, потому что, прячась от дождя, можно неожиданно кого-то встретить». И так внимательно посмотрел на меня… Вот так все и началось. Влюбилась ли я сразу? Пожалуй, да. В двадцать три года так просто влюбляться. Так просто расточать улыбки, дарить нежность, говорить нелепости… Знаешь, после знакомства с ним, я перестала ходить – я только летала! Мама сразу его одобрила, папа – он будто немного прозорливее – сказал тогда Вадиму: «Надеюсь, рядом с тобой моя девочка всегда будет улыбаться». И так оно и было. Мы путешествовали, творили обычные для влюбленных романтические глупости… Как-то отдыхали в Турции, и к нам в номер залетела оса. Я до ужаса боюсь насекомых. А эта зараза жужжит, норовит влететь в лицо или волосы – пытается найти выход. В общем, кошмар. И вдруг Вадим хватает рекламный журнал, сворачивает его трубкой и начинает гоняться за этой бедолагой. Еще и кричит с такой патетикой, намеренно коверкая слова: «Я тебя победю!!! Тебе не достанется моя славная девочка!». С одной стороны мне было страшно, но и смеялась я тогда долго – очень это было забавно… А еще мы любили в магазинах примерять на себя разные смешные шапки и карнавальные маски. Знаешь, такие чудовища или звери. Мы всегда смеялись, как ненормальные. А когда на нас уже начинали обращать внимание сотрудники магазинов, мы убегали, чуть ли не икая от хохота – как нашкодившие дети… И вот прошли три года, три сказочных года. И что теперь со мной? Раньше летала, а сейчас… В первые дни я вообще еле передвигалась. Как будто мне ноги переломали. Не хочу рассказывать, что произошло. И так ведь понятно, да? Я потом очень много думала о случившемся. Даже нет, не так. Я не думала об этом, только когда спала. Измена. Да, паршиво звучит. Но я это не так называла. Я говорила «предательство». На семь букв больше. На целую пропасть больнее. Просто посмотри: «мне изменили» и «меня предали»… Предали… Это даже звучит с каким-то нажимом, как будто наковальню на грудь положили. Я понимаю, что это не конец света. И я не одна такая. Но самое горькое, что даже осознавая все это, мне чертовски больно. Потому что меня предали… А за что? Мне ведь никто этого не объяснил! Что я не так сделала? Не так любила? Или «слишком так» любила? «О, вопль женщин всех времен: “Мой милый, что тебе я сделала?”». Это Цветаева… Откуда я вообще помню это стихотворение… Фух… Я так много уже написала, а как будто бы и ни слова не сказала… Он может меня найти. И я не знаю, хочу этого или боюсь… Но ведь… такое не прощают, да? Вот ты бы смог? Это же странно – простить предательство. Или… нет? Лиза
P.S. – Брюгге красивый город. Мне кажется, он меня понимает. А может быть, мы с ними даже похожи. Так же разделены на что-то светлое и бесконечно печальное. И вроде как наковальня уже не так давит… Может, ее и вовсе уже нет, а осталась только фантомная тяжесть. Я не знаю…».
Максим откинулся на спинку стула – какая-то новая тяжесть легла на плечи. Лиза. Лизу предали. Бросили на грудь наковальню. Ничего не объяснили. Маша тоже ничего не объяснила. И тоже ушла. «Врут те, кто говорит, что не смотрит прогнозы погоды. Они специально не берут зонтики, потому что, прячась от дождя, можно неожиданно кого-то встретить». Эти слова Лизы напомнили Максиму день, когда он впервые увидел Машу. Тогда тоже был дождь. (Бывают же такие совпадения! Или это тенденция новая – знакомиться в непогоду?). Такой мощный летний ливень, который гонит по асфальту бурлящую воду и отмывает фасады зданий. Улицы моментально опустели, а редкие прохожие ютились под карнизами, в магазинах и кафе. А Маша… Маша кружилась, задрав голову и подставляя лицо беспощадным теплым струям. Стройную фигурку облепил мокрый насквозь короткий сарафан, в руках она держала сандалии и танцевала босиком в каком-то своем, только ей понятном, ритме. Максим вспомнил, как они встретились взглядами. Он стоял под защитой большого, черного зонта и очарованно наблюдал за изящными движениями девушки, как вдруг она поймала его взгляд и… расхохоталась – звонко, весело и беззаботно. Максим смущенно улыбнулся и подбежал, пытаясь укрыть её под своим зонтом. Но та вдруг рассердилась и, выпрыгнув обратно под ливень, воскликнула: «Уберите свой чертов зонт! Он только мешает!». И вдруг снова рассмеялась, теперь уже замешательству Максима. «Но ведь дождь!» - попытался возразить он. «И что? Зато после такого ливня невероятно приятно согреваться горячим чаем!» - ее глаза возбужденно блестели. Так и произошло. Ливень закончился так же неожиданно, как и начался. Они шли по улице, вдыхая свежие запахи сырого дерева, земли и асфальта, которыми дышал город после дождя. В узком переулке нашли небольшое кафе и там долго пили ароматный чай с имбирем. И разговаривали, разговаривали, разговаривали…
Это была неистовая, испепеляющая любовь. Буря, извержение, лавина. Они ревновали, ссорились и тут же страстно мирились в жарких, исступленных объятиях друг друга. Они стремительно взлетали к самому солнцу и камнем падали вниз. Максиму иногда казалось, что эти отношения убивают их обоих. Эмоциональные качели выжимали все соки, изнуряли и не давали расслабиться ни на секунду. Но… не любить Машу он не мог. Ее ненасытность, ее одержимость притягивали мощнейшим магнитом. Это был какой-то гипноз. Но они дополняли друг друга. Спокойствие и даже холодность Максима гармонировали с непредсказуемостью и мятежностью Маши.
Он вспомнил их первый совместный отдых на море. Многоликий, волнующий Таиланд привел Машу в восторг, тогда как Максима опустошал бешеный ритм и хаос этой страны. В тот вечер она выпила лишнего и привычно кружилась на опустевшем пляже, взметая длинными ногами песчаные веера. (Маша любила танцевать, ей просто жизненно необходимо было постоянно находиться в движении). «Пойдем спать», - предложил тогда Максим. Но Маша сердито посмотрела на него и, отвернувшись, неожиданно сделала «колесо», сверкнув на мгновение голыми коленками и тонкими щиколотками. «Ты зануда! – вспыхнула она. – Такая ночь! Зачем спать? Нужно ловить каждый момент жизни, понимаешь? У нас не так много времени осталось здесь, потом снова снег и серость. Выспимся в самолете!». Она замолчала, потом надрывно расхохоталась. И вдруг, словно поддавшись какому-то порыву, ринулась в воду – прямо в тонком хлопковом сарафанчике. «Маша!!!» – закричал Максим, опешивший от внезапной смены ее настроения. Она вернулась почти сразу, поникшая, серьезная, нахмуренная. «Пойдем спать», – устало сказала она и побрела в сторону отеля, не оглядываясь. Это был первый момент в их отношениях, когда Максим с тревожностью ощутил свою беспомощность и какой-то безотчетный, гнетущий страх.
Он не поспевал за ее безумием – оно всегда было на шаг впереди. Запускать воздушных змеев на берегу залива в пять утра, по пути в ресторан свернуть в аэропорт и улететь в Таллин, дарить опешившим прохожим яркие воздушные шары – все это было абсолютно нормально для Маши. Максим понимал, что этот вихрь, эта сумасшедшая энергия девушки всегда будут вне его понимания. Как бы ни пугали ее порывы и одержимость, отказаться от этого магнетического притяжения он не мог. Но иногда она замыкалась. Могла подолгу смотреть в окно. Или затихала и, поджав под себя ноги, утыкалась в книгу. Но Максим видел: за час она не перевернула ни одной страницы…
– Еще пива?
Максим вздрогнул и посмотрел на подошедшего официанта. Тот лукаво улыбался своими серыми глазами.
– Да, пожалуй, - проговорил Максим и тут же спохватился. – Простите… эээ…
– Меня зовут Густав.
– Спасибо. Да, Густав, извините, но у вас не найдется листа бумаги?
Мужчина добродушно фыркнул в пушистые усы и, оглянувшись на барную стойку, загадочно прошептал:
– Я что-нибудь придумаю.
– Постойте!
– Да?
– Меня зовут Максим. Можно просто Макс.
– Очень приятно познакомиться.
Максиму вдруг показалось, что Густав подмигнул. Хотя из-за хитро прищуренных глаз, могло и показаться. Он проводил официанта взглядом и погрузился в свои мысли. Каким-то непостижимым образом рассказ неизвестной Лизы, отчаянный и откровенный, перекликался с его собственной историей, с его драмой. В этом была даже определенная магия что ли. Тот же дождь, то же предательство («То, да не то!»). Максим закрыл горячее лицо ладонями: в голове царил хаос, мысли перебивали друг друга, спотыкались и путались. Лиза. Маша. Предательство. Все смешалось в какую-то бессмысленную вереницу образов. Дождь. Брюгге. Рождество. Пиво.
– Ваше пиво, пожалуйста, – Густав церемонно поставил круглый бокал на картонную подставку, рядом положил тонкую тетрадь. – А вот и бумага. Я не спросил, но, может быть, нужна ручка?
– А, да, спасибо, – Максим рассеянно улыбнулся. – Ручка есть. Всегда с собой. Мало ли…
– Понимаю, - Густав тепло улыбнулся пепельными усами и незаметно удалился.
Максим вырвал из середины тетради двойной лист в бледную клетку и задумчиво прикусил колпачок ручки, пытаясь собрать свои мысли. Он провел руками по лицу, пытаясь остановить чехарду из мыслей в голове. Его рука почти механически потянулась к бокалу, и он сделал глоток. «Зачем мне это нужно? Для чего? Ну напишу я сейчас ответную исповедь, а дальше? Это ничего уже не изменит. Маша не вернется ко мне. И я не стану прежним. Хотя… Я перестал быть прежним уже в тот день, когда увидел ее танцующей под дождем. Тогда, получается, я ничего не теряю. Да, я должен кому-то об этом рассказать. Ну что, Лиза, хочешь услышать мою историю?». Максим расправил плечи и глубоко вздохнул. Но все же несколько тягучих минут тетрадный лист оставался чистым. Пивной бокал пустел. Наконец, Максим решительно выдохнул, снял пальто, в котором так и сидел, и вывел первые шесть слов. Подумал и, попросив еще одно пиво, начал писать нервной, напряженной рукой.
А из-за высокой барной стойки за ним с любопытством смотрели теплые светло-серые глаза…
***
19.00.
Лиза села за свой любимый столик у окна, который удивительным образом всегда был свободен. Подышала на замерзшие пальцы, снова упрекая себя за отсутствие перчаток. В ожидании, пока Густав примет заказ у другого столика, Лиза прокручивала в голове весь сегодняшний день, немного странный, но такой вдохновляющий!
Еще утром, стоя под восхитительным горячим душем, она с удивлением поймала себя на мысли, что думает о своем письме. Девушка даже слегка рассердилась на себя: а как же Вадим и его предательство? Разве можно так быстро исцелиться лишь потому, что некто ответил на ее беспорядочные, сумбурные заметки? И Лиза старательно анализировала то, что бурлило в ее душе. Внутри боролись противоречивые чувства. С одной стороны, ей было стыдно за своё спонтанное решение — излить все накопившиеся эмоции на бумаге и выбросить их в пустоту, где они могли навсегда остаться без ответа. Это больше походило на юношеский, бунтарский порыв, но никак не на поступок молодой женщины с определенным опытом и сложившейся жизненной позицией. С другой стороны, Лиза чувствовала, что поговорила со случайным попутчиком в поезде. Таким человеком, которого ты не увидишь больше никогда после полуночной остановки на станции, а, значит, которому можно поведать что-то сокровенное, личное. Эта анонимность и неопределенность волновали ее. Лиза чувствовала предвкушение чего-то нового. Ее возбуждала загадочность происходящего. Хотя по сути, ничего толком и не произошло. Она просто кинула письмо в невидимый почтовый ящик и не знала, получит ли ответ. Но внутренний голос горячо шептал: «Он ответит! Вот увидишь!». Но тут же другой голос гнусаво бормотал: «Ага, а еще, возможно, скоро приедет Вадим. Он же не зря интересовался, где ты. И что тогда будешь делать? Простишь?». И Лиза в сердцах топала ножкой, возражая: «Да какая разница?! Ну приедет! И что? Я придумаю, я справлюсь, я не прощу!».
Свой традиционный кофе она выпила еще в десять утра. Подавая душистый, пряный напиток, Густав слегка качнул головой, и Лиза уловила в этом движении нечто, что показалось ответом на ее немой вопрос: «Есть ли ответ? Он что-то написал?». Но официант молча погрузился в рутину ресторанных будней, оставив девушку наедине с пухлой оранжево-красной чашкой. Она пила густой, ароматный кофе маленькими глоточками и думала. Кто же этот молодой человек? Почему он вообще решил отреагировать на ее мысли на бумаге? Хм, а ведь ответ прост. «Грустно. Мне тоже». У него тоже что-то случилось. Это было пока лишь догадкой, но Лиза на интуитивном уровне чувствовала, что права.
Спустя полчаса она уже гуляла по городу, стараясь миновать очевидно туристические маршруты и сворачивая в тесные проулки без сувенирных магазинов и шоколатерий. Здесь, в относительно безлюдных улочках, Лизу ничего не отвлекало от мыслей, которые она скрупулезно просеивала, раскладывала по полкам и придирчиво сортировала по уровню важности. Но центр Брюгге – не такой уж и большой. Поэтому девушка неизменно выходила на оживленные улицы, где бесчисленные туристы гудели возбужденным роем. Без устали перемещались они от бара к ресторану, от ресторана – в магазин, от магазина – снова в бар. В их руках едва помещались пакеты с сувенирами и подарками. Но им были ни по чем тяжесть сумок и замерзшие пальцы. Гости города безудержно предавались чревоугодию, возлияниям и праздничному шопингу, наслаждаясь эйфорией главного зимнего праздника.
В какой-то момент Лизу захлестнул этот водоворот, и она сама не поняла, как оказалась на пороге маленького магазинчика. Но дверь чуть жалобно скрипнула, ей в противовес весело звякнул колокольчик, и девушка попала в… сказку? Не было это похоже на елочные базары в ее городе, где куцые искусственные елки сиротливо скучали, возвышаясь над табличками с ценами. И даже не напоминало просторные залы в ТЦ с их тусклыми, безликими шарами и пафосными куклами «ручной работы». Нет, это была не просто лавка с елочными игрушками, нет! Настоящая сокровищница! В древесно-хвойном воздухе оживало само Рождество! В окошках пряничных домиков, того и гляди, зажжется теплый свет. Стада оленей в шапочках и шарфиках бросают любопытные взгляды. Имбирные человечки и застывшие в вечном танце балерины. Ангелы в серебристых одеяниях и розовощекие амуры, стыдливо скрестившие пухлые ножки. Бравые Щелкунчики из дерева и керамические пастушки с нежным румянцем на щеках. Целые рождественские вертепы из гладкого фаянса и фетровые шершавые гномы. Волшебные сани, готовые взлететь в черное небо, полное сияющих звезд и, конечно же, елки! С искусственным снегом и шишками, с фонариками и разноцветными шарами, подглядывающими из-за колючей мишуры. Лиза почувствовала, как её дыхание замерло. Она медленно ступала вдоль витрин, прислушиваясь к звону колокольчиков, который сливался с шелестом упаковочной бумаги. Пальцы едва касались игрушек, которые в ожидании покупателей висели на небольших деревянных кронштейнах. И вдруг Лиза остановилась. Глаза сами собой нашли среди всего этого волшебства и мистерии маленькую, хрупкую балерину. Фигурка переливалась как-то невесомо, призрачно. Тонкая и нежная – казалось, будет достаточно одного даже легкого движения, чтобы сломать замершую танцовщицу. Полупрозрачная, сияющая изнутри серебром, она казалась какой-то нереальной, даже заколдованной. Лиза аккуратно подцепила петельку, сняла балерину и, стараясь не дышать, положила ее себе на ладонь. Сложно было сказать, чем привлекала игрушка – застывшая в изящном прыжке, в развевающейся юбке с воздетыми к небу тонкими руками. Было в ней что-то одновременно легкое, торжественное и… невыносимо печальное. Лиза бережно накрыла балерину второй ладонью, словно защищая от всех бед, и уверенно двинулась в сторону кассы.
И вот сейчас она сидела на плюшевом стульчике и едва заметно улыбалась своим мыслям. Этот день был необыкновенным. Каким-то поразительным образом мысли о Вадиме отошли на задний план. Не исчезли полностью, но притупились и стали менее болезненными. Хоть и стучал молоточек в затылке: «Вадим может приехать. Что ты будешь делать, если он тебя найдет? Рано или поздно все равно придется с ним пересечься». Но какое-то новое чувство поселилось внутри, какой-то стержень пустил корни, давая надежду на опору. Боясь спугнуть это внезапное воодушевление, Лиза несмело улыбнулась Густаву, который шел к ней уже с бокалом вина.
– Добрый вечер, прекрасная Лиза, – учтиво улыбнулся тот. – Я взял на себя смелость сразу принести вино, которое вы обычно берете. Но если вы сегодня хотели выпить что-то другое, этот бокал будет за мой счет.
– Нет, что вы! – запротестовала девушка, смутившись. – Все в порядке, спасибо вам, Густав.
– Ах да, с вас еще один евро, – шевельнулись мохнатые усы вслед за многозначительной улыбкой хозяина.
– За что? Какие-то сборы?.. – Лиза недоверчиво покосилась на бокал с бордовым напитком.
– Нет, просто я не думаю, что почтовым ящикам платят больше, – с этими словами Густав, беззлобно усмехаясь, протянул сложенный пополам двойной тетрадный листок.
Лиза, хоть и надеявшаяся в душе на ответ, изумленно замерла и подняла на мужчину полные мольбы глаза. Но тут же, будто отмахнувшись от дурмана, начала копошиться в сумке.
– О, простите, пожалуйста! Да, конечно! Один евро… Секунду! – сумочка явно не сдавалась, пряча кошелек от хозяйки.
– Милая Лиза, перестаньте, я же просто пошутил. Мне это совершенно не сложно! – в голосе официанта девушка услышала какую-то неловкость и смущение.
– Мне очень неловко, простите… Если я могу что-то для вас сделать…
– Просто возьмите письмо, – мягко улыбнулся Густав, но от Лизы не укрылось, как дрогнула его слегка морщинистая рука, протянувшая бумагу.
«Он словно знает, что там написано», – мелькнула тревожная мысль. Проводив взглядом официанта, Лиза глубоко вздохнула и накрыла тетрадный лист ладонью, будто пытаясь впитать содержимое кожей. Сердце замедлило бег, и на мгновение показалось, что его стука и вовсе не слышно. Она сделала большой глоток вина и зажмурилась от терпкой кислинки. «Так, давай! Ты же сама этого хотела. Подспудно, где-то глубоко в душе, но хотела же!» – тарахтело в голове. Но руки не слушались. И вдруг почудилось, что пальцы касаются не шершавой бумаги, а рук этого незнакомца, который несколько часов назад писал это письмо. Лиза тряхнула головой, пытаясь прогнать неожиданное видение. Наконец, она собралась с силами, развернула двойной листик и… Первое же предложение, всего шесть слов, будто поставило на паузу все вокруг. Замерли посетители, официанты, даже вода в канале. Только равнодушный белый шум и застывшие позы.
– Густав! – даже ей самой была слышна какая-то детская беспомощность и растерянность в собственном треснувшем голосе. – Густав! Пожалуйста, еще вина! Двойной бокал…
Тот кивнул, и Лиза больше почувствовала, нежели увидела в полумраке, беспокойство в его дымчатых глазах. Когда бокал с двойной порцией появился на столике, решение было принято. Все-таки ее исповедь была прочитана. Значит, и ей надо сделать то же самое. Но первых шести слов письма было достаточно, чтобы понять: это будет сложно и невыносимо тяжело. Лиза крепко зажмурилась: так делают дети, чтобы не заплакать. Но все же развернула лист и, вздохнув, начала читать.
