Снежная тень

Глава 1. Белая пыль

**10 декабря 1998 года**

«Сегодня обещают снег… Когда идёт снег, сердце словно танцует, порхая по белому безмолвию. Оно чувствует — день определённо выдастся необычным.»

Я говорю это не потому, что мне свойственна какая-то особая склонность к поэзии. Я, напротив, давно живу обычной, сухой и резкой жизнью, как будто вытертой чьей-то грязной подошвой.

Просто в такие дни и мысли становятся яснее, и пустота внутри вдруг принимает очертания… Да, пусть и дрожащие, но всё же очертания.

Я знаю: белый снег обнажает, как лоскут одежды, и всё, что спрятано под ним, выглядит особенно голым и незащищённым.

Может быть, поэтому мне нравится смотреть на падающую белую пыль. Ведь он не делает вид, не скрывает… и мне это близко.

Меня зовут Иван. Кто и когда дал мне это имя, я никогда не смогу узнать. Я — незаполненный, пустой, ничем не отличающаяся личность. Мечтатель, который ни дня не прожил в реальном мире. Мне пятнадцать лет, и я — «отказник», то есть тот, кого оставили, кого не приласкала родная рука и кто вырос на точках приюта и долгих очередях за хлебом.

Со мной холодно, чаще холоднее, чем кто-либо думает. Не только потому, что зима бывает суровой. Холод — это привычка, выработанная годами.

К обстоятельствам, к людям, к собственному отражению в грязной витрине. Смотрю и вижу своё отражение. Глаза у меня серые. Они такие же, как и город… или, вернее, как я представляю Питер.

Мне часто думается о тщетности моего существования. В те редкие минуты, когда я не прикрываю эти мысли улыбкой, как бронёй, ко мне приходит ощущение, будто я — лишняя приставка в предложении мира. Я замечаю за собой, как легко могу исчезнуть, не оставив после себя ни звука, ни следа. И это мне кажется не столько страшно, как жалко.

---

Утро было сырым и хмурым. Впрочем, как и любой декабрьский день в Петербурге. Я вышел на Невский с таким настроением, как выходят на экзамен.

С намерением выдержать испытание и, может быть, если повезёт, заработать на ужин. Мне нужны были деньги — не как роскошь, а как очередной цементный кирпич в безликой стене выживания.

Просил любую работу… Разнести газеты, подмести крыльцо, подержать телегу. Я обещал быть быстрым и послушным, а мой голос всегда был низким и усталым.

Я помню эти недоверчивые лица. Они смотрели на меня как на сор. Возможно, поначалу, как на тёплый, вежливый сор, который можно сжать в ладони, а затем как на то, что мешает проходу.

Один мужчина в меховом воротнике, с резким запахом табака, посмотрел через меня и сказал, не скрывая насмешки:

— Ты откуда будешь? Из приюта, да? А нам такие не нужны!

Другой вдогонку крикнул:

— Катись отсюда, шавка бездомная! Нечего тут мешаться под ногами!

Острые слова ложились на меня, как град. В каждом слове были безграничная колкость, презрение и устойчивая уверенность, что я должен знать своё место… На обочине дороги.

Я знал это. Мне не привыкать. Поэтому я старался не показывать, что меня это сколь-либо ранит. Я тренировал в себе такую невозмутимость, как у уличного фонаря, который светит и под дождём, и под руганью прохожих.

Но человек не фонарь, а я — не кукла. Потому каждый раз, когда подобное протрезвляющее презрение касалось меня, внутри что-то ныло и обострялось.

Я отступился и опустил взгляд. Мне захотелось убежать. Нет, я не был трусом, просто последние месяцы я научился экономить силы на лицах, которые действительно могут что-то дать. Но вот одна фраза меня добила:

— Иди, куда шёл, мальчик. Нам не нужны «отказники».

Отказник… То, к чему сводилась моя пустая личность. Как бы ни называли это слово, оно кололо в сердце так, как ничего другое в тот день не кололо.

Я отшвырнул свой пакет с газетами, который хоть как-то держал меня при делах, и побежал. Бежал по влажным мостовым, и ноги мои плескались в бетонных лужах так, будто я смывал с себя лишний слой кожи.

Побег — это дело привычное. Ты знаешь, что где-то найдёшь укрытие… Ветхая лестничная площадка, крыльцо магазина, стена с обветшавшими от времени плакатами. Сейчас я бежал без мысли, с тяжёлым осознанием моих несовершенств.

Я плох в учёбе, потому что в голове у меня больше способов выживания, чем формул и грамматики. Я держался подальше от людей, потому что за прошлые годы научился не доверять; и, главное, я жил ожиданием очередного «нет», которое могло бы обозначиться в глазах прохожих.

Мне хотелось быть где-то, где можно перевести дыхание. Так я и оказался в парке.

---

Вечер растянулся, как старая печать на письме, бледный, но плотный. Над городом клубились редкие огни, а небо стало серым, плотным как сукно.

Я сел на свою любимую скамейку. Деревянную, с облупившейся краской и скрипучим металлическим каркасом, которую я частенько видел в рассказах стариков о местечке, где любят сидеть вдовцы.

Скамейка была холодна, но приятно привычна.

С неба упала маленькая тень, а затем ещё одна, и ещё… Первые снежинки начинали падать робко, как будто боясь раскрыть свою уникальную красоту.

Они таяли на моём пальце, словно маленькие обещания, которые мне не достанутся.

И тогда, в ту секунду всё изменилось… Я её увидел впервые. Или, точнее, не увидел, а встретил. Она появилась, как явление в маленьком мире вечера; словно фонарь вдруг озарил кусочек тротуара, и в этом пятне света возникла фигура.

«Она… вдруг возникла передо мной. Девочка с голубыми глазами и волосами, которые, казалось, сделаны из полуденного света. Они мягко падали на плечи и колыхались при каждом малом порыве ветра».

Я увидел эти голубые глаза… и сразу захотел в них утонуть.

Глубокие глаза, как воды Невы, где видно и одновременно не видно дна. На шее же у неё висела цепочка со странным угловатым крестом.

«Девочка… не принадлежала этому нелепому миру.»

Она подошла, села на то же самое место на скамейке — чуть вбок от меня — и завернулась в длинное пальто. Её пальцы были тонкими, изящно-хрупкими. Когда она подняла свой глубокий взгляд, то в них читался выраженный вопрос.

Я подумал: «Она спрашивает, можно ли ей сидеть рядом», и молча кивнул.

— Ты так замёрзнешь, — сказала она тихо. Голос её был чистым, спокойным, как спокойная вода в стакане. — Не хочешь моего шарфа?

Она протянула мне его. Шарф был мягкий, тёплый, слегка пахнул мятой и чем-то домашним… Запах воспоминаний о матерях, о тёплой заботе, о чём-то, чего я никогда не знал. Я отмахнулся скорее от стыдного сопротивления, чем от недоверия.

— Я не очень… — начал я, но не успел договорить.

— Ты из приюта? — спросила она будто между делом, не пытаясь сгладить острые углы.

Я округлил глаза и оглянулся. Может, это был совсем не вопрос, а просто констатация. Я молчал, не пытаясь ответить и словом.

— Меня зовут Анна, — она добавила мягко, но с некой строгостью в голосе. — Ты можешь называть меня Аней.

Её «Аня» прозвучало слишком обыденно… В нём была улыбка, даже если губы девочки были неподвижными. Я не знал, можно ли мне ответить, не зная, как выглядят ответы к такого рода предложениям.

— Я… Иван. Просто Иван, — сказал я наконец. Имя выпало с моих губ, как монета из порванных карманов.

— Иван? До чего у тебя… простое имя!

— Ч-что?!

---

Прошло пять минут, как я сидел, поджав шарф к горлу, и считал щели в краске на скамейке, чтобы не смотреть на неё. Анна сидела чуть вбок от меня. И я слышу, как проминается её пальто, как тихо звенит цепочка на шее. Её присутствие напоминало ровный, мерный звук часов. Такие висели у нас в зале.

— Сегодня снежно, — говорю я, потому что иначе будет странно молчать.

Она смотрит на меня, и её взгляд холоднее неба, но не враждебен.

— Да, — отвечает она. — Мне нравится снег. Он умеет всё упростить, ведь белое скрывает пыль и лоскуты. Как думаешь, почему люди так любят смотреть, как он падает?

Я хочу ответить просто «потому что», но язык прилип к телу.

— Может, потому что тогда легче верить в то, что любое начало бывает чистым. — Я чувствую, как мои слова звучат тихо и немного неловко. — Или потому что в белом меньше цвета, и так легче думать.

Она улыбается, так странно, будто кивнула на мои мысли.

— Ты говоришь о вещах, которые взрослые обычно прячут, — говорит она и наклоняет голову. — Или как будто пару книг по философии прочитал.

Я улыбаюсь в ответ, но не смотрю прямо в глаза. Глазам трудно верить, когда они у неё такие ясные.

— А ты любишь здесь гулять? — спрашиваю, смущаясь, что это прозвучит странно.

— Люблю, — отвечает она. — По ночному Петербургу ходить проще: меньше людей, больше правды фонарей. Они оставляют тебе место для мыслей. И ещё книги!

— Книги?

— Да! Я люблю книги. Они так похожи на людей, ведь с ними можно весело проводить время.

— Какие книги любишь? — спрашиваю, а мои намерения тянутся к её миру, узнать побольше об этой девочке.

— Сказала бы про историю, да разное читаю. Люблю Чехова и что-то лёгкое о том, как люди не могут понять друг друга, — она пожимает плечом так, словно говорит о погоде, — А ночью слушаю джаз в наушниках и думаю, что город так звучит по-иному.

Я не умею говорить о музыке или о литературе. У меня не тот словарь, не то образование. Но я слушаю её, раскрыв рот. Иногда она делала паузу на тех местах, где другие бы скрыли слабость, и это как ничто другое отражало её искренность.

«Она… сильная. Сильнее любого, кого я встречал и встречу в дальнейшем.»

— А ты часто сидишь здесь один? — спрашивает Анна вдруг.

— Не часто, — говорю я честно. — Но иногда бегу от людей, которые ищут повод ненавидеть других. Тут можно спрятаться. Даже если видят глазами, как бы не видят… не замечают.

Она смотрит на меня дольше, чем я того ожидал.

— Но я же увидела, — говорит она утвердительно. — И мне, знаешь, не всё равно.

— Не всё равно?.. Почему?

— Ты хороший мальчик, поэтому не заслуживаешь к себе такого отношения.

Я не знаю, к чему это, но внутри всё вмиг стало каким-то мягким и нелепым. Впервые, наверное, я услышал в свой адрес не унижение, не оскорбление, не попытку задеть за живое…

— Да вот хотелось бы узнать тебя побольше, Иванушка. — Я покраснел от последнего слова и спрятал взгляд, как блондинка лёгким движением руки повернула моё лицо к себе. — Ну а мне уже идти пора. И так уже задержалась, ночь-то какая на небе!

— А, да… Пока.

— До свидания!

Девочка ушла. Я удивлённым взглядом провожал её спину, на которой, подобно вьюге, колыхались две длинные косы. Наверное, уже тогда понимал, что эта мимолётная встреча в грустном снежном дне отныне изменит всё. Что произошедшее этим вечером наполнит моё существование смыслом.

---

**11 декабря 1998 года**

На следующий вечер после нескольких часов разгрузки ящиков в товарных лавках я прихожу и вижу её на том же месте уже сидящей с книгой, которую она бережно держит в руках. Листья в ней чуть пожелтевшие. Она поднимает глаза, и в них виднелась та же ровность, что и вчера.

— Привет, — говорю я, садясь рядом.

— Привет, Иван, — отвечает она, словно моё имя для неё уже стало привычным. Хотя мы видимся только во второй раз.

Она протягивает мне книгу:

— Вот этот отрывок. Почитаем вслух? Пожалуйста.

Я открываю страницу. Там пара абзацев о том, как человек встречает кого-то снежным вечером и чувствует, что мир немного другой:

«Жить или умереть… Это было неважно. Пока я не встретил тебя, Лейси. Я хочу увидеть тебя. Хочу увидеть тебя. Ещё раз я хочу увидеть тебя! Ради этого… Я сделаю всё что угодно.»

Когда я читал эти строки, голос в голове перекладывал смыслы так, как будто моё сознание погрузилось туда — в эти строки.

— Понравилось? — спрашивает она, когда я дочитал сцену и закрыл книгу.

— Да… там… рассказывается история про грустного человека.

— Про грустного человека? — Она поднимает бровь. — А все вот любят эту историю за особую романтику… Я оказалась права!

Она смеётся, тихо и без хитрости.

— Мне показалось, что ты мог бы понять такие вещи. Понять ту глубину, что заложена в эти предложения… А у тебя есть истории, которыми ты хотел бы поделиться?

— Не знаю. Вряд ли тебе будет такое приятно слышать.

«Это чистая правда… К чему этой девочке слушать о том, как меня облили туалетной водой утром «старшие», когда мне едва исполнилось десять?

Зачем рассказывать о том, как в школе узнали про мои «социальные выплаты» и пришли ко мне с требованием отдать часть денег? Как мне было больно отказывать, а затем «соглашаться».

Как я долго не стриг волосы, чтобы прятать за ними синяки и ушибы, полученные в школе. Как мы зимой сидели без отопления, как ребята из приюта заперли меня в сарае и держали там несколько дней, а надзирателям… точнее, воспитателям было до лампочки».

«Что я могу ей рассказать?»

Кажется, девочка давно отложила эту мелочную просьбу «рассказать историю из жизни» и болтала сама с собой минут как десять.

— Мне уже пора домой, холодновато. — Произношу я отстранённым тоном. Моё сознание было далеко отсюда, где-то в бездне потерянного прошлого…

— Так не пойдёт. Тебе же холодно! — Я округлил глаза.

Она снимает свой шарф и, не спрашивая, накидывает его мне на плечи. Тёплая пряжа касается шеи, и голос в груди ломается на мелкие, неуместные радости.

— Дарю, у меня их много! Ты не против? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я, пребывая в лёгком шоке. — Спасибо тебе…

Когда она бросила мне шарф через плечо, я почувствовал себя как ребёнок, которого впервые обогрели настоящей рукой. В ту ночь… было особенно тепло внутри меня.

— Классно! Вот теперь, Иванушка, не замёрзнешь. Кстати говоря, я думала, что ты будешь отказываться от подарка, но ты его так быстро принял.

«Правда подарок? Она каждому встречному свои вещи дарит?»

— Когда человек долго живёт в мире, где либо забираешь ты, либо забирают у тебя, он готов принять какую угодно подачку.

— Ого, как брутально сказано. Но тебе правда нравится вот это… выживать, а не жить?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Да.

«Похоже, она сделала свои выводы на основе моих слов».

Мне, в общем, было всё равно. Под её заинтересованный взгляд я поднялся со скамьи и обернулся к ней.

— Ну, пока. Анна. Ты хорошая девочка. — отзеркалил я её вчерашние слова. — Спасибо тебе за это.

— Хи-хи, за такое не благодарят.

— Наверное. — Я уже готов был пойти вперёд по дорожке, забыть про эту встречу и никогда больше не увидеть эту девочку… Как из-за спины донёсся голос, заставивший меня обернуться ещё раз.

— Я люблю этот парк. Его пейзаж похож на гладкий штиль посреди бушующего шторма… Приходи завтра сюда же, — говорит она с нежной улыбкой. — И мы послушаем вместе музыку, если захочешь.

Я удивлённо смотрю на неё, не веря своим ушам. Это приглашение, не требующее ответа и в то же время требующее самого простого… просто найти смелость явиться ещё раз.

— Я подумаю. — Сказал я на прощание и больше не останавливался.

---

**12 декабря 1998 года**

Прошёл целый день, а моё сознание с того вечера плавало как в формалине. Словно я и не жил до разговора с ней, и после жить не буду. Потому даже посиневшие ссадины от утренней «встряски» в приюте ощущались как лёгкие ушибы. Плевать, если я смогу сбежать ещё на один вечер и ощутить эту полноту жизни вновь.

Шаги прекратились, я остановился под светом фонаря. На нашем обговорённом месте было пусто.

«Ну, ещё не вечер, да и вечер не ночь, а ночь — это не завтра» — многосложно подумал я, приземлившись на деревянную скамейку. И одной рукой стал попивать горячий чай, купленный на вокзале, а другой есть самую дешёвую самсу, что смог найти там же.

Анна явилась не позднее девяти часов вечера. Я увидел её, спешно идущую ко мне в отдалении парка.

«Она пришла с севера… Значит, живёт прямо у Невского? Родители у неё, видимо, не из низшего класса».

— Привет, Иванушка! Прости, что так припозднилась. Дела неотложные были.

— Привет. Не оправдывайся так сразу.

Блондинка бесшумно опустилась рядом со мной. Уже не на ту значительную дистанцию, как в первый день. Нет, не сжалась почти что в угол.

— Ты правда пришла… — сказал я тихо, сделав глоток.

— Не ожидал, да? Я ведь дала обещание, а их надо держать. — Её голос отлился тем же теплом внутри, что и вчера. — И как я обещала, мы сегодня послушаем музыку!

Я окинул Анну быстрым взглядом. Она была одета в то же аккуратное жёлтое пальто, а в руках держала какой-то странный гаджет, напоминавший DVD-диск, но поменьше.

— А это…

— Видишь впервые? Не мудрено, это называется мп-3 плеер. Импортная вещица, которая сейчас популярна на Западе.

Я бы соврал, если бы сказал, что этот так называемый мп-3 плеер не вызвал у меня интереса. Совсем нет! Я уже аккуратно потянул палец к этому гаджету, как вовремя опомнился.

— Да трогай сколько влезет, не кусается и током не бьёт! — Она весело рассмеялась. — Включается одной кнопкой и начинает играть музыку.