«Моя жена умерла два месяца назад. А что дальше? Я не знаю. Что говорят, что рассказывают, когда умирает близкий человек? И можно ли это назвать предательством? Моя Маша умерла, она меня оставила. Ты скажешь, что это не так. Но… С самого первого дня, когда я впервые увидел ее, и до вечера, когда мне позвонили и сообщили о ее смерти – я понятия не имел, что она больна. Она ничего не говорила. Не поделилась. Не дала шанс бороться. Получается, она предала мою любовь, мою искренность? Время лечит… Так говорят. Чушь. Ничего оно не лечит. Боль будет всегда. К ней можно привыкнуть, жить с ней. Я ни с кем не делился никогда своими чувствами. Никогда не плакал. Разве что в детстве, расшибив коленку. А вчера я разрыдался прямо в центре города, на виду у всех прохожих. Впрочем, плевать, что они подумали. Я даже не помню, как покупал виски в магазине. Кажется, рыдал в номере у себя потом. Утром только пустую бутылку увидел на полу. Сначала показалось, что стыдно. За слезы в центре Брюгге. За то, что не справляюсь. А я не знаю, как мне справиться. Поначалу я разговаривал с ней. Не потому, что не верил в ее смерть, а потому, что считал – так правильно. Спрашивал, будет ли она кофе или хочет чай. Говорил, что забрал ее вещи из химчистки. Рассказывал что-то. Потом я пытался жить так, как жила она. Но у меня никогда бы так не получилось. Она всегда ходила по краю. Однажды мы гуляли и увидели, как рослый парень выясняет отношения со своей девушкой. Довольно грубо, на повышенных тонах. И Маша подбежала к ним, оттолкнула этого парня и как закричит: «Ты что, думаешь, она тебя не поймет, если ты будешь спокойно говорить? Обязательно надо орать? Может, стоить попробовать нормально проблемы обсудить?». Я испугался за нее: мало ли, что у того громилы на уме могло быть. Подбежал, начал извиняться. А тот, видимо, так опешил, что только смотрел на меня и молчал. Потом что-то буркнул, взял свою девушку под руку, и так они и ушли. А Маша стоит, смотрит им вслед, дышит так часто-часто, ноздри дрожат. Резко ко мне поворачивается и говорит: «Всех что ли надо жизни учить?!». И пошла. Я ее догнал и говорю, мол, ты сумасшедшая, вдруг бы он что-то сделал с тобой! А она внимательно так на меня посмотрела и сказала: «Да, я больная». Теперь я понимаю, что она имела в виду. Так вот я бы не смог так жить, как она. В постоянном движении, в непрекращающемся танце. Она очень любила танцевать. Без разницы, где: под дождем на улице, ночью на пляже, обнаженной в спальне… Она всегда танцевала. И никогда ничего не планировала. Жила – как чувствовала. Я даже не помню, когда она поступала не спонтанно. Мы даже поженились случайно. Просто шли мимо ЗАГСа, и я что-то пошутил про свадьбу, хотя в мыслях был настроен абсолютно серьезно, даже колечко присмотрел. (Она это чувствовала – я уверен). И тут она хитро так улыбнулась, схватила меня за руку и потащила в здание. Так мы и подали документы. Много чего было. Так и не вспомнить… И все эти два месяца я пытаюсь ее понять. Почему она ничего не говорила? Я ходил ее тропами. Несмотря на всю свою непредсказуемость, были у нее любимые места. Старая лавочка на холме, откуда виден весь город. Набережная. Автобусная остановка. Я так и не выведал, почему она любила сидеть на той остановке. Так и осталась эта тайна с ней. Сейчас я понимаю, почему она любила гулять по кладбищу – да, звучит жутко. Пожалуй, это единственное, что я разгадал: ей там было спокойно. Да, спокойно. Там она находила равновесие, которого не было в ее жизни. А теперь это равновесие ищу я. И не нахожу. Пытаюсь понять, как жить дальше. Не подумай, я не собираюсь кидаться с крыши или еще что-то в этом духе вытворять. Нет. Просто… Как? Да, со временем чувство потери перестанет быть таким острым. Но пока мне очень больно. Думаю, так же, как и тебе. Знаешь, я ведь не просто так здесь оказался. Сейчас расскажу. Мне повезло, что сам себе начальник. Делегировал обязанности – и хорошо. Но на работу все равно приходил. Пьяный. С утра. И так недели две. Это с похорон началось. Увидел ее… такую… безмятежную, маленькую. Лицо ровное-ровное. Только морщинки обострились. У нее их много было, мимических. Это от того, что она каждому чувству отдавала всю себя. Будь то любовь, ненависть, злоба, грусть – все на лице отражалось. Я любил эти морщинки. Так вот, работа, да… В какой-то момент мой заместитель сказал… даже нет, это больше был приказ… «Уезжай, – сказал он. – Ты сейчас разрушаешь все вокруг, и себя в первую очередь». И я уехал. Маша очень любила путешествовать, мы много где побывали. И однажды – это было год назад, зимой – мы сидели на полу и молча смотрели на снегопад. И вдруг она ни с того, ни с сего говорит, тихо так: «Знаешь, чтобы понять, кто ты такой, нужно побывать в Брюгге». А я не ответил ей. Даже не знаю, почему. Наверное, почувствовал, что она не ждала ответа. Потом уже она как-то обмолвилась, что была в Брюгге однажды. Но снова я промолчал. Знаешь, здесь меня начали пугать некоторые мысли и чувства. А была ли это любовь? Ведь ни одного дня не было, чтобы ее непредсказуемость не пугала меня. Наверное, мозгом я понимал, что эти отношения губительны. Они изнуряли и выматывали. Я всегда был настороже, всегда в ожидании чего-то. В каком настроении проснется Маша? Что опять взбредет ей в голову? Что она сделает в следующую секунду? Три с половиной года невроза, жизни на грани, постоянной готовности к буре… И сейчас я виню себя за то, что впервые чувствую себя… свободным. Это очень странное ощущение. Постараюсь объяснить… Что-то болело, и от тебя это отрезали. И вроде стало легче, но все равно сложно без этого жить. Прости, незнакомка Лиза, я не умею так красиво писать. Но, мне кажется, ты сможешь меня понять. И, знаешь, я всего второй день здесь, в Брюгге, и, видимо, Маша наврала: я до сих пор не могу понять, кто я такой. А главное – что делать дальше. Я как-то… потерялся. Я думал, что здесь отвлекусь. Все-таки Рождество, и город очень красивый. Но я не вижу гирлянды и елки. Я иду по улицам и пытаюсь разгадать, о чем думала Маша, когда была здесь. Где ступала ее нога, где она могла присесть выпить вина или кофе. Какое впечатление произвели каналы и озеро с лебедями. А еще, я уверен, что ей понравился бы один магазинчик. Мимо сегодня проходил и решил заглянуть. А там сплошь все для Рождества: игрушки разные, фонарики, Санта-Клаусы… Маше бы точно там понравилось, она очень любила украшать нашу квартиру к Новому Году. Ей в этом равных не было. Заходил домой, как в сказку. Сказка… А теперь я словно гири за собой волочу. Так тяжело. А ведь я думал, что здесь смогу смириться и понять все, найти смысл, почему все так произошло! Почему она молчала все эти годы! Мне так страшно просыпаться и каждое утро понимать, что ее нет рядом! И меня рвет на части: я свободен от ее сумасшествия, но в то же время мне необходимо это безумие… Зачем я здесь?! Кругом люди, они едят вафли и пьют глинтвейн. Как ненормальные скупают шоколад и елочные игрушки. Фотографируют каждый сантиметр города. И я не понимаю, что делаю! Знаю только, что мне ее не хватает! Хотя целью этой поездки было – не скучать по ней!.. Мне так больно… И так страшно…
Максим
P.S. – Несколько лет назад мой очень хороший друг попал в серьезную аварию, и ему в прямом смысле пришлось заново учиться ходить, держать ложку в руках, даже говорить. И я сейчас чувствую себя примерно так же: не знаю, куда поставить ногу, куда сделать следующий шаг…».
***
19.45.
Лиза закрыла лицо руками. Слез не было, нет. Просто нестерпимо захотелось остаться одной. Даже теплая, уютная атмосфера ресторана стала в тягость. Голоса посетителей, их негромкий смех и лязг вилок по тарелкам стали вдруг оглушительными и набатом били в виски. Лиза махнула Густаву, и тот мгновенно оказался рядом. На обычно невозмутимом лице официанта Лиза уловила нечто похожее на тревогу и скрытую озабоченность, как будто он чувствовал её состояние и понимал, что происходит что-то не совсем обычное. И даже не праздничное. Лиза попросила счет и, чуть помедлив, спросила:
– Густав, а этот… этот молодой человек… Он тоже сюда каждый день приходит?
– Теперь да.
– Теперь да, – задумчиво повторила девушка. –А он появляется здесь уже после меня? Ну, после того, как я ухожу?
– Да, спустя час или два. Всегда по-разному, - Густав чуть нахмурился. – Не думаю, что он из тех, кто любит долго спать. Но, кажется, здесь он решил немного отступить от своих обычных правил и расслабиться.
– Да, расслабиться, - вновь повторила Лиза. – У меня к вам будет просьба большая! Вас не затруднит?
– К вашим услугам, – ответом послужил галантный полупоклон.
– Хм, получается, он чуть позже придет… Я бы очень хотела написать ответ, но… не могу пока подобрать слов нужных. Да, и мне надо… одной побыть. Вы сможете передать короткую записку и еще кое-что?
На лице Густава отразилось понимание и что-то вроде облегчения. И вновь Лизе подумалось, что он знает больше, чем может показаться. Это, конечно, сомнительно: вряд ли Густав умеет читать по-русски. Но он как будто бы видел все на ее лице. И – не исключено – на лице Максима тоже…
Лиза вышла из ресторанчика, и тут же ее обдало ледяным влажным ветром, который подхватил полы серого пальто и взъерошил светлые волосы. По телу тут же пробежал озноб, и девушка, тщательно замотавшись в свой ярко-оранжевый шарф, пошла по набережной к мосту. Лиза не могла избавиться от странного чувства близости — не только эмоциональной, но и физической. Он где-то здесь, совсем рядом, и это осознание вызывало у неё смешанные чувства. Он заходил сегодня в магазин Рождества. Может быть, это была та самая лавка, где Лиза купила балерину? Они могли разминуться на улице. Могли даже идти почти рядом. Он где-то здесь. Максим. Человек, потерявший жену. Человек, который пытался понять, была ли это любовь, и нужна ли ему сейчас свобода. Какой он? Как выглядит? Лиза попыталась представить Максима. Она представляла его высоким, с темными волосами и пронзительными глазами-вишнями. Он идёт по улицам, слегка сутулясь, погружённый в свои мысли, скрывая свои чувства от окружающих. Он не фотографирует и не покупает магниты – ему это просто не надо. Он гуляет без определенного маршрута – куда ноги ведут. Может быть, это… он? Лиза посмотрела на молодого человека в куртке с капюшоном, отороченным мехом. Тот стоял на мосту и смотрел на черную воду и отражающиеся в ней фонари. Или вот этот… Вдоль набережной шел еще один мужчина в бежевом пальто и белом шарфе. Нет, пожалуй, не он. Слишком спокойный и уверенный взгляд. Хотя в темноте не разобрать. Лиза медленно двинулась к Рыночной площади. Если в ресторане ей хотелось возвести пятиметровый забор между собой и всем окружающим, то, оказавшись на улице, у нее вдруг родилась потребность видеть людей. Видеть лица, пытаться найти, угадать, кто из этих прохожих может оказаться тем, кто написал ей письмо. Одиноких мужчин было не так уж много, и Лиза жадно считывала каждого, кто проходил мимо или шел навстречу. Пьяненький парень в шапке из сувенирного магазина с надписью «Бельгия». Задумчивый мужчина лет сорока – он смотрит куда-то наверх, то ли в чернильное небо, то ли на крыши домов. Еще один, молодой, уставился невидящим взглядом на витрину с шоколадом. А вот еще, и еще, и еще… У Лизы закружилась голова от калейдоскопа лиц и уличного гомона. От яркого света многочисленных фонарей и гирлянд глаза начали слезиться, а усталость всё больше брала своё. Девушка зажмурилась, а открыв глаза, чуть не влетела в молодого мужчину в черном пальто. Машинально по-русски извинилась, но тот буркнул что-то на французском и продолжил путь. Лиза остановилась и шумно выдохнула, наблюдая, как пар изо рта растекается по морозному воздуху, прежде чем полностью раствориться. «Последняя попытка», - решила про себя Лиза и двинулась дальше к площади. Так, Максим писал, что он сам себе начальник. Значит, должен выглядеть представительно, даже дорого. Но лицо будет грустным или отсутствующим. Или не будет? Лиза металась. Она не понимала, зачем это делает. Зачем вглядывается в прохожих. Но анализировать свой порыв ей было некогда. Да и не хотелось.
С момента, как Лиза покинула ресторан, прошло не больше пятнадцати минут, но она чувствовала себя изможденной и вымотанной, будто обошла весь Брюгге раз десять. Пора в отель. В кровать – под тяжелое, теплое одеяло. Письмо оглушило ее, вынуло что-то из нутра. Сил больше не было. Лиза последний раз, прежде чем свернуть к отелю, мазнула взглядом по нарядной улице. Молодой человек в светло-серой парке пьет пиво из маленькой бутылочки. Вот прошел мужчина в черном пальто и дурацкой, совершенно не подходящей к нему, желто-оранжевой шапке с большим помпоном. А вот, может быть, и он… Темное пальто, бордовый шарф. Темные волосы. Он курит, делая глубокие затяжки и выпуская густой сизый дым. Лицо отрешенное, будто бы он и не здесь вовсе. В своем мире где-то… Посмотрел в сторону набережной и, широко шагая, направился туда. Лиза остановилась на мгновение, чувствуя, как внутри что-то замерло: а вдруг это он? Она сделала несколько шагов, следуя за ним, но тут же одёрнула себя. Нет, нельзя. Не сейчас. А, может быть, и никогда…
***
20.00.
Максим отбросил сигарету в сторону. Курить он бросил ещё в те времена, когда начал встречаться с Машей, — она ненавидела табачный дым. Но сейчас идея возобновить вредную привычку показалась если не решением, то вполне закономерной и очевидной мыслью. Он посмотрел на гаснущий огонек сигареты и, поежившись в своем черном пальто, перешел узкую дорогу и вошел в ресторан. Промозглый ветер и срывающийся снег загнали сюда окоченевших туристов, и свободным оставался лишь один столик. Тот самый, у окна, где Максим увидел рисунок Лизы. Но дощечка с надписью «Забронировано» не оставляла шансов. Максим почувствовал лёгкую растерянность, а следом за этим — разочарование, словно внутренности внезапно сжало от обиды. Невозможно было объяснить, почему сегодня днем, едва закончив свое письмо, он с нетерпением ждал вечера. Да, можно было бы прийти и пораньше. Увидеть ее. И, наверное, он даже хотел этого, но… Увидеть ее, читающей его письмо… Он боялся. Боялся того, что мог увидеть. Не понимал, что именно может его напугать, но…
– Добрый вечер, Максим, – мягкий и какой-то даже обволакивающий голос Густава отвлек мужчину от размышлений. – Вы будете пиво, как обычно?
– Добрый вечер, Густав. Я бы с радостью, но столики ведь все заняты.
– Этот у окна я приберег для вас, - глаза официанта хитро блеснули. – Сейчас принесу ваше пиво.
Максим медленно опустился на стул, провел рукой по грубой скатерти и задумался. Он мог поклясться, что в глазах его негласного почтальона была какая-то уверенность, какое-то сверхъестественное понимание того, что Максим пришел сюда больше не ради бокала пива, а чтобы получить ответ! Ответ на свое письмо. А может быть, и не только на него…
– Пожалуйста, ваше пиво, – Густав возник из ниоткуда и поставил на стол кружку с упругой шапкой густой, белоснежной пены.
– Да, спасибо большое, - Максим, пытаясь не выдать себя и не быть навязчивым, все же с мольбой посмотрел на официанта, но тот медлил в явной нерешительности.
– Я не хочу вас расстраивать, но сегодня послание небольшое. Но, вероятно, так нужно? Или запланировано. Я же не знаю.
С этими словами он осторожно положил на стол половинку тетрадного листа, свернутого вчетверо. Максим слишком быстро схватил записку, смутив этой поспешностью и себя, и Густава. Тот неловко кашлянул и добавил:
– Еще она просила передать вот это, - на стол лег небольшой бумажный пакетик серо-бежевого цвета. – Простите, мне надо работать. Отдыхайте.
Максим рассеянно кивнул, не отводя глаз от записки и пакетика. Он сделал небольшой глоток холодного пива, но вкус его словно потерялся, оставляя лишь прохладное ощущение на языке. Поежился в своем пальто, еще не до конца отойдя от уличной промозглости. Выпил еще пива. Левой рукой взял записку, а правой бережно прикоснулся к пакетику. Решиться было сложно, хотя пальцы уже покалывало от желания развернуть лист. А что сделать сначала? Прочитать записку или открыть пакетик? Максим не был в состоянии разумно мыслить, но рассудил в итоге правильно: сначала записка. И развернул тетрадный лист.
«Максим, мне нужно время, чтобы ответить. Пока я не нахожу нужных слов. Да и найду ли… Мне кажется, сегодня я не смогу уснуть. Сердце не на месте, а в голове и вовсе хаос. Наверное, прозвучит странно, но я сегодня пыталась найти тебя среди прохожих. Глупо, да? Я ведь понятия не имею, как ты выглядишь. Но мне так захотелось увидеть твои глаза и обнять тебя. Говорят, объятия помогают… Не подумай ничего такого. Это просто… Ох, ты сейчас подумаешь обо мне, бог знает что… Я просто очень хочу, чтобы тебе стало легче. Но не представляю, как это сделать, как помочь тебе. Максим, приходи завтра в полдень сюда. Я передам письмо через официанта (его, кстати, зовут Густав). Доброй ночи.
Лиза
P.S. – в пакетике небольшой подарок; может быть, он хоть немного поднимет тебе настроение. С наступающим Рождеством, пусть и католическим».
Максим судорожно вздохнул. Смятенные слова девушки разогнали его сердце, которое теперь мелко и часто колотилось в грудную клетку. Он улыбнулся: ненарочная двусмысленность записки тронула и даже умилила. Неизвестная, невидимая Лиза хочет его обнять. Максим вдруг увидел свою боль и боль Лизы – две осязаемые субстанции, сливающиеся в одно целое. Что-то колышущееся, как желе в столовой ложке. И неожиданная мысль посетила его: ведь если разделить боль напополам, должно стать легче? Или нет? Или… Ах да, подарок! Максим взял шуршащий пакетик и немного сжал пальцами, пытаясь понять, что там. Аккуратно подцепил крошечный кусочек скотча и раскрыл упаковку. На его ладонь легла хрупкая фигурка танцующей балерины, застывшей в прыжке. Призрачно-серебристая, летящая в вечном танце… «Она всегда танцевала».
Максиму вдруг стало душно, словно в ресторане стало меньше воздуха, и он с трудом мог сделать полноценный вдох. Разве такое бывает? Как можно такое угадать? Случается ли так пересекаться судьбам? Кто же ты, Лиза? Максим неуклюже стянул с себя пальто и бросил его на соседний стул. Туда же полетела шапка, подарок Маши. Только она со своей вечной экспрессией могла подарить такую странную желто-оранжевую шапку с большим помпоном, которая так неуместно смотрелась вместе с его черным пальто…
День третий. 18 декабря.
10.00.
Максим открыл глаза, зажмурился, прогоняя остатки сна, и повернулся на бок. Что-то изменилось, но он не мог понять, что именно. Перевернулся на другой бок и увидел на тумбочке тетрадный листок и лежащую сверху на нем балерину. «Доброе утро», – прошептал он записке, так естественно и буднично, что даже сам удивился. И улыбнулся. Наверное, впервые за много недель. Лиза хотела найти его в толпе, хотела обнять его. Невидимая, неосязаемая Лиза. Максим закрыл глаза, и ему представились тонкие нежные руки с прозрачной кожей, невесомо и призрачно касающиеся его тела. Шелк воздушных, мягких волос, скользящих по его лицу… Фантом. Дымка. Мираж. Лиза. Он развернул записку. В округлых, дрожащих буквах читалась торопливость и легкая неуверенность. «Какая ты, Лиза?» – подумал Максим, нежно касаясь подушечками пальцев шершавой бумаги. Но тут же где-то в животе ощерилось чувство вины. А как же Маша? Максим снова закрыл глаза и с силой потер пальцами веки. Ему начинало казаться, что он просто не сможет вынести этих противоречивых чувств: невыносимой тоски по жене и порхающей легкости, которую подарила записка Лизы. Конечно же, голову не покидали все эти набившие оскомину «истины» про «время лечит» и «надо жить дальше». И Максим понимал это. Он также осознавал, что просто не выдержит, если будет каждую секунду думать о Маше. Сделав усилие, он попытался сосредоточиться на мыслях о Лизе. Все происходящее казалось странным и даже каким-то нереальным. Как же это так получилось, что именно в этом городе пересеклись пути двух людей с такими схожими переживаниями? Как вышло, что он зашел именно в тот маленький ресторан и сел за столик, где девушка оставила свой рисунок с горькими словами на обороте?
Максим медленно вылез из кровати, путаясь в тяжелом одеяле, и подошел к окну. Город заметало, и на мгновение Максим забыл обо всем на свете, завороженно глядя на снегопад. Хлесткий ветер резвился, швыряя снежинки о каменные стены, кружа их по мощеным улицам. Светло-серое небо равнодушно смотрело на город, который сопротивлялся природе со всей своей средневековой статью и упертостью. Несмотря на беснующуюся метель, по улочкам все же бродили люди. Не с такой прытью, как днем ранее, но целеустремленно и медленно, согнувшись в вопросительные знаки под натиском бурана.
Максим взъерошил темные волосы и вдруг понял, что очень давно не курил. Пачка лежала совсем рядом, в кармане пальто. Максим открыл окно, и дыхание перехватило от резкого ледяного порыва и ледяных осколков, вонзившихся в лицо. Но морозный воздух был так чист и свеж, так жгуче смешался с пряными запахами города, что немедленно пробудил в Максиме чувство парящей лёгкости и благодарности. Он с наслаждением прикурил и почувствовал, как что-то прежнее, почти забытое, возвращается к нему. В него. Может быть, он еще сможет вернуть себя. Почему-то именно горьковатый вкус табака дал ему эту уверенность. Щелчком выкинул сигарету в окно и посмотрел на часы. Еще рано. И, не торопясь, направился в душ.
***
11.05.
Лиза вышла из ресторанчика, передав Густаву письмо для Максима. Холодный ветер сразу подхватил ее волосы и припорошил белоснежными звездочками. Девушка задрала голову к небу и… высунула язык, пытаясь поймать снежинки. Лизе захотелось сделать что-то спонтанное, может быть, немного глупое или неправильное. В наказание ветер сыпнул ей в лицо горсть снега, и Лиза зафыркала, пытаясь освободиться от холодных хлопьев. Вдруг заметила в окошке Густава, убирающего с ее столика чашечку из-под кофе. Официант искренне и тепло улыбнулся, а Лиза рассмеялась, подмигнула ему и быстрым шагом пошла в сторону Озера Любви. Она знала, что именно там сможет найти нужное ей спокойствие.
***
11.10.
Максим вошел в ресторан и сразу заметил Густава. Тот улыбнулся и, поправив бордовый фартук, направился к гостю.
– Добрый день, Макс! Вам пиво, как всегда?
– Да, можно. Спасибо.
– Один момент! – Густав торжественно ткнул указательным пальцем куда-то вверх и заторопился к барной стойке, игриво мерцающей золотистыми гирляндами.
Максим отряхнул снег с пальто и шапки и посмотрел в окно на неистовую метель. Город будто бы обновлялся. Серая брусчатка таинственно мерцала белоснежной пыльцой, парапеты набережной укрылись небольшими снежными шапками. Сквозь серебристую вьюгу тепло светились огоньки декоративных фонариков в окнах и на средневековых фасадах. Погода не могла диктовать городу свои правила, и атмосфера скорого праздника суетливо и стремительно порхала по улицам Брюгге. На набережную выбежала молодая пара: парень и девушка, смеялись, пытаясь увернуться от порывов расшалившегося ветра. Мех на капюшонах их курток уже был весь в снежинках. Продолжая дурачиться, девушка облокотилась о холодный парапет и чуть откинулась назад, глядя в серое небо. Ее друг тут же извлек из кармана телефон и начал фотографировать. Сделав несколько кадров, он подошел к девушке и крепко прижал ее к себе. Они замерли в этой стихии, как изваяния. Как нечто вечное, не требующее доказательств. Аксиома. Аксиома любви.
Уверенные шаги Густава заставили Максима повернуть голову. В одной руке у того красовался уже почти традиционный бокал ледяного пива, а в другой – белел свернутый лист бумаги. Сердце Максима вздрогнуло и ускорило бег. Густав же с театральной церемонностью поставил перед молодым человеком темно-янтарный напиток, а рядом аккуратно положил письмо.
– Ваше пиво и ваша почта, уважаемый Максим! – учтивые интонации и забавное шутовство заставили молодого человека улыбнуться. Густав кивнул и, пригладив пепельные усы, ушел.