Анна нажала пару кнопок, напоминающих клавиши на пианино, и не пойми каким чудом из этого плеера во все стороны полилась мелодия. Это была… красивая музыка, но не настолько красивая, как слова и чистое пение, идущее вместе с ней. С того момента, как блондинка нажала на кнопку включения, я впал в какое-то оцепенение и пришёл в себя, лишь когда мелодия затихла.

Анна же смотрела на меня странным взглядом, в котором одновременно сочетались спокойная радость и… умиление.

— Как тебе? Правда же чудесно.

— Ага… Кроме как чудесно, это никак не назвать.

Она прикрыла глаза и улыбнулась, а я ощутил, как тепло приливает к лицу.

— У меня тут куча песенок! Хочешь послушать другие?

— Конечно, только не долго. А как называется та, что играла только что?

— Ой, ты не знаешь? Она по телевизору часто идёт. Я слышала её в одном мультфильме — «Этот Мир».

Строчки из песни вновь прозвенели в ушах, словно живые:

«Этот мир — придуман не нами.

Этот мир — придуман не мной».

— Понял, замечательная песня.

«Но не такая замечательная, как её улыбка…»

---

**15 декабря 1998 года**

В приют я вернулся под ночь, к одиннадцати. За пару движений перелез через забор, обошёл будку охранника и подошёл к заранее открытому окну в кладовую. Прежде чем нырнуть внутрь, я поднял взгляд к небу… К величественной луне, за сиянием которой я любил наблюдать вечерами и ночами, пока одиноко сидел на своей койке.

«Мне нравилась Луна. Ведь в те моменты, когда в жизни не хватает солнечного света… яркая луна — это единственное, что отражает сей свет.»

Глупая улыбка, застывшая на моём лице на весь вечер, сейчас же мной ощущалась как нечто инородное, но очень-очень приятное.

«Ну, надеюсь, никто на меня не настучал. Да даже если и узнают про мои побеги, что они мне сделают? Побьют? Ха-ха!»

---

Так, планомерно, начались наши белые ночи. Каждое появление Анны было маленьким праздником. Потому что вещи, которые происходили тогда, были тихими и по возвращении домой внутри оставляли приятный отпечаток. Мы встречались около одной и той же скамейки, в том же парке, при тех же фонарях. Ночь для нас была почти церковью: светила ламп, морозный воздух, глухая безмятежность города.

---

«Придёт время, когда всё это закончится… Да. Рано или поздно, но всё-таки закончится. Светлое время, где и эта боль, и эти едва сдерживаемые слёзы — останутся лишь в облике тлеющего миража, далеко позади.»

---

**18 декабря 1998 года**

В этот особо холодный вечер я увидел её уже сидящей с книгой, которую она с интересом читала. На обложке было написано: «Белые ночи», Фёдор Достоевский. Услышав моё приближение, она поднимает глаза, и в них то же нежное приветствие, что и прежде.

— Привет, — говорю я, садясь рядом.

— Привет, Иванушка, сегодня я пришла первой!

— Ага, круто. — Говорю я, улыбаясь уголком губ. — В школе пришлось задержаться.

— Я понимаю. Школа — это важное, всё в мире может подождать, если есть дела по учёбе.

«Соврал. Не говорить же ей, что ходил до самого «Приморского» сдать бутылки чуть дороже, чем в этом районе».

Красный, уютный шарф, подаренный ею, был на мне. Я с ним не расставался ни на минуту. Она была моим своего рода талисманом…

«Ребятам из приюта в ответ на вопрос соврал, что нашёл её на помойке, но, конечно, ни на одной помойке такую драгоценность в жизни не сыскать!» — подумал я, коснувшись шарфа кончиком пальца и мечтательно улыбнувшись.

— Понравилось? — спросила она, уследив за моим блуждающим взглядом.

— Конечно. Не мог поверить твоей доброте… подарила мне свою одежду, со мной такое впервые.

— Не смущай меня так! Это же простой шарфик. — пролепетала она, слегка покраснев.

— Нет, Анна! Это была не просто вещь. Когда ты бросила мне шарф через плечо, я почувствовал себя как ребёнок, которого впервые обогрели настоящей рукой.

Девочка улыбнулась и положила ладонь на мою руку… Я нутром понимал, что прямо сейчас любые лишние слова будут бесполезны. Нам достаточно и этих искренних слов, да искренней теплоты, чтобы хотеть быть здесь, в этом парке, этим вечером.

---

Глава 2. Снежная тень

«Мир полон насилия, но в насилии сокрыта истина.»

Истинное лицо человека раскрывается; нравственность отходит на второй план, когда мысль искренне причинить боль другому человеку не кажется идеей из ряда вон выходящей. Наступит очередной день, где насилие придёт вместо другого насилия, порождая череду безнравственности…

Мир полон насилия, да насилие — не ответ на вопрос, который я задаю самому себе: зачем я живу, терпя всю боль, оставаясь в этой нелепой череде?

---

**21 декабря 1998 года**

Мы идём по дорожке в парке, снег хрустит под ногами, и я пытаюсь не думать о том, что завтра снова будет приют, и те же дикие обычаи, та же невыносимая боль… Но пока она рядом, я готов вытерпеть что угодно. Анна говорила о недавних питерских концертах, её голос так ровен, что мне трудно следить за словами — я ловлю больше мелодию речи.

Я почувствовал неладное, словно морозное дыхание ударило мне в спину. За углом появляются шаткие тени; запах промокшего дёгтя и спирта доходит до меня раньше, чем их голоса. Они останавливаются — видно, что мы им приглянулись.

Три мужчины… Нет, этих отбросов не повернётся язык назвать мужчинами — для них, пропитавшихся запахом алкоголя и дешёвых сигарет, заготовлен отдельный подвал в социальном дне, прямо под моим приютом.

— Эй, красотка, как насчёт того, чтобы пройти с нами? — один из них улыбается широко, губы тяжело держат слова.

«Это плохо… сегодня домой без фингала не вернусь». Но мне было всё равно. Я был полон решимости защитить честь этой невинной девочки, и это было для меня важнее собственного здоровья.

Она будто не заметила их до тех пор, пока они не подошли близко. Тогда на её лице мелькает лёгкое напряжение, но не страх.

— Нет, — отвечает она спокойно. — Спасибо за предложение.

Девочка попыталась проплыть мимо них, схватив меня за руку крепкой хваткой, но один из этих упырей придержал её за плечо. Внутри меня взбушевал целый ураган.

Один из них смеётся, едва слышно.

— А вот и приютский мальчик, — говорит второй, глядя на меня так, как будто я — предмет смеха. — Что, защитник нашёлся? Пошёл-ка к себе, щенок.

Я редко ввязываюсь в подобные неприятности, но когда надо вытерпеть боль, чтобы двигаться вперёд, то не могу отступить. Первобытный, животный инстинкт: ты встаёшь и защищаешь дорогое твоей душе.

— Отойдите, — говорю я ровно, сдерживая желчь в голосе.

Один из них делает шаг вперёд. Его рука стремительно приближается ко мне и больно бьёт по моему лицу… Во рту появляется привкус металла.

— Агх!.. — Я падаю на одно колено, понимая, что крови в уголках губ немного, но оттого не менее горько.

— Ваня! — кричит Анна, смотря на меня со смесью ярости и трудно уловимого страха.

Ублюдок лишь смеётся и придвигается ближе к девочке, будто хочет запугать. В этот миг всё вокруг замедляется: я вижу, как её глаза расширяются, как пальцы сжимаются на сумке, как снег падает плотными хлопьями.

Я встаю, и голос мой становится короче, чем когда-то:

— Отпустите её!

Тот самый, кто меня ударил, плюётся и делает шаг назад.

— Гхэх… Тебе мало было, приютский?!

Пока я пытался подняться, он бьёт снова, но я уже держусь. Успеваю схватить его за руку в ответ, пользуюсь секундой замешательства и, подобно дикому зверю, бросаюсь окровавленными зубами к его кулаку.

— Ты… блять! Сука! — кричит другой упырь, бросаясь спасать своего брата по разуму.

Я кусаю его руку до боли в дёснах, до сдавленного крика моего обидчика. Анна же срывает его хватку и делает то, что удивляет всех присутствующих…

Нет, меня скорее удивили её слова и тон, которыми она их произнесла:

— Ах ты дрянь!!! — срывается она на крик впервые с тех пор, как мы встретились. — Как вы посмели причинить боль моему Ванечке?

— Эй, ты чего, малая… А?! К-какого ху…

Анна достала из той сумочки небольшой пистолет и одним движением сняла его с предохранителя. Гопники от такого отшатываются назад, а тот, что скулил после моего укуса, отцепился от моей хватки с дрожью… Я же с заворожённым видом смотрел на неё, продолжая лежать на земле.

— Если вы ещё хоть раз коснётесь его, с неба пойдёт багряный снег! Понятно?!

— Брат… Валим?

— Эээ, да оно игрушечное полюбасу!

Но тут резко прозвучал выстрел, заставивший их двоих заткнуться разом.

Белый снег под ногой того упыря, ударившего меня два раза, обзавёлся круглой дыркой. Оттуда лился густой серый дым, а в воздухе возник запах пороха.

— Предупреждаю в последний раз.

— П-прости нас! Мы уже уходим! — Тот, что постарше и выглядел лет на семнадцать, схватил своего дружка за плечо. Они отступают, матерятся, но уходят. Осталась тишина, в которую врезается только стук моего сердца.

---

Она прячет пистолет обратно, подходит ко мне, бережно берёт моё лицо, и я чувствую тепло нежных ладоней. Её пальцы, аккуратные и тёплые, касаются места под моим носом; там уже синеет. Она молча вытягивает платок из сумки.

— Нельзя так, — говорит она тихо. — Тебе будет только хуже, если будешь брать всё на себя.

— Я подумал, что так смогу тебя защитить… — тихо произношу я, пытаясь перевести дыхание.

Анна улыбается уголком губ и проводит по моим волосам, покрытым снегом.

— Ты правда чудесный, Ванечка. Думаешь обо мне в такой ситуации… Это очень мило.

Точно, был бы я сейчас в состоянии, то обязательно залился бы краской после её слов, а особенно после её «Ванечки».

Я прикрываю глаза, и с губ слетает вопрос — возможно, не под настроение этого момента, но всё же требующий ответа:

— Что это было?..

— Ты про что?

— Про пистолет. Про сбежавших бандитов. Про… — Я хотел сказать «Про Ванечку», но осёкся. — В общем, не ожидал тебя увидеть с этой стороны.

— Ах, это просто пара поднабравших ребят. Никакие они не бандиты. — отвечает она с невинной улыбкой.

— Это последний вопрос, на который я хотел узнать ответ!.. — Я отвечаю с иронией, лишь чтобы хоть как-то отвлечься от боли в скулах.

Девочка думает полсекунды и поднимает взгляд к небу, которое в эту ночь было особенно ясным.

— Наше время непростое… и ты не знаешь, что может поджидать тебя за углом. Конечно, мой отец бы жить не смог, оставляя свою дочь без присмотра, совсем без защиты. С моим пятнадцатилетием он подарил мне вот это… — Анна похлопала по сумочке. — Сказал, что «таким образом признаёт меня взрослой», но я скорее думаю, что просто пытается меня уберечь.

— Наверное, классно иметь любящего отца. Но, если у него есть лишний ствол…

— Нет. Нисколько не классно. Кстати, этот пистолет стреляет резиновыми пулями.

Я распахнул глаза, не ожидав такого поворота. Девочка поднесла руку ко рту и беззвучно рассмеялась.

— Ты что, думал, я с огнестрельным оружием буду по парку расхаживать? Даже для дочери военного это будет слишком.

— Так ты у нас… КХг!!!

Слова застревают в горле, а сломанный нос нестерпимо ноет, заставляя меня прокашляться. Никакой разговор уже не мог меня отвлечь от этой боли… Она кладёт губы на место удара, словно так ушиб мигом заживёт и перестанет болеть. Сердце забилось быстрее; я чувствую, как что-то внутри меня тает от одновременной боли и заботы.

— Иван… Я буду называть тебя Ваня, — шепчет она, улыбаясь. — Можно?

— Хорошо, а я буду называть тебя… Аня.

Она смеётся, и в её смехе нет ни показной радости, ни защиты. Только простая, нежная привязанность.

— Договорились, Ваня, а теперь — давай не будем медлить и быстренько сходим в аптеку, пока она не закрылась? — говорит она и снова сжимает мою руку так, чтобы я почувствовал: я не один и могу на кого-то рассчитывать.

— Аптека?.. Не знаю, смогу ли я дойти.

— А она вот совсем рядом! Давай сама сбегаю и куплю всё необходимое? — Аня — «Как это непривычно» — кивком указывает на аптеку за парком под названием «Мир» и вопросительно поднимает бровь.

— Извини, если от меня слишком много геморроя. Я даже не смог постоять за те… — Ловким движением девочка накрыла мои губы указательным пальцем и покачала головой, показывая, что это бессмысленно. — Кхм, я понял.

— Ну что же, надеемся, хоть не перелом! Иначе мои полномочия на этом всё; я только пластырь да обезболивающее могу купить.

Я с трудом встаю с земли, отряхиваю куртку от снега и поворачиваюсь к Ане. На моём лице, я чувствовал, была вселенская радость, что эта девочка существует, и что я её встретил.

— Да он не так уж сильно приложился к моему лицу, — говорю я, смеясь, — И… с-спасибо тебе… Правда спасибо.

Она лишь улыбнулась, а я почувствовал внутри себя облегчение, смешанное с новым, доселе незнакомым мне чувством.

---

«Устав от масок, устав от преград, хочу я сделать свой последний шаг. Чтоб ты моя — родная и дорогая, любовь слепую и фальшивую, сплела в сказку красивую и родимую.»

---

**22 декабря 1998 года**

Шаг-шаг. Шаг-шаг. Мои шаги отдавались звуком проминающегося снега под ногами. Несмотря на то, что в это время дня снег не шёл, а небо было яснее, чем в остальной декабрь, я шёл, плотнее укутавшись в шарфик. Так я хотел скрыть от любопытных глаз пластыри на половину моего лица.

«Если оглядываться назад — это был самый глупый случай, в котором у меня появлялся фингал. Аня, по итогу, сама с ними разобралась, а я зазря только её нервы потрепал и опустошил кошелёк.»

Хоть это было и так, я не испытывал особой вины или смущения. Важнее было то, что последовало за неприятным случаем вчера вечером и те чувства, которые стали для меня яснее… Я понял одно:

«Только рядом с этой девочкой мне удаётся поверить, что…»

— Привет, Аня. — говорю я, резко остановившись, но не поворачиваясь.

Снег за моей спиной захрустел от чьих-то бодрых шагов. Я почувствовал её тёплое дыхание на своей щеке и тихий шёпот, который вызвал волны мурашек по всему телу:

— Приветики, Ванечка, и когда ты заметил?!

В очередной раз кровь прильнула к лицу от её слов. Я прокашлялся, пытаясь привести разум в здравое состояние.

— С того самого момента, как ты стала поджидать меня у входа в парк, думая, что я не замечу.

— Ого, так ты вёл двойную игру? Хи-хи.

Аня обогнула меня и посмотрела в моё лицо исподлобья. Чистая, кристальная доброта отразилась в её голубых зрачках; но вместе с ней там нашлось место и необычному беспокойству.

— Как лицо, не болит?

— Болит, конечно… но улыбка одной прекрасной дамы может заменить мне любое обезболивающее.

— Ты, как всегда, такой милый. — Она улыбнулась той ослепительной улыбкой, что невозможно было не заметить и забыть.

— А тебе нравится издеваться надо мной, как я понял…

— Я ни над кем не издеваюсь! Давай сядем на ту скамейку. Я в одном ларьке взяла по чаю для нас двоих. — Аня протянула мне руку, которой держала бумажный стаканчик. Из него столбом валил пар.

Я взял стаканчик, согрев замёрзшие ладони, и мы уселись за ближайшую скамейку. Прошла минута, а за ней ещё одна. Мы продолжали сидеть в тишине, похлёбывая чай, пока мои мысли грызли меня изнутри.

«Конфетно-букетный период скоро пройдёт… И что я тогда могу ей дать? О чём я с ней могу поговорить и в чём помочь этой идеальной девочке? Я ведь из приюта; у меня нет увлечений, кроме как мечтать. Я не умею красиво писать сочинения; мои отметки по всем предметам низкие, потому что учёба казалась мне бременем там, где важнее было выжить. Умная и порядочная девочка, как Анна, не захочет быть со мной ни по статусу, ни по будущему…»

— Знаешь, внутри меня возникает ощущение, что я — ошибка, которую необходимо спрятать. Особенно от таких, как ты.

Я не хотел давить на жалость, просто выдал то, что думал. Ожидал, что она вскочит с места, или будет лепетать о том, что это не так, что такие мысли опасны… Но Аня лишь молча положила свою ладонь на мою свободную, заставив меня вздрогнуть. Её прикосновение было простым, но в нём не было жалости.

— Не поверишь, но у меня тоже.

— Что?!

Я удивлённо повернулся к ней. Привычная «Анина» улыбка сейчас же выглядела немного горькой. Она… впервые открылась мне по-настоящему?

— Как говорил один великий мыслитель — два одиночества, встретившись в сей прекрасный момент, сами того не осознавая, притягиваются друг к другу. — Она невесело усмехнулась. — На самом деле, если кто-то из нас и не заслуживает другого, то это именно я…

— О чём ты говоришь?

— Возможно, я просто пользовалась тобой, Ваня. В особо паршивый день, встретив кого-то отчаянного, того, кто зарывался в себе больше, чем я, захотела на фоне его слабости почувствовать себя лучше.

— Понятно… Что ещё можешь рассказать? — произнёс я тихо, переваривая услышанное.