Какое-то время Максим сидел, не шелохнувшись. И это казалось странным: он не побоялся рассказать (пусть на бумаге) совершенно незнакомому человеку о самом страшном, о самом наболевшем, о самом горьком. А теперь страшился прочитать ответ, потому что все то свежее и обнадеживающее, что было связано с Лизой, померкло бы, прочти он в письме «время лечит» и «нужно жить дальше». Ему хотелось верить, что она не думает такими штампами. Что в её словах будет что-то большее. Ну что ж, пора…
«В первый же день в Брюгге я отправилась гулять. Закинула чемодан в номер отеля – и вперед. Не хотелось сидеть взаперти: дома этого хватило. Знаешь, я ведь об этом городе и не слышала толком. Понятия не имела, какие тут достопримечательности, куда можно пойти, на что обратить внимание. Просто пошла гулять. Я уже говорила в первом своем письме, что тогда моросил дождь. Противный, мелкий, от которого ты больше не мокнешь, а покрываешься какой-то влажной, липкой пленкой. А мне настолько было плевать! И вот я шла, совершенно без определенной цели. Вокруг туристы – смотрят в путеводители и карты, озираются, сверяются с какими-то заметками в телефонах, а я просто иду… Мне так было жаль себя, что не было дела до средневековой архитектуры, до каналов с грустной, серо-синей водой. И вдруг я увидела… их! Они, будто движимые каким-то волшебством, скользили по озеру. Озеру Любви… Я спустилась к воде (там есть что-то вроде небольшого причала с хлипкой оградкой) и смотрела на лебедей. На их гибкие шеи, мягкие крылья цвета молока, на то, как эти невероятные птицы плавно чертят потревоженную дождем темную воду… Ты ведь наверняка знаешь, что лебеди – символ любви, верности, привязанности. В реальности не все так красиво и романтично. Но я не буду напрягать тебя научными исследованиями. Я хотела сказать другое. А нужно ли это – хранить верность? Да, вероятно, звучит чудовищно. Тем более от девушки, которой изменили за месяц до свадьбы. Ха! Но я немного не то имею в виду! Подожди! Немного отвлеклась, как всегда. Прости. Так вот, я тогда думала только о своей боли. О предательстве. Но почему-то не допускала, что кому-то в этом городе может быть во сто крат больнее. И это ты. Письмо про Машу стало чем-то… вроде лекарства. Прости, если мои слова звучат для тебя кощунственно. Но… нужно ли хранить верность? И я сейчас о тебе. Знаешь, в каких-нибудь дрянных бульварных романчиках или в проходных фильмах герои с такой непоколебимой уверенностью клянутся в любви! Как они сотрясают воздух: «Я не могу без тебя жить!». И вот после твоего письма я задумалась… А любила ли я Вадима так, что не смогла бы без него жить? И поняла, что нет. Ты говорил в своем письме, что не знаешь, как жить дальше. Что пытался жить, как Маша, но у тебя не получалось. Знаешь, я не могу и не хочу тебе ничего советовать. Любые слова ты можешь воспринять в штыки, или не поверить, или вовсе разозлиться, посчитав, что я не поняла тебя и вообще лезу не в свое дело. Но ты рассказал мне свою историю. А я не могу не ответить. Ох, снова мое письмо получается каким-то прыгающим, сумбурным. Сложно… В голове взбесившийся калейдоскоп! Но я все же попробую рассказать кое-что. У меня есть подруга Аня. Лучшая. Мы еще с детства дружим, всегда приходим друг другу на помощь. Таких друзей – один на тысячу, и это не пустые слова. Именно она, кстати, посоветовала мне лететь в Бельгию, в Брюгге. Так вот, это случилось несколько лет назад: я заметила, что Аня сама не своя уже несколько дней. Я не лезла к ней в душу – у нас не было так принято. Если хочешь – расскажешь. И она рассказала. Неизвестно, почему от нее это скрывали, и почему вдруг решили вообще открыть эту тайну – но мама поведала, что, оказывается, у Ани была сестричка-двойняшка. Но, к сожалению, она не прожила и месяца. Конечно же, эта новость огорошила мою подругу. Как снег на голову… И мы тогда очень много говорили об этом. Знаешь, что Аня чувствовала? Ни-че-го. По отношению к умершей сестре – ничего. И просто убивающее чувство вины перед матерью за то, что не может разделить вечную грусть и скорбь. Она была на могилке сестры. Но ничего не дрогнуло внутри. Потому что не знала ее. Потерпи, я пытаюсь подвести к твоей истории… Так вот, Аня не знала, какой была ее сестричка, ни разу ее не видела. Думаю, тут априори сложно испытывать какие-то эмоции. И я подумала… А знал ли ты Машу? Постарайся ответить честно самому себе. Прости, если мои слова покажутся дерзкими и самонадеянными. Меньше всего я хочу задеть человека, переживающего смерть близкого. Но задумайся, пожалуйста! Ты не писал «я не могу без нее жить». Ты писал «не знаю, как жить дальше». Уже два месяца ты продолжаешь просыпаться, чистить зубы, пить кофе или чай – в общем делаешь все эти рутинные вещи, из которых по сути и складывается жизнь. Я не знаю про тебя ничего, кроме этой истории. Но мне хочется верить, что тебе есть, для чего вставать по утрам. И что ты сможешь разобраться, что делать дальше – жить или оставаться преданным образу. Может быть, попробуешь сказать Маше за все «спасибо» и отпустить ее? И отпустить себя, чтобы найти свой собственный путь?
А еще мне хочется верить, что наши письма не просто так ворвались во Вселенную, и что все это нам нужно.
Лиза
P.S. – Я пойму, если ты не захочешь отвечать. Наверное, я позволила себе лишнего… Прости, пожалуйста».
Максим даже тихо рассмеялся — письмо не просто удивило его, а вывело из равновесия. «Да что она себе позволяет?! Что она вообще может понимать!! Возомнила о себе! Психолог доморощенный! Зачем я вообще связался с этими письмами!! Но я тебе отвечу… Я так отвечу!». Максим окликнул Густава и попросил бумагу, подумав, что при случае надо бы купить тетрадь – пусть будет, мало ли, что понадобится. И он начал писать. Быстро, отрывисто, порой чуть ли не прорывая ни в чем не повинный лист острием шариковой ручки. В какой-то момент Максим поймал себя на мысли, что даже высунул кончик языка от напряжения. Но спустя какое-то время ярость угасла, и рука замедлилась, пока он не остановился, уставившись на написанное. «Да ты полный кретин!» - пронеслось в голове с какой-то болезненной усталостью. Максим разорвал тетрадный лист и позвал:
– Густав! Простите, можно мне еще бумаги?
***
12.00.
Лизе показалось, что ветер, обессилев, начал сдавать свои позиции. Лишь изредка взмахивал он невидимыми крыльями, кружа легкие снежные вихри, которые взлетали вверх и тут же обрушивались на брусчатку, головы прохожих, перила мостов. К радости Лизы, у Озера Любви почти не было туристов. Лишь одна пара стояла на мостике, обнявшись так крепко, что Лиза не сразу различила их как двух отдельных людей. «Одно целое», – подумала она с грустью, спускаясь на деревянный помост. Лебеди зябко кучковались у кромки воды и под деревьями. Озеро напоминало запорошенное снегом зеркало, отражавшее мрачные серые дома с толстыми печными трубами. Однако, к своему разочарованию, Лиза не почувствовала здесь успокоения. Ее все так же терзали стыд, неловкость и странная надежда – ведь он обязательно напишет, верно? Тут же вспыхнула ненависть к Вадиму. Мол, ты что, забыла, как он с тобой поступил? Вот, о чем ты должна думать, а не о каком-то Максиме с его трагедиями. Вадим – вот причина твоей боли! Вдруг напомнила о себе жалость: какой еще Максим? Он взрослый мужчина, сам справится со своими бедами! А вот тебя, Лиза, кто пожалеет, тебя, маленькую, хрупкую девочку? Думаешь, Максим? А, может быть, все-таки Вадим сможет объясниться, и все само наладится? Ведь кто ты без него?..
Лиза резко тряхнула головой, прогоняя вкрадчивый шепот морока. Какое-то время она еще стояла на помосте, облокотившись о хлипкие перильца. Время потеряло значение – стало тихо, ветер прекратил свой свист, и все вокруг будто застыло в ожидании. И вдруг ее посетила мысль — простая, но в то же время ошеломляющая своей очевидностью. Лиза почувствовала, как теряет равновесие, будто исчезли опоры, и на мгновение мир вокруг закружился. Такая простая истина! Как же она раньше не видела этого? Все было так ясно, так просто! «Любить можно лишь того, с кем ты являешься одним целым. Чья жизнь тебе близка и понятна. Если не во всем, то во многом. Вот что бы я чувствовала, если бы Вадим умер? Да, это невыносимо печально, когда уходит из жизни человек, которого ты знал. Но тосковала бы я с такой силой, с таким самоотречением? Боюсь, что нет. Да, мы довольно долгое время были вместе, но.. наша жизнь – она была больше его жизнью. Его интересы, его приоритеты, его желания. А я лишь тенью рядом ходила, боясь подать голос. Потому что знала – все равно будет так, как хочет он». Лиза огляделась вокруг, будто впервые видя озеро, лебедей, мост и серые дома. «Господи, сколько я здесь уже стою?» – промелькнуло в голове. Лиза вдруг поняла, что ноги и руки заледенели и почти не слушаются. Она поспешила в отель, чтобы в тепле собрать воедино все мысли и открытия.
***
12.30.
Максим натянул шапку почти до самого носа и запахнул пальто. Он еще не был у Озера Любви. Название, хоть и приторное, звучало красиво. Но раз Лиза там что-то увидела, может, и ему это место принесет нужные и спасительные мысли?
Хоть погода немного смягчилась, но сквозной ветер все еще проникал в рукава и карманы. Максим порадовался, что путь вроде как недолгий. «Так, Густав сказал, налево, потом еще раз налево, потом… да и не важно, найду». Он шел наугад, интуитивно чувствуя, что движется в нужном направлении. Через несколько минут он увидел питьевой фонтан в форме лошадиных голов, а затем и само озеро. Оно успело схватиться тончайшей ледяной корочкой, которая расходилась серебристой мозаикой от плавных движений птиц. Они явно были рады утихомирившейся погоде, и самые отважные уже невесомо парили по водной глади. Вдруг где-то в затихающей вьюге мелькнуло оранжевое пятно. Максим успел разглядеть девушку в сером пальто и ярко-оранжевом шарфе. «Этому городу не хватает таких ярких красок», – подумалось ему. Максим подошел ближе и увидел каменные ступени, спускавшиеся к небольшому деревянному помосту: именно о нем, судя по всему, писала Лиза. Он спустился и, тяжело опустив локти на перильца, посмотрел на лебедей. Их еле уловимые движения успокаивали, и Максим прислушался к тому, что происходит внутри. Он чувствовал облегчение. Это была тяжелая легкость, как бы странно это ни звучало. Боль оставалась, но слова Лизы («А знал ли ты Машу?») будто вскрыли давний нарыв. И хотя рана еще ныла, скорое выздоровление уже не казалось чем-то невозможным. Это было абсолютно новым ощущением, словно в темной комнате постепенно начинал разгораться теплый, яркий огонь. Максим по-прежнему не знал, что делать и как жить дальше, но… впервые за очень долгое время ему не хотелось бежать от этого вопроса.
Максим заметил одинокого лебедя, плывущего в стороне от остальных. 'Ты тоже одинок? Тебя бросили?' — с горькой улыбкой подумал он. Тот, разумеется, не ответил, продолжая упрямо плыть к одному ему известной цели. Вдруг Максима сковало странное чувство. Как будто он увидел, нет… понял! Понял то, что оставалось за завесой его гипнотических чувств к Маше. А ведь она, как этот лебедь, всегда была в стороне! Вроде рядом, но все же на расстоянии. Всегда за границей его понимания. Как эти птицы – свободная, красивая, скользящая – но вне зоны его понимания… Максим вдруг вспомнил, как однажды, играя с друзьями в футбол, он, неудачно упав, сломал лодыжку. Маша примчалась в больницу и вдруг, увидев его искаженное болью лицо, рассмеялась: «Дурачок! Если ты чувствуешь боль, ты живешь!». Как же он возненавидел ее тогда. Ненадолго, разумеется. Но все же. «А знал ли ты Машу?». Конечно, знал! Она была его любовью, его женой! Но… он знал ее или думал, что знал?
***
15.00
Лиза завернулась в колючий плед и посмотрела в окно: там снегопад, а она — в тепле и уюте отеля. Как же это приятно! До ужина еще оставалось время, чтобы просто отдохнуть, согреться и, возможно, вообще ни о чем не думать. Но мысли все равно кружили голову. И были они не о Вадиме. Сегодня вечером, возможно, ее ждет письмо от Максима. Или не ждет? Лиза по-прежнему чувствовала неловкость от своего послания – слишком самоуверенного, самонадеянного. Даже эгоистичного – в своей непоколебимой убежденности. Лизе вдруг захотелось поговорить с Аней. Почему она до сих пор не рассказала ей об этом невероятном, почти сказочном совпадении? Она схватила телефон, но тот вдруг завибрировал входящим звонком. «Мама?» – с удивлением и какой-то тоской подумала девушка.
– Да, мам, привет, – Лиза постаралась, чтобы ее голос звучал максимально расслабленно и оптимистично.
– Здравствуй, доченька, - Лиза сразу услышала типичную для мамы наигранность. – Как твои дела? Как Болгария? Говорят, там очень красиво!
– Бельгия, мам… Да, тут волшебно.
Возникла пауза, и Лизе показалось, что мама хочет что-то сказать, но не может найти слова. Хотя нет, не показалось! Лиза была в этом уверена!
– Ну славно. Молодец. Сменила обстановку, это всегда полезно, – мама нашла слова.
– Да, смена обстановки всегда к лучшему, – с грустью произнесла девушка. – Мам, а ты что-то хотела? Или просто поболтать?
– Да я просто хотела узнать, как у тебя дела, - мама вдруг замялась. – А как погода там?
– Снежно, мам.
– Ну, ты же тепло одета? Я просто переживаю за тебя, ты же знаешь.
– Да, мам, знаю, – устало произнесла Лиза.
– Да, кстати, – нарочитая веселость матери встревожила, – Тут Вадим звонил! Оказывается, он и не в курсе, что ты улетела. У вас что-то произошло? Вы поссорились?
– Мам, все в порядке. У нас просто… эээ, сложный период. Ты же знаешь, что такое случается?
– Ну ничего, Лизунь! Милые бранятся, как говорится… Слава богу! А то я уже переживать начала! Вдруг что-то серьезное!
– Мам, а ты ведь не сказала Вадиму, где я?
– Нет, что ты! Зачем! – мать ответила слишком быстро, и это не ускользнуло от внимания девушки. – Ты сказала, что улетаешь в Болгарию по делам…
– В Бельгию, мам…
– Ах да, в Бельгию. Конечно. Ты говорила, там город… Как он называется?
– Брюгге. Он называется Брюгге. Мам, мне тут звонят по второй линии, – легко соврала Лиза. – Извини, давай потом созвонимся.
– Да, конечно, доченька!
Лиза нажала «отбой». Что-то было не так. Она это чувствовала. Слишком хорошо знала свою мать, которая всегда пыталась найти подход к дочери, но получалось это, как правило, довольно скверно. Лиза никогда не могла разгадать причину этой отчужденности. Но это было. Мама была человеком странным – то понимала с полуслова, то смотрела на дочь, как на инопланетное существо. И сейчас Лиза отчетливо видела: мама ей солгала. Конечно, доказательств никаких не было, но чутье дочери не обманешь. Этот звонок, этот разговор были неспроста. Снова на грудь с тяжело рухнула наковальня. Так, срочно нужна Аня. Лиза, едва попадая пальцами по сенсорному экрану телефона, набрала номер подруги. И тот благодарно и с облегчением отозвался звонким голосом:
– О, привет, Лизок! Ну как ты? Очаровала уже какого-нибудь бельгийца, пропахшего шоколадом? Признавайся! – Аня рассмеялась, но за этой шуткой чувствовалось лёгкое беспокойство.
– Анют, тут такое… – Лиза запнулась, подбирая слова.
– Что случилось?? – голос подруги сразу стал серьезным и взволнованным.
И история с письмами полилась легко и быстро, как весенний ручей. Лиза говорила взахлёб, не давая Ане вставить ни слова. Ей казалось, что она выбалтывает нечто сокровенное, потаенное. Через несколько минут Аня уже знала всё.
– Если честно, я даже не знаю, что сказать… То есть это не шутка? Ты реально переписываешься с каким-то незнакомым чуваком через официанта??
– Да, я понимаю, что это звучит очень странно. Но так и есть! Представляешь!? – Лиза захлебнулась какой-то эйфорией, даже не замечая, как подруга по-прежнему осторожно взвешивает каждое слово.
– Лиз, а зачем тебе это надо? – в голосе Ани проскользнуло недоумение и лёгкая тревога.
– А я… я и не знаю, - Лиза сникла, словно холодная волна смыла её возбуждение. Она ненадолго замолчала, словно собиралась с мыслями. – Ты помнишь, я хотела в другом месте найти боль, которая сильнее моей? И вот я ее нашла. И теперь не имею права отступать. Не могу бросить его.
– Попахивает эгоизмом, – Аня тут же перешла в наступление. В её голосе появился твёрдый, но заботливый тон. – Лиз, ты не хочешь его бросать, потому что есть желание в нем поучаствовать? Или это льстит твоей ситуации? Ну типа есть кто-то, кому хуже, чем тебе.
– Анют, точно нет, – Лиза закусила губу, ощущая смешанные чувства. – Сложно объяснить, но мне кажется, что он… нуждается во мне что ли…
– Лиза, послушай меня. Очень внимательно послушай. Я не могу уберечь тебя от ошибок и промахов. Да и нет такого желания, если уж говорить честно. Каждый человек должен сам набить свои шишки. Просто я не хочу, чтобы тебе было больно. Поэтому прислушайся к себе. Этот Максим – просто какая-то психотерапия для тебя? Или ты чувствуешь что-то большее? Лиз, я хочу сказать, что ты должна быть готова к тому, что у него нет таких эмоций. Ты ему пиши дальше. Это реально как в кино. Очень круто. Но не требуй от него ничего и не жди.
– Я люблю тебя, дорогая, – тихо ответила Лиза, чувствуя, как в груди что-то тепло отзывается на эти слова. – Ты права.
Лиза положила телефон на подоконник, но тут же пришло сообщение от Ани: «Лиз, а прочитай мне его следующее письмо. Я буду точнее понимать, что вообще происходит. Если это, конечно, возможно. В плане деликатности».
Лиза усмехнулась: подруга всегда хочет объять необъятное.
***
19.00
«Сразу скажу, что это второе письмо. Первое я порвал. Там было очень много… недостойного, скажем так. Я был готов рвать и метать: да как ты посмела, что ты на себя берешь! И все в этом духе. А потом… Знаешь, мне по-прежнему больно, и я знаю, что это надолго. Не бывает так, что рана латается мгновенно. Не в обиду, но ты действительно многого не понимаешь и не знаешь. Но в этом нет твоей вины. Я рассказал свою историю очень схематично по сути. А твой ответ… Знаешь, я сначала так разозлился на тебя, а потом понял, что во многом ты права. Теперь вопрос, знал ли я Машу, не выходит у меня из головы. Действительно ли я знал ее, или только думал, что знаю? Сколько фальши и скрытности было в ней – я теперь никогда не узнаю. Но, знаешь, кажется, я перестал ее за это винить. Для меня навсегда останется загадкой, почему она так поступила. Почему не дала шанс себе, мне, нам обоим… Сколько раз и для чего она закрывалась от меня… Лиза (ого, я впервые обратился к тебе по имени!), я хочу сказать тебе спасибо. За то, что ты не побоялась задавать такие сложные вопросы. Вопросы, которых я избегал. И если раньше я думал, что меня держит смерть Маши, то теперь понимаю – держит еще и чувство непонимания. Ведь я потерял Машу еще задолго до ее смерти. Она никогда не была моей. Она принадлежала какому-то своему миру, своей галактике. Она всегда была далекой, чужой. И за эти три с половиной года я не приблизился к ней ни на шаг. Теперь я это вижу так же отчетливо, как бокал пива на столике. (Кстати, здесь отличное пиво. Попробуй, если не против этого напитка). Я понимаю, что не смогу перестать думать о ней. Пока это невозможно. Но эту боль нужно пережить. Ты говорила о верности. И я задумался, храню ли верность Маше или той жизни. Жизни, которая лишила меня покоя. Да, я скучаю по жене. Но ведь ты права – я просыпаюсь и чищу зубы, пью кофе, одеваюсь, иду гулять по городу.
Лиза, я не знаю, кто ты, как выглядишь, что любишь в этой жизни – но ты не побоялась сказать все прямо, как оно есть. Спасибо тебе за это. Это поразительно, но твои слова… они не то чтобы излечили, нет. Но дали надежду что ли. Я понимаю, что не смогу забыть Машу. Все-таки она была частью меня, моей жизни. Но я знаю, что готов простить ее! Моя злоба, обида, даже ненависть – они ведь ничего не изменят. Маша не вернется, и я останусь прежним. Поэтому я очень постараюсь простить ее. И себя. Мне не в чем себя винить. Спасибо тебе, Лиза, за честное и мужественное письмо.
Максим
P.S. – Тебе не кажется, что Брюгге слишком мал для такой игры в прятки? Скажу честно, я не уверен, но… может быть, мы можем встретиться?
P.P.S. – А ты сама уверена, что нужно прощать Вадима? Нужна ли эта верность отношениям, которые принесли боль?..».
– Лиз, ну это жесть. У меня нет слов. Я вот правда не знаю, что сказать…
– В том-то и дело, Анют! Ты теперь понимаешь, что есть человек, которому я могу помочь? – Лиза почти кричала, словно боялась, что не донесёт до подруги то, что творится у неё внутри.
– Дорогая, не обожгись! Очень тебя прошу, не возлагай надежд на этот эпистолярный роман!
– Я все это понимаю, но… Ты же видишь, это не просто так! Это какое-то провидение свыше!
– Лиза, – голос подруги звучал устало, но настойчиво, – Ты должна понимать, что это не игра. Ты вторглась в чужую жизнь. Крошка, я тебя очень люблю! Но расставь приоритеты. Ты уверена, что нужна личная встреча? И как же Вадим? Я, конечно, против продолжения этих отношений, хотя и не имею права вмешиваться. Но с ними придется разобраться так или иначе. Ты не сможешь отпустить это просто так. И не должна. Придется поставить точку. Или запятую. А вот с другой стороны… А почему бы и нет. Вас город свел. Брюгге сваха.
– Анют, я знаю, что со стороны это выглядит совершенно безумно! Но, ты знаешь, это сумасшествие меня как-то захватило! Как наркотик. Не могу уже без этих писем. Они помогают мне не лишиться рассудка! – Лиза понимала, что уже балансирует на грани.
– Лизок, просто будь осторожна, – мягко проговорила Аня, словно пыталась удержать подругу на земле.
– Да, конечно! – Лиза ответила нарочито весело и поспешно, хотя внутри понимала, что уже идёт вразрез со всеми своими осторожностями. Врала Ане и, возможно, самой себе…
***
21.00.
Уже в отеле, лежа под теплым одеялом, Лиза крутила в голове разговор с Аней. Нужна ли эта встреча с Максимом? И что делать с Вадимом? Это похоже на какую-то западню! Лиза ворочалась, но никак не могла найти удобную позу для сна. Наконец, девушка встала и, завернувшись в любимый шарф, открыла окно и закурила. Она почувствовала знакомую табачную горечь и выпустила дым, который тотчас смешался с морозным воздухом и пропал – вместе с частью ее сомнений. Но вопросов оставалось слишком много, а в голове царил хаос. Лиза посмотрела вниз, на улицу: теплые огоньки, редкие прохожие. Может быть, они знают ответы на ее вопросы. Лиза выкинула сигарету и начала ходить по номеру взад-вперед. Максим или Вадим? А кто вообще сказал, что с Максимом что-то может получиться? С чего ты взяла, что ему нужны какие-то отношения? Может быть, о встрече он написал из вежливости. Или не подумав. Или… Да не важно! Вадим. Тот, кто причинил унизительную боль, но также делал ее счастливой. Хотя… была ли она действительно счастлива? Лиза нахмурилась и резко остановилась посреди комнаты. Ведь не существовало никогда «мы», был только «он». Его друзья, его интересы. И раздражение, когда Лиза не могла разделить его восторгов в кино, на выставке или просто на улице. Тогда она чувствовала себя глупой и ничего не понимающей. Казалось бы – все очевидно! Но нет, любое из решений, будь то Максим или Вадим, пугало по-своему. Лиза вернулась в кровать и завернулась в кокон одеяла. Но это тепло не давало успокоения. Наоборот, мысли вились в голове, как рой ос, и не давали покоя. «Мне нужно время, но его так мало…».
День четвертый. 19 декабря.
9.00.
«Мне кажется, у тебя было уже достаточно времени, чтобы остыть. Лизавета, хватит играть в прятки. Нам пора поговорить. Ты поступила очень безответственно, улетев к черту на кулички. Ты меня расстроила. Но я все равно люблю тебя. Кстати, окна твоего номера выходят на канал или на улицу?».