— Когда в день нашей встречи я спросила «не из приюта ли ты?», ты этому не придал значения… Но я всё знала уже тогда и просто хотела убить время короткой встречей. Проявить интерес, чтобы погасить свой интерес… Я ненавижу себя за это, за то, что обманула тебя.

— А я не верю твоим словам.

— Правда? И почему же? — Аня с удивлением покосилась на меня, и мы встретились взглядами. Не было сомнений. Это та же девочка с теми же благородными глазами, которую я встретил одиннадцатого декабря; одиннадцать дней назад.

— Я всегда знаю, когда ты лжёшь, а когда нет. — Она заинтересованно приподняла брови. — Вчера ты сказала, что у тебя любящая семья, но правды в этих словах не было… Ты соврала. Я могу видеть ложь насквозь, ведь это было необходимо, чтобы выжить. Но, знаешь… чтобы ты ни сказала, пусть даже такие глупые вещи, вроде «этого». Пусть даже будешь говорить только ложь — я приму от тебя всё.

Шок, или, точнее сказать, искренняя, животрепещущая радость глубоко внутри из-за моих слов — отразилось в голубых глазах.

— Ты можешь говорить, что пользуешься мной, или сказать, что презираешь меня так же, как и остальные… — продолжал я свою мысль, но уже с лёгкой улыбкой. — То, что ты так думаешь, совсем не плохо. Мне правда не нравится слово «недостоинство» в отношении людей. Но, по крайней мере, ты будешь честна с собой — а я смогу быть рядом, пока продолжаются наши «Белые ночи».

Аня смотрела на меня почти не моргая, и я правда не мог сказать, как на ней отразился мой глупый монолог. Дрожь прошлась по всему телу, когда я вновь ощутил её ладонь на своей руке… Повернулся к ней, округлив глаза, — и сразу всё понял.

— Значит… ты хочешь быть рядом? Со мной?

— Да. — ответил я, не думая ни секунды. — Хочу, чтобы наши белые ночи продолжались, и чтобы я продолжал жить… А ты?

Её ответ, казалось, растянулся на целую вечность. Слёзы ручейком полились по моей щеке, когда Аня прервала минутное молчание самой красивой улыбкой в моей жизни. Самым красивым словом в моей жизни.

— Да! Хочу!

— Хе-хе… — И я улыбнулся в ответ.

---

«На самом деле, я… презирал всё в этом мире. Страну, в которой я не рождался, город, в котором я не жил, друзей, которых у меня не было. Презираю и презираю. Презрение моё безгранично. Но чем дальше в бездну я опускался, тем больше мне становилось всё равно. И мне стало по-настоящему всё равно. Только рядом с ней — я чувствовал себя живым и мёртвым, словно другим человеком… Да! Мне не нужны друзья или высокий статус. Всё, чего я хочу — это быть с тобой.»

---

**31 декабря 1998 года**

Тот самый день, который у многих высечен в календаре, как заветная дата. Самый ожидаемый день в году. Главный праздник человечества. День, когда старый год уходит, уступая место новому. Для меня же этот холодный день не был теплее, чем любой остальной день в жизни.

«Вот и он — канун новой жизни? Конечно нет, просто очередного года. Меняется лишь название, цифра, и почему-то животное, с которым особенно старшее поколение любит ассоциировать каждый из годов.»

В приюте и этот день не обретает лика праздничного. Он лишь ещё один миг серого существования, но с привкусом всеобщей, навязанной радости, что жжёт горше полыни. Воспитательница, женщина с усталыми, как у вьючного животного, глазами, раздала нам по мандарину и куску «советского» салата. Пахло оно уксусом и тоской.

«С Новым годом, дети», — произнесла она голосом, лишённым всяких надежд. И ушла, запирая за собой дверь на ключ. Будто мы преступники… А может, так оно и есть? Преступники против всеобщего веселья, рождённые по чистой случайности, осуждённые на одиночное заключение в этот праздничный вечер.

Детишки поменьше прильнули к старому телевизору, где шли угарные концерты. Их смех казался мне таким же фальшивым, как улыбки клоунов на экране. Они пытались, они очень старались поверить в чудо. Кто-то из них с искрой в глазах верил, что их отцы, ушедшие на войну как года четыре назад, точно вернутся завтра утром; кто-то надеялся, что пробьёт полдень и в дверь приюта постучат — там их будет встречать любящая мама с распростёртыми объятиями, которая уже перестала пить.

«Но я знаю. Чуда не бывает. Для таких, как мы, его не предусмотрено.» — Тошнота подкатила к горлу. Не от вида салата, а от этого тщетного зрелища. Сердце заныло тупой, знакомой болью. Одиночество в толпе — вот самый страшный его вид.

Я подошёл к окну. Мороз расписал на стёклах причудливые узоры, словно живой. Я протёр стекло рукавом. Там, за окном, в холодной темноте, горели окна домов. Там были семьи. Там собирались за столами, обнимались, дарили друг другу подарки. Там был тот самый «настоящий Новый год», о котором я знал лишь по наслышке, как слепой знает о существовании цвета. Мне ни разу не довелось испытать это. В моей жизни не наступало ни одного настоящего Нового года. Была лишь смена цифр в календаре.

И вдруг мысль, острая и безрассудная, как удар ножа, пронзила мой мозг:

«Сбежать?.. Да! Сбежать!»

---

Это было настоящим безумием. Мороз под двадцать, второй этаж, дворник или любой, кто вознамерится посмотреть в окно, может заметить.

«Но разве этот цирк вокруг меня не большее безумие?» — Эта мысль загорелась во мне единственной яркой точкой; поэтому я не раздумывал. Накинул тот подаренный мне шарфик, старую куртку, подошёл к окну. Руки дрожали, я отщёлкнул замок и распахнул створку. Ледяной ветер ударил мне в лицо, но он был чище и приятнее спёртого воздуха спальни или зала. Цепляясь за отливы, скользя по обледеневшему карнизу, я смог каким-то чудом сползти вниз без курьёзов.

«Неужели мне впервые реально повезло?.. Нет. Мне повезло ещё тогда, в тот день, когда я встретил её, а она нашла меня.»

Пальцы одеревенели, в груди колотилось сердце. Я упал в сугроб, мягкий и холодный; не думая, отряхнулся и побежал. Бежал, не оглядываясь, как в тот первый вечер перед нашей встречей. Тогда я бежал от своего недостоинства перед другими. Теперь же, благодаря ей, я понимаю — мои недостатки это именно то, что и делает меня мной. Мимо проплывали голые ветки деревьев, заваленные снегом, старые хрущёвки, из окон которых лил новогодний свет.

«Пятьдесят минут до двенадцатого, до момента, когда наступит по-настоящему новый год.»

---

Я добежал до парка и рухнул на нашу скамейку. Дышал, как загнанный зверь; пар вырывался клубами и растворялся в белом небе… Сегодня в Северной столице России стояла до восхищения красивая белая ночь.

Только ради этой красоты сюда и стоило сбежать… Во мне нет никакой надежды. Я не жду её. В такую ночь разумная, порядочная девочка должна быть дома, вместе с семьёй. Это было просто место моей пытки. Идеальное место, чтобы в полной мере прочувствовать всю глубину своего изгнанничества.

«А этот парк на удивление был оживлённым. Хотя нет, совсем не удивительно. Всё же такой замечательный праздник на носу.»

Мимо проходили счастливые семьи; отец нёс на плечах смеющегося мальчика в новой шапке-ушанке. Мать поправляла ему шарф. Их лица светились. Они были единым целым, маленькой вселенной, в которую мне не было входа.

«В чём ценность таких моментов?» — думал я, сжимая кулаки в карманах. — «Почему одним дано это простое, обыденное счастье, а для других оно недостижимая планка?.. Я никогда не чувствовал себя частью чего-то целого. Никогда не знал, что значит ждать подарка под ёлкой; знать, что тебя ждут за столом, слышать поздравление, обращённое лично к тебе, а не к безликой массе детей.»

Мимо прошла парочка. Девушка, уткнувшись носом в плечо парню, что-то шептала ему, а он смеялся, счастливый и глупый.

«Если бы я родился в нормальной семье. Рос и учился как все остальные. Встретил бы её также в тот день, но новым собой… могло ли у нас что-то получиться? Ходили бы мы также вдвоём по парку, встречая этот новый год?» — вопрос бесполезный, лишь бы занять голову.

Глаза начали предательски жечь. Я смотрел на тёмный силуэт голых ветвей на фоне багрового от городского света неба и чувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное подкатывает к самому горлу. Даже стыдно от своей слабости…

Я услышал лёгкие, быстрые шаги по снегу, знакомые, но такие неожиданные сейчас.

«Не может быть!» — Рядом со мной раздаётся голос, который не похож на голос прохожих, на шум праздничной толпы.

— Ты здесь, Ваня? — спрашивает голос утвердительно, словно удивлён моему присутствию.

Я поднимаю голову. Аня правда стояла в лёгком пальто, волосы её белеют в свете фонаря; на шее заметна цепочка с угловатым крестом, которая при каждом её движении тихо звенела.

— Да…

— Один?

— Один…

Она садится без спроса, опирается на спинку. Её плечи рядом со мной кажутся лёгкими и одновременно устойчивыми, как будто она умеет держать не только своё тепло, но и чужое.

— Я думала, сегодня ты останешься дома. А ты, оказывается, здесь!

— Сегодня снова пошёл снег. Прямо как в тот день. — бессмысленно отвечаю я, спокойно наблюдая за падением снежинок.

— Почему ты сел на самое видное место?

Я хочу возразить, что мне не хочется быть видимым; но понимаю, что в моих словах нет правды. Мне не нужно прятаться от праздника: я хочу видеть его, наблюдать воочию. Я хочу понять, что это такое — «новый год», и почему он так болит тем, кто его не празднует.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я.

Она делает паузу, смотрит на огни и на людей, которые сейчас словно живут в другом времени.

— Отец на командировке, — отвечает она. — Он уехал ещё месяц назад. И мама… мама занята другими детьми. У неё много забот, и она думает, что Анна уже «доросла» до того, чтобы праздновать одна. Так что я тоже сбежала.

Я поворачиваюсь к ней: скользящее недоверие ещё держит меня, но в нём появляется проблеск.

— Ты тоже сбежала? — повторяю я, всё ещё с трудом веря.

— Да. Я хотела уйти туда, где никто не знает меня и ничего не требует. — Она касается цепочки на шее, как будто проверяет, на месте ли украшение. — Я устала носить везде маски, Ваня; хорошей дочери, умницы, маска той, у которой всегда всё в порядке. Это прозвучит эгоистично, но сейчас я хочу быть просто… собой.

Я смотрю на неё, и в груди что-то щёлкает. До сих пор я думал, что люди, у которых есть семья, ни от кого не бегают; я думал, что у них нежность и забота отлажены, как часы. А она говорит, что это нисколько не является правдой…

«В любом случае она такая, какая есть. Умная, красивая, собранная. И у неё… так же есть свои боли в душе. Такое же чувство ненужности. Даже люди из разных миров могут иметь одни и те же раны… Но в этом и проблема, что мы из разных миров.»

— Ты должна была остаться дома, Аня.

— А ты не должен был сбегать из приюта. — отвечает она без упрёка. — Но мы оба здесь. Значит, будем сейчас вместе.

Мы молчим некоторое время, и это молчание мягко обволакивает нас. Я смотрю на людей; они смеются, обмениваются приветствиями. Мне кажется, что я слышу из уст каждой пары слово «счастье», и это счастье разливается вокруг, как свет. Но теперь мне совершенно безразлично, ведь моё счастье — рядом со мной.

Аня вдруг встаёт и берёт меня за руку. Это не проявление властности, а простая радость, как у ребёнка, который взял друга за руку, чтобы не заблудиться.

— Осталось пятнадцать минут, пойдём! — говорит она с горящими глазами. — Там у моста лучше видно салют, а ещё там меньше толпы, и можно свободно дышать.

Я встаю, и холод тут же врезается в колени. Но её рука тянет меня, и я иду. Я ощущаю в её прикосновении доверие, которое нельзя купить. Мы пробираемся между группой людей к выходу из парка. Я слышу, как кто-то рядом кричит «три, два, один» и зажигает огни, но никто ещё не бросает шампанское в воздух, потому что все ждут волшебства, которое озарит их лица в полночь.

— Осталось десять минут!.. Тут есть мост неподалёку — перейдём через него и окажемся на холме.

— А… хорошо!

По пути к мосту Аня говорит мало, но каждое её слово подобно маленькой свече, которую я могу поднести к своим тёмным мыслям, чтобы увидеть, как они загораются, наполняются светом.

— Ваня, скажи честно!.. Тебе грустно от того, что ты живёшь в приюте?!

Я не знаю, как ответить на столь внезапный вопрос. Потому что ответа на вопрос не знал.

— Я не знаю; мне не с чем сравнить, ведь я другой жизни не видал! — кричу я ей в спину, дабы перебить гул автомобилей на трассе. — Но с тех пор, как я встретил тебя, каждый миг без твоего присутствия наполняет меня грустью, Аня!

Она слушает и снова сжимает мою руку чуть крепче. Я чувствую, что её ладонь тёплая, живее моей, и в это мгновение я впервые в жизни испытываю странное чувство: у меня есть защита от своего одиночества.

— Слушай, — говорит она почти шёпотом, когда мы выходим на мост, где ветер свистит иначе, где машин стало заметно меньше, а шелест ветра заглушается водной гладью. — Ты не должен думать, что подлинное счастье только в семье. Бывает, счастье в том, что кто-то просто подаёт тебе руку в нужный момент. Это счастье не менее ценно, чем семейное счастье!

Я хочу сказать «ты не знаешь», но понимаю, что она знает больше, чем многие в её возрасте.

— Тогда я могу попросить у тебя просьбу?..

— Конечно, спрашивай, Ванечка!

— Ты… Подашь ли ты мне руку в нужный момент, когда я этого попрошу, Аня?

Она смотрит на меня так, что я вдруг чувствую себя реальнее, чем я был за последние месяцы, за всю мою жизнь. И эта реальность не абстрактная, не недоступная, а — Моя реальность.

— Конечно…

Вдруг над нами раздаётся рёв: кто-то запускает первый на небосводе фейерверк.

— Осталась одна минута. Не успеем мы на холмик. — Мы улыбаемся, глядя друг на друга. Затем поворачиваемся к перилам моста, за которыми прямо сейчас начиналось фейерверочное представление в честь Нового тысяча девятьсот девяносто девятого года.

Небо разрывается вспышкой, и в ту же секунду тысячи огней вспыхивают и плывут, как цветы, как журавли над водой. Толпа вокруг замирает, и мне кажется, что мир живёт своим особым дыханием — одним большим вдохом ожидания и выдохом радости. Анна вскидывает восторженное лицо к небу, её глаза отражают бесчисленные огни. У неё на губах повисла улыбка, которая не похожа ни на одну из тех, что я видел в людях ранее: она одновременно и детская, и твёрдая, и чуть сумасбродная от счастья. Это не та улыбка, что выставляют напоказ; это счастливая, нелепая улыбка.

— Смотри, — шепчет она, — как красиво.

Я гляжу на её лицо, на то, как огни отражаются в её глазах, и понимаю, что для меня огни уже вторичны: важнее её радость от момента. Вдруг в голове возникает мысль, ясная, как солнце на восходе:

«Да… Родиться без смысла. Жить без смысла — это всё правда бесполезно. Но прямо сейчас… я очарован ею, радостно смотрящей на этот счастливый праздник.» — Я не произношу это вслух; это моё внутреннее примирение с миром. Но она словно читает мои мысли.

— Что ты думаешь? — спрашивает она взволнованно.

— Что… — начинаю я, и слова приходят неловко, но искренне: — что я редко видел, чтобы кто-то так радовался простому фейерверку.

Она улыбается и подаёт мне руку. В моей ладони её пальцы кажутся тоньше, чем я представлял, и в этой простоте нет великих слов, но есть всё то, чего мне не хватало: принятие. Мы стоим на мосту и смотрим на воду, где отражения салютов дрожат, а огни от них искрятся ярче любой звезды. Я чувствую, что в моём сердце произошла перемена: она не исцелила старые раны, но дала повод жить иначе. Я никогда бы не подумал, что одна ночь может изменить отношение к целой жизни; но возможно, что именно маленькие искры порождают долгую историю. Люди вокруг нас кричат «С Новым годом!», целуют друг друга, кто-то плачет от счастья. Меня вдруг осеняет мысль, что я, возможно, впервые в жизни испытываю не просто тоску, ненависть или желание уйти куда подальше, а настоящую радость; тихую, робкую, как первый росток под снегом.

— Побудешь со мной ещё рядом? — спрашивает она, прижимаясь к моему плечу.

— Ага, куда же мне деться. Побуду…

«Я не обещаю будущего навсегда; я обещаю оставаться сейчас. Это уже много для такого, как я.»

Фейерверки постепенно сходят на нет; люди расходятся, обсуждая, кто как провёл время. Мы стоим в тишине, и снег падает мягко. Я чувствую, как в моей груди спряталась новая тайна — не та, что я скрывал от других, а та, что я готов затаить, чтобы не потерять это тепло.

— Спасибо. За то, что нашла меня.

Она смотрит на меня и смеётся тихо:

— Спасибо тебе, что не убежал.

Мы медленно возвращаемся к скамейке — уже не как чужие; между нами лёгкая связь, больше чем слово, меньше чем клятва, сказал бы я… взаимность.

Я знаю: завтра меня снова ждёт приют, и, возможно, завтра всё вернётся к привычным формулам. Но у меня есть память об этой ночи. И память эта подобна светлой картинке; это — доказательство того, что я могу быть рядом с кем-то и не чувствовать себя лишним. Возможно, это и есть «Новогоднее чудо»?