Лиза отбросила телефон в сторону, словно это был огромный, мерзкий паук. «Твою ж мать!» – пронеслось в голове, не оставив даже послевкусия стыда (Лиза никогда так не выражалась). Девушку бросило в жар. Господи, да что же это! Что же делать! Приезд Вадима теперь был не просто делом времени – к нему уже можно было прикоснуться! Сердце набатом грохотало в груди, а ладони мгновенно стали влажными от тревоги и волнения. Лиза сжала виски, пытаясь утихомирить бешеный галоп мыслей. Максим. Вадим. Болгария. Бельгия. Брюгге. Стоп! Болгария… Ну, конечно! Лиза пулей вылетела из-под одеяла и, шлепая босыми ногами, побежала в ванную. Она надеялась, что рутинная чистка зубов должна была хоть немного успокоить. «Черт, это какой-то дурной сон! Спасибо, мама! Выудила из меня подробности! Больше некому! Аня не могла! Да что ж такое… Так, Лиза, а ну-ка соберись! Включи голову!». Лиза вышла из ванной, стараясь дышать ровнее, но руки все равно дрожали от негодования и легкой паники: она не была уверена, что готова к встрече с бывшим женихом. Бывшим. Лиза поймала себя на этом слове и удивилась, как легко оно пронеслось в голове. «А ведь я для себя уже все решила, ведь так? Получается, да… Но он ведь так умеет быть убедительным и главным! А если я сорвусь? Да какого черта! Максим! Он хочет встретиться. Нужно написать ему… Ох, а что же я ему напишу? Подожди, Максим, мне надо разобраться с женихом-изменником? Так себе вариант. Ладно, сначала мама».
Лиза набрала номер и включила громкую связь. Протяжные гудки раздражали, и девушка начала переодеваться. Она отчаянно нуждалась в свежем воздухе. Девушка как раз избавилась от пижамных штанов, когда в уютный гостиничный номер ворвался елейный голос:
– Лизунь, здравствуй, доченька! Как здорово, что ты решила позвонить!
– Да, мама! – выкрикнула дочь. – Я, наверное, никогда так не хотела тебе позвонить, как сейчас! Зачем ты рассказала Вадиму, где я нахожусь?! Тебя об этом просили?! Какого черта, мама?!
– Умерь пыл, – в голосе матери лязгнули привычные повелительные интонации, и Лиза осеклась. – Вадим еще несколько дней назад мне звонил. Он сказал, что вы поссорились. Он переживает за тебя и боится, как бы с тобой что не случилось. Ты заставила его понервничать. Это очень некрасиво, дочь. Поэтому вчера, когда он ко мне заехал, я рассказала, где ты. Он заберет тебя, и у вас снова все будет хорошо.
Лиза задохнулась и, вытаращив глаза, замотала головой. Это уже точно начинало походить на какой-то ночной кошмар. Она напялила свитер и достала из чемодана джинсы.
– Мама, что у нас будет хорошо?? Мама, да мы не ссорились! Он просто предатель! Он изменил мне! В нашей же с ним кровати! Мама, услышь меня! Это не банальная ссора из-за раскиданных носков или забытой грязной посуды! Это измена!
– Есть вещи, которые можно и простить. Извини, но со своей наивностью ты кого сможешь найти? Какого-нибудь проходимца, игромана! А Вадим тебя очень бережет. Ну, оступился, с кем не бывает. Главное, доченька, семья! А с Вадимом ты будешь как за каменной стеной!
– Мам, – медленно, будто в анабиозе, начала девушка, – а ты уверена, что говоришь о настоящей семье, а не о ее видимости? Вроде как не хуже, чем у других, да? А то и лучше. Тебе ведь всегда это было важно, да? Чтобы все завидовали твоей идеальной жизни. А для этого все должно быть совершенным, в том числе дочь и ее муж. Верно, мама?
– Ты глупости говоришь, – отмахнулась та. – В любом случае Вадим скоро к тебе прилетит. Хватит, отдохнула. Пора к свадьбе готовиться. Приглашения давно разосланы, а у тебя и конь не валялся. Надеюсь, ты там не растолстела на бельгийском шоколаде? Платье ведь уже выбрано, ты помнишь?
Лиза замерла на месте, одной ногой в штанине. Слишком много всего происходит. Слишком все быстро развивается. И столько открытий и очевидных мыслей! Как она этого не понимала и не видела? Как могла быть настолько слепой! Да, да, именно слепой… И с не самыми лучшими поводырями…
– Знаешь, мама, – голос помертвел и обесцветился, – Я думала, между нами всегда было просто непонимание. А теперь я вижу, что между нами пропасть.
Мать начала что-то говорить, но Лиза нажала «отбой» и опустилась на пол как была – в одной штанине. Такое чувство, что сама судьба подгоняла ее, мол, принимай решение, сколько можно уже раздумывать! И все, что окружало девушку, теперь какой-то стремительной мозаикой складывалось перед глазами. Воздух в номере стал густым и напряженным, как будто стены сами сжимались, оставляя все меньше пространства для дыхания. Стало душно. Желудок сводило спазмами. Нет, нужно срочно на улицу. Здесь невозможно находиться, нужно, чтобы замолкло это эхо разговора с матерью.
Лиза быстро оделась и посмотрела в зеркало: впервые она видела в себе такую решительность. На мгновение отражение показалось чужим, но нет. Это она. Просто изменившаяся. Лиза замоталась апельсиновым шарфом и вышла с уже четким планом: сначала кофе и записка Максиму, а потом разбираться, что делать дальше.
***
12.00.
Максим натужно закашлялся и уже привычно опустился за столик у окна. С самого утра в горле першило, а на грудь легла тяжесть – значит, пора завязывать с холодным пивом и долгими прогулками потом по городу. Вместо пива Максим заказал горячий чай с ароматом загадочных трав, источавших легкое колдовство. Рядом с пузатым чайничком и чашкой Густав принес небольшой лист бумаги, свернутый как-то небрежно и будто бы в спешке. Максим нахмурился и вопросительно посмотрел на официанта, словно тот мог прочитать его мысли. Удивительно, но ответ и вправду последовал:
– Сегодня она была немного… напряженной. Как будто злилась на что-то.
– Ничего не говорила? – спросил Максим, тревожась, но зная ответ наперед.
– Нет, ничего. Простите.
– Спасибо, Густав.
Максим быстро развернул записку и прочитал, чувствуя легкую растерянность:
«Максим, твое письмо меня очень тронуло! Даже не представляешь, как меня обрадовало, что ты не затаил на меня зла или обиды. Надеюсь, ты на правильном пути. По поводу твоего предложения… Я бы очень хотела с тобой встретиться, но буду честной – меня это несколько пугает. Не могу объяснить, что именно… Может быть, слишком многого жду от этой встречи. Может, боюсь разочаровать тебя и не оправдать надежды. Не знаю. Дай мне совсем немного времени. Просто у меня тут небольшие проблемы возникли еще. Нужно закончить кое-какое дело. Пока что в голове полная неразбериха. Напиши мне, пожалуйста, что-нибудь. Что угодно. Что-нибудь о себе. Случай из детства или вроде того. Что ты любишь, а что ненавидишь. Просто напиши. Я так устала…
Лиза.
P.S. – Буду ждать письмо вечером. Хорошего тебе дня».
Максим озадаченно перечитал записку. «Что же с ней произошло? Что за дело надо уладить? Какие у нее вообще могут быть дела в Брюгге? Она же сбежала сюда от этого урода Вадима. Неужели решила простить его и вернуться? Но тогда она не писала бы, что хочет со мной встретиться… Ох, как непросто с женщинами! Так, написать, значит, случай из детства…». Максим задумался, но, как назло, в голову ничего не шло. Снова закашлялся и приложил ладонь ко лбу. «Может, перегрелся в шапке», – подумал он, чувствуя горячую кожу. И, чувствуя, как тяжесть в груди усиливается, попросил у Густава лист бумаги и еще немного горячего чаю.
***
14.00.
Лиза уже не понимала, где находится. Она перестала следить за поворотами в узкие арки; брусчатка уже так примелькалась, что все булыжники слились в одно целое. Лиза с хирургической точностью вскрывала и препарировала все эти последние три года. Как она могла не видеть, что происходит? Девушка остановилась и, зажмурившись, глубоко вдохнула морозно-пряный воздух, в котором едва угадывалась морская соль с Атлантики. Так, нужно успокоиться. Да какого черта? Она ведь пыталась это сделать еще несколько часов назад, но спокойствие только снилось. Лизу трясло от лавины воспоминаний и откровений, от того, что сейчас уже запросто можно было прочитать между строк. Как же это все начиналось?..
Вадим… Всегда такой нежный и внимательный. Предупредительный и ответственный. Лиза поражалась его способности все держать под контролем, помнить мельчайшие детали, умудряться выполнять сразу несколько действий. Как же это застило ей глаза!.. Когда она превратилась из молодой женщины в маленькую девочку, которую нужно опекать? За которую нужно придумывать досуг и меню. Как же это получилось, что она – его принцесса, его милая, его любимая – в какой-то момент стала просто удобным дополнением? Этакой усовершенствованной (так ли это?) версией куклы! А как же… как же способность Вадима быть идеальным слушателем!? Это все фикция и фальшь? Лиза остановилась так внезапно, что парень в яркой шапке врезался в неё, почти сбив с ног.
– Простите, - буркнула она по-английски, но парень не услышал ее и, пошатываясь, побрел дальше, покачивая помпоном на дурацкой шапке.
«Так, о чем же я думала… Ах да! Вадим… Такой идеальный во всем. Не курит и практически не пьет. Он много зарабатывает, но при этом не транжира и не мот. От него всегда вкусно пахнет. Он никогда не попадает в неловкие ситуации. Он прекрасно умеет слушать! Да как бы не так! Ааа, я себя ненавижу! Какая же я лгунья! Самый ужасный вид вранья – самому себе! Боже, как стыдно! Слепая идиотка! Нет никакого идеального Вадима!». Лиза отошла в сторону и прислонилась к шершавой стене старого дома. Голова кружилась, а воспоминания, острые и мучительные, грозили разорвать её изнутри.
Воспоминание первое.
– Я все придумал! Это будет самый лучший сюрприз, который у тебя когда-либо был на день рождения!
– Вадим, ну перестань, не нужно никаких сюрпризов. Я хотела просто посидеть с тобой дома, посмотреть какой-нибудь фильм, выпить немного вина…
– Знаю я твои фильмы. Сплошная драма. Лизавета, ты даже не представляешь, что тебя ждет! – Вадим говорил с энтузиазмом режиссера, придумавшего гениальную мизансцену.
– Честно, я бы лучше осталась дома. Нет настроения для сюрпризов.
– Что? – холодок и подозрительные нотки. – Я вообще-то для тебя старался. Но если для тебя лучше просидеть весь праздник в четырех стенах…
– Нет, я не это имела в виду! – привычное оправдание сорвалось само собой. – Прости, ты и правда так готовился к моему дню рождения… Да, конечно, едем!
Лиза с готовностью наряжается – платье, туфли на каблуках. Она старается не замечать, как уходит в тень желаний Вадима. Как ее день рождения превращается в его план, его идеальный проект. Чуть позже она старается не разреветься, узнав, что сюрприз – это час картинга. И ей так неудобно сидеть в тесной машинке в обтягивающем коктейльном платье… И почему-то на ее день рождения приглашены только друзья Вадима…
Воспоминание второе.
Глеб понравился Лизе давно, еще когда Вадим с гордо представлял ее своим друзьям. Понравился, разумеется, как человек, как друг. Глеб неугомонный, живой и деятельный. Он умудряется общаться со всеми одновременно, при этом никого не обделяя вниманием. Наверное, в словаре рядом с термином «душа компании» должна быть его фотография. Вихрастый, высокий и какой-то нескладный, но с фантастически притягательной улыбкой. Глеб – друг Вадима…
Эта вечеринка обещает быть фееричной. Арендованная белоснежная яхта, шампанское по самую ватер-линию! Громкая музыка и отвязные танцы. Повод не важен и даже не запоминается. То ли чей-то день рождения, то ли чье-то повышение, то ли рождение ребенка… Но Лиза уже устала, ей хочется тишины и она бунтует, стоя в одиночестве у борта небольшого судна. Глеб, уже немного пьяный, подходит к ней и заводит разговор, почти не заплетаясь языком. Но даже если бы его речь было сложно понять, он все равно остается ярким центром этой компании и просто хорошим, добрым, свойским парнем.
– О, принцесса! О чем задумалась? – он громко икает, и Лиза позволяет себе тихо рассмеяться, забыв о приличиях.
– Да так, Глеб, смотрю на воду. Она пугает.
– Ты, ик, плавать не умеешь?
– Нет, почему же, умею, – Лиза задумывается на секунду. – Просто так много эта вода скрывает. Сколько в ней тайн…
– Так, принцесса, ты говоришь, ик, загадками. У тебя что-то конкретное на уме? Прости, но мне показалось, что ты о чем-то конкретном задумалась.
Лиза удивляется: от подвыпившего и икающего парня она не ожидала такой прозорливости.
– Да, ты знаешь… Мы недавно летали в Будапешт. Там есть просто до невозможности пронзительное место. Набережная туфель, – продолжить мешает ком в горле.
– Хм, я не слышал о таком. Что это? – голос Глеба на удивление трезв.
– Это набережная рядом с Венгерским парламентом, – Лиза справляется с эмоциями. – Там стоят туфли. Они из чугуна, если я не ошибаюсь. Это в память о венгерских евреях. Очень жуткая история. Чтобы не тратить на людей патроны, их просто в одну цепь сковывали. А потом стреляли в одного из них. И он, убитый, падал в Дунай, увлекая за собой всех остальных несчастных. Представляешь?.. Я понимаю, что тема не для вечеринки, но просто вода навеяла…
– А при чем тут туфли? – Глеб снова икает, но его взгляд цепкий и внимательный.
– А тогда на черном рынке обувь была ходовым товаром. И прежде чем убить этих людей, их заставили снять ботинки и туфли.
– Ого, - Глеб перестает икать и закуривает. – Не знал такого. Это на самом деле грустно.
– Да, такая ужасная смерть…
– Не только, нет. Обувь ценнее человеческой жизни. Понимаешь? А ведь это даже сейчас актуально…
Вадим материализуется из ниоткуда. Его взгляд ловит каждую деталь. Он смотрит на них, словно сыщик, выслеживающий подозреваемых. По-хозяйски обнимает Лизу за талию, и девушке кажется, что это объятие несколько нарочито и даже болезненно.
– О чем говорите? – Вадим, как всегда, хладнокровен и вежлив.
– Про туфли на набережной, – отвечает Глеб.
– Лизавета, ты забыла туфли что ли??
– Нет, конечно! Мы говорили про Будапешт. Я рассказывала Глебу про набережную у здания Парламента.
– А, ну да, было такое. Ничего особенного. Это всего лишь история. Да, об этом нужно помнить, но… говорить о таком на вечеринке! Ты бы еще про Освенцим рассказала…
Вадим увлекает ее за собой, но Лиза успевает поймать осоловелый и непонимающий взгляд Глеба. На мгновение ей показалось, что в его взгляде промелькнула жалость. И тут же ухо обжигает сухой шепот Вадима: «Лизавета, тут вечеринка. Тут надо веселиться, а не рассказывать про туфли какие-то! Пожалуйста, не подводи меня. Я тебя очень люблю! Но ты просто сейчас повеселись. Ради меня. А дома, если захочешь, мы обсудим туфли и все остальное!».
– Но ты, наверное, не так все понял! Мы с Глебом только начали занятную дискуссию! Мне показалось, ему это интересно!
– Тебе показалось, дорогая. Он просто пьян. Ох, возьми мой пиджак! Холодно.
Лиза улыбается.
Воспоминание третье.
– А это действительно так важно для тебя? – тон небрежный, словно он бросил что-то ненужное на пол.
– Вадим, прости, но это перебор даже для моего ангельского терпения! У Ани важная дата! Я должна быть с ней!
– Да, конечно, я помню. Смерть ее сестры, – Вадим пристально смотрит на Лизу и методично закатывает рукава идеально белоснежной рубашки. – Крошка, но тебе не кажется, что этот повод несколько надуманный? Просто предлог выпить! Она ведь даже ее не видела никогда! И вообще узнала об этом всего несколько лет назад. Откуда такая прыть и страдание? Ты, кстати, знаешь, что я против алкоголя. А ведь я уверен, что ради этого все и затевается.
Лиза надувает губы. Ей кажется, что Вадим не прав. С другой стороны, это вроде и правда странная годовщина. Аня своей сестры не знала. Не смогла ее принять. Лишь бесконечная скорбь матери напоминала об этом. Но Лиза чувствовала, что для подруги это не просто поминки, а нечто большее. Что-то вроде дня «икс», когда в голове все шестеренки, смазанные важными помыслами, становятся на место и начинают свою работу, качая в мозг что-то нужное, резонное, важное.
– Вадим, мне нужно поехать к Ане. Это, если хочешь, давняя традиция. Она самый близкий для меня человек!
Лиза поздно понимает ошибку и осекается под потяжелевшим взглядом Вадима. Он запускает руки в карманы домашних штанов и, пожав плечами, выходит из комнаты. Лиза бежит за ним, обнимает и, жарко дыша в его шею, исступленно бормочет:
– Вадим, ну подожди! Давай я никуда не поеду! Останемся вместе! Давай? Ты самый близкий для меня!
Тот не спешит с ответом. Но спустя пару минут, долгих и задумчивых минут, прижимает Лизу к себе так крепко, что кажется, кости треснут!
– Езжай к своей Ане. Передавай привет. Прости, что я так… Просто мне хочется, чтобы ты каждую секунду была со мной. Но в любом случае, надо немного поработать, – Вадим улыбается и целует Лизу в кончик носа. – Много не пей, крошка.
Следующую неделю Вадим молчит и не разговаривает с ней. Его лицо, словно гипсовая маска, лишено эмоций. Каждое его движение, едва слышный вздох – всё укоряет, заставляет Лизу чувствовать вину. Но за что?..
Воспоминание четвертое. Последнее и самое важное.
Лиза еле тащит к кассе тележку, набитую продуктами. Одно из колесиков вращается вокруг своей оси, существенно замедляя ход. В голове уже нарисовано целое меню: морепродукты, которые так любит Вадим, свежие овощи для салата, белое вино и несколько видов сыра, клубника и горький шоколад. Сюрприз должен получиться. А для Лизы возвращаться так рано с работы – это уже начало долгожданного отпуска, пусть и незапланированного по сути. Когда отменилась деловая поездка в другой город, директор их фирмы по дизайну интерьера так и сказал: «Лиза, вы можете отдыхать. Жаль, конечно, что пришлось отменить командировку, но вы так много работали над этим проектом, что заморозить мы его не имеем права! Так что поезжайте куда-нибудь погреть косточки. А мы тут уже новые каналы будем искать для продвижения. Не переживайте и отдыхайте, сколько нужно! Ваша светлая голова – гордость фирмы. А особо ценные сотрудники должны беречь силы!».
Идея полететь куда-нибудь к морю Лизе очень нравится. Она поглядывает в корзину и, довольно жмурясь, уже представляет свежайшие, а не замороженные, морепродукты на берегу океана, прибой, соленый воздух, закат и, конечно же, Вадим. И хотя радость от предвкушения пляжного отдыха заполонила Лизу, все равно где-то внутри о позвоночник точит мелкие зубки сомнение: а как отнесется к этому Вадим? Ведь его патологическая страсть к планированию и контролю явно не предполагает неожиданные срывы на море! Но Лиза утешает себя тем, что постарается уговорить жениха – в конце концов, иногда у них получается найти компромиссы.
Два тяжеленных пакета оттягивают руки. Лифт, судя по бледно-желтым кнопочкам, застрял где-то в районе пятого этажа. Лизе нужно на седьмой… Ну что ж, кардио никто не отменял. Можно было бы, конечно, позвонить Вадиму и спросить, может ли он помочь, но в таком случае не получилось бы сюрприза. Да и Лиза не была уверена, дома он или занят делами. Работая на самого себя, график можно и подстраивать. Рубеж в семь этажей, наконец, преодолен. Откуда-то снизу поднимается сладковатый запах жареного лука. «Ну нет! – думает Лиза, тяжело дыша, но все же довольно улыбаясь. – Унас сегодня все только на высшем уровне!!!». Но вдруг рука с зажатой в ней связкой ключей замирает на полпути к замочной скважине. Из квартиры слышна музыка. С одной стороны это значит, что Вадим дома, а с другой… Лиза хмурится. Это Enigma “Sadeness”, пошлейшее музыкальное сопровождение для… Лиза решительно пытается выбросить эту мысль из головы. Осторожно прокручивает ключ в замке и открывает дверь. Темно. Запах свечей, душный, маслянистый и слегка сладковатый. Вдруг чей-то незнакомый гортанный стон из глубины квартиры бьет Лизу наотмашь. Она делает несколько шагов и останавливается. Она уже понимает, что именно увидит. Как понимает и то, что не хочет этого видеть. Но тело толкает ее вперед, туда, где, кажется, уже нет ее тихого, уютного мира. Дверь спальни открывается бесшумно. Ранние зимние сумерки уже давно прокрались в комнату, но их мягкий полумрак лишь подчеркивает неровный свет горящих свечей, бросающих на стены дрожащие тени. Лиза чувствует, как ее тело моментально лишается костей. Она не может шевелиться, не может упасть, но и стоять не в состоянии. В руках пакеты, с зимних сапог на пол стекает грязной лужицей тающий снег.
Лиза видит силуэты сквозь дымный полумрак спальни. На кровати, их с Вадимом кровати, были он и та, чье имя Лиза никогда не узнает. Ничего не слыша, ничего не замечая, они будто вплелись друг в друга, срослись, как корни деревьев. Сквозь музыку слышны только их негромкие стоны и тяжелое, хриплое дыхание. Влажные от пота тела скользят в вечном танце любви и страсти. Лиза не может оторвать глаз от блестящих спин, длинных ног, рук, от ритмичных движений, хотя меньше всего на свете ей сейчас хотелось видеть своего жениха в объятиях другой женщины. Но сцена чужого акта любви, будто подсмотренная в щель или замочную скважину, завораживает и принуждает наблюдать за ней – какой-то безжалостный гипноз. И вдруг чары спадают – кульминация страсти. Громкий вскрик такого знакомого голоса вгоняет раскаленные иглы в уши Лизы. Она чувствует боль в районе грудной клетки. Видит, как на кровать падает изможденная незнакомка, чьи влажные волосы накрывают подушку темным веером. Ее полная грудь, словно вся в алмазной крошке, блестит в неверном свете маленьких огоньков и часто вздымается.
Внезапно Вадим оборачивается и смотрит Лизе прямо в глаза. На его лице недоумение, досада и раздражение. Он молчит, но не отрывает взгляда от невесты. Тяжело дышит, не убирая своей руки с крутого бедра черноволосой женщины, которая, закрыв глаза, лежит на смятой простыне. Время замирает, становится вязким и тягучим, словно топкое болото. Неожиданно наступает тишина: закончилась песня. В этом безмолвии Лиза ставит пакеты на пол, вынимает бутылку вина и все так же, в уличной обуви, уходит на кухню. Оттуда она слышит невнятный, торопливый шепот и звуки лихорадочного движения: шелест одежды, глухой стук каблуков, мягкий топот ног.
Лиза открывает бутылку вина и наливает полный бокал. Делает большой глоток и закуривает. Ей плевать, что Вадим ненавидит сигаретный дым и вообще противник всего вредного. Внутри пусто. Она ничего не чувствует, будто организм позаботился о ней и вколол сильное обезболивающее или даже наркоз. Тяжелый, горячий воздух от свечей душит, и Лиза открывает окно. Приглушенные голоса звучат уже в прихожей, потом щелчок дверного замка – и тишина. Еще глоток вина. Еще одна затяжка.
Вадим медленно, даже лениво, заходит в кухню, на ходу застегивая рубашку. Лиза старается не смотреть на него, но в небольшом помещении сложно не видеть того, что прямо перед тобой. Он недовольно морщится, видя сигарету в руках невесты, и складывает руки на груди.
– Лизавета, кажется, мы давно уже договорились, что ты не куришь, – его голос строг, как у сурового учителя.
– Что? Ты… ты серьезно сейчас? – Дым застревает где-то в горле, и Лиза заходится кашлем. – Это вот реально первое, что ты хочешь мне сказать после… после… ЭТОГО!!??
– Пффф, – Вадим шумно выдыхает и опускается на стул. – Да, нам надо поговорить. Понимаешь… Я не знаю, как это произошло. Оступился что ли. Ошибся. Все мы не без греха, ведь так? Ну, бывает такое, случается. У меня сейчас не самый лучший период, да и ты постоянно была занята этим своим проектом. Кстати, почему ты не улетела? У тебя же командировка.
– Отменилась, – бросает Лиза.
– Ага, ну хорошо, да… Так вот, ты должна понимать, что в этом ничего такого нет. Просто навалилось столько всего. И мы так редко были близки последние недели. Я понятия не имел, что делать! Вот и не выдержал. Но люблю-то я тебя, Лизавета! Это… Это ничего не значило. Чистая физиология, не больше! Малышка, давай не будем ссориться из-за ерунды. Пожалуйста.
– Из-за ерунды? То есть это, по-твоему, ерунда? То есть ты на полном серьезе полагаешь, что я, застав тебя, своего жениха, с какой-то… бабой, должна махнуть рукой, списать это на какие-то твои проблемы и спокойно идти готовить ужин? Ты так полагаешь? – Лиза чувствует, как из ее глаз летят искры, а губы нервно дрожат. – Отвечай, сволочь! Ты так полагаешь?
– Так, Лизавета, давай без оскорблений! Ты знаешь, я не приветствую ругательства!
– Ах, так я тебе, может, сейчас должна в душе спинку потереть? Помочь смыть с себя… эту… шлюху!!!???
– Хватит! – рявкает вдруг Вадим, и Лиза замолкает, ошеломленно глядя на него. – А ты-то сама идеальная что ли? Подумай-ка, готова вообще к семейной жизни? Как на тебя навалился этот проект, ты же вообще перестала ко мне прикасаться! До ночи сидела за ноутбуком! Обложилась своими тетрадками и блокнотами! Я понимаю, что когда тебе доверяют серьезную работу, это несколько меняет жизненным темп. Но не до такой степени, Лизавета. Ты просто решила, что сама можешь что-то сделать, что ты такая исключительная, раз тебе поручили это дело! Вот только командировка сорвалась. И что теперь? А ведь ты могла бы быть ближе все это время, интересоваться мной! Заниматься сексом, наконец, а не геометрией! Не думала об этом, нет? Или считала, что только одна ты имеешь право быть нужной и важной?
– Ты хочешь сказать, – Лиза пытается найти слова, но они застревают во рту ватой, – это я виновата? То, что ты изменил мне – это моя вина?..
– Отчасти, – Вадим достает из шкафчика еще один бокал и плещет вино на донышко. – Ты еще маленькая же по сути. Многого не понимаешь. Всегда, в любом конфликте, виноваты оба. Да, я сорвался. Я этого не отрицаю и хочу попросить у тебя прощения. Лизавета, прости, я виноват. Но если бы ты не ушла с головой в работу, этого бы не случилось.
Его голос звучит мягко, вкрадчиво и, мать его, убедительно! Лиза смотрит сквозь него. Может, в этом есть доля правды? Ведь действительно, не бывает так, что кто-то один виноват. Если бы она незарылась во все эти чертежи, планы, схемы и каталоги, у Вадима не было бы просто повода обвинить ее в холодности и отчужденности. С другой стороны… Почему он затаил все в себе, не сказал ни слова о том, что творится в душе… Лиза закуривает еще одну сигарету. Вадим берет ее за руку, но девушку отбрасывает к стене, будто ее коснулось что-то мерзкое, скользкое, гадкое.
– Не прикасайся ко мне, – испуганно шепчет она.
– Лиза, ну давай прекратим этот детский сад, – в его голосе нетерпение и мольба. – Я признал свою ошибку. Признай и ты, что тоже виновата в этой ситуации. И все! И мы пойдем с тобой дальше.
Лиза бросает сигарету в бокал с вином, плотнее закутывается в любимый оранжевый шарф и встает.
– Мне нужно побыть одной. Тебе, я думаю, тоже.
Вадим ничего не отвечает, и она выходит из давящей тишины оскверненной квартиры. Уже на улице набирает номер. «Аня, мне нужно с тобой встретиться. Это очень срочно», – говорит она и, сгорбившись, идет к метро.
***
19.00.
Лиза почти ворвалась в ресторан. Казалось, что ледяной декабрь проник через поры в организм и заморозил все нутро. «Так и заболеть недолго», – мелькнула мысль. Но теплота уютного ресторанчика сразу же заботливо обняла девушку и защекотала в носу аппетитными ароматами из кухни. Лиза махнула рукой Густаву, который приветственно улыбнулся пушистыми усами и поспешил к гостье. Оценив её посиневшие губы и красные от мороза пальцы, он предложил:
– Может быть, горячего вина? Ничто так не согревает, как глинтвейн.
– А я вот согласна, давайте.
Лиза посмотрела в окно, и одна только мысль о том, чтобы снова выйти на улицу, погнала по телу мелкие, колючие мурашки. А здесь, в этом островке тепла и спокойствия, было так хорошо. Неспешный Густав, восхитительные запахи, вид на Брюгге, взявшийся ледяной коркой. Все-таки, несмотря на печальный повод, поездка сюда стала каким-то откровением. Лиза не могла не признать, что город все эти дни шел с ней рука об руку. Не хвастал, мол, смотри, какой я красивый! Не давил – у меня здесь столько музеев, а ты бродишь тенью по улицам! Тихий, печальный, невероятный, сказочный… Лиза поискала взглядом Густава. Ей было неловко спрашивать, есть ли письмо, и сердечко тревожно постукивало, согреваясь в ожидании и нетерпении. А вот и Густав: в его руках бокал с дымящимся вином, сложенные листы бумаги и какая-то коробочка. Лиза облегченно выдохнула и широко улыбнулась официанту.
– Спасибо большое! – немного помедлила. – Густав, я ваша должница.
– Вы ничего мне не должны, милая Лиза. Просто будьте здоровы и счастливы, – и снова мудрая, загадочная улыбка, в которой соединились все знания мира.
Девушка благодарно кивнула, растрогавшись, и с предвкушением вдохнула пряные специи. Потом бережно развернула письмо и взяла в руки коробочку – это оказалось ассорти шоколадных конфет. Лиза хихикнула и, сделав глоток согревающего напитка, начала читать.
«Лиза, у меня нет такой фантазии и умения делать подарки, как у тебя. (Кстати, я не поблагодарил за балерину! Прости, пожалуйста. Спасибо, она удивительная!). Поэтому я решил, что шоколад – оптимальный вариант, чтобы сделать девушке приятный сюрприз. Надеюсь, у тебя нет аллергии или вроде того. Я вот равнодушен к шоколаду. Нет, ну, в детстве любил, конечно. Все эти новогодние нарядные пакеты с батончиками, конфетами, леденцами и прочими сладостями, яркие, блестящие обертки. В общем, все то, что делает Новый год любимым детским праздником. А сейчас как-то неинтересно это все. Я даже кофе пью без сахара. К слову, я больше предпочитаю травяной чай. Вот, ты уже немного обо мне знаешь. А по поводу шоколада… Сегодня решил немного прогуляться и, наконец, посмотреть по сторонам. Внимательно и прицельно. Я и предыдущие дни, разумеется, глазел на витрины, но как будто не видел их. Куда бы не смотрел, видел Машу. А сегодня я зашел в несколько магазинов (искал для тебя конфеты) и поразился, как обычное лакомство превратили в целое искусство. Не знаю, как это лучше сказать… Не умею так красиво, как ты. Но тут попадаются настоящие шедевры. Например, целый бык из шоколада! Не в натуральную величину, конечно, но размером с крупную собаку – точно. А еще сплошные писающие мальчики. Понятно, что это чуть ли не главная достопримечательность Брюсселя и Бельгии в целом, визитная карточка, но выглядит странно, хоть и забавно. Ты просила рассказать что-то о себе. А я и не знаю, что писать. Давай я попробую просто перечислить. Итак, что (и кого) я люблю. Конечно же, на первом месте родители. Они невероятные, правда. Дальше: я обожаю ходить пешком, поэтому здесь, в Брюгге, меня это спасает немного. Я стараюсь считать шаги и ступени. Тогда мысли о жене на какое-то время отступают. Так, что еще… Я люблю животных, особенно кошек. Но я боюсь заводить домашнего питомца: работа частенько заставляет разъезжать. А какой же я хозяин, если не могу уделить время четвероногому другу? Я люблю читать. В основном это фантастика. В детстве я мечтал, как бы банально это не звучало, стать космонавтом. Поэтому небо и звезды – мое хобби. У меня дома есть проектор, и перед сном я смотрю на созвездия и млечный путь, которые проецируются на потолок. Это очень красиво. О, а моя мечта – увидеть настоящий млечный путь. Судя по фотографиям в интернете, это нечто фантастическое. Ты можешь подумать, что я такой романтик и тихоня, но не торопись с выводами. Я люблю старые добрые боевички и фильмы ужасов. Люблю спорт, хоть и покуриваю изредка. Раньше занимался боксом, но потом интерес пропал – даже не знаю, почему. Поэтому стараюсь бегать по утрам. Ну и с другом в зал ходим. Ах да, я еще очень люблю своих друзей! Не могу сказать, что их много, но каждый из них – надежная скала. И это, кстати, то, что я люблю (хотя, правильнее, наверное – ценю) в людях. Ответственность, честность, деликатность, вежливость. Еще я обожаю зиму. Снегопады в сиреневых сумерках или красно-оранжевые закаты, да хоть метель адская, как вчера – вот во всех своих проявлениях зима прекрасна. На самом деле, можно бесконечно перечислять, что мне нравится в жизни. Запах хвои, кататься ночью на машине, джаз, апельсины, боулинг, вязаные носки и шапки, море и путешествия. Люблю прикасаться к деревья – они такие живые и шершавые. Я очень люблю свою работу. Я архитектор, и мы с другом создали небольшую строительную фирму. Надо сказать, у нас неплохо получается вести бизнес. Конечно, до золотых гор и рек, полных вина, далеко, но мы постоянно работаем над перспективами и ростом. Ладно, про это не очень интересно, наверное. Давай про то, что я не люблю! О, тут, пожалуй, даже больше наберется пунктов. Я ненавижу рано вставать. Я ортодоксальная сова. Ну или филин. Ночь – вот это моя стихия. Именно в это время суток накрывают гениальные (ну, как мне кажется) идеи, вдохновение несет куда-то на крыльях. В общем, да, я любитель поспать. Не люблю готовить. Сколько не пробовал научиться, все мимо. То пересолено, то переварено. Говорят, мужчины – лучшие повара. Ну-ну, я бы с этим поспорил. Не люблю рыбу, вот. Даже суши не ем, правда. Не люблю ходить по врачам (ну это типично весьма для мужчин). Не люблю песни про тюремную лирику. Не люблю опаздывать. Ненавижу всем сердцем фасоль и вареный лук. Не люблю, когда мне врут… Эх, как ни старался, а все равно к Маше возвращаюсь. Знаешь, а, может, у нее были причины не делиться со мной своей болезнью? Я ведь не могу уже этого узнать и эгоистично продолжаю ее обвинять. Прости, Лиза, прости. Я хотел написать нейтральное письмо, а в итоге… В общем, все, что пришло в голову я написал. Ах, да, ты просила случай из детства. Если честно, так сложно вспомнить – много чего было. Но первое, что пришло в голову – это один случай на природе. Это было летом. Погода – просто благодать. Солнце, кузнечики стрекочут, ветерок легкий! В общем, идеально для шашлыка. Мы поехали за город на речку. Мама всегда умела создавать уют и даже на небольшой полянке организовала идеальнейший пикник. Мангал, ароматное мясо, дымок… Так вот, я был очень маленький еще, лет семь или восемь, наверное. И вдруг папа вызвался научить меня плавать. Я не то чтобы не умел, но чувствовал себя не слишком уверенно на воде. Речка была неширокая совсем на самом деле, но мне казалось, что это целый океан! Мы побарахтались на мелководье, и папа говорит: «Максим, давай до другого берега!». Я испугался: несмотря на солнечный день темная речная вода немного пугала. Но папа меня успокоил и сказал, что будет плыть рядом, и если со мной вдруг что-то случится, он меня спасет. Я помню его внимательный и серьезный взгляд. Знаешь, как будто он вкладывал в свои слова нечто большее. И мы поплыли. Я двигался медленно, сосредоточенно, следя за каждым своим движением. В какой-то момент я посмотрел на отца. Тот плыл справа от меня, не отставая и не опережая ни на шаг. Он поймал мой взгляд и ободряюще подмигнул: «Молодец, Макс! У тебя все получается! Не бойся, я рядом!». Эти простые слова были для меня как… не знаю, как первое место на Олимпийских играх! И несмотря на то, что руки начали уставать, я целенаправленно двигался к берегу, до которого, казалось, остались считаные метры. И вот, когда цель была уже совсем близка, я опустил ноги вниз в поисках дна. Но его там не было. Понимаешь, дна не было! Наверное, тогда впервые в жизни я испытал просто какой-то звериный страх. Меня накрывает черная река, но я бешено гребу, бью по воде ладонями. Уже ничего не соображая от паники, смотрю на отца – а он все плывет рядом и, чуть нахмурившись, смотрит на меня с беспощадным спокойствием! Это был шок. Наконец, я выбрался на берег. В горле ком, говорить не могу. А столько всего хотелось сказать. Как он мог спокойно плыть рядом, когда я был на волоске от гибели! Ну, мне тогда так казалось, что одна нога в могиле. А отец присел на корточки, обнял меня крепко-крепко, потом слегка встряхнул и сказал: «Неужели ты думал, что я остался бы в стороне, если бы тебе действительно угрожала опасность? Конечно же, нет, сынок. Но я ведь не всегда буду рядом, и поэтому тебе надо научиться верить в себя, даже когда не чувствуешь дна под ногами. Если когда-нибудь почувствуешь, что тебя тянет вниз, просто вспоминай – ты всегда можешь доплыть. Не смотря ни на что. Даже если страшно и больно. Просто не останавливайся и греби».
Такая вот история, Лиза. И, кстати, это какое-то провидение свыше. То, что ты попросила рассказать историю из детства. Я совсем и забыл про тот случай, а теперь оказалось, слова отца помню наизусть. И ведь он так прав. Эти два месяца меня просто болтало туда-сюда, я и не пытался нащупать дно. А теперь хочется грести изо всех сил, чтобы доплыть до берега. Спасибо тебе, Лиза. Вот так невзначай ты всколыхнула во мне памятные слова, такие важные и нужные сейчас. Ох, ну что, я и не знаю, что еще написать. Хорошего тебе дня, Лиза. И поскорее разобраться со всеми своими проблемами.
Максим.
P.S. – Теперь с тебя то же самое, давай? Что ты любишь, что нет? И рассказ из детства».
Лиза отложила письмо и рассеянно потянулась к конфетам. Глаза ее блестели: история Максима про заплыв через реку растрогал до слез. Но на губах застыла легкая улыбка. Это письмо уже не было исповедью, полной боли и удушающей тоски. Оно скорее походило на то, как дети показывают друг другу свои «секретики» и «сокровища», спрятанные под бутылочным стеклышком в земле или в картонной коробочке под кроватью. Осторожно и несмело, словно боясь, что их клад кто-то осквернит или похитит.
Лиза спохватилась: ее рука так и зависла над сладким подарком. Девушка хихикнула и, выбрав с закрытыми глазами одну конфету наугад, целиком закинула ее в рот. И тут же райская нега и какое-то неземное блаженство смахнули остатки декабря из организма. «О Боже, как же это вкусно!» – эти слова даже не промелькнули в голове, а стекли пряным шоколадом, заливая каждую клеточку тела.
«Так, ну что ж, Лиза, найдется у тебя интересная история из жизни?». И верная тетрадь перекочевала из объемной сумки на жесткую белоснежную скатерть с вышивкой.
День пятый. 20 декабря.
11.30.
«Максим, как и ты, начну письмо с шоколада. Во-первых, спасибо за такой вкусный подарок – это было волшебно! Ну и, во-вторых, до вчерашнего вечера я и не подозревала, что могу так любить шоколад! Странно, что за все дни в Брюгге я так ничего и не купила попробовать. Так что буду наверстывать упущенное. Главное – не растолстеть. Ну что ж, давай попробую и я рассказать, что в жизни приносит мне радость и счастье, что расстраивает или вызывает неприязнь. С шоколадом разобрались. Если продолжать тему гастрономии, то я просто до мозга костей фанатка кофе! Чай – редкий гость на моем столе. А вот кофе… Причем я люблю абсолютно любой кофе: с молоком, с пенкой, без сахара. В общем-то мне без разницы, главное, чтобы это был кофе. Есть в его аромате что-то будоражащее, волнительное, многообещающее! А если еще и с сигаретой… Ммм… Кстати, ты признался в своей слабости – так она у меня тоже есть. Когда мы с Вадимом начали встречаться, я бросила: его буквально выворачивало от сигаретного дыма. А мне всегда нравилось курить. Я знаю, что это вредно, но есть в этом что-то сакральное, что-то гипнотическое. Может быть, я когда-нибудь и брошу. Но только если сама этого захочу, а не потому, что кого-то это не устраивает. Кстати, где кофе, там и музыка! Сейчас объясню! Моя мама просто терпеть не может гладить белье, но если она включит какой-нибудь любимый фильм фоном, то ненавистное занятие проходит быстрее. И когда я, еще девочкой, всячески пыталась избежать помощи по хозяйству, мама сказала, что любое нелюбимое дело можно уравновесить чем-то приятным. И включила диск Битлз. И знаешь, это сработало! Так что музыка со мной утром, днем и вечером. Даже в ванную беру телефон, чтобы подпевать в лейку душа. Хаха! Да, я та еще певица! Шутка, пою я очень скверно. В общем, музыка – это и мой друг, и мой лекарь. Не могу не упомянуть, что животных тоже очень люблю! Дома у родителей есть старенький уже пес Ринго (да, мама фанатка Битлз). Он обычная дворняга, но преданнее существа я не встречала. Когда мы с Вадимом начали жить вместе, я предложила завести кота, но оказалось, что у Вадима аллергия… А так я, конечно, хотела бы много пушистых хвостиков. Они такие удивительные, умные и трогательные! А еще я люблю фотографировать. Не только какие-то достопримечательности или природу. Стоит лишь немного внимательнее оглядеться по сторонам – и столько чудес откроется! А еще я люблю рисовать. Но, думаю, ты и так это понял, да? Если бы не тот мой набросок, мы бы и не… познакомились. Собственно, все это и привело меня к профессии мечты. Я работаю в фирме по дизайну интерьеров. Обожаю наш офис – все так свободно и креативно! Я создаю красоту, индивидуальность, даже волшебство – невероятный процесс! Жаль, отменилась последняя командировка… Там такой интересный проект! Что-то вроде релакс-центра: массаж, сауна, звуки природы. Меня там заинтересовала идея одна: нужны были тематические комнаты, каждая в стиле своей страны. Например, Япония — с татами, деревянными перегородками и тихим журчанием воды; Индия — в теплых цветах, с резными панелями и ароматом специй; Индонезия — с ротанговой мебелью, пальмами и звуками джунглей. Хотелось создать такие пространства, где человек будто переносился бы в другой мир, в полное погружение. В общем, мне, как дизайнеру, было бы там, где разгуляться. Ну да ладно, что уж… Кстати, именно из-за этой отмены я вернулась домой раньше и застала Вадима… ну, ты понимаешь. Ладно, не буду о грустном. Достаточно уже этого минора! О, я знаю, что тебе должно понравиться. Ну, мне так кажется. Обожаю сидеть у костра! Это же просто какая-то фантастика! Я всегда любила такие уютные, местечковыми вылазками на природу. С семьей, с друзьями. Я потом, как ненормальная, нюхаю свою одежду, пропахшую горько-сладким дымом – и как будто растворяюсь! Не знаю, как это объяснить. Но именно этот запах для меня один из самых уютных и родных. Ой, а еще – только не подумай, что я сумасшедшая! – обожаю иногда смотреть документальные фильмы про разных маньяков! Это так интересно! Особенно, если не сразу говорят, кто преступник – сразу себя воображаешь этаким Эркюлем Пуаро! О, чуть не забыла! Как же мое главное хобби! Только не смейся, но это… вязание. Я не так давно начала вязать, но что-то получается. Ха, не всегда. Но мне нравится. Мало кто об этом задумывается, но вязание — это не только про творчество, но и про терпение, о котором, кажется, все забыли в современном мире. А еще... этот мягкий плед или шарф, который появляется из простой нити, дарит какое-то чудесное ощущение завершенности. Как будто то, что ты делаешь, — настоящее, осязаемое и согревающее. Кстати, продолжая тему уюта, могу заметить, что жить не могу без теплой и мягкой домашней одежды. Нежные, как облака, пижамки – мой фетиш! Ой, Максим, а ведь сюда же можно отнести еще одну мою любовь! Это моя мания. Барабанная дробь – и это чистое постельное белье! Только не смейся. Это правда – когда я застилаю кровать свежим бельем, это… как нирвана, оазис… Наверное, поэтому я так люблю гостиницы, кстати. Так, ну что, можно приступить к тому, что я не люблю… Дай-ка подумать… Хм, а легко! Ненавижу всем сердцем вареную морковь! Я не знаю, что она мне сделала, но это же… странно! Она безвкусная и такая… слишком мягкая что ли. Как будто в рот положили уже что-то пережеванное. Бррр. А еще не люблю, когда разбрасывают вещи. Не скажу, конечно, что я фанат чистоты, и каждое пятнышко подвергается моей тщательной экспертизе. Но вот терпеть не могу разводы на окнах и зеркалах, брызги масла на кухне. А еще в мой личный список неприятных вещей я бы внесла очереди. Будь то касса в супермаркете или лавка в поликлинике – это выше моих сил! Слушай, я подумала сейчас… Наверное, это не лучшая параллель, но в этом плане я могу понять Машу, которая так любила танцевать – зачастую статика и неподвижность лишают меня жизни. Такое чувство, что намеренно заставляют быть покорным изваянием! О, вспомнила еще один максимально раздражающий фактор! В общем, я преклоняюсь перед необъятным миром запахов! Для меня это отдельная вселенная! Эфирные масла, отдушки, саше с травами – это все ко мне! У меня есть очень хороший и дорогой диффузор. И когда я смешиваю для него апельсин, бергамот, лаванду и прочее, я чувствую себя каким-то алхимиком! Даже магом! А если фоном еще и музыка (например, главная тема из Гарри Поттера), то погружение просто на все сто! Так вот, именно по этой причине дешевые освежители воздуха – мои личные враги. Потому что нельзя настолько халатно и потребительски относиться к искусству ароматов! Так, что еще… Ну, последую твоему примеру и просто перечислю. Я не люблю: мокрые зонты (от них вечно лужи!), обилие проводов (которые, знаешь, в такой клубок змеиный сплетаются, и не разберешь, где что), духоту (свежий воздух для меня в максимальном приоритете, задыхаться – не по мне). Ну вот вроде и все. Потом, наверняка, еще вспомню. Но теперь, по заданному курсу, мне нужно рассказать историю из детства, так? Сейчас представь, что я нервно хихикаю, потому что я ума не приложу, что рассказать! Но постараюсь что-то вспомнить… Не знаю, почему в голову первым приходит именно этот случай, но он для меня многое значит, хотя ни о чем серьезном не говорит. Мы тогда всей семьей отдыхали на море. Мне было лет шесть, и я устроила себе «миссию»: собрать самые красивые камни на побережье. Собирала их весь день, и вот у меня уже был целый шедевр — небольшая горка из идеально гладких камушков. Я даже выстроила их по форме сердечка! Но вечером начался прилив, и мне пришлось чуть ли не обниматься с этой каменной пирамидой, чтобы ее не снесло волной. В итоге меня обрызгало так, что я промокла до нитки, но пирамиду я все-таки сберегла. Мама нашла меня в обнимку с камнями, мокрую, и долго смеялась, даже фото сделала — до сих пор в семейном альбоме есть. Мы тогда собрали камни по карманам, чтобы я могла увезти их домой. Мне они казались целым сокровищем. Сейчас кажется смешным, конечно, но каждый раз, когда нахожу какой-нибудь необычный камень, я вспоминаю ту пирамидку и прилив. Думаю, с тех пор у меня и появилась привычка обращать внимание на мелочи. Ведь они так о многом порой говорят… Ну, вроде все. Сложно рассказывать о себе «по заказу», но, кажется, мы справились. До следующего письма, Максим!