Глава 3. Реквием

***

«В чём заключается изощрённая жестокость надежды? Она не даёт тебе сгореть дотла. Она подбрасывает в пепел души одну-единственную искру и заставляет дышать ей, жить ею, пока лёгкие не прожжёт едкий дым. Я пытался дышать этим миром; он был пуст. Я пытался дышать отчаянием; но он был горьким. Я пытался дышать собственной ненавистью; и она обратилась в пыль на моём языке.

Но её существование… Оно было подобно первому вздоху утопающего. Оно было подобно последнему выдоху приговорённого к жизни. Оно стало моим воздухом, моим ядом, моим единственным оправданием. И теперь, когда мир снова пытается отнять его у меня, я просто спрошу: что такое ещё один акт безумия в бесконечной пьесе абсурда? Что такое ещё одно падение, когда ты уже давно лежишь на дне, вцепившись в призрачное сияние? Мир не отнимет тебя у меня. Я знаю это!»

---

Прошло пару месяцев. Время, казалось, принимало наши встречи в свою обычную ткань, но тянулось мягко, как плетёное полотно. Я стал лучше спать; я стал учиться с тем едва заметным интересом, который зарождается, когда видишь, ради кого стараться. Жизнь как будто обрела направление — тонкий троп, который ощущается твёрже, когда по нему идёшь. Но пока время шло, я чувствовал подсознательно… что-то не так. В её поведении, в мимолётных паузах перед улыбкой, в наших встречах, которые стали короче. Я замечал все изменения.

В один из вечеров Аня попросила встретиться у той же скамейки, на которой мы впервые встретились. Небо было чёрным, как плотный бархат, и тихо начинал падать снег. Я шёл с томящим ожиданием внутри, во рту уже пересохло, а мысли никак не могли прийти в нужное русло. Решил уже окончательно — сегодня я во всём ей признаюсь; о своих чувствах, своём желании быть вместе с ней… И предложу ей. Да, предложу быть вместе, уже не как случайный знакомый в парке или друг, а настоящий «спутник».

«Она согласится, я уверен. Как же не согласиться после тех белых ночей, что мы пережили вместе?»

— Я уезжаю в Москву. — Она стояла передо мной. Холодное, остекленелое признание упало на мою душу, разбив сердце вдребезги.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Первой реакцией было отрицание, надежда, что она просто пошутила…

Слова повисли в морозном воздухе, превратившись в ледяные осколки, которые вонзились мне в сердце. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как мир, который мы с таким трудом строили эти месяцы, рушится в одночасье, без предупреждения, без права на апелляцию.

— В Москву? — выдохнул я, и голос мой прозвучал чужим, сорванным. — Что ты говоришь, Аня? Когда? Почему?

Она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, в которых читалась такая же боль, но и твёрдая, неумолимая решимость. Её пальцы в моей руке сжались чуть сильнее.

— Отец получил повышение… Поэтому его переводят в столицу. Всё решено, мы уезжаем с началом весны. — Её голос холодный, спокойный.

— Начало весны… То есть завтра?

— Ага. — грустно произнесла Аня.

— Завтра? Уже завтра? Ты не могла… не могла сказать раньше?! — Ветер шевелит сухие ветви над нашими головами, а снег ложится на её ресницы. — Москва…

— Я долго не знала, как тебе сказать. Думала, может, всё как-нибудь обойдётся, может, отец передумает. Но он не передумал, Ваня, так бывает в жизни.

Её голос дрогнул, впервые за эту бесконечную зиму. Я не знал, что сказать, как найти нужные слова и нужны ли они в принципе. Как всегда, неспособный ни на что повлиять… Я в полной мере ощутил свою ничтожность.

— Значит, на этом всё? Я снова останусь один? — произношу, не в силах поднять на неё взгляд.

— Ваня… Всё будет хорошо!

— Ага, хорошо, конечно! Скажешь «прости, прощай», покинешь этот парк и уже завтра забудешь меня, как ничего не значащий этап в жизни?

Я отшатнулся от неё, высвободив свою руку. Похолодели не только пальцы, похолодела вся моя душа.

— Нет, конечно!

— Тогда что? Чего ты тогда хочешь?! Зачем вообще пришла и говоришь мне это?! — Я держусь, чтобы не сорваться на крик; чтобы не пролить слезу и не отпугнуть её своей слабостью.

— Я видела, как ты начал меняться. Как у тебя появился свет в глазах. Я видела, как ты начал верить в завтрашний день. И я не могла отнять это у тебя раньше времени. — Аня вздохнула, коснувшись моего лица своей тёплой ладонью. — Каждый день я откладывала этот разговор, надеясь на чудо. Но ты же сам знаешь, как никто другой, что чудес не бывает.

Я горько усмехнулся и встретился с ней взглядом. Посмотрел в бездонную голубизну и вспомнил, за что всё-таки полюбил эту девочку.

— Не бывает… Вот именно — их не бывает для таких, как я. Оказалось, что я просто дурак, ошибался; твоё появление в моей жизни не самое важное, что в ней случалось… Это просто мимолётная искра, которая, как и всё, покинет меня. Временная мера, красивая иллюзия.

— Не говори так! — в её голосе прозвучала сталь, та самая, что я слышал в ночь, когда она достала пистолет. — Ты не имеешь права так говорить! Думаешь, мне легко? Что я сама этого захотела? Что я… хочу потерять тебя?

— Хочешь не хочешь, но ты теряешь! — Эхо подхватило мои слова, разнеся по спящему парку. — Ты знала, кто я, с самого начала, и ты вошла в мою жизнь, подарила мне эту… надежду, а теперь просто бросаешь…

Слёзы, которых я стыдился, но которые было уже не остановить, текли по моим щекам, замерзая на ветру. Я чувствовал себя абсолютно голым, преданным, раздавленным.

«Да, только на грани потери начинаешь осознавать, что счастье длится не вечно. Но как я могу это оставить, когда уже смог найти своё счастье?.. Её смех, её голос, её беззаботные истории без контекста — встреча с той, кто тебе и друг, и семья в одном лице. Та, кого тебе правда не хватало всю эту жизнь. Почему я лишаюсь частички себя? Можно ли представить такое, что мир наполнился цветами, лишь чтобы затем погаснуть?»

— Зачем… я вообще живу?

Анна медленно подошла ко мне. Её лицо было бледным, как снег вокруг, но взгляд горел решимым огнём.

— Почему ты это спрашиваешь?! Ответ же очевиден!

— Ну ты ведь знаешь, кто я… И знала с самого начала.

— Да, я знала, — сказала она тихо, но очень чётко. — Я знала, кто ты, и теперь знаю твой секрет.

— Мой секрет?..

— Твой секрет не в том, что ты из приюта или что у тебя нет родителей. Твой секрет… в том, что внутри тебя живёт человек с огромным, чутким сердцем. Мальчик, который, несмотря на всю жестокость вокруг, не ожесточился и не озлобился. Который способен на преданность и на доброту. Ты показал мне это, когда пытался меня защитить. Показывал мне это каждый вечер, слушая мои глупые истории о книгах и музыке, прощая мне мои маски.

Она сделала шаг вперёд, и теперь мы стояли так близко, что я чувствовал её дыхание.

— В твоём «происхождении», Ваня, нет ничего плохого. Ведь ты понравился мне таким, какой ты есть. Таким ты и останешься для меня. Навсегда.

Она положила ладонь мне на щёку, и её прикосновение было таким тёплым, таким живым, что я невольно прикрыл глаза, впитывая это ощущение, чтобы сохранить его в памяти.

— Я не бросаю тебя. — прошептала Аня мне в губы. — Ведь это не конец. Ты должен продолжить жить. Не просто существовать, как до меня, а жить! Учиться. Добиться всего, о чём ты, может быть, даже боялся мечтать.

— Ты слышишь себя? Как я могу это сделать?

— Ты смог найти в себе силы подняться после каждого удара. Смог найти в себе смелость начать разговор в тот первый вечер. Ты найдёшь и этот путь. Я уверена.

Она потянулась к своей шее и сняла ту самую цепочку с угловатым крестом.

— Держи на память. Чтобы ты не забыл, что всё это было наяву. Чтобы ты помнил, что где-то там, в большом и страшном мире, есть девушка, которая верит в тебя больше, чем в себя.

Она надела цепочку мне на шею. Металл был тёплым от её кожи. Я сжал крестик в ладони, чувствуя его форму и близость.

— Однажды я уже нашла тебя. Теперь пришло время тебе найти меня.

Она поднялась на цыпочки и мягко, почти невесомо, поцеловала меня в губы. Они были тёплыми и слегка солёными от слёз. По коже пробежали мурашки, всё внутри меня задрожало от всепоглощающей тоски и её прощального поцелуя.

— Говорю не прощай, мой Ваня.

Потом она развернулась и пошла прочь, прямо, медленно, не оборачиваясь. Я смотрел ей вслед, пока её жёлтое пальто не растворилось в зимней мгле, пока тень от неё не слилась с тенями парка. Теперь я остался один; с снегом, падающим с неба, с холодной скамейкой подо мной и с тёплой цепочкой на шее. С болью, которая разрывала грудь, и с пониманием, которое стало новым стержнем моей жизни.

— Да… Аня.