Лиза.
P.S. – Не знаю, что будет дальше, но твои письма помогают мне думать, скажем так, в правильном направлении. Спасибо тебе!».
Максим улыбнулся и сделал глоток чая. Слова Лизы, тёплые и искренние, медленно растекались по его душе, словно согревающий целебный отвар. Она не поведала каких-то секретов, нет. Это были обычные для каждого человека вещи: кто-то любит чай, а кто-то кофе, кому-то больше нравится лето, а для кого-то зима – совершенное время года. И именно в этой незатейливости, простоте было нечто подлинное! Доверие и искренность, от которых сердце странно и приятно сжалось. Её маленькие радости – запах костра, музыка, привычка напевать в душе – создавали какой-то чудесный, уютный мир, в который она его впускала, будто приглашая разделить с ней это тихое счастье. Ему вдруг захотелось, чтобы Лиза знала: её слова не просто остались на бумаге ровными, красивыми буквами – они оставили тёплый след в душе, почти осязаемый, как прикосновение руки.
Максим посмотрел в окно и зажмурился. Погода сжалилась, и Брюгге сверкал в ярких солнечных лучах. Но пар, который выдыхали прохожие, напоминал: зима никуда не пропала, она правит бал. Максим задумался, стоит ли сегодня гулять? Погода, безусловно, располагала, но вот голова, которая раскалывалась от каждого приступа кашля, молила: пойдем в отель! Все еще колеблясь, он достал из внутреннего кармана ручку и решил сперва написать ответ Лизе, а уж потом думать: теплая кровать в отеле или прогулка под ледяным солнцем.
***
13.00.
– Лиза, я, конечно, все понимаю, – Аня говорила с отдышкой, поскольку Лиза позвонила как раз во время занятий в спортзале, – Твоя мама человек непростой. Но стоит ли ее винить? В этом просто смысла нет. Она считает тебя наивной и, может, даже глупенькой. Но мы же знаем, что это не так. Она видит с тобой рядом только Вадима. И, согласись, в этом есть логика. Какая мама не будет в восторге от такого зятя? Без вредных привычек, собранный, ответственный, всегда поможет. А то, что она не может понять тебя, твои желания – это уже результат, по сути, того, как она тебя воспитала. Ты это не изменишь уже. Так что, на твоем месте, я бы пока эту рефлексию отодвинула на задний план.
– Аня! И ты, Брут? – Лиза задохнулась от возмущения, и тут же ледяной воздух ворвался в легкие. – У меня тут уже двойное предательство! А ты!
– Так, Лизок, послушай. Она твоя мама. Этим все сказано. Ты уже ничего не сможешь изменить, повторяю. Фух, погоди, беговую дорожку отключу, уже сил нет. Вот же дьявольское изобретение, – в динамике послышалось сдавленное пыхтение подруги.
– Ох, – Лиза на секунду замолчала, – Ладно, признаю, зерно истины в твоих словах есть, конечно. Может быть, я слишком многого от нее хочу в этой ситуации. Чтобы она догадалась, чтобы почувствовала… Ладно, это на ее совести остается. Анют, ну что ж я такая невезучая!
– Прекращай! Невезучая. То, что произошло, конечно, пакость и мерзость. Но бывает и хуже. Скажи спасибо, что вы не женаты, и нет детей. Было бы сложнее. Лиз, успокойся. Ну, допустим, знает он, что ты улетела в Брюгге. Но где он будет тебя там искать? Не думаю, что там две улицы в три дома.
– Так-то оно так… Но все равно не по себе.
– Лизок, а, может, и правда, свалить тебе оттуда? В тот же Брюссель, например. Или вообще во Францию! Там близко.
– Я об этом думала, да… Но есть две причины, по которым я хочу здесь задержаться. Во-первых, это Вадим. Да, да, – Лиза прервала удивленное мычание Ани, – я должна положить этому конец. Рано или поздно все равно придется встретиться, поговорить и что-то решить. Так пусть это будет лучше рано. После сообщения Вадима у меня такое чувство постоянно, что он мне в затылок дышит! Так и до паранойи недалеко. Вот, а во-вторых, это... Максим.
– Опаньки! – Аня даже присвистнула. – Зацепил парнишка? Но чем? Ты же его даже не видела!
– Да, не видела. Но… наверное, хочу увидеть. Не понимаю, зачем мне это нужно, но хочу. Знаешь, в этой просто мистической случайности есть что-то судьбоносное. Такие встречи не бывают случайными! Я, рогатая невеста, и он, безутешный вдовец. И Брюгге, будь он неладен!
– А Брюгге-то при чем?
– Да не знаю я. Он как будто… живой. Наблюдает за нами. Я бы даже сказала, толкает нас друг к другу.
– Ого. Мать, ты там не перегуляла по средневековью? Странные мыслишки. Хотя я тебе говорила, что Брюгге идеальный вариант в твоей ситуации. Вон как проняло.
– Да уж, точнее не скажешь, – Лиза задумалась и вдруг ее осенило. – Слушай, Анют, а я поняла, что делать! Я не буду отвечать Вадиму на сообщение. Я просто посмотрю, как распорядится судьба. Найдет он меня или нет – вот это действительно интересно.
– Какие-то кармические прятки, – пробормотала Аня. – А если не найдет?
– Если не найдет, я просто через пару дней улетаю домой. А там уже перевожу вещи обратно к себе в квартиру, завожу кота и живу долго и счастливо.
– А Максим?
– Максим, да… С ним я встречусь. Если получится, накануне вылета. Встречусь, чтобы понять, правильно ли я все делала. Эти письма, эти все слова, ожидания…
– Ну что ж, Лизок, удачи. Мне кажется, ты все правильно делаешь. Только не вздумай растаять перед Вадимом, когда он тебя найдет. А я думаю, что найдет… Только не переиграй в это, Лизок. Решай сама и делай, как чувствуешь.
***
14.00.
В солнечном свете Брюгге был словно сказочный город из витражей, эмали и кирпича, где за каждым домом, каждым окном угадывалась своя история. Узкие улицы стелились лентой вдоль каналов, а дома с их ступенчатыми фронтонами, разукрашенными оконцами и пронзительно острыми крышами, словно улыбались прохожим. Гладь воды играла солнечными бликами, и, казалось, что сам воздух был напитан светом, как будто древние камни впитали его и теперь излучали обратно, возвращая городу уют и тепло. Здесь каждый уголок дышал размеренной мудростью веков, пока прохожие, словно герои старинной гравюры, неспешно двигались по улицам Брюгге. Города, сошедшего со старинного фламандского полотна и хранившего многовековые тайны.
Максим шел по булыжной мостовой, поглядывая на отражения в канале. Словно сам город подмигивал ему с другой стороны воды – чуть искаженный, но всё такой же живой. Где-то далеко пробили колокола — их звук разнесся по воздуху, пробежался по крышам и затих, теряясь в переулках. Высокие фронтоны тянулись к небу, как будто в очередной раз хотели подтвердить свою значимость. Максим вдруг подумал, что каждый кирпич здесь видел больше, чем он успеет узнать за всю жизнь. Брюгге был одиноким и мудрым наблюдателем, хранителем тех, кто приходит и уходит. Максим почувствовал, что в этом городе даже боль кажется не такой тяжелой, она словно растворялась в воздухе, в звуках и тенях Брюгге. Здесь, среди домов с крутыми фасадами и крохотными окнами, боль становилась просто частью общей мозаики, одним из оттенков жизни. В этом молчаливом понимании, пропитанном теплым светом зимнего солнца, он почувствовал... лёгкость. Как будто и его душевные тяготы стали лишь тенью в череде тех, что тысячи лет скользили по этим улочкам.
Максим вышел на Рыночную площадь, и впервые за эти дни его закружило в вихре звуков, запахов, людского смеха и разговоров. Продавцы на ярмарке жарили каштаны и продавали горячий шоколад, который манил густым ароматом какао и корицы. Группы туристов с интересом всматривались в открытки и сувениры, фотографировали старинные здания, скромно украшенные к Рождеству. Где-то рядом пели уличные музыканты, и звуки нежные скрипки смешивались с оживленными голосами. Дети в тёплых шапках и ярких шарфиках бежали наперегонки через площадь, смеясь и швыряя друг в друга пушистый свежий снег. В этом бурлящем потоке людей, в ожидании праздника и лёгкой суете Максим неожиданно ощутил тепло и... что-то похожее на радость. И несмотря на тяжелую, как колокол, голову, Максим чувствовал, как с каждым шагом что-то меняется внутри. Он оглядывался вокруг, и город, с его сияющими витринами, улыбающимися прохожими, запахами корицы и ванили, говорил о грядущем празднике. В сердце, привыкшем к тяжелым мыслям, что-то отозвалось легким теплом. Он думал о Лизе — её письма звучали в его голове тихими, близкими фразами, как если бы она шла рядом. Как будто они вместе стояли здесь, среди оживленной площади. Её рассказы оживали перед глазами: запахи костра, уютное тепло домашних вещей, даже невидимые спицы и пряжа, нарисованные словами…
Максим закашлялся — тяжело и надсадно. Острая боль прострелила грудь, и праздник вокруг потерял свои краски и очарование. «Нет, только не сейчас. Я не имею права заболеть. Пожалуйста, только не сейчас!». Вцепившись в ворот пальто, Максим уверенно зашагал в сторону отеля. Тишина номера и горячий чай казались единственным спасением — то, что даст ему передышку и поможет собраться с мыслями. Глупо ведь думать, что эта простуда сможет выбить его из колеи — но в голове уже звенела слабость, а легкие горели. Он нашел в себе силы улыбнуться. Мысли о Лизе оставались с ним. И даже сейчас, в этом подлом приступе слабости, он думал о ней и её письмах. Обернувшись, Максим посмотрел на город в последний раз перед тем, как свернуть к отелю. Он подумал о завтрашнем дне — о дне, когда сможет снова рассказать ей о себе. И снова закашлялся, ускоряя шаги, но теперь, несмотря на боль, внутри было спокойно и тихо.
***
21.00.
Лиза шла к отелю, наслаждаясь сладким, терпким послевкусием глинтвейна. Ей было так хорошо, что все проблемы, прошедшие и грядущие, отошли на задний план. Несмотря на жгучий вечерний морозец, ей было тепло, будто она сидела у жаркого камина. Ответное письмо Максима она перечитала несколько раз. Ей казалось, что она слышит его голос – он был так близок, словно Максим сидел рядом и говорил о чем-то незначительном, но таком важном. Она чувствовала его дыхание и видела смущенный взгляд вишневых глаз. Это было свежим глотком подлинной свободы. И Лиза впитывала эту жизнь без фальши, без подлости, без постоянного контроля.
«Знаешь, Лиз, судя по тому, как Густав смотрел, с моего лица не сползала улыбка, пока я читал твое письмо. Я так живо представил тебя, хранительницу каменной пирамиды, в бушующем прибое. У меня, кстати, есть похожее фото. Мы тоже как-то поехали на море, и я на пляже сделал замок из песка. Ну как, замок… Наверное, в моей голове тогда это был действительно замок. А по факту – странное нагромождение всего, что подвернулось под руку. Так вот, на фото: я, мое творение, позади морской прибой. А суть в том, что буквально через секунду после щелчка фотоаппарата мимо пронеслась какая-то здоровая псина. И она мало того, что… сделала свои «дела» на мой замок, так еще и закопала его! Зараза такая. И вот через несколько секунд я уже ревел белугой. Просто вспомнилось, и ты еще рассказала про любовь к фотографиям. Лиза, мне очень понравилось твое письмо. Я ведь тоже обожаю запах костра! И ты так просто, но вместе с тем душевно, об этом написала, что мне привиделось, что мы с тобой сидим на берегу реки, греем руки и разговариваем… Прости, если я забегаю вперед. Но твое письмо такое… такое живое, настоящее. Я, кажется, начинаю понимать, что именно этого мне и не хватало… В этой изнуряющей борьбе с Машей, вернее, с ее непредсказуемостью, крайностями и безумием, я лишился земной опоры. Чего-то такого простого, понятного и живительного. И я думаю, что готов к новому омуту… Мне так хочется рассказать тебе много разных историй, поделиться сокровенным. Надеюсь, у меня будет шанс. Спасибо тебе, Лиза, за письмо. Завтра я буду ждать твоего ответа. Доброй ночи, моя невидимка.
Максим.
P.S. – Кажется, мы задолжали Густаву большую коробку конфет. Мне уже неловко передавать ему письма. Может быть, все-таки встретимся?..
P.P.S. – Кстати, у меня для тебя есть сюрприз!».
Вернувшись в отель, Лиза поднялась в свой номер и долго стояла у окна, наблюдая за ночным городом. В её сердце зрело решение, и с каждым часом оно становилось яснее: она готова встретиться с Максимом, чтобы увидеть, реальны ли их чувства. И чувства ли это вообще? Или просто морок готического городка? Игры судьбы?.. Просто… совпадение? Лиза опустилась в кресло и с благодарностью посмотрела на набережную, огоньки, очертания старинных башенок. В свете уличных фонарей и мягкого сияния витрин город больше не казался ей случайным местом для побега. Всё, что привело её сюда – разочарование, неуверенность, попытка уйти от себя – теперь казалось не таким важным и значимым. Письма Максима были как протоптанная дорожка к чему-то давно утраченному, но невероятно ценному. Его слова теплились в сердце, и вместе с этим росло странное спокойствие, как будто она с каждой строчкой делала шаг навстречу не только Максиму, но и себе самой. Лиза закрыла глаза и, улыбаясь, представила их встречу. В этом было столько приятного волнения, столько будоражащего предвкушения, что она почувствовала – все тревоги постепенно растворяются в мягкой тишине её номера. Завтра, возможно, всё наконец-то станет на свои места.
День шестой. 21 декабря.
11.00.
Маша, одетая вся в белое, сидит на песке у самой кромки прибоя. Море шипит, подкрадываясь всё ближе, касаясь тонких смуглых лодыжек и подола её платья. Маша смотрит вдаль, где небо и вода сливаются в сияющем горизонте. Слышны крики чаек и шепот ветра, заблудившегося в листве деревьев. В воздухе соляная морось от брызг. Маша довольно облизывает губы и оборачивается к Максиму. «Вот видишь, счастье здесь. Здесь и сейчас. В каждую минуту. В каждое мгновение. Прости меня, пожалуйста. Я не могла тебе рассказать ничего, да и не хотела. Подумай сам, – она загребает ладонями песок, и тот тонкой струйкой возвращается обратно, тихо шурша, – Все эти дни и месяцы для тебя были бы полны тоски, каждое утро стало бы новой точкой отсчёта. Зачем? Зачем просыпаться и понимать, что все ближе и ближе то самое, страшное и неминуемое? Ты бы не смог ничего изменить. Ты бы метался, искал выход, пытался сделать для меня что-то невероятное. Но мне это было не нужно. Достаточно было просыпаться рядом с тобой и знать, что я жива. Что я могу прикоснуться к тебе, к твоей тёплой коже, поцеловать мягкие губы, провести пальцами по густым волосам... Да, я порой пугала своим переменчивым настроением и странными выходками. Но именно это делало меня живой! Не позволяло даже думать о том, что скоро я стану холодным телом в земле. Не вини меня, пожалуйста. Я просто хотела жить – по-настоящему, ярко, как никто другой. И до самого последнего вдоха я благодарила тебя за терпение и понимание, за нежность и страсть, за участие и чудо, за все! Ты стал лучшим проводником. Ты бережно и ласково держал меня за руку, пока я шла… туда. Даже здесь, на облаках, я всегда буду благодарить тебя. Но я не хочу, чтобы ты продолжал идти со мной. Наши пути разошлись. Я здесь, а ты… а ты иди дальше. Моя дорога теперь только моя. Для тебя тут нет места, она слишком узкая. Ты должен найти свою дорогу и не сбиваться с пути. И не скучай по мне. Просто скажи «спасибо» за все и живи дальше. Люби дальше! Прощай!». Маша легко поднялась и медленно, с непривычной плавностью и неспешностью вошла в прибой. Когда вода была уже ей по плечи, Маша обернулась и рассмеялась. Рассмеялась так звонко и жизнерадостно, как умела только она. Махнула рукой и вошла в прибой…
Максим с трудом разлепил раскаленные веки. Ему показалось, что Маша рядом, живая, настоящая – как в этом странном сне. Но нет, он был один. А вокруг бушевал шторм, настоящая буря. Максима качало из стороны в сторону. Тело отказывалось подчиняться приказам мозга, кости ломило, и каждое движение отзывалось тошнотворной болью. Максим приподнялся на локтях, но тут же рухнул обратно в подушку, впечатав покрытый испариной лоб в наволочку. Голова гудела, будто в нее кувалдами вбивали гигантские гвозди. Жар и зажатая в тисках грудь приковывали к кровати. Долбаная наковальня на груди. Наковальня? Лиза! Он должен – нет, обязан! – написать ей записку. Последнюю. На большее у него просто не хватит сил. Превозмогая боль, он буквально сполз с кровати на пол. Едва держась на ногах, поднялся и, держась за стены, дошел до шкафа. Прикосновение жесткой джинсовой ткани царапало раздраженную кожу. Болезнь, овладевшая телом, не сдавалась и с каждой секундой напоминала о себе. «Лиза должна знать, где я, где меня искать», – вялые мысли терялись. Максим вышел из отеля и на подкашивающихся ногах побрел к ресторанчику. «Маша, зачем ты мне приснилась? Это твой прощальный финт такой? Да какая уже разница… Ты права. Если бы я знал, что ты больна, наши годы стали бы обузой для обоих. Ты бы чувствовала вину, а я – ежедневных страх потери. Спасибо, что освободила меня… Дай мне теперь сил дойти… Кажется, она необыкновенная. Лиза. Дай только сил…».
На улице морозный воздух с едва различимым запахом атлантической соли сразу же забрался под воротник, обжигая влажную, разгоряченную кожу. Каждый шаг давался с трудом, будто вместо ног у Максима были каменные валуны. Он вошел в ресторанчик медленно, стараясь контролировать каждый шаг непослушных, тяжелых ног. Густав сразу направился к Максиму с улыбкой, но тут же нахмурился, увидев влажное лицо гостя и воспаленные красные глаза.
– Максим, вы неважно выглядите. Вам нужно отдохнуть!
– Густав, я на минуту буквально. Плохо себя чувствую. Можно небольшой лист бумаги? Я бы передал записку…
– Да, конечно! – Густав, дрожа усами, спешно направился к барной стойке и через секунду принес тетрадный листик. – Тут вам еще ответ… Но, думаю, вы прочитаете его уже в отеле, ведь так?
– Да, именно так, – прошептал Максим, отрывисто черкая на бумаге дрожащей рукой. – Вот, передайте ей. Ее зовут Лиза. Но вы, наверное, и так это знаете, да?
Густав только кивнул, но на лице его застыла тревога. С волнением в глазах он проводил взглядом бледного и ослабевшего гостя.
***
14.00.
Вадим вышел из вагона поезда и тут же, зябко поежившись, быстро натянул кожаные перчатки. Он бросил взгляд на нескончаемый поток людей. До поезда, идущего в Брюгге, ему оставалось три часа. И сейчас, стоя на перроне Центрального вокзала Брюсселя, Вадим размышлял, как скоротать время. Столица Бельгии встретила пассажира низким, сизо-синим небом, с которого уже начинал срываться снег. Вадим расправил плечи и, уверенно шагая, направился к выходу. Брюссельский Центральный вокзал кипел людьми, спешащими на поезда, теряющимися среди вывесок и расписаний. Сдержанная архитектура здания, строгая и современная, казалось, гармонировала с этим вечно движущимся потоком. Каменные стены и массивные колонны хоть и выглядели добротно, не произвели на Вадима впечатления — всё здесь выглядело обыденно и даже как-то провинциально. Ориентируясь по табличкам, он направился к выходу в город. Небольшая привокзальная площадь тоже осталась без внимания, поскольку мысли в голове Вадима были далеки от бельгийской архитектуры. Но, не привыкший терять время даром, он все же уверенно двинулся к главной достопримечательности Брюсселя – Гран Плас. Он периодически поглядывал в телефон, сверяясь с навигатором. По брюссельским улочкам деловито спешили люди, не обращая внимания на нарядные витрины и всевозможные рождественские украшения.
Снег валил крупными хлопьями, заставляя Вадима недовольно кутаться в дорогой кашемировый шарф цвета слоновой кости. Зима не просто вызывала в нем досаду и скуку, он ненавидел зиму всей душой. Даже всеми любимые праздники не трогали его сердце. И сейчас, пробираясь к Гран Плас через снежную пелену и толпы спешащих куда-то людей, Вадим чувствовал, как гнев и раздражение закипают внутри с бешеной силой. «Чертова Лиза! Почему не Таиланд? Почему именно Бельгия? Господи, даже столица тут выглядит, как глухая провинция! Что же тогда будет в этом Брюгге… Идиотское название. Ох, Лиза, Лиза, поговорим мы с тобой завтра. Ох, как поговорим! Устроила детский сад на пустом месте!». Вадим лукавил: он прекрасно понимал, что сглупил, приведя в квартиру ту брюнетку. (Да, он называл это именно «сглупил»). Ситуация тогда вышла из-под контроля, и он немало удивился, когда Лиза, его тихая и послушная Лиза, бросалась обвинениями и упреками. В тот момент он впервые увидел свою невесту непокорной и упрямой. Вадим даже растерялся тогда, но привычно быстро взял себя в руки: не в его правилах терять контроль и уверенность. Но то, что Лиза выкинула дальше, вообще никуда не шло, и не укладывалось в его голове! Она улетела в Бельгию! И если в первые дни Вадим был убежден, что невеста ночует у своей ненаглядной Ани, то потом начал сомневаться. Он резонно рассудил, что пытаться выйти на связь с самой Лизой – бесполезно. Поэтому позвонил лучше подруге невесты. Аня разговаривала с ним по-хамски, называя… да как она его только не называла. Некоторые слова Вадим и вовсе впервые слышал. Не добившись от Ани ровным счетом ничего, он задумался. Что же делать дальше? Решение пришло в голову само собой, и Вадим под каким-то незатейливым предлогом отправился к будущей теще. Та удивилась, что Вадим не знает местонахождения невесты, и охотно поделилась всем, что знала. Лиза улетела в Бельгию, в какой-то городок под названием Брюгге. Уже дома Вадим мерил шагами квартиру, размышляя над следующим шагом. И вдруг взгляд его упал на ноутбук. Конечно! Как же он сразу об этом не подумал? Ведь он сам помогал ей оформить почту. Где-то в заметках сохранен пароль! Среди спама и рассылок он, со вздохом облегчения и надежды, обнаружил подтверждение брони от отеля в самом центре Брюгге. «Ну вот ты и попалась, Лизавета!» – злорадно сказал он тогда вслух и, с силой захлопнув ноутбук, достал из шкафа небольшой чемодан.
И вот сейчас он, предусмотрительно оставив багаж в камере хранения, приближался к Гран Плас. Снег летел в глаза, заставляя часто моргать, но, сосредоточенный на мыслях о Лизе, Вадим почти не замечал этого. Огоньки в витринах мягко освещали улицы, поблескивая через снежную пелену. Но его взгляд, устремленный вперед, не задерживался ни на фасадах старинных домов, ни на витринах. Вадим мысленно уже был на шаг впереди – там, где должен был наконец встретить Лизу и расставить всё по своим местам. Он двигался уверенно, прямо и с привычным чувством превосходства — ему не нужно было вникать в этот город, в эту страну, он преследовал свою цель. Лиза могла сколько угодно поддаваться собственным фантазиям, искать здесь несуществующее, но его эта сентиментальная романтика не проймёт.
Лиза нужна ему. Когда они только познакомились, он и не предполагал, что легкий флирт перерастет во что-то большее. В Лизе сочеталось множество качеств, которые Вадим искал в идеальной спутнице: она была независимой, но мягкой, упрямой, но уступчивой, когда он этого хотел. Её обаяние заключалось в какой-то внутренней теплоте, которую Лиза неосознанно излучала, создавая вокруг себя уют, и при этом ей удавалось оставаться сдержанной, даже немного загадочной. Вадим привык к её покладистости, к тому, что она всегда следовала за ним. Да, именно это подкупало его больше всего – Лиза умела сглаживать острые углы, она была для него идеальным балансом между мягкостью и рассудительностью. В конце концов, она была сказочно красива: густые волосы цвета карамели, распахнутые навстречу всему миру глаза-незабудки, хрупкая, будто из фаянса, фигурка и нежная, как лепестки орхидеи, кожа. Вадим всегда легко и не задумываясь признавался ей в любви. Более того, он верил в эту свою любовь. Пусть и вкладывал в это слово лишь удобные для себя понятия. Удобные. Да, именно так. Лиза была удобной. А что еще нужно перспективному бизнесмену? Красавица-жена, которая не задает лишних вопросов, не лезет в его дела и на любом мероприятии будет сиять, как бриллиант, подчеркивая успешного супруга. А теперь он вынужден продираться в дебрях Бельгии, чтобы вернуть внезапно взбунтовавшую невесту!
С такими мыслями Вадим и вышел на Гран Плас. И замер. Огромные старинные здания, казалось, окружили его со всех сторон. Тяжёлые каменные фасады смотрели на него строго и сдержанно. Он замедлил шаг, наблюдая, как белоснежные хлопья огибают старинные статуи и балконы, будто всплывающие из другой эпохи. Вадим поднял голову, разглядывая резные башенки и кованые флюгеры. На миг показалось, что эти каменные стены выжидающе смотрят на него, словно пытаясь понять, видит ли он что-то большее за их вековой стойкостью и молчаливой тайной. Гран-Плас со всеми этими золотыми украшениями, с барочным великолепием гильдейских домов нависала над ним — не громоздко, но ощутимо, как невидимый страж. Вадим медленно двинулся по площади, не отрывая глаз от готических фасадов и позолоченных фронтонов, каменного кружева Ратуши и статуй с мудрыми глазами. «Великолепно!» – невольно прошептал он.
Вадим обошел всю площадь, чувствуя, что застывает в каком-то странном оцепенении. Наконец, он обернулся, чтобы оставить Гран Плас позади, но уловил в воздухе что-то беспокойное и непривычное. Взглядом пробежал по фасадам и замер на чьём-то вычурном окне. На миг его охватило странное чувство, что на Гран-Плас он вовсе не хозяин положения. «Чушь!» – отмахнулся он и поспешил к вокзалу.
***
18.00.
Максим открыл воспаленные глаза: он плохо помнил, как вернулся в отель и как рухнул в кровать, не раздеваясь. Его мутило. Гостиничный номер искажался и плавился в его глазах, стулья кривились оглоблями, зло скалилось зеркало. Грудь словно сковало тяжелыми цепями, а тело в липкой испарине трясло мелким, ледяным ознобом. В полузабытьи Максим увидел лежащий рядом с ним тетрадный лист – письмо Лизы. Он же не прочитал его! Или прочитал?.. Максим не мог вспомнить. Непослушной рукой он взял письмо и попытался читать, но буквы, словно взбесившиеся мошки, метались перед глазами, расплывались и прыгали из строки в строку, не давая собрать ни одной ясной мысли. Они сливались в неразборчивый узор, превращались в темные пятна, которые накатывали волнами, как наваждение, лишая остатка сил. Максим прищурился, пытаясь сосредоточиться, но буквы только сильнее плясали перед глазами, будто отгораживая его от Лизиного письма, от её слов, которые он так хотел понять. Максим поморщился от боли и упрямо прищурился, пытаясь разобрать хоть что-то, цепляясь за каждое слово. Но лишь обрывки фраз прорывались сквозь пелену головной боли: «…будто давно знакомы… что-то большее… не просто слова…».
Он закрыл глаза, вслушиваясь в эхо Лизиного голоса, которое как будто отзывалось из самой глубины этого ледяного тумана. Максим потряс головой, надеясь отогнать тяжелую, давящую боль. Но слова ускользали, не оставляя возможности ухватиться за смысл. Лишь ощущение тепла и искренности, льющееся оттуда, из письма… Лиза. Она где-то рядом, он чувствовал это, несмотря на расстояние. И это давало ему силу, какую-то упрямую надежду. Он снова всмотрелся в размытые строки, на этот раз поймав еще несколько слов, теплых, будто искры в ледяном тумане: «…твои письма, как маленькие маяки… возвращаюсь к себе…». Максим устало улыбнулся, и в горле запершило, когда он попытался прошептать: «Спасибо тебе, Лиза…». И провалился в болезненное, тревожное забытье.
***
19.00.
Лиза рассмеялась, увидев Густава: на его голове красовался ярко-красный бархатный колпак с белыми помпоном и оторочкой. Официант поставил на столик бокал рубинового вина и тепло улыбнулся.
– Густав, вам очень идет этот головной убор! – восхитилась девушка.
– Благодарю, милая Лиза. А как же иначе, Рождество уже близко. Время волшебства и исполнения желаний!
– Да уж, волшебства в жизни не хватает, – вздохнула она.
– Ну почему же? Вы в Брюгге и уже стали частью волшебства. Кстати, снег в Бельгии редкий гость. Так что вам повезло вдвойне застать в нашем городке такие снежные деньки!
– Надо же, не знала… Но Брюгге прекрасен в снегу. Просто сказка, – Лиза мечтательно улыбнулась, посмотрев в запотевшее по краям окно. – Густав, простите, но… он передал что-нибудь?..
– Да, – тихо сказал мужчина, и от Лизы не укрылось, как по его лицу пробежала тень тревоги, а взгляд сразу стал темным и тяжелым.
Из кармана своего бордового фартука Густав извлек совсем небольшой тетрадный листок. Сердце девушки больно заколотило в грудь, словно стремясь наружу. Вся мечтательность и очарование заснеженной Бельгии рухнули в бездонную пропасть. Что можно написать на таком маленьком листочке? Извини, но я ошибся? Я сегодня улетаю, так что чао? Что же там? Она быстро развернула записку и прочитала: «Встретимся завтра в 20.00 на смотровой площадке башни Бэлфорт». И все. Лиза в полной растерянности посмотрела на Густава вопрошающим взглядом. Тот сразу заговорил:
– Мне показалось сегодня, что Максим очень болен. У него явно была температура. И он сильно кашлял. Простите за такие не веселые новости.
– Заболел? – произнесла Лиза скорее куда-то в воздух, нежели у Густава.
– Не переживайте, милая Лиза. Наверняка он уже давно принял таблетки и отдыхает в гостинице.
– Надеюсь, что это так… Спасибо вам большое, Густав. Вы… вы настоящий друг! Вы даже не представляете, как выручали и меня, и Максима.
– Выручали? Почему в прошедшем времени? – официант, хитро улыбнувшись, снова выглядел благодушно и тепло. – Неужели вы решили лишить меня с должности почтальона?
– Нет, то есть да… В общем, Максим предложил мне встретиться. Ох, наверное, вам это неинтересно!..
– Ну что вы, продолжайте.
– Завтра в восемь вечера мы встречаемся на башне Бэлфорт. Наверху, где смотровая площадка.
– А вы там еще не были?
– Да как-то все не получалось, – уклончиво ответила Лиза.
– Там восхитительно. Брюгге как на ладони. Я думаю, вы оба останетесь под впечатлением. Отдыхайте, Лиза, и не думайте ни о чем. Все будет хорошо, уверяю вас, – Густав подмигнул, поправил свой колпак и погрузился в работу.
Лиза же, не в состоянии отогнать прочь тревожные мысли, с каким-то отчаянным мазохизмом строила теории и догадки. Густав сказал, что Максим, судя по всему, заболел. И явно это не банальный насморк, который проходит за неделю. Высокая температура – это не шутки. Лиза прекрасно помнила, как несколько лет назад ее буквально за сутки свалил грипп. Даже сейчас она могла почувствовать, как тело сотрясается от ломоты и озноба. Как воздух едва поступает в пылающие легкие через сухое горло. Как разум, потерявший контроль, плыл где-то ускользающей дымкой. Лиза сжала кулачки в порыве бессильного гнева: не узнавала саму себя, удивляясь, откуда в ней это чувство. Никогда прежде она не испытывала такой жгучей злости по отношению к самой себе. Но сейчас буквально ненавидела себя за то, что не может ничего сделать! Она не знала о Максиме ровным счётом ничего! Да, его письма давали представление о нем как о человеке, но сейчас это не имело значения! А важным было бы знать, в каком отеле он остановился, в каком номере, есть ли у него таблетки, нужна ли ему помощь! Воображение услужливо подкидывало картинки, как Максим лежит один в холодном номере на кровати. Весь в поту, каждый вдох дается с трудом, он не в состоянии пошевелиться, подкошенный лихорадкой и слабостью. И рядом никого, кто мог бы принести горячий чай, подать лекарства, накрыть теплым одеялом, да и просто дать толику утешения человеку, которого болезнь поглощала с неумолимой силой. Ни-ко-го. Никогда еще Лиза не испытывала такого щемящего, выкручивающего нутро чувства беспомощности. Ну почему они не встретились раньше! Кому нужна была, по сути, эта эпистолярная перестрелка? Сочинения на тему… Хотя нет, конечно же, она нужна была! Эти письма так много дали им обоим. Они оба поняли, что не одиноки, что любое горе можно пережить, если рядом есть кто-то, кто может разделить твою печаль. Но, Боже, как же невыносимо сейчас сидеть здесь, в этом ресторанчике, и не иметь возможности ничем помочь! Как же это несправедливо – быть заложницей обстоятельств и лишь догадываться, как ОН там…
Лиза устало осмотрелась, будто впервые видя столики, скатерти, свечи и мелькающего за барной стойкой Густава. Она ничего не могла сделать. Это тяжелое осознание, что вся её тревога не имела выхода, давило на грудь ледяной тяжестью. Лиза опустила голову, пытаясь собраться и найти хоть крупицу спокойствия. Её пальцы скользнули по краю бокала, и, почти не осознавая, она сжала его так крепко, что стекло едва не треснуло. «Пожалуйста, поправляйся!» — прошептала она, пытаясь не дать панике взять верх.
День седьмой. 22 декабря.
9.30.
Лиза выглянула в окно и, несмотря на почти бессонную, полную изнуряющих волнений, ночь, улыбнулась. Тихо-тихо, будто боясь спугнуть сказку, с темно-серого неба падали пушистые хлопья снега. Город укутывался белоснежным покрывалом, и Брюгге, казалось, затаил дыхание в ожидании чуда. Снежинки медленно кружились, опускаясь на мостовые, крыши домов, башенки и шпили, превращая все в зимнюю сказку. Это было словно приглашение в новый день, чистый, как первый снег, и девушка почувствовала, как внутри нее растет тёплая уверенность. Она больше не боялась и не сомневалась. Лиза твердо знала: что бы ни принес ей сегодняшний день, она справится! Ей все по плечу! Главное, чтобы ночь принесла облегчение Максиму. А остальное все не так уж и важно. Лиза растрепала волосы рукой и посмотрела в зеркало. Отражение ее не порадовало: под глазами залегли тени, свидетели тревожной, беспокойной ночи без сна. Но ее глаза-незабудки сияли решимостью и небывалой твердостью. Лиза ободряюще улыбнулась сама себе и, задумавшись, полезла в чемодан. Достав оттуда небольшую косметичку, девушка вытряхнула из нее на кровать тональный крем, тушь для ресниц и тюбик губной помады. Сегодня особенный день: она встретится с Максимом! Тут частичка неуверенности клюнула куда-то под сердце: а ты уверена, что встретишься? А вдруг его ночью на скорой увезли? Или вообще болезнь – это выдумка и дешевый спектакль, чтобы «тактично» с тобой распрощаться? Лиза нахмурилась и, решительно прогнав сомнения, принялась за макияж. Через несколько минут от теней под глазами не осталось и следа: взгляд заиграл ярче, подчеркивая глубину подведенных глаз, а губы, окрашенные в цвет красного вина, манили дерзким обаянием. Лиза придирчиво рассмотрела себя в зеркале и осталась довольна. Несмотря на яркий цвет помады, образ получился гармоничным, ни капли вульгарности или пошлости. Эти простые, на первый взгляд, и привычные женские заботы на время отвлекали Лизу от тревожных мыслей о Максиме. Каждый мазок кисти, каждое движение было словно ритуалом, возвращающим ей утраченное спокойствие и уверенность. Ей необходима была эта рутина — надежный якорь в хаосе эмоций.
Лиза распахнула шкаф и, прищурясь, осмотрела свой скромный гардероб. Еще несколько дней назад она спешно бросала в чемодан вешалки с вещами, даже не задумываясь, что многое из этого могло не сочетаться. Тогда ей было всё равно, какие образы составит одежда — лишь бы покинуть место, где её душили воспоминания. Теперь же её взгляд цеплялся за каждую деталь, и она ловила себя на том, что хочет выглядеть безупречно, продумать каждый штрих до мелочей. Важно было не просто одеться, а словно создать для себя защитный облик, уверенный и спокойный. Выбор пал на белоснежный мягкий свитер крупной вязкой и широкие брюки гранатового цвета. Конечно, к этому комплекту не очень шел ее любимый оранжевый шарф, но Лиза предпочла оставить его, как напоминание: она изменилась, но при этом осталась прежней. Полностью удовлетворившись проделанной работой, Лиза вышла из номера.
Лиза спустилась в фойе отеля с одной лишь мыслью – ей нужен кофе и свежий воздух! Она уверенно шла к выходу, как вдруг голос, густой, проникновенный и такой знакомый, негромко окликнул:
– Лизавета, у тебя отличный вкус, браво! Отель прекрасен. Вот что значит – выбор профессионального дизайнера!
Лиза помертвела и медленно обернулась: в глубоком бархатистом кресле у панорамного окна, словно на сцене, сидел Вадим. Он выглядел безупречно и одновременно вызывающе в своей продуманной небрежности: светло-русые волосы, слегка растрепанные, будто только после сна; дорогой кашемировый шарф, как бы невзначай оказавшийся на крепкой шее. Он закинул ногу на ногу, правая кисть вальяжно свисала с подлокотника, демонстрируя тонкий черный ремешок часов. Расслабленно откинувшись на спинку, Вадим был воплощением самоуверенности и спокойного превосходства. В его позе, в каждом взгляде, в ленивой полуулыбке читалось то же немое послание: он знал, что сможет убедить, завладеть, подчинить, как и всегда.
– Здравствуй, Вадим, – тихий голос Лизы едва заметно дрогнул.
– Как официально! Привет, любимая! – сказал Вадим, легко поднимаясь из недр уютного кресла и подходя к девушке. – Ну что, глупышка, не надоело в прятки играть?
– Вадим… Я не в игры играю. Это на полном серьезе. Ты не понимаешь?
Вадим закатил глаза с тем показным сдержанным терпением, которым оперируют родители, объясняя что-то непонятливому ребенку. Он вздохнул и вдруг резко обнял Лизу, которую обдало таким знакомым горьковатым парфюмом.
– Малышка, ну заканчивай. Это уже не смешно. Я так скучал без тебя!
Лиза мгновенно оттолкнула Вадима от себя, ощущая, как внутри поднимается волна негодования и обиды.
– Скучал? – её голос дрожал, но не от растерянности, а от едва сдерживаемого гнева. – Скучал настолько, что выждал многодневную паузу, а потом начал подло выслеживать? Скажи, а по той женщине ты когда начнешь скучать? Просто чтобы я знала, когда брать билеты куда-нибудь… в Катманду! – её голос стал едким, как кислота.
Вадим скривился, раздраженно нахмурившись, и попытался схватить её за руку.
– Лиза, давай не будем раздувать из мухи слона, – его голос был холоден и уверен. – Я просто дал тебе время остыть. Тебе нужно было привести голову в порядок. Крошка, мы же взрослые люди, всё бывает. Да, я ошибся, ну так давай не будем разрушать всё из-за одной глупости.
– Ты это уже говорил, я помню. Ошибся, оступился… Как легко можно все исправить одним словом! Только это так не работает. Ты уже ничего не исправишь.
– Лизавета, я знаю, что нам надо поговорить, – вдруг голос Вадима стал каким-то настоящим, серьезным. – Давай не будем этого делать на глазах у портье. Ну или как он называется… Может, посидим где-нибудь? И спокойно все обсудим.
Лиза с удивлением посмотрела в глаза Вадима. В них она прочитала какую-то усталость, тоску, замешательство и растерянность. Все это так не вязалось с его привычным образом лидера и вечного победителя, что девушка опешила и засомневалась в своих выводах. А если она поторопилась наделить Вадима всеми характерными чертами предателя и лгуна?
– Да, ты прав, – едва слышно пробормотала она, – Пойдем. Я знаю одно место. Здесь недалеко.
***
10.15.
В полной тишине они шли по нарядным улочкам к набережной. Снег тихо падал, оседая хрустальными снежинками на их плечах, а воздух был пропитан мягкими ароматами шоколада и свежей выпечки, словно сам город подбадривал прохожих теплом посреди зимней стужи. Лиза на секунду перевела взгляд на Вадима и заметила, как его глаза скользят по узким улочкам, застывая на каменных фасадах и старинных резных ставнях. Он смотрел, будто впитывая каждую деталь этого места, где время текло иначе, медленнее, чем в их привычном мире. Ей показалось, что Вадим словно впервые открывал для себя эту пряничную сказку, и в его взгляде появилось что-то неожиданно мягкое, как если бы этот город, с его узорчатыми окнами и украшенными к Рождеству средневековыми домами, внезапно оставил на его сердце тёплый след.
Они перешли мостик, и Лиза махнула рукой:
– Вон туда, направо. Это очень уютный и милый ресторанчик. Надеюсь, тебе понравится.
– Посмотрим. Но вообще-то твоему вкусу я доверяю.
– Это для меня новость, – еле слышно буркнула Лиза.
Пара вошла в ресторанчик и, пока Вадим педантично пристраивал пальто на напольную вешалку, Лиза уже устроилась на привычном месте у окна. Густав был тут как тут. Поправив свой колпак, он поприветствовал девушку:
– Доброе утро, милая Лиза! Надеюсь, вы хорошо выспались?
– Спасибо, Густав, я в порядке, – радушно улыбнулась девушка. – А как вы?
– Благодарю, отлично. У вас есть, кстати, новости про Мак…, – добродушный официант осекся, увидев Вадима, который по-хозяйски уверенно сел напротив Лизы. – О, доброе утро! Подождите секунду, я принесу меню.
– Не нужно меню. Для меня кофе. Черный и без сахара, а для девушки…
– Густав, мне как обычно, – Лиза мягко перебила спутника и улыбнулась уголками губ Густаву.
– Да, конечно, буквально пара минут!
– Не нужно меню. Для меня кофе. Черный и без сахара, а для девушки…
– Густав, мне как обычно, – Лиза мягко перебила спутника и улыбнулась уголками губ Густаву.
– Да, конечно, буквально пара минут!
Лиза изучающе смотрела на Вадима, в то время как тот медленно осматривал ресторан. Ему явно было непривычно здесь, но что-то в этом месте, как и во всем Брюгге, удерживало его внимание. Простой интерьер дышал какой-то старинной, но живой душой. Винтажные подсвечники с пухлыми свечами и аккуратные рождественские украшения из сосновых веток, запорошенные легким искусственным снегом, создавали удивительное ощущение уюта. Вадим задержал взгляд на акварелях с видами Брюгге, украшающих стены. Эти изображения не просто демонстрировали город, они словно запечатлели его настроение, скрытую гармонию маленьких улочек и древних фасадов. Он будто понял, что каждый штрих и каждый цвет в этих картинках служили одной цели — передать неповторимую тишину и тайну города. Вадим мотнул головой, возвращаясь к себе привычному.
– Странный акцент у этого официанта.
– Вадим, это не удивительно. Он ведь бельгиец, – вздохнула девушка.
– Ну да, ну да… Кстати, почему он назвал тебя «милая Лиза»?
– Это элементарные вежливость и радушие. Густав очень приятный и отзывчивый человек.
– Густав? Хм. Ну и на что же он так отозвался?
– Это сложно объяснить, – помедлив, ответила Лиза.
– Попробуй.
– Вадим, мы будем обсуждать Густава? Или все-таки поговорим о том, что произошло между нами? Хм, ну и между той… дамой.
– Лизавета, не ерничай, тебе это не идет.
Лиза промолчала: подошел Густав и с молчаливой учтивостью поставил на столик чашки: пузатую с капучино для Лизы и крохотную с эспрессо для Вадима. Лиза бросила на официанта извиняющийся взгляд, и мужчина, к ее радости, улыбнулся своими мохнатыми усами. Густав ретировался, и вынужденная тишина прервалась.
— Здесь, в Брюгге, и правда… по-другому, — наконец, нарушил молчание Вадим, встретившись взглядом с Лизой. Она слегка улыбнулась.
– Да, этот город… особенный. Здесь все как-то по-другому что ли…
Они снова замолчали на какое-то время. Вадим смотрел в свою чашечку с остывающим эспрессо. Лиза следила взглядом за пушистыми снежинками, парящими в безветренном морозном воздухе.
– Ладно, – прервал тишину Вадим, – Черт с ним, с Брюгге. Лизавета, послушай меня. Я искренне раскаиваюсь. Это правда. Понятия не имею, что на меня тогда нашло.
– А тогда – это когда именно? Когда познакомился с этой женщиной? Когда позвал ее в нашу квартиру? Когда занимался с ней сексом? Когда именно? Просто, Вадим, это же дело не одной минуты! Получается, ты с ней какое-то время общался. Вы созванивались, переписывались. Не в первую же секунду знакомства она прыгнула к тебе в кровать! То есть когда я приходила домой с работы, когда ночами корпела над проектом, твои мысли уже были там, с ней! Понимаешь?
– Ну ведь ты ничего не знаешь! Подожди, я…
– Вадим, да я и не хочу ничего знать, – прошептала Лиза.
– А как же эти три года? Просто так взять и забыть их?