«Жить или умереть… Мне бывало неважно, пока я не встретил тебя…»

— Я найду тебя, — повторил я шёпотом в белую ночь. — Обязательно найду.

***

**ЭПИЛОГ**

«Иногда я просыпаюсь и не помню своего имени. А потом вспоминаю — ах, да, ведь у меня его и нет. Оно осталось на твоих губах, в том месте, где ты его однажды произнесла. И с тех пор я — всего лишь эхо. Эхо твоего голоса, блуждающее по пустым залам. Я говорю чужими словами, улыбаюсь чужими улыбками, ночую в чужих кроватях… Все они думают, что видят человека. А я лишь собираю осколки, в надежде однажды сложить из них то единственное зеркало, в котором смогу увидеть не своё жалкое отражение, а тебя. И тогда, возможно, я наконец пойму… Как мне найти дорогу к тебе.»

---

**Зима, 2006 год**

«Знаешь, Аня… Без тебя — я подобен бабочке, вечно ищущей твой свет. Даже если вокруг одна темнота, я продолжу по ней блуждать, пока не найду твой след…»

— Ну что по итогу, младший лейтенант, будешь тут к концу недели? Хоть ты у нас недавно появился, без тебя уже не справляемся. — Голос по ту сторону трубки звучит как преисполненный опытом, но приветливый звук.

«Тон ниже на пару процентов, чем обычно. Немного нервозный. Скрывает дедлайн, или хочет меньше трудиться. Им можно пользоваться, если найти правильный подход.»

— Завтра сажусь на поезд.

— О, хорошая новость! Прибудешь в среду, значит. Ждём тебя с нетерпением, лейтенант.

— Так точно.

Я повесил трубку.

«Я соврал, ведь рейс у меня перелётный, на самолёте. Будет больше времени поискать её.»

Петербург встречал меня всё тем же влажным, пронизывающим до костей холодом. Но теперь, семь лет спустя, он был для меня не тюрьмой, а городом-хранителем воспоминаний. Я, Иван Городецкий, младший лейтенант полиции, следователь, приехавший в командировку. Дела были закончены раньше срока, и у меня оказалось несколько свободных часов до вечернего рейса в Москву.

— Этот мир — придуман не нами. Этот мир — придуман не мной. — тихо подпевал я себе под нос, проходя через знакомые витрины.

Я не думал, куда иду. Ноги сами понесли меня по знакомым, заученным до боли маршрутам. Вот мой родной Невский, вот те самые улицы, где я когда-то пытался найти подработку, терпя повсеместные унижения. Город изменился, принарядился, но его душа, его питерская, надломленная атмосфера, осталась прежней.

Я зашёл в тот самый парк, остановился у ворот и с тяжестью вдохнув, засунул руки внутрь своего пальто. Её крест висел на своём месте.

Парк был таким же, как семь лет назад. Лишь деревья подросли, а скамейки казались ещё более облупленными. Сердце забилось чаще, тяжёлыми, глухими ударами. Я шёл по заснеженным дорожкам, и с каждым шагом годы отступали назад. Вот аллея, где мы часто гуляли. Вот место, где на нас напали. Вот тот фонарь, под светом которого мы слушали музыку из её странного плеера. И вот она — та самая скамейка; деревянная, с облупившейся краской и скрипучим металлическим каркасом.

«Когда я закрываю глаза, я вижу эту скамейку. Вижу тебя на ней, Аня, с книгой или аудиоплеером, с чаем или без, в моих снах не осталось места ничему, кроме тебя.»

Я медленно подошёл и сел. Тот же холодок проник через ткань брюк, тот же скрип раздался подо мной. Я положил руки на колени и закрыл глаза, позволив волне воспоминаний накрыть меня с головой.

«Ты так замёрзнешь…»

«Меня зовут Анна. Ты можешь называть меня Аней.»

«Ты хороший мальчик, поэтому не заслуживаешь к себе такого отношения.»

«Держи. Чтобы ты не забыл, что всё это было наяву.»

«С тех пор я прожил целую жизнь; вечность без тебя. Делал всё по твоим наставлениям, становился лучшей версией себя, не выходил головой из учёбы и не обращал внимание на избиения. Они становились всё реже, ведь я начал заниматься собой… И по итогу мне повезло.»

Я достал из кармана плеер, зашёл в избранные и выбрал нашу с ней песню — о том, что мир не был придуман ни нами, ни мной. Видимо, поэтому он и разделил нас…

«Меня, шестнадцатилетнего отказника с испорченной репутацией, взял на попечение мой школьный учитель истории, одинокий человек, видевший во мне не трудного подростка, а задатки ума и характера. Он поверил в меня так же, как я верил в тебя. Верил в то, что найду тебя. Затем я не без труда окончил школу, поступил на исторический факультет, защитил диплом на отлично и следом шла академия МВД.»

— По итогу я сижу здесь, Аня — добился вершин больше, чем мог себе представить… Но пустой, незаполненный сосуд внутри меня так и остался неполным. — произношу я в безмолвие ночи, глядя на «тарантеллу» сверчков вокруг фонаря.

Несмотря на новообретённый погон, уважение, куда бы я ни шёл… Внутри же я оставался тем самым мальчиком с красным шарфом на шее, который ждал её у этой скамейки каждую ночь.

Все эти годы я искал её. Использовал все доступные мне как сотруднику полиции ресурсы, рылся в архивах, делал запросы в Москву и другие города. Но Россия огромная, бездушная без твоего присутствия, земля. Она исчезла из моей реальности, как призрак, как сон, оставив после себя лишь цепочку с крестом, что я до сих пор носил под униформой; что даёт мне силы верить в тебя; и незаживающую рану в душе.

«Я нашёл всё, что ты просила, Аня… кроме тебя самой. Я стал тем, кем ты хотела меня видеть. Но без тебя все эти вершины — просто звук без эха и отголоска.»

Я чувствовал, как по щеке скатывается слеза. Кажется, по пути до того, кем я сейчас являюсь, слёзы шли из моих глаз тысячу раз. Но сегодня, сидя в нашем с ней парке… я плакал от благодарности.

— Спасибо тебе, Аня, — прошептал я в тишину парка. — Где бы ты ни была. Ты была и будешь моим единственным светом. Ты подарила мне жизнь. Настоящую жизнь!

Я закрыл глаза, устав от давящей тяжести воспоминаний. Мне показалось, что я кого-то вижу… Это была она, и не как воспоминание, а наяву! Она стояла передо мной, такой, какой была тогда, в своём жёлтом пальто, с двумя длинными косами, ниспадающими на грудь. Снег кружился вокруг неё, но не касался её. Не повзрослевшая ни на секунду, Аня улыбалась своей ослепительной, кристальной улыбкой. И её голубые глаза смотрели прямо на меня, полные той же нежности и той же неизменной веры.

Она протянула ко мне руку. Её губы шевельнулись, и я услышал голос, от которого заныло всё внутри, голос, который я не слышал семь долгих лет:

— Ты пойдёшь со мной, Ванюша?

Сердце моё, всё это время хранившее верность лишь ей одной, ответило раньше разума. Оно вырвалось наружу, громко и ясно, разбивая тишину заснеженного парка:

— Да!

«А какой ещё может быть ответ, Аня?!»

Я сказал это, я крикнул, и от этого крика я проснулся. Резко дёрнувшись, открыл глаза… Я всё ещё сидел на скамейке. Вокруг была та же зимняя ночь, тот же парк. Моему разочарованию не было предела, ведь наше воссоединение снова отложили из реальности, воплотив во сне.

— «Этот мир — придуман не нами… Этот мир — придуман не мной…»

— Что это?

С неба, словно вторя моему сну, начал падать снег. Первые редкие снежинки декабря, такие же робкие, как и в тот день нашего знакомства. Они кружились в свете старого фонаря, что стоял неподалёку, создавая магический, почти нереальный танец… В этом мерцающем свете, на краю поляны, я увидел фигуру. Высокую, стройную фигуру в длинном пальто, от которого сердце забилось в сто двадцать раз чаще. Свет фонаря был слишком слаб, чтобы разглядеть лицо, но что-то ёкнуло у меня внутри. Что-то знакомое, вечное, как сам этот снег.

Фигура сделала шаг вперёд, из тени, но я всё ещё не мог разглядеть её. Она просто стояла там, смотря в мою сторону.

Я замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. И в этот самый момент, очерченный в моей душе неизгладимым ожиданием…

— Здравствуйте… Вы же так замёрзнете.

Конец.

***

В мир этот, придуманный не мной,

Я сделал шаг, в свет последнего эха.

И встретил тебя, сменив полдень золотой

На ночь белую под покровом снега.

Чтоб мир этот, придуманный не нами,

Стал полем для битвы решимой моей.

Чтоб смыть с души клеймо приюта и боли,

Сквозь годы, с твоей верою в ней.

Вернулся я, дорогая, исполнив обет,

Сквозь время и тысячи вех.

Чтобы крикнуть тебе, что ответ мой — «Да!»,

Не во сне, а наяву, сквозь слёзы и смех.