– Нет. Зачем? Я буду с благодарностью вспоминать это время. Мне было очень хорошо с тобой, правда. Но, знаешь, все эти дни в Брюгге я много думала о нас. И поняла, что по сути была для тебя каким-то приложением. Каким-то модным аксессуаром. Тебя, твои желания и амбиции можно понять, разумеется. Только я-то тут при чем? Мне, наверное, не нужна такая любовь. Твоя маниакальная тяга контролировать все вокруг лишила меня голоса, индивидуальности. Ты все делал за меня, не давая набивать шишки. Ведь даже сейчас ты хотел за меня выбрать напиток! Но ведь я сама в состоянии это сделать! Знаешь, этот побег в Брюгге многое мне дал. Он показал, что я на многое способна.
Вадим внимательно выслушал девушку и шумно выдохнул. Какое-то время помолчал и, отодвинув от себя чашечку с недопитым кофе, тихо заговорил:
– А тот факт, что я подорвался в эту чертову Бельгию за тобой, не говорит разве о моей любви?
– Нет, Вадим. Скорее, ты просто хотел вернуть то, что считал своим. Либо я настолько тебя удивила, пропав со всех радаров, что ты прилетел сюда выяснять причины моего поступка. Хотя они очевидны, – Лиза неопределенно пожала плечами.
Вадим снова замолчал. На его лице отчетливо видна была борьба. Он будто бы цеплялся за какую-то тонкую ниточку или соломинку, пытался сделать в темноте верный шаг.
– Лизавета, к чему столько слов? Как будто в театре, ей богу! Пойми, ты слишком переоценила эту ситуацию. Мы еще можем все вернуть на прежний уровень. Только вернись, умоляю! Я не смогу без тебя! – голос Вадима задрожал, – Да, я очень много всего неправильного делал! Я не могу обещать, что изменюсь! Но я хочу постараться! А ты мне в этом поможешь, верно? Если ты полагаешь, что эта ситуация меня ничему не научила, то это не так. Мне тоже было тяжело и больно. Я тебя предал… И мне нет оправдания. Но ведь все могут ошибиться? После первой ошибки ведь еще можно дать шанс человеку, не находишь? После второй уже нельзя.
Лиза замолчала. Внутри ее рвали на части противоречивые чувства. С одной стороны, она не верила всей этой браваде. Но с другой… В голосе Вадима она слышала искренность. Он не играл роль перспективного бизнесмена, не надевал маску учтивости. Он был… настоящим.
– Густав! Бокал вина, пожалуйста, – внезапно попросила Лиза.
– Вино?! – Вадим вытаращил глаза. – Лизавета, утро же еще! Какое вино?
– Вадим, я хочу бокал вина.
– Кстати, а для кого ты так раскрасилась? Уж не для Густава ли? Тебе не идет такой цвет помады. Слишком вызывающе.
– А мне нравится, – усмехнулась девушка.
– Дело твое, – буркнул Вадим и выжидающе посмотрел на Лизу, но та снова замолчала.
Через пару минут на столе возник бокал с ароматным вином, и Лиза сразу сделала большой глоток. Потом встала и, бросив короткое «Я покурить», вышла на улицу. Вадим наблюдал за ней через окно. Почти сразу длинные волосы девушки покрылись мягкими хлопьями снега, который сыпал не переставая с самого утра. В этом белоснежном ореоле она казалась какой-то волшебницей. Или нет – повелительницей стихий! Вадим с удивлением подмечал, что она изменилась. Что-то неуловимое, но твердое и основательное, появилось в его невесте. Он не пришел в восторг от этой мысли, хоть она и показалась ему любопытной и даже взволновала. Где-то внутри неприятно кольнуло: а достоин ли ты этой девушки? Вадим вздрогнул, и холодок щекотно пробежался по позвоночнику. Об этом он никогда не задумывался, считая себя если не идеальным, то, во всяком случае, именно тем, кто мог дать Лизе всё необходимое для счастья. И снова внутри ущипнули: а ты уверен, что то, что ты ей даешь, делает ее счастливой? Вадим почувствовал, что начинает терять контроль. Контроль… Да черт с ним! Вадим бросил взгляд на Лизу и, убедившись, что она смотрит куда-то вдаль, на набережную, схватил ее бокал и отхлебнул.
Лиза вернулась. Немного поежилась после холодной улицы и допила вино, не заметив посягательства на свой бокальчик. Какое-то время помолчала, дыша на покрасневшие от мороза пальцы. Потом заговорила:
– Вадим, я должна тебе рассказать. Здесь, в Брюгге, кое-что произошло…
– Ты кого-то встретила? – проницательности Вадима можно было только позавидовать.
– Нет, не совсем, – Лиза с трудом подбирала слова. – В общем, это переписка.
– Переписка?
– Да. Я пишу письма, получаю ответные.
– Я перестаю что-либо понимать. Лизавета, можешь объяснить нормально? – Вадим нетерпеливо подался вперед к девушке, чуть ли не укладываясь грудью на столик.
– Я попробую, – Лиза наклонилась чуть ближе, глядя на Вадима с легким смущением. – Это было, наверное, на третий день. Утром я здесь сидела, пила кофе, рисовала виды Брюгге. Просто набросала мосты, башенки… и написала какие-то мысли. Ну, что грустно, что не знаю, как быть. Потом, почему-то, взяла и вырвала этот лист из тетради и оставила его здесь, на столе. И вот вечером Густав мне вернул мой рисунок, а там… ответ. Написанный рукой совсем незнакомого человека. На мои слова. Ну… так и завертелось.
– Это… мужчина? – тихо спросил Вадим после минутного молчания.
– Да. Это мужчина.
Снова тишина. Давящая, выкручивающая руки тишина. Вадим откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, глядя куда-то вниз. Меж бровей залегла глубокая складка. Лиза смотрела на него с беспокойством и тревогой. Наконец, Вадим откашлялся и, не поднимая глаз, спросил:
– Так что же, ты… ты теперь с ним?
– Нет, я его даже не видела! – Лиза заговорила с какой-то нарочитой поспешностью. – Просто в этой переписке я почувствовала, что нужна ему. Что мои слова могут помочь, поддержать. Может быть, это, конечно, иллюзия. Не знаю. Но я должна это узнать, понимаешь? Даже если обожгусь.
– Нет, Лиза, не понимаю, – Вадим вздохнул и пристально посмотрел девушке прямо в глаза. – Знаешь, как мы поступим? Сейчас разойдемся. Думаю, каждому из нас надо побыть одному, чтобы обдумать все, что мы тут наговорили. А вечером встретимся у вокзала. У меня поезд в восемь. Я надеялся, что мы вместе уедем… Так вот, встретимся у вокзала и примем решение. Идет?
Лиза благодарно улыбнулась. Предложение Вадима приятно удивило ее. Он не стал давить и настаивать, не продолжил сыпать нелепые извинения. Кажется, он впервые услышал ее.
– Да, давай так и сделаем. В половину восьмого у вокзала.
– До встречи, – бросил Вадим, вставая. – Ах да, за кофе и вино.
Он положил на стол несколько евро, надел пальто, замотался своим дорогим шарфом и вышел из ресторана, мгновенно растворившись в снежной пелене.
***
11.30.
Вадим шагал по улицам, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Снег падал вокруг, смягчая очертания города, и этот тихий морозный покой раздражал. Но не только он: Вадима злила вся эта праздничная мишура, смеющиеся дети, горько-сладкий запах шоколада, бесконечные Санта-Клаусы в витринах. Внутри все бушевало, как штормовое море. Лиза была важной частью его жизни. Нет, необходимой частью. Она всегда была рядом, такой привычной, предсказуемой — до этого побега. И вот сейчас он вдруг столкнулся с новым для себя чувством: страхом потерять её. Идеальная картина их совместной жизни давала трещину. "Ну и как ты собираешься удержать её?" — язвительно звучало в его голове. Этот вопрос он обычно задавал другим, решая задачи в суровом мире бизнеса. Но теперь? Лиза бросила ему вызов. Она ускользала из его привычного мира. Она могла уйти — и эта мысль отдавала жгучей болью.
В голове всплыла её решимость, это раздражающее "я должна узнать, даже если обожгусь". "А как же я?" — сжал он челюсти, чувствуя, как привкус поражения медленно наполняет рот. Лиза... Она была его идеалом, его тылом. Казалось, он знает её, но этот город с его меланхолией разрушил совершенный мир, придуманный Вадимом. И вместе с этим в его сердце вполз странный, ледяной страх. «Да при чем тут этот чертов Брюгге!» – вдруг подумал он и вдруг остановился в каком-то безотчетном волнении. Готические фасады хмуро смотрели на него своими высокими, словно вытянутыми в немом упрёке, окнами. Мрачные силуэты зданий с резными каменными орнаментами, украшенными свежими снежными шапками, нависали над узкими улочками, будто стражи, осуждающие его за нечто невидимое. Вадиму вдруг показалось, что эти старинные стены и арки, едва освещённые мягким светом фонарей, следили за каждым его шагом, оценивая его намерения и будто подталкивая к чему-то, чего он сам до конца не осознавал. В каждом окне, в каждой тени ему мерещилась Лиза, её слова и этот чужой мир, который она приняла. Будто сам город шептал: «Ты её не знаешь».
Вадим отвёл взгляд от хмурых окон, словно смущённый этим молчаливым осуждением. Мысль о том, что Лиза могла уйти, грызла его изнутри и давила грудь словно пудовый камень. Он помотал головой, отгоняя наваждение, и двинулся дальше, упрямо пытаясь вычеркнуть из памяти весь этот странный разговор с Лизой. Эта мысль, эта ее нелепая уверенность, что она нуждается в какой-то свободе, в этих письмах, — вызывала у него одновременно гнев и отчаяние.
«Ну что ж, Брюгге, посмотрим», — подумал он с ледяной решимостью. Ему, как никогда, нужно было найти в себе силы, чтобы поставить всё на свои места. Лиза принадлежит ему, и ничто в этом средневековом городе не сможет помешать вернуть ее!
***
19.30.
Вадим в который уже раз нервно взглянул на часы. Половина! Где её носит? Поезд уже скоро! Он мрачно посмотрел на небо, которое упрямо продолжало сыпать густыми хлопьями. Бесконечная зима… Да ещё и здесь, в Брюгге, этом унылом средневековом городишке, пропитанном тишиной. Неожиданно его взгляд выхватил знакомый оранжевый шарф, мелькнувший среди толпы, и Вадим ощутил короткий прилив облегчения. Лиза быстро шла к нему сквозь снежную завесу, такая маленькая и хрупкая среди снегопада. Но, подойдя ближе, она даже не сделала попытки поздороваться — её руки прятались в карманах пальто, и Вадим тут же заметил: никакого чемодана. Он нахмурился, чувствуя, как тёплая надежда застывает в душе холодным комом.
– Лизавета! – Вадим почувствовал, что не может больше сдерживаться. – Так, хватит! Быстро пойдем в отель, вдвоем соберем твой чемодан. Может, еще успеем на поезд до Брюсселя!
Он схватил ее за руку, но Лиза вырвалась с такой спокойной решимостью, что Вадим даже отшатнулся. Это была не его Лиза.
– Вадим, я остаюсь, – ее тихий голос словно растворился в тишине падающего снега.
— Нет, ты не остаёшься. Ну подумай, что ты творишь! — Вадим осёкся, встретившись с её взглядом: твёрдым, спокойным и чуть уставшим. — Ты... Ты что, влюбилась в какого-то мужчину по одним только письмам?
Лиза едва заметно пожала плечами и тоскливо оглянулась вокруг. Потом посмотрела Вадиму прямо в глаза.
– Я не знаю. Но хочу это узнать.
– Даже если обожжешься…, – словно под гипнозом, повторил он недавние слова Лизы.
– Да. Даже если обожгусь.
– Скажи, я что-то могу еще сделать, чтобы ты вернулась?
– Думаю, нет. Вадим, это все к лучшему. Поверь. Ты очень скоро поймешь, что на самом деле это была не любовь, а скорее опека. С твоей стороны. А я была послушной маленькой девочкой, за которую все решали и делали. Бронировали отели, заказывали столики в ресторанах, придумывали праздники… Вадим, когда мы только познакомились, помнишь, как нам было легко и весело вдвоем? Ты не можешь отрицать того, что эта легкость пропала. Да, что-то сожрал быт, это нормально. Но и мы оба изменились. Знаешь, наверное, брак с тобой был бы очень комфортным. Твои качества сделали бы из тебя отличного семьянина. Но… Произошло то, что произошло. И я увидела нас со стороны. Это не я, это ты не готов к браку. Иначе бы ты не изменил мне за месяц до свадьбы.
– Лизавета, ну я же уже извинился!
– Вадим… Просто отпусти меня. Нам обоим сейчас тяжело, но через это надо пройти. Скоро будет легче, – Лиза мягко и тепло улыбнулась.
Вадим взъерошил пятерней влажные от снегопада волосы. Все. Он проиграл. Одно из немногих в его жизни поражений. Но самое болезненное – точно.
– Ну что ж… Силой я тебя увезти не могу. Слова мои на тебя не действуют. Так что дальше? Что ты будешь делать?
– Меня ждут, – губы девушки тронула мечтательная улыбка.
– Он?
– Да. Ну, я надеюсь, что ждет. Он заболел. Густав сказал.
Вадим поджал губы, чувствуя, как странное, томительное чувство скручивает желудок узлом. Ревность? Это было ново и неожиданно болезненно. Он замер, удивлённый — никогда раньше такого с ним не случалось. Все эти годы Лиза была частью его жизни, чем-то неизменным и привычным, и сама мысль, что она могла уйти, казалась нелепой. Но теперь, видя её решимость, он вдруг ощутил что-то хрупкое внутри, что угрожало рассыпаться от одного лишь её взгляда. Он поразился своей реакции, внезапному чувству… почти утраты.
– Получается, я проиграл. Проиграл какому-то незнакомцу, который подцепил грипп. Мило.
– Вадим, ты не проиграл. Прости, но мне пора бежать.
– Подожди…
– Вадим, ну я тебя умоляю! Мы уже все обсудили! Зачем переливать из пустого в порожнее? Я приняла решение!
– Я не об этом, Лизавета. Вижу, ты как всегда без перчаток? – он кивнул подбородком на ее красные руки. – Возьми мои. Великоваты немного, конечно. Но хоть согреешься.
Он вытащил из кармана кожаные перчатки на меху. Лиза отлично помнила, как вместе с Вадимом они купили их в каком-то дорогом магазине. Девушка несмело протянула руку и приняла подарок. Потом, в каком-то последнем порыве, обняла мужчину.
– Спасибо тебе за все!
– Беги, малышка. И не держи зла, пожалуйста. Ну и не забывай меня, засранца!
Лиза рассмеялась и, ничего не ответив, быстро пошагала к центру Брюгге.
***
19.50.
Максиму казалось, что путь, который раньше он преодолевал за считанные минуты, теперь растянулся на долгие, выматывающие полчаса. Каждое движение отзывалось болью — к ногам будто привязали пудовые гири, а воздух казался вязким и тягучим, словно сам город пытался его удержать, не давая дойти до цели. Ломота сковала тело, и огонь лихорадки затуманивал разум, заставляя его, как во сне, брести к Рыночной площади. Взгляд цеплялся за случайные светлые пятна гирлянд, неясные тени прохожих, и Максиму казалось, что каждая деталь вокруг теряет чёткость, будто уходит в глубокий, неясный фон. Приблизившись к площади, он почувствовал, как рождественские напевы, детский смех и приглушенный гул разговоров разом хлынули ему навстречу. Эти звуки, радостные и теплые накрыли его с головой, усиливая ноющую боль в висках, но вместе с тем возвращая в реальность. Где-то глубоко внутри теплилась мысль, что сегодня — его шанс. Возможно, единственный. Шанс узнать, действительно ли эти письма были чем-то большим, чем просто слова на бумаге, или они останутся только приятной иллюзией. Максиму казалось, что с этой мыслью шаги его становились тверже, хотя тело все так же противилось каждой попытке двигаться дальше.
Башня Бэлфорт выросла из-за угла, мрачная и торжественная. Максим задрал голову. «Боже, как же я поднимусь туда! Это нереально… Я ведь умру там где-нибудь на лестнице!». Отчаяние и безысходность на мгновение завладели им. Но, собрав все оставшиеся силы в кулак, он упрямо двинулся к большой арке, прямо во дворик колокольни. Негнущимися пальцами достал из кармана пригоршню мелочи, умудрившись ни одной не уронить, и купил входной билет. Вздохнув, он сжал влажной ладонью квиток и начал восхождение.
Если дойти до Рыночной площади было просто испытанием, учитывая его слабость, то подъем на башню превратился в настоящее мучение. Максим цеплялся за гладкие каменные стены, поднимаясь все выше, и на каждом шагу проклинал средневековых зодчих, зачем-то создавших такие крутые, громоздкие ступени. Порой ему казалось, что он сейчас упадет, а каменные ступени под ногами словно нарочно становились всё более скользкими и непокорными. Максим стиснул зубы и заставил себя идти дальше, упорно преодолевая собственное тело, которое будто сопротивлялось каждому движению. Шаг, ещё один, и ещё… Казалось, он угодил в какую-то петлю. Бесконечные каменные ступени и не думали заканчиваться, словно дразнили его, не оставляя и намека на просвет. Голову кружило от тяжелого запаха влажных камней и пыльной древесины. Узкая винтовая лестница, обвиваясь вокруг, будто захватила Максима в плен – ни повернуться, ни сбежать. Только вверх! Каждый виток становился всё круче, стены давили со всех сторон, душили, и в этом каменном лабиринте он уже едва слышал свои тяжелые шаркающие шаги, словно шел на пределе каких-то неведомых сил.
Вдруг сверху потянуло морозной свежестью. Холодный воздух коснулся разгоряченной кожи, заставив Максима резко вдохнуть. Он замер на мгновение, не веря – неужели он почти на месте? И это придало сил, которых, казалось, больше не осталось. Как будто какая-то невидимая рука подтолкнула его вперед, открывая второе дыхание. Почти не замечая ломоты в костях и изнуряющей тяжести в ногах, он ринулся наверх.
Смотровая площадка распахнулась перед Максимом ледяным ветром, который беспокойно кружил снежные хлопья в сером полумраке. Она возникла, будто по мановению волшебной палочки. Максим подошел к краю и, опершись на холодный камень ограждения, посмотрел вниз. Перед ним открывался бескрайний вид на Брюгге, чьи мерцающие огни и заснеженные крыши едва угадывались во вьюжной пелене. Отсюда не слышны были детский смех и праздничные песни, нос не щекотал терпкий аромат шоколада – только тишина и покой. Город будто бы шептал: «Все, дальше без меня». Максим вдруг задумался: как всего за несколько дней он так изменился? Нет, скорбь и грусть не исчезли, но Брюгге, этот древний город, будто разделил с ним эту боль, впитал в себя, как губка, все утраты, невидимые и невосполнимые. В его душе, вперемешку с горечью и благодарностью, появился робкий намек на новый смысл. И еще у него теперь была Лиза… Лиза! Её образ пронзил сознание, вытесняя все — он чувствовал её присутствие так остро, будто она уже стояла рядом. Максим резко обернулся, осматривая площадку.
И в эту секунду он утонул в нежных, глубоких глазах, синих, как незабудки. Лиза стояла посреди площадки, такая хрупкая и невесомая, будто сейчас исчезнет в вихре снега. Ветер играл её волосами цвета карамели, разбрасывая их по плечам и лицу, словно она была частью этого зимнего урагана. Лиза смотрела на него — с волнением, с ожиданием, как будто все её чувства и мысли сейчас были обращены только к нему. Максиму показалось, что время остановилось, оставив их вдвоем — высоко над городом, укутанным белым покрывалом.
– Максим? – ее голос, как нежный перезвон колокольчиков. Максим именно таким его и представлял.
– Лиза! – выдохнул он, и вдруг силы покинули его. Ноги подкосились, и, чтобы не упасть, пришлось опереться о деревянную балку.
– Максим! – выкрикнула девушка и бросилась к нему, подставляя для опоры худое плечико. – Тебе же надо в больницу! Ты еле на ногах стоишь! У меня вроде есть какие-то таблетки! Максим! Господи, да ты весь горишь! Ты можешь идти? Может, позвать помощь?
Максим слабо улыбнулся ее торопливым словам и, собравшись, выпрямился.
– Ничего страшного, я почти в порядке.
– Почти в порядке? Да ты тут сейчас рухнешь! Пойдем потихоньку, я провожу тебя в отель.
– Подожди. Посмотри, как тут красиво, – Максим подвел ее к краю.
– Да, это невероятно, – выдохнула девушка, немного помолчав. – Но тебе все равно нужно лечь. Здесь такой ветер. Идем, пожалуйста.
– Да, сейчас, – он посмотрел на нее с улыбкой. – Лиза, помнишь, я тебе писал, что у меня есть для тебя сюрприз?
– Сюрприз? Ты шутишь? Какие сюрпризы, у тебя температура, наверное, под сорок! Идем, я прошу.
– Так вот, – продолжил тот, будто не слыша мольбы Лизы, – тот проект, над которым ты работала, и который в итоге сорвался… Это наш проект. Наша фирма занималась этим релакс-центром. Представляешь? Ты бы приехала к нам помогать разрабатывать дизайн. Мы бы с тобой все равно познакомились.
Лиза замерла, ошеломлённая его словами, и на какое-то мгновение просто смотрела на него. Все слова застряли где-то в горле, а в голове сгустился туман.
– Разве так бывает, Максим? – прошептала она.
– Видимо, да, – улыбнулся он. – Ну что, пойдем? Надеюсь, спускаться по этой ужасной лестнице будет проще, чем подниматься.
Лиза приобняла его за талию, чтобы помочь, и, прижимаясь друг к другу, они направились к выходу, оставляя за спиной молчаливые, мудрые стены башни Бэлфорт.
Эпилог. 25 декабря.
8.00.
Густав потрепал за черное ухо своего верного пса и аккуратно застегнул на нем ярко-зелёный комбинезон.
— Ну что, Рэй, нравится обновка? Пойдём гулять, — сказал он, улыбаясь.
Пёс, будто поняв каждое слово, лизнул его шершавую руку и радостно потрусил вперед, предвкушая прогулку. Снежная пудра нежно укрывала мостовую, осев тонким слоем, хоть кое-где и подтаяла, открывая гладкие камни брусчатки. Густав и Рэй шли вдоль канала, окруженного тихими домами. Внезапно где-то впереди мелькнули знакомые яркие пятна — апельсиновый шарф и странная желто-оранжевая шапка с помпоном. Густав почувствовал, как от этой картины тепло разливается по груди. «Все-таки нашли друг друга», — подумал он с доброй улыбкой.
Подойдя ближе, он заметил, как эти двое, прижавшись друг к другу, смотрят вглубь канала, погружённые в свой маленький мир, где не нужны лишние слова.
– Счастливого Рождества! – окликнул их Густав, поднимая руку в приветствии.
Лиза тут же обернулась, и её лицо озарилось радостью.
– Густав! – воскликнула она, бросаясь к нему и крепко обнимая.
– Рад вас видеть, Лиза, – ответил он, похлопав её по плечу и обращая взгляд к Максиму. – Ну что, я вижу, вам уже лучше?
– Благодарю, – Максим нежно посмотрел на Лизу. – Мне достался отличный врач, – он чуть подмигнул Лизе, и в его улыбке было столько тепла, что даже морозный воздух показался не таким студеным.
– Вот и отлично, – кивнул Густав, – Рад за вас обоих. Ну что, сбываются желания в Рождество?
– И в Брюгге, – добавила Лиза, чуть наклоняя голову к Максиму и искренне улыбаясь, словно эти слова были обещанием на будущее.
Рэй радостно потянул поводок, и Густав, бросив последний, тёплый взгляд на пару, растворился в снежной дымке, уводя своего пса вдоль канала. Брюгге начинал свой новый день.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге