Снежная дорога к любви 18 век. Новый год

Глава 1 Белая дорога

1780 год.

Дорога между Уралом и Барнаулом.

— Ну, гони! Гони — же! — мужественный и сильный, как расплавленный металл, голос молодца прорезал зимний морозный воздух, который застылый на заре, в туманной дымке. – мы должны успеть домой к Новому году!

Почтовые сани тронулись рысью от станции по Сибирскому тракту.

— Дмитрий Михайлыч, не понужай, успеем! — отвечал ему пожилой ямщик, — Дмитрий Михайлыч: передохнули — бы на станции, вишь, сколько дней уже не пимши, не емши[1], — сказал ямщик, когда они выезжали ни свет — ни заря с очередной станции, так как гнали уже несколько дней почти без передыху.

— Ай, Епифан, гони, гони! Когда отдыхать? У меня жизнь на кону! Скорее — же гони! Скорее на Восток! — нетерпеливо сверкая глазами, восклицал молодой офицер.

Тот, кого ямщик называл Дмитрий Михайлыч, высокий, крепкий парень, ладный собою. Ухарь: овчинный тулупчик на груди нараспашку, глаза горят огнем, сам так и пышет жаром!

— Эх! Кабы мог — так бы, как птица и полетел! — восклицал ездок, стоя во весь свой рост на санях и заламывая шапку на затылок.

Ямщик только заулыбался себе в бороду, одобрительно кивая и чуть подхлестнув вожжами, воскликнул: «Но!», постепенно разгоняя коней.

— Ох, удалой же ты парень! Так гонишь уж сколько дней! Так летим ужо, летим!

Известное дело: бойче русской тройки ни одна птица не летает! Верховой: и тот не сможет мчать так быстро. Верховой не проделает столько верст без устали, сколько тройка.

— На почтовых — то любо-дело! — ответил ямщик, крепкий, степенный мужчина с ухоженной бородой, которая придавала ему солидности, и делала схожим с тем самым, сказочным зимним Морозом — воеводой.

Недаром опытный ямщик сказал про почтовых коней: рысаки поистине, не знают устали, крупные, резвые кони, с тонкими сухими ногами, рослые и легкие — они не только резвы, но и не устают на долгих верстах нескончаемых дорог, таких, как Сибирский Тракт.

В сани запряжена тройка русских рысаков: серые в яблоки кони! Коренник: крупный, с золотисто — белою гривою конь, с крепкими желтыми копытами и тонкими, сухими ногами равномерно отстукивает рысью по твердому зимнику, гордо подняв голову, словно он на бегах. Пристяжные тоже серые[2]: одна — с черною развевающейся гривою, вторая — с белыми хвостом и гривою: круто выгибают шею, скачут классическим галопом — славная тройка[3]!

А кругом — снега! Снега, как сахар, как рассыпанная по полям мука!

На голове Дмитрия не цивильная треуголка, а лохматая шапка — ушанка, чуть не на волчьем меху, серая, пушистая, зато греет.

Сани гнали бойкой рысью по заснеженным полям, по снежному простору. В санях всего один ездок, и тому не сидится. Под тулупом, распахнутым настежь, видна красная форма горного офицера[4].

Наш кавалер — ибо в 18 веке, его следует именовать именно кавалером, — обращение, вышедшее из разговора уже в 19 столетии, вооружен несколькими пистолетами и пистолями, что воткнуты за широкий пояс — кушак, перетягивающий стан воина. Путь — долгий, на недели, может даже на месяцы пути, многое может произойти. Особенно стали опасны поездки в Сибирь с тех пор, как придумали сделать ее местом для ссылок всех преступников[5], нехорошо — но так стали поступать.

Тянутся дни и версты. А кругом — однообразная белая равнина. Поля и поля!

Неугомонный кавалер снова вскочил на ноги. Схватил за плечи ямщика, размахивая рукой, что — то начал громко говорить, доказывать.

— Да ты пойми, ты пойми! Епифан, что мне время сейчас нельзя терять — ни одной минуты! Успеем ли, успеем?

Нужно успеть к назначенному сроку. Если опоздаю к назначенному часу хоть на минуту! Хоть на один миг: все! Моя жизнь кончена!

Восклицал юноша, одновременно с горячечным молодым жаром, и в следующую секунду столь трагически — отчаянно, что любое, даже каменное сердце бы дрогнуло. А ямщик был мужик основательный, отнюдь не каменный, и ездок пришелся ему очень по душе: надо пособить человеку, как не пособить!

Парень этот, молодой и полный необузданной свежей энергии, не мог не вызывать симпатии своею и открытостью, и серьезностью одновременно.

Иногда такая ясная, чарующая улыбка вспыхивала на его строгом лице, так светло при этом улыбались не только губы, но и глаза юноши — и на строгом лице его эта улыбка выглядела еще более контрастно. Впрочем, целая гамма чувств отражалась в нем: обычно строго — сдержанный, как, впрочем, и подобает человеку офицерского звания, тем более получившему это звание в Столице. Временами он становился задумчив настолько, что вывести его из этого состояния не могло уже ничто: взор его устремлялся в неведомое, в это время он, кажется, говорил сам с собой. То губы чуть трогала внутренняя улыбка: которую только случайно можно было заметить «снаружи» его мыслей, то он слегка кивал себе, при этом делая движение бровью.

В 18 веке взрослели рано. В 14 лет выпускники инженерного училища уже считались взрослым офицерами, начинавшими свою карьеру на государевой службе. Нашему герою исполнилось 20: самый солидный по — тому веку возраст!

Мужественное лицо с сухими, породистыми чертами — а значит такой же и характер его. Взгляд цепкий, небезразличный — а прибавьте к тому еще крепкое телосложение, воинскую выправку и закалку, полученные в военном Инженерном училище: муштру, наподобие гренадерской, и при немалом росте — то вы получите полный образ нашего молодого путешественника.

Знакомые Дмитрия Михайловича в Петербурге удивлялись: отчего молодой человек, имея все возможности не пошел в Гвардию? Там — прямая дорога до дворца! Ведь все задатки у парня есть. Но видно, было еще что — то, чего не знали они. Да, было. Каждое лето он уезжал туда, где он родился, несмотря на то, что Сибирь лежит так далеко от Столицы. Что же тянуло его туда?

Не что — а КТО. Письма любимой девушки грели его сердце, а обручение состоялось еще раньше — когда несколько лет тому назад он уезжал из дома в Санкт — Петербург. Вот только, они условились — что окончив инженерное училище, Дмитрий вернется, он обещал это ей в свой последний приезд, тогда — когда они ездили с компанией молодежи, кататься на лодках, на чудесный, живописный Остров на реке Оби. Тогда он ей сказал, что эта зима — последняя, что летом он вернется, и будет свадьба, такая, как они мечтали.

Но все закрутилось: вернее, почему — то жизненные обстоятельства оказались сильнее него. А, как теперь — с каждой верстою понимал Дмитрий — ОН ПОЗВОЛИЛ жизни быть сильнее него. Позволил затянуть себя в эту круговерть — и вот теперь расплачивается! И ведь — некого в том винить, только себя! Годы учебы плохо сказываются на воле и стремлениях человека, делая его пассивным. После учебы, так как молодой горный офицер решил посвятить себя горному делу, то ему предложили сначала отправиться на Урал, подучиться еще: ведь теорию рудничного искусства в 18 веке, как правило, заменяла практика. Так наш герой оказался в Тагиле, на старых заводах, чтобы получить еще опыта. А ведь он мог сразу вернуться к ней в свой родной город, где были заводы на практику, и закончить образование там. Но как говорится, черт дернул. И вот теперь он расплачивается, кто виноват? Только сам. А времени в обрез!

И это — вместо того, чтобы тотчас стремглав мчаться — домой к своей невесте! Безумец! Теперь Дмитрий ненавидел себя за это, ненавидел за это решение: нужно было вернуться сразу же!

Тройка серых, в яблоки коней — рысаков мчала его домой — навстречу мечте. И с каждым порывом ветра, прилетавшим в его лицо, с каждой верстою, что оставалась позади — Дмитрий чувствовал, что некое лишнее, делавшее его безвольным нечто, отскакивает от него, слетает с души, как отжившая шелуха коры с молодой сосны!

[1] Не пивши, не евши. Народное выражение.

[2] Серою называется у коней и та масть, которая кажется белою.

[3] В тройке: коренник под дугою идет рысью, а пристяжные скачут легким галопом.

[4] Горное дело, рудознатцы, камнерезы, заводы по обработке руды, служащие в 18 веке носили звание офицеров и форму , приравнивались к армии.

[5] После того, как в России в середине 18 века была отменена смертная казнь, преступников стали вместо этого ссылать в Сибирь. Тогда были разведаны золотые копи в районе Нерчинска, потому большинство ссыльных отправляли именно в Забайкалье. Традиция эта восходит еще к до – Демидовскому периоду. Впрочем, Алтай никогда не использовался как место ссылки. Возможно потому, что здесь – в Алтайском Горном округе, в Сузунском заводе (ныне Новосибирская область), чеканили российскую монету, казну Российской Империи.

Глава 2 Старый ямщик

Епифан, который за долгую дорогу долго имел возможность наблюдать за ездоком, не сомневался, что причина всех этих взглядов вдаль — и вперед, что вся эта глубокая задумчивость по — временам, а по — временам такая — же отчаянная веселость — явилась единственно по причине сердечного чувства и, причем очень сильного. Но молодой офицер держался твердо: и пока что еще ни разу не назвал эту причину.

Впрочем, Ямщик не сомневался, что такого удалого парня не могли не любить — да и по всему было видно, что любят. Не потому ли так мчался он вперед — в Сибирь, что его там ждут! Ямщик по долгу службы, а ямщики в то время — это тоже была важная служба, повидал многих людей, стал свидетелем части их судьбы и некого Загадочного Пути — который ведет людей по жизни. Епифан обладал тем счастливым характером, который позволял ему, наблюдая за людьми иногда оказываться им искренне полезным, жизненный опыт подсказывал решение многих вопросов, какие кажутся еще невообразимо — сложными на заре юности. Вот и теперь, Епифан, пряча мудрую усмешку в бороду, поглядывал на молодого своего ездока, который снова от нетерпения спрыгнул с саней, и побежал рядом с санями по белоснежной дороге.

*

Кругом: куда ни посмотри: белая, снежная пелена! Словно они едут по бесконечному белому холсту, по какой — то огромной, белой скатерти, которая пуховыми буграми выпучилась там и здесь. А под ними притаились и овраги, и речки с тонким льдом и прочие ловушки.

Тянется, тянется дорога бесконечной лентой. Зимнее солнце медленно встает над полями, окрашивая их своими слабыми зимними лучами в тускло — розовый свет. Невысоко поднимается зимнее солнце, нет! Не высоко. Чуть едва, задевает за верхушки одиноко стоящих берез. Группы: две, пять березок видны то там, то здесь. И снова: простор и бесконечность! Всхолмленная равнина, словно застывшее на морозе море. И нет конца ему, нет края! Тут если потеряешь дорогу: впору по звездам ориентироваться.

Да какие там звезды: если завьюжит, затянет метель, заголосит ветер, завоет, заплачет на разные голоса, то занесет человека с головой: и поминай, как звали!

Тройка мчится, на морозе кони бодрятся, и скачут: на скаку им теплее. Пар валит от морд и ноздрей. Звонко слышны голоса добрых[1] подков, скрипят полозья саней на льдистой, снежной поверхности.

Дорога: наезженный тракт, слегка заледенела на морозе. Следы от полозьев, от подков, от лошадей, от человечьих шагов встречаясь часто, показывают одинокому путнику, что вблизи жилье: деревня, или даже город. Здесь места наезженные. Но стоит выехать на простор: ОГО — ГО! Снова одиночество.

И зябко, и морозно, воздух бодрит, но дорога дальняя.

Парень иногда спрыгивает с саней, когда ямщик дает лошадям передохнуть, ведет тройку почти шагом. И, ухватившись за облучок, молодой человек бежит рядом с санями. Молодец! Парень — не промах, на ногах: валенки. Сам одет по-сибирски, для зимы: хоть под тулупом и виден новенький, только с иголочки, красный — с зеленым воротников офицерский мундир горного инженера, щегольский, но на ногах — валенки, а на плечах надежный, крепкий полушубок. Шею обматывает шерстяной шарф, связанный для него чьими-то женскими заботливыми руками.

[1] Добрый – в русском языке означает понятие «качественный», что – либо «очень высокого качества».

Выражение «Добрый молодец» вовсе не указывает, на то, какой у человека характер.

Здесь «добрый»: означает «добротный» и «доброкачественный». Вовсе не обязательно относить слово «добрый», в значении «не злой». И в выражении «добрый молодец» - здесь выражение «добрый» также отнюдь не означает «не злой». А наоборот: крупный, сильный, даже «крутой», в значении «человек высшей пробы», «человек самого высокого качества» и относится к физическому облику.

Указывает только на особо выдающийся, бравый внешний вид. Отмечу, что такими словами часто обращаются к совершенно не знакомому человеку, которого впервые видят, оно служит древнерусским аналогом таким общеизвестным обращениям как: «Сударь», «Джентльмен», «товарищ». А вот фраза «Люди добрые», равнозначна подобной фразе: «Люди хорошие», и означает уже именно характеристику по признаку «не злые», «милостивые» и тому подобное, служит, главным образом, для обращения к знакомому коллективу людей: односельчанам, землякам и т.д..

Глава 3 Навстречу Солнцу!

Тройка мчится от Урала, где на старинных Демидовских заводах в Тагиле, кавалер изучал производство: выплавку руды, наблюдал за процессом изготовления железа и стали. Теперь же он держит путь — в Демидовскую Столицу Сибири — город, имеющий статус Горный, в Барнаул.

Он — молодой офицер, образование получил в столице Петербурге, а после несколько лет провел на Урале, и теперь возвращается в родной город. Молодец видный собою и сердце у него горячее.

Правду сказать: Алтай, который вырос на заводах, промышленности, созданной по последнему слову Европейской науки и техники, и Барнаул, можно сказать, созданный по заказу Петра Великого[1] — этот город с самого начала требовал себе людей образованных в технике и металлургии.

Молодой человек мог поступить и в военную службу: он еще не сделал свой выбор. Места, где прямо в реках лежит золото, где чеканится монета, и плавится серебро — конечно, эти края кишмя кишат разбойниками и головорезами всяких мастей[2]! Да еще и пролегает торговый путь в Среднеазиатский торговый регион, откуда везут лекарства[3] и прочие редкие драгоценности. И уж здесь, пожалуй, воинский человек не останется без дела. Тем более, из европейской России повадились ссылать, правда — не в золотое дно Империи — Алтай, а куда как дальше, за Красноярск, в основном, — разного рода преступников, которые наловчились сбегать по дороге, и искать места потеплее, да посытнее, чем сопки Манчжурии. Так что Дмитрий, окончив училище по специальности военного инженера, годился почти на любое дело: хоть на завод, хоть в воинский строй. Впрочем, повысил свой кругозор, побывав на Урале, но не дождался весны: собираясь вернуться в Барнаул уже по сухой, летней дороге, парень, как ужаленный неким известием — проявив силу характера, все бросил — и помчался во весь опор туда! Разве могло бы его сейчас хоть что остановить?

Да хоть земля разверзнись под ногами — не повернет!

Барнаул — столица Алтайского края, основанный Акинфием Демидовым в 1739 году на берегу могучей сибирской реки. Красивые места! Черноземье, так же как в средней России.

Мыслями парень уже там — дома, где он родился — далеко впереди, на востоке, или, как говорят сибиряки: «Встречь Солнцу»! Навстречу Солнцу! Восток всегда почитался чем — то особенно священным, для каждого религиозного человека: всякое святилище всегда обращено своим алтарем к востоку, на восток выходят, в своих молитвах — заговорах старинные целители, добрые знахари впитывают себе благие силы солнечного восхода, направленные на благополучие всего живого в природе, обращаясь с просьбою к восходящему Солнцу и Царице — Заре — Зарянице.

Радость — при восходе Солнца — взлете его огненной, светоносной и лучезарной колесницы[4] в небесные выси, и огорчение при его закате — запад воспринимается аналогом смерти, край, где погибает солнце. А красная полоска зари — это кровь Бога Света, или его раны, залеченные богинею Зари.

Именно на Утренней Заре в сердце всякого человека всегда нисходит озарение, и особенное, умильное и чистое состояние души, которое так знакомо каждому, кто хоть раз просыпался на заре, наблюдая Восход сияющего Солнца! А если есть на Земле место, где — сколько ни мчать — каждый день — каждый день ты всегда видишь перед собою — Восход, и именно он является твоею путеводною вехою? Если каждое утро ты словно все ближе подступаешь самим к вратам Солнца, туда где — на крае неба и земли, кажется, стоит и сам Золотой терем, в котором живет Солнце?

И вот теперь, кони мчат его каждый день — навстречу Солнцу и красавице — Заре! Каждый день солнце встает там, куда он спешит. И восходящие лучи его играют в блестящей бляхами и звенящей бубенцами, сбруе тройки. Поднимается солнце на дугу, что над гривою сильного коренника, на дугу — что как радуга, поднимается на небе после грозы.

Снега — белоснежные днем, они алеют на заре от красок зари, пламенеют в холодном ее, зимнем огне. В вечерних сумерках, словно опрокидывается на землю аквамариновая краска: ультрамарином озаряются снега, и без того похожие на безбрежное море.

Иногда в небесах, прямо над дорогою, ведущею — вперед! — встает и зажигается вечерняя яркая Звезда. Это — Венера, Богиня любви и весны. Она появляется в небесах ближе к весне, в конце зимы. Сейчас декабрь. Время от морозов — до морозов. Есть морозы Крещенские, а есть морозы Власьевские[5]. Крещенские — самые лютые, самые страшные морозы, они приходят в самое темное время года, когда зимний день — а особенно в Сибири, так короток, что темнеет раньше, чем успевает рассветать. Солнце едва достигает в зените высоты печной трубы деревенского дома. Так низко оно встает зимою! Оттого и лютые холода разливаются по земле. Разбегаются повсюду — словно дикие стаи волков, хватая мертвенными, леденящими клыкастыми пастями все живое, и стремясь умертвить его. Нет спасения от лютого мороза в 40 — 50 градусов! Только крепкий бревенчатый дом да русская печка внутри него — одно спасение. Но то — в декабре — январе. Если зима не особо лютая — то в феврале мороз слабеет и не поднимется уже до минус 45. В старину холода в Сибири стояли такие, что даже птицы воробьи, замерзали на лету.

Нашему путнику повезло: сейчас вполне «живая» зима — всего — то минус 20! Так что у него есть все шансы успеть попасть туда, куда он так стремится.

Впрочем — мороз вовсе не единственная опасность зимою: вьюга — буран — именно темный буран — всего страшеннее в Сибири! Когда снег при холоде летит с неба так густо, что не видно даже собственного носа. Когда задует при этаком снегопаде еще и ледяным заполярным ветром — Борей — бог северных всех лютых ветров! Борей — Буран[6] — и ветер и имя его — ничуть не изменились со времен Одиссея, воспетого великим Гомером. Не переменился и норов его: сердитый Борей шутить не любит! Уважать его надо — а не уважишь — заставит.

А еще — волки. Волки собираются в стаи на зимнее время. Волки живут коллективом, и внутри этого коллектива соблюдается строгий порядок и иерархия, они выполняют четкие приказы вожака, когда идут «на дело» всей стаею, они защищают и помогают своим братьям и сестрам по стае — но в теплое время года снова разбредаются каждый в свое владение. Зимою же — особенно в лютые стужи — волкам приходится особенно туго: выжить им охота ничуть не меньше, чем людям. А потому зимние волки сражаются отчаянно и порою, лютый мороз и чувство голода — который может стоить им жизни в таких суровых условиях, — толкают стаи волков на опасные, жестокие нападения даже на человека. А уж грабежи амбаров, сараев, где люди держат скот: овец, кур и телят — самое обычное дело. Потому: не зевай, хозяин!

Ну, от волков наш герой имеет огнестрельное оружие, а еще лучше оно может пригодиться при столкновении с грабителями — разбойниками, которых на таком долгом пути — весьма вероятно встретить.

[1] Возможно в 1729 году основан Барнаул – но так, или иначе, возникновение «Демидовский технической империи» связано с именем Петра.

[2] В 18 веке частыми были нападения джунгарских грабителей. Потому была возведена сибирская оборонительная Линия – длинная полоса крепостей, защищающих Золотой Регион - южную границу России. (Почти то же самое, что «Великая китайская стена» и проходила параллельно ей.). Казаки, служившие в крепостях этой Линии, назывались: «Линейные казаки».

[3] Огромное значение в торговле со средней Азией тогда имел Ревень: использовался как лекарство во всей Западной Европе. Исключительную монополию на торговлю ревенем держало государство, строго запрещая частную торговлю: под страхом смертной казни. Торговля ревенем шла на многие килограммы. Сначала Ревень везли с юга в Сибирь, а из Сибири в Петербургу, откуда его на кораблях развозили по всей Европе.

[4] Гелиос – бог Солнца в мифологии Древней Греции, ездил по небу в золото – огненной колеснице, запряженной четверкою крылатых коней.

[5] Власьевские морозы – приходятся на начало февраля, по народным приметам – около дня святого Власия. Под именем которого, вероятнее всего скрывается языческий древний бог богатства: Велес. Говорят: «Власий – сшиби рог с зимы!» 11 февраля по – старому стилю, то есть – как в 18 и 19 веках.

Приметы по книге А. Коринфского: "Пришел Власьев день, пришли и Власьевские морозы". "Власий, сшиби рог зиме". "Власьевские утренники подошли, держи ухо востро!". Иногда случаются вместо морозов Власьевские оттепели: "Власий след от полозьев как маслом мажет". Власий почитался покровителем скота. "Власьев день - коровий праздник".

[6] Борей и Буран – отличаются только последнею буквою: но в греческом языке (Борей – бог Олимпийской мифологии) буквы «Н» и «И» пишутся почти одинаково. Что могло привести еще в древности к замене в имени сибирского ледяного ветра: Бурана на букву «И», отчего его стали писать/произносить, как «Борей». Больше похоже по звучанию на «Буря». Так как бури часты, например, в Северном Причерноморье – где слово «Буря» эллинские писатели могли слышать от местного населения. (Древняя Украина?).

Глава 4 Станция

Эхма! Петро, какую весть ты привез, судьба рушится! И — вот теперь Дмитрий летит, сломя голову в Барнаул, только бы успеть к Новому году! Не хватает терпения: как медленно тянутся бесконечные версты! Как улитка, ползет солнце по тусклому и низкому зимнему небу, которое скрыто где — то за сплошною серою пеленою туч. И один день в бесконечной череде неотличим от другого.

Молодец снова нетерпеливо спрыгнул с сиденья саней, пошел широкими шагами рядом с облучком, ямщик шагает слева от саней — он вдоль обочины справа. Хотя, что там — дорога пуста, пуста и сплошь бела — как просыпанная мука! По такой дороге — что справа, что слева — едут посередине.

Дмитрий то злится, то скучает: молодость, энергия! Лицо разрумянилось от свежего, леденящего воздуха: мороз хватает за уши, за щеки. Озирается вокруг: где же конец пути? Через месяц? Ну нет! На санях, по зимнику[1] — самая скорая езда! Должен — он во что бы то ни стало, должен успеть к сроку! Месяц — это слишком долго!!!

Сколько станций на Руси? Сколько верст они проехали?

Тройка, вся в искрах инея, подлетела к почтовому стану, остановилась возле избы, ездок ловко и проворно спрыгнул на крыльцо, а ямщик завернул коней к конюшне.

После обжигающего холода зимнего мороза — тепло избы было благодатью для человека!

Дмитрий бегом вскочил в избу, куда вместе с ним ворвались клубы морозного воздуха, взялся озябшими руками — хоть и в меховых рукавицах! — за теплый бок беленой печи. Откуда — то, из глубины дома, появился станционный смотритель, встал к конторке, потребовал с приезжего подорожную, кося на приезжего поверх очков из-за конторки, стал вписывать мелко в конторскую книгу, что ему было положено вписать.

Государева дорога, государевы станции – через ровно такие расстояния, чтоб кони домчали не утомившись. На станциях коней меняли, если ехали на дорогих почтовых (подставных, подменных, свежих), или отдыхали сутки, когда ехали на своих. А станционные смотрители – госслужащие[2].

Все как всегда. Две недели Дмитрий мчал без передыху, устал наконец — то. Требовалось и выспаться и перекусить, как следует. Был еще вечер, откуда — то с улицы, послышались колокола: село оказалось большое, с церковью, а церковь с колокольнею.

— Звонят к вечерне! — сказала жена смотрителя, которая вошла в комнату, и подала гостю полотенце, так как он только что вымыл руки у висящего здесь рукомойника.

Неожиданно, это оказалась вполне молодая и очень привлекательная дама. Ухоженные волосы уложены в прическу, по-городскому, строгое и даже дорогое платье подчеркивало достоинство, с которым она держалась. Видимо, происходила из горожан.

— Вы далеко ли путь держите? — учтиво обратилась она к приезжему, глядя на него с улыбкою.

— В Барнаул — но сначала надо доехать до Тюмени — а там через Тару, на Обь.

Смотрительница покачала головою:

— Далеко! Далеко! И куда же людей несет в такую непогоду? На прошлой неделе снова откопали в поле повозку — метелью людей занесло, сидели бы дома! — не то сердобольно, не то недовольно проворчала она. Впрочем, более приветливо, чем к другим людям, обращаясь к Дмитрию, и более ласковыми взглядами глядя на молодого офицера.

Дмитрий только покачал буйной головою, и резко бросил не глядя:

— Мне срочно надо! Ждать боле недосуг.

— Разве вы курьер? – осведомилась смотрительница с очаровательной улыбкой.

— Нет, но и курьер не будет так спешить, как я!

Смотрительша снова загадочно улыбнулась своему гостю, ушла — вернулась, спросила: — Что изволите откушать? Молодой офицер пожал плечами, и ответил, что откушать он желает и первое и второе. Молодая дама изящно удалилась.

Дмитрий уселся на длинную лавку в красный угол, прислонился спиною к стене: и только в тепле, после двух недель пути почувствовал, что он сильно устал. Но мысль снова гнала его. Какие могут быть прихоти в еде, когда все его мысли сейчас только об одном — скорее! Скорее — вперед! К Новому году успеть надо, во что бы то ни стало.

Вошел Епифан: в европейской части России — ближе к столицам, уже появились новые прихоти: станции строили так, что для ямщиков была отдельная «черная изба», дальняя клеть на постоялом дворе, а в «белую избу», где кушали и останавливались господа, возчиков не пускали. Не то в Сибири: здесь все было По-старине просто и строго. Дом правда — намного больше, чем те, какие строили за Уралом, в европейской части России, здесь все делали большое: и летом не так жарко, и зимою теплее.

Ямщик пошел мыть руки, разговаривая о чем — то с возницами — ломовиками. Дмитрий, пригревшись в тепле избы, уже сонно слышал начало их разговора:

— Так завтра, к обеду уже будем в Тюмени? — спрашивал Епифан.

— Конечно будете! Рысаки — то у тебя знатные! Мы, на ломовиках[3] и то за пол — дня доезжаем, а уж вы — то и подавно!

— Да вот, подзадержались в городе — говорил грубым голосом второй великан — извозчик, — пока наш — то купец, к которому мы нанялись товары доставить — провозился со своими приказчиками, да с племяшем, что — то у них не сходилось: опаздывали привезти на погрузку, так только в полдень и выехали, а к вечеру — мы здесь.

— Приказчики то с ног сбились, а племяш его — лоботряс этакий! — пока привез, пока все сосчитали — вот нате — день потеряли! — сказал первый ломовик, белоголовый крупный детина. В ломовиках трудились в основном только крупные и сильные ямщики, потому что они же и таскали на повозку и с нее все те неимоверно тяжелые грузы, которые перевозили на конях тяжеловозах.

— Хозяюшка, будь здорова! — приветствовали они вошедшую даму, на она едва удостоила их взглядом, гордо прошествовала мимо, неся ужин для Дмитрия Михайлыча.

Молодой офицер скинул свой полушубок, оправил форменный пояс с кистями, и предстал взорам вошедших в полном мундире.

Выправка у молодца была отменная! Высок и ладен, спина крепкая, плечи прямые и широкие: вид внушающий уважение. Пистолеты за поясом и короткий клинок по форме положенный: укороченная сабля — тесак, тоже прибавляли авторитета молодому путнику в глазах всех.

Смотрительша — молодая женщина, так и вовсе, кажется, была ошеломлена. Она и прежде — то с симпатией встретила своего гостя, а теперь, накрывая к столу, и вовсе не сводила с него томных очей. Молодой человек это тоже заметил, но держался отменно благородно. Всем видом показывая, что он – офицер, и не просто так носит государевы погоны. В его присутствии даже ямщики подтянулись, стараясь не болтать лишнего, потому что суровейший взор тотчас пресек всякую попытку побалагурить.

Один только растяпа — смотритель, кажется, вовсе ничего не понял: с видом очкарика — канцеляриста, он протирал свои линзы, и вяло двигался, а вскоре и вовсе, позевывая, исчез в глубинах дома. За печью были отгорожены две хорошие, теплые комнаты для проезжих господ, одну из которых смотритель выделил для офицера. Ямщики, как люди простые, после обеда точная улеглись спать, расположились вдоль стен по лавкам, которые в сельском быту всегда служили кроватями, и сиденьями, а в изголовья сложили свои полушубки и задремали в той же большой комнате, которая издавна служит в русском деревянном доме и гостиной, и вестибюлем и столовой.

[1] Зимник – зимняя дорога.

[2]Коллежский регистратор или Станционный смотритель — низший гражданский чин 14-го класса в Табели о рангах в России XVIII — XIX веков, а также чиновник, обладавший таким чином; начальник почтовой станции. До издания Манифеста от 11 июня 1845 года, чин давал право на личное дворянство, затем — только почётное гражданство. При обращении требовалось называть — Ваше Благородие.

[3] Ломовики – тяжеловозы. Лошади тяжеловозных пород, для перевозки тяжелых грузов. Также «ломовики» это ямщики, которые доставляли такие грузы на тяжеловозах. Тяжеловозы отличаются большой силою и огромным ростом среди лошадей, но не столь, конечно резвы, как рысаки, специально выведенные для быстрой езды. К тому же ломовой извоз – это доставка очень тяжелых грузов, потому скорость их не велика. Хотя, крупные кони в общем – то отличаются очень широким шагом, в отличие от обычных, упряжных лошадок.

Глава 5 Жена смотрителя

Наутро случилась непредвиденная задержка: поднялся сильный сибирский буран, на улице ничего не видно было в двух шагах, да притом еще сильный холодный ветер, а за окном было темно так, что не понять: ночь или день! Буран стоял знатный: темный и густой! Снег валил густо и с неба, и поднимался с полей, вьюжило и страшно завывало в трубе печи.

Ямщики, вставшие с петухами, уже маялись, но выехать не мог никто.

Дмитрию эта задержка была во сто крат более нежелательна, чем даже ломовикам, которые условились доставить грузы к сроку.

Епифан, уверившись, что вьюга не пройдет, как минимум сутки, снова отправился в угол спать.

Ломовики же достали карты и присели к столу, они пригласили играть и Епифана, но тот только отмахнулся и повернулся к комнате спиною, явно демонстрируя, что намерен провести вьюгу с пользой для себя, а не за глупым занятием.

Более молодые ломовики играли на щелчки, время от времени смеялись, насчитывая удары по носам. Но потом стало скучно и им.

Дмитрий, промаявшись до полудня, сходил в конюшню, проверил своих рысаков: серые в яблоки кони выглядели бойко, свежими и отдохнувшими: один их вид мог взбодрить и утешить того, кто спешит, и кому нужны быстрые — как ветер, лошади! Отдохнувшие кони, после двух суток стояния в тесной конюшне, конечно, вырвутся на простор с удесятеренным задором! Быть может, им даже удалось бы наверстать пропущенное время.

Но уже — в Тобольске молодой человек должен был прощаться с верным и надежным Епифаном и пересесть на другого ямщика, которого он должен найти и нанять.

Вернулся в дом: там его уже ждала пригожая смотрительша — горожанка, она явно постаралась сделать себе лучшую прическу и была свежа и очаровательна. Ну как тут удержаться от комплимента? В Галантный век мужчинам полагалось быть красноречивыми: Дмитрий Михайлович, получивший образование в Столице, и вовсе не монах — тотчас сказал даме любезность. Она зарделась и была рада его искренней похвале. На обед появились новые блюда: а гостю особые вкусности, приготовленные рачительной смотрительшей.

Епифан, который исправно храпел, учуяв даже во сне здоровым сельским нюхом время обеда, принюхиваясь сел, протирая глаза, и быстренько присоединился к общей трапезе.

Потом ломовики, которых Агриппина Степановна попросила помочь по хозяйству, отправились раскидать снег, которым завалило двери в сарай.

Смотритель, которому явно нечего было делать, возился со своей канцелярской книгой, но жена прикрикнула на него, чтобы он что — то сделал, и тот тут же исчез.

Епифан скучал, он присел возле печи, при свете огня — потому что за окном было темно, почти как ночью, и зажгли свет, поправляя что — то в сбруе, ремонтируя ремешки и без того содержащейся им в исправности, упряжи.

Дмитрий стоял возле окна, глядя на переплет, стараясь уловить, когда в сплошной белой пелене появится проблеск дневного света. Но казалось, что изба станции находится как будто внутри молочного киселя.

Пригожая смотрительша устроилась тут же, на лавке у окна, с каким — то рукоделием. Хотя за коном явно не было света, и для рукоделия это было сейчас не самое подходящее место, молодка явно стремилась показаться кавалеру со своей лучшей стороны, бросая на него горящие взгляды, любуясь выправкой и бравым видом молодца.

Молодой человек явно не знал, чем себя занять: багажа с ним почти не было: он умчался навстречу своему счастью так стремительно, что велел прислать его вещи потом. Вослед. Теперь же пожалел, что не взял с собою книгу, которая помогла бы скрасить его скуку. Наконец он спросил чистой бумаги и чернил и уселся писать за стол.

Вьюга продолжала выть, как голодный волк.

Разговор не клеился, даже несмотря на то, что миловидная смотрительша несколько раз пыталась заговорить… Ее милый вид привел только к тому, что Дмитрий, размечтавшись вывел на листе, рядом со стихами, которые всплыли в памяти, профиль своей возлюбленной девушки…

Тут сквозь метель и буран до них донесся звон колоколов: в деревне слышался праздник!

Епифан спросил у Агриппины Степановны: что за праздник? Николин день. Дальше у них завязался разговор, в котором Дмитрий услышал, зацепившие его слова.

— Так ведь, святки — свадебный месяц! — пожав покатыми плечами, и при том стреляя глазами в офицера, промолвила смотрительница. — У нас в селе назначено несколько свадеб: вот увидите — ближе к празднику придут гости к нам, гулять и веселиться!

— Понятно, гости — это к радости! — сказал резонно Епифан.

Однако, кое — кто не мог остаться равнодушным при ее словах: Дмитрий Михайлыч, едва услышав, ее слова, что «святки — свадебный месяц» — так сильно нахмурился, что его высокий лоб прорезали сразу в разных направлениях два десятка морщин. Он негромко стукнул кулаком по столешнице, резко отбросил перо, и, встав, начал ходить взад — вперед, как тигр по клетке, только что не рычал.

«Святки — свадебный месяц! — стучало в его голове, как огненными молотами, — Черти полосатые! Да когда же кончится эта круговерть — ни зги не видно! — в сердцах подумал он, резко затормозив, и снова взглянув в окно, увидел, что ничего не переменилось за пять минут, впечатал кулак в стену, как будто она ему была в чем — то виновата! — Ну уж нет, не задержишь! Все равно я должен успеть!

Но черти же меня дернули — как дурак торчал в этом Тагиле полтора года!

Чего же я не поехал тотчас домой?! Кретин!

После училища открывались блестящие перспективы и в столицах, мне надо было немедля поехать в Барнаул и сперва жениться — а я отправился на практику на заводы в Тагил[1]!.. вот теперь кто же мне виноват?».

Его глаза сверкали злостью на самого себя, но сделать тут ничего было невозможно. Приходилось ждать «у моря погоды».

— Да ты не майся так, Дмитрий Михалыч — сядь, чайку выпей, успокойся, — говорил Епифан, — Да разве же бывает так, чтобы в Сибири — и не было бурана?

Ты гляди, ведь не застал нас в открытом поле — и то слава тебе, господи! — Епифан набожно перекрестился в Красный угол.

В ответ Дмитрий Михайлы, сверкнул очами, схватил ножны и, выдернув свой тесак, накинул полушубок, и вышел на улицу, на буран, чтобы отвести сердце на ни в чем не виноватом столбе на дворе.

Было плохо видно, снег бросался на человека, как лютый зверь: и справа и слева и вообще трудно было понять, земля или небо вниз головой! Легко было вообразить в этих вихрях врагов, воображаемых разбойников, или турок. Особенно лестно было представить себя на месте графа Орлова — Чесменского, отдающего приказы в огне боя принесшего ему столь блистательную победу! Событие, всколыхнувшее все умы и о котором говорили всюду.

Но вот буран никак не желал сдаваться, в отличие от турок. Только пять лет назад окончилась доблестная кампания России против османского государства, в 1775 году война прославившая графа Орлова Чесменской победой. Упарившись наконец-то, пока пот не начал катиться градом с него, Дмитрий отправился прямиком в конюшню, скинул и шубу и рубашку и окунулся в бочонок с ледяною водою. Потом растерся сухою соломою, набросил на одно плечо овчинный полушубок, собрал мокрую одежду и собрался было вернуться в избу.

Но обернувшись, увидел, что смотрительша стоит тут: скрестив руки на груди, и полунасмешливо — полувосхищенно наблюдает за ним. Пройти в избу прямо из конюшни можно было только по той лесенке, на которой стояла она, как статуя: важная и насмешливая.

Молодой человек тряхнул головою, откидывая мокрые волосы со лба, пошел решительно навстречу: уступит ли дорогу?

Она медлила до самого конца, потом, близко — близко усмехнулись ее серые глаза, она потянула из его рук мокрую рубашку и горячо прошептала у самого уха:

— Я выстираю, до завтра высохнет…

— Да как же она успеет высохнуть? — его глаза встретили женский взгляд, словно между ними была незримая дуэль, полная насмешки и флирта. Но ни она, ни он ни слова не произнесли на этот счет.

— А я у печки повешу… — она чуть отступила все — таки, давая и не давая ему возможность пройти. Ее глаза смеялись: что-то он будет делать?

Дмитрий легко взял ее за бока, и на вытянутых руках переставил с лесенки на пол конюшни, освободив таким образом проход для себя в дом.

Шагнул вверх, и с верхней ступени обернулся:

— Сделайте милость, Агриппина Степановна, обаятельнее вас я не встречал плутовки со времени отъезда из столицы! — его глаза смеялись, но молодая женщина продолжала любоваться удальцом: его находчивость тоже произвела на нее впечатление.

— Я сейчас принесу вам сухую чистую рубашку, Ваше благородие! — крикнула она вслед закрывающейся двери. А когда дверь закрылась, тихо проговорила: «Так кто же эта девица, которой он посвятил стихи, и портрет которой изобразил с такою силою чувства?..

Хотела бы я оказаться на ее месте!»

[1] Тагил – на Урале тоже Демидовские заводы, как и на Алтае. Город основан тоже А.Демидовым в 1722 году.

Глава 6 Купеческая свадьба

Наутро буран не стих нисколько. Дмитрий тоскливо взглянул в окно, но сделать ничего не мог.

Снова раздавался звон свадебных колоколов, но на этот раз слух Дмитрия уловил человеческие голоса: песни, шум, веселье и плясовую! В такой — то буран?!

Но в ответ на его мысли двери распахнулись, и в станцию ввалилась толпа народа: от них было шумно, тесно и весело! Такой радостью, праздником веяло от большой толпы!

— Кума, эй, кума! — загорланили несколько голосов, с улицы, да еще в праздничном состоянии, они гомонили чрезвычайно громко, и заполнили своим шумом все!

На их голоса появилась Агриппина: она была еще более неотразима, чем накануне.

— Вот где ты кума! Давай с нами праздновать: я крестника сегодня женил! — огромный, может из — за тулупа — бородач, сильный и радостный, громоподобно кричал все это. — А, ваше благородие — буран застиг в пути? Давненько скучаете в наших краях? — тотчас, едва заметив проезжего, обратился к нему великан — явно предводитель праздника. — Давай выпьем, человек хороший, как положено — а ввечеру — прошу к нам в гости!

Эй, Агриппина! Подай-ка нам, с его благородием по чарке доброго вина!

Гости, меж там — шумною толпою заполнив все пространство станции, слышно было уже, как здоровались с великанами — ломовиками: их знали, здесь были кумовья, знакомые.

Смотрительша принесла на изящном подносе вино и бокалы из прозрачного, красивого стекла, с ободками и виньетками на прозрачных боках: эти бокалы явно предназначались для дорогих гостей.

— Ну — вздрогнули! — скомандовал Родион, и все, кто находился возле стола, схватили бокалы и рюмки — и дружно их осушили.

— Ну, ваше благородие — поехали в гости — с нами праздновать! И вы, мужики, тоже с нами поедете! — это было сказано ломовикам, Епифан и тот присоединился к веселой, разгульной честной компании!

Дмитрий встрепенулся: скука дороги пропала, как не бывало: здесь жизнь бурлила!

Среди его новых знакомых оказались купцы, горожане, мещане, селяне, местные чиновники, числом несколько штук, и все вместе они расселись по саням, тронулись, под громкий звон колокольцев и бубенчиков, под гром музыки — хотя какая могла быть музыка в такую погоду? Но все играли, кто на чем горазд, словно, чтобы перекричать шум бури!

Тройки двинулись от станции в село — от двора к двору, пробираясь в метели, чуть не на ощупь, медленно и ползком: но расстояние было ничтожно, вскоре наш путник увидел над головою колокольню церкви, уходящую ввысь, с шатровым длинным куполом, с высоким крыльцом, расположенным в колокольне, через помещение которой люди попадали в сам зал церкви. Но венчание уже состоялось несколько раньше, потому свадебный поезд тронулся дальше, остановившись у шестой, от церкви, избы.

Ворота распахнули настежь, и вместе с тройками в них влетели буран, гомон и шум гостей.

Весь день, обещавший быть таким скучным, прошел, таким образом — неожиданно в веселье!

Наши проезжие — не исключая и пожилого Епифана, оказались в числе гостей на свадьбе. Ямщики — великаны, устроившись за крепким, обильно накрытым столом, пировали, освоились — говорили с другими гостями, рассказывали были и небылицы о своих походах и приключениях.

Возлияния состояли главным образом из изысканных самодельных вин: наливки, ягодные и яблочные вина, известные в сельской местности, вина купленные, пиво и конечно — же брага.

Среди прочих гостей особо выделялся Родион местный купец, торговавший коровьим маслом: он мастерски произносил тосты, столь отменно поставленным, громким и зычным голосом, что слышали его все, и Родион Дрофеич, мог бы поспорить, составив конкуренцию, лучшим певцам в Столице. Отменный бас! Его поддерживал дьяк — моложе, и тоже с женою. Купчиха, жена Родиона, привлекала благосклонные взоры всех мужчин: дебелая и дородная, белолицая и румяная. Слуги с подносами, шмыгали туда — сюда с хозяйскими припасами, принося и унося со стола блюда. Родион Дрофеич начинал провозглашать здравицу, возвышая голос до небес, и его тост подхватывали уже все гости.

В доме были купцы, городские, мещане. Несколько человек из сибирских казаков. Наряды женщин поражали своею роскошью расцветок: среди зимы, словно расцвел райский сад! Платки, накидки, шали и наряды производили впечатление пышной клумбы. Невеста была где-то в главе стола, Дмитрию виднелась только ее белая фата, спадавшая с высокой, расшитой золотом и украшенной перлами короны, рассмотреть девушку получше у него не получилось, потому что стол был длинен и огромен. Гостей — прорва, и тесно и шумно!

Чокнувшись с «вашим благородием» серебряными стаканами с царицыным вензелем, казаки, не отставая от ломовиков, пустились в громкие рассказы о своем славном войске (кого — же они там одолевали, в центре — то империи?, ну да дело всегда найдется, если не лень). Дмитрий потерял из виду Епифана, познакомился с несколькими купцами и с казаками, пригласил их всех в гости к себе на Алтай, потерял счет времени, заслушавшись интригующих рассказов: о волках, о разбойниках, об иноземных путешественниках, которые все чудят, и все у них не по нашему, слушал и городские новости, и даже столичные сплетни — все здесь знали!

Послышались знакомые голоса: это купец, что привез его сюда из Станции, он и его сподвижники, разговаривали со смотрительшей, которая вдруг объявилась рядом с Дмитрием, и одаривала молодого офицера такими взорами, что казалась ему прекрасной, как богиня Флора, конечно, ею стоило восхищаться.

— Ты скажи. Кума, — спрашивал ее купец — великан, — хорошо ли житье твое? Все ли ладно да здорово?

— Да скучно, после города на станции. Ну да как Корней нанялся в работники, так все в хозяйстве стало ладиться…

— Ты, Агриппина, не крути, прямо говори: ежели твой Федул — то, чего фордыбачит — так мы ему с мужиками таких дрынок наваляем, Ввк не забудет!

(Ага! Значит, Агриппина из самой Тюмени, как я и подумал, и еще хорошо то, что она находится под защитой своих кумовьев. А вот смотритель — то, видно мне недаром показался мерзким типом, раз кум так прямо о нем говорит.) Подумал Дмитрий.

Незаметно шум за столом перешел в песни: на свадьбе вообще принято много обрядовых песен, а удачное застолье только подогревает рвение исполнителей. Завели песни: хорошо завели, умеючи! Кто-то ведет, кто-то подхватывает вторым голосом, а там, где нужно — и все гости. Дмитрий видел, как красавица — купчиха, подперев щеку рукою, и закрыв глаза, чтобы сосредоточиться, повела новую песню сильным, красивым голосом, словно расцвели весною вишни, так замелькали звуки перед глазами молодого человека, голос женщины был не сплошь ровный: со сложными переходами, и с переливами.

Под песни молодой человек отошел от стола, взглянул в окно: и увидел, наконец-то ясное небо! Уже стемнело: зимние дни коротки, и темный атлас небосвода словно был усыпан тканными золотом узорами — это засияли звезды.

Зимние сумерки спускаются рано — сразу после полудня. День короток. А Дмитрий хотел завтра на рассвете отправиться в путь!

Потому он, хотя и с сожалением, оставил компанию предаваться застолью, а сам отправился на поиски Епифана, зная, что тот точно был здесь.

После расспросов, выяснил наконец, где искать ямщика: старик балагурил, шумел, спорил и доказывал что-то компании, которая собралась в стороне, присев возле бочонка с вином, в сторонке:

— А я вам говорю: есть Белый Волк! Вот те крест: есть! — почти кричал Епифан, а несколько человек его слушали с величайшим усердием. Один, молодой, по виду приказчик из лавки в городе, спросил:

— Дяденька, а ты сам его видел, Белого волка-то?

— Видел! Как же, жди! И вы все — сюда слухайте: Белый Волк — Князь, над всеми волками, сколь их ни на есть — самый большой начальник: вроде нашего Генерал — Губернатора, в Сибири.

— Так ежели он самый главный-то, то получается не Губернатор! — резонно сказал кто-то. — Над Губернатором еще Царица есть. Да еще придворные, царедворцы. Выходит, что и ОН — Белый-то, волк-то, тоже, вроде царя над зверями всеми?

— Вот то-то! Сам дошел, своим умом — видать смышленый ты! — ткнул пальцем Епифан, и продолжал. — Так вот, все стаи, которые он зимою водит…

Дмитрий присел в сторонке: о том, что этою зимою много волков, он уже много раз слышал за время пути. Да и сами «серые» напоминали о себе воем в полях, особенно ближе к вечеру. Потому, не спеша, достав свой кисет и трубочку, офицер решил закурить и послушать бывалых. Может, что-то важное узнает о волках — дорога то еще не близкая, а ехать предстоит впереди лесами.

Глава 7 Белый Волк

Выехав из Тюмени, Дмитрий беспокойно ворочался в санях, укрытый толстой овчиной, стараясь взять себя в руки. Снег скрипел под полозьями, а где-то вдалеке уже не первый день он слышал то ближе, то дальше, раздавался предостерегающий вой волков. Их зловещие голоса пронзали зимнюю тишину, заставляя сердце Дмитрия биться быстрее.

Несмотря на всё его мужество, тревога не покидала молодого офицера, и мысли о предстоящем путешествии тревожили. Леса от Тюмени, до реки Тары и дальше, до самой степи, куда вела дорога, были суровы и непредсказуемы, там таились опасности. Он знал, что впереди еще долгий путь, полный угроз. «Что, если волки нападут? Ведь этой зимой их больше, чем обычно. Что, если не удастся добраться до следующей станции?»

Побывав в тогдашней столице Сибири – Тобольске, где возвышался каменный кремль взамен деревянного, поехали дальше. Перед отправлением из Тобольска, Дмитрий тщательно осмотрел и перезарядил все пистоли и пистолеты, проверил тесак. Все-таки разговоры о волках заставляли быть начеку и вселяли беспокойство. Тюменские леса[1], неведомое и бескрайнее Васюганское болото[2], про которое ходят легенды… сосны, березы и осины со всех сторон обступили дорогу, множество рек, проток и болотистых понижений. Как тут не беспокоиться?

Васюганские болота, известные своими обильными ягодниками, благодаря стараниям Ремезова[3] и его картам, теперь все знают, что это одно из обширнейших болот в мире. Здесь тянутся величественные березовые леса и сосновые боры, а местами встречается настоящая таёжная глухомань. На опушках и вдоль берегов лесных рек разрослись липовые рощи, переплетающиеся с колючими кустами шиповника и пышной черемухой. Крутые берега рек покрыты хвойными лесами и белоснежным березняком. Между речками простираются заболоченные равнины болот, укрытые мягким мхом и украшенные яркими цветами багульника. Болотистые земли занимают почти половину этих мест, но там, где почва суше, виднеются стройные березы, среди которых скрывается изобилие ягод и грибов.

Государева дорога[4], пролегала сначала на север, шла по лесам и болотам, к Таре на таежной реке Таре, забирая все дальше в чащобы и топи, проходя через самую глубь лесов и Васюганского болота. А потом постепенно сворачивала к югу, вырываясь на бескрайний русский простор в степи и поля. И по этим равнинам уже все время на восток, навстречу солнцу, до Чаусского острога[5], потом вдоль реки к югу, к переправе возле Бердского острога на правый, восточный берег на Барнаульский тракт. Недавно указом императрица, этот острог стал центром Колыванской губернии, куда должна переехать столица губернии из Тобольска, но местные чиновники и купечество не торопится уезжать с насиженных мест и из больших кирпичных, больших домов на новое место, в село! Лень им строить новый город. Вот так. А из Бердского острога (деревянную крепость то народишко уже разобрал на дрова), за Обью, Барнаульский тракт строго под прямым углом к Московскому тракту, в направлении меридиана, идет на юг – к истокам реки и горам, где добывали золото. К горному городу, с его сереброплавильным и медеплавильным, заводами.

Дмитрий старался не волноваться, но мысли его были заняты предстоящим путешествием. Сибирь была суровой землей, полной опасностей, и ему впереди еще предстоял долгий путь. Ямские станции были расположены на расстоянии «перегона», чтоб кони могли домчаться в течение дня, не слишком устав и довезти ездоков. И это Государева столбовая дорога, или Московский тракт, однако в пути могло случиться всякое.

Ямщик надеялся успеть до ночи к станции, однако метель сильно замедляла путь. Метель была недолгой, и к полудню все стихло, только иногда порыв ветра взвывал, перенося поземку, и в этом звуке слышались голоса волков, таинственно голосивших окрест уже несколько дней. Видимо, волчьих стай по окрестным лесам было много. Лес и открытые большие поляны и приречные луга шли вперемешку. В лесу метель не могла угрожать, путь был чистым, и кони бежали быстро, однако на открытом пространстве снегом перемело дорогу во многих местах и сугробы полосками пересекали путь, мешая проехать. Сейчас стояли самые короткие дни в году, зимой темнеет рано, и хотя по времени был еще ранний вечер, но смерклось так, будто уже наступила ночь. Солнце уже село, а следующая станция, к которой они должны были подъехать вечером, всё ещё не показалось перед путниками, вот к чему привело то, что они задержались в пути.

Волки не заставили себя ждать.

В лесу замелькали тени между деревьев. И тотчас раздались громкие голоса, которые не перепутать ни с какими другими.

— Это волки! — воскликнул ямщик и подскочил на облучке, встревожено озираясь по сторонам, встал и снова сел, потом выхватил кнут, стегнул вожжами по коням и ударил кнутом по всем по трём[6], добавляя скорость. В классической тройке специально обученный коренник всегда бежит рысью, а пристяжные скачут лёгким галопом, и когда подгоняют пристяжных, то тройка прибавляет скорость. Тройка полетела намного быстрее, судя по усилившемуся ветру в лицо, и деревья по краям замелькали быстрее.

— Но, пошли, залётные! Скорее! — кричал Епифан подгоняя коней что есть мочи.

— А далеко ли ещё до станции? – тревожно спросил Дмитрий Михайлыч, проверяя свои пистолеты, тускло блестевшие при свете ущербной луны.

— Да вроде близко. Но снег же, намело кучи снега, сани застревают, лошади вязнут.

По лесу кони шли бойко. Но как только путники миновали лес и выехали на открытую поляну, стая волков вынырнула за ними на дорогу. Они не напали в лесу, а видимо решили окружить, путников в поле, или как будто знали, что занесенная дорога на открытом месте, будет мешать коням скакать быстро.

По дороге слышался топот многих ног, глаза волков горели как фонари среди ночи, они бежали следом, рыча и иногда подвывая. Кони в ужасе всхрапывали и ржали, еще прибавляя скорость. Ямщик стеганул вожжами лошадей и ударил кнутом

Надо отдать должное – коренник рысак Штурм, серый в яблоки, рослый конь с золотисто — белою гривою, с крепкими желтыми копытами, с тонкими, сухими ногами бежал ходко и ни разу не сбился с шага.

Дмитрий всё это время нервно держал пистолет, ощущая холодную сталь. Руки и нервы офицера были напряжены. Эти сверкающие глаза волков, будто фонари тёмной ночью на снегу.

Молодой офицер не считал себя трусом, но всё-таки перспектива, что волки нападут на коней и сани остановятся в чистом поле вдалеке от жилья, и ему придётся один на один сражаться с целой стаей, поднимала адреналин.

Он взвесил все шансы: у него сабля, у ямщика топор. Но зимой волки собираются в большие стаи. Хотя матёрых среди них немного, но общее количество внушало опасение.

Позади раздавалось устрашающе рычание перед нападением хищников, Дмитрий обернулся в санях и увидел, что глаза волков сверкали в темноте. То есть они просто горели огнем! По две пары горящих яростным огнем точек, стремительно приближались к нему.

Позади на белом снегу за ним гнались тёмные тени, почему-то волки решили напасть не в лесу, устроив засаду, а погнались на открытой поляне следом. Они бежали не очень быстро, и кажется, хотели окружить. Но вот один волк сделал рывок вперёд и утробно завыв, начал стремительно догонять сани...

Дмитрий подпустил его поближе и выстрелил. Волк вскрикнул и упал, но остальные упорно продолжали преследование.

«У меня два пистоля и два пистолета: всего четыре выстрела. Один я потратил на волка, ещё есть сабля». Встревожено думал Дмитрий. «Успею ли я перезарядить пистолет? или стая догонит нас раньше?» Мерный топот ног волчьей стаи, топот копыт лошадей, крики ямщика и собственное сердце, как барабан стучит в ушах.

В лунном свете посреди открытой поляны на пригорке показался Он.

На фоне белого снега залитого светом месяца, стоял матёрый Белый волк, словно памятник.

Дмитрий обернулся, видя, как стремительно он пронёсся мимо волка, стоявшего неподвижно, и молодой человек был уверен, что он смотрит ему прямо в глаза. Глаз белого волка он не видел, месяц светил позади него, однако благородный сильный силуэт зверя от чего-то вызвал у него невольное уважение.

— Смотри Епифан смотри! — крикнул молодой человек схватив ямщика за плечо и указывая на белого волка, стоявшего как изваяние в лунном свете.

— Это он! — не своим голосом вымолвил ящик. — С нами крестная сила! Это Белый волк, я же говорил, говорил!

Дмитрий Михайлович, стреляй, стреляй скорее.

— Да ну что ты не могу я, он же не нападает на нас.

— Так он же главный, стрельнешь вожака, они отстанут.

Но что-то внутри Дмитрия останавливало его, он только отрицательно покачал головой. И вдруг, метнулся назад и выстрелил, не целясь, в приближающуюся стаю, задел кого-то из волков, раздался стон, но стая продолжала преследование.

Тут заговорил вожак Белый волк. Он поднял голову к луне и громко и трубно завыл, словно затрубил в трубу. Звук был недолгим и сильным. А потом второй раз.

Это был голос лидера стаи — огромного белого волка, которого местные называли «царем всех волков».

Дмитрий внутренне замер, пытаясь понять, что же хотел сказать волк, а князь волков тем временем не спеша спустился с пригорка, и прыжками начал преодолевать снежную целину, проваливаясь в снег по грудь

— Скорее, скорее, ну что ты не стреляешь! — кричал ямщик. Он, то чертыхался, то призывал всех святых, и снова и снова бил по лошадям и кричал: — Но, залётные!

Дмитрий, не отрываясь смотрел, как белый волк вышел на дорогу. Одним прыжком он вымахнул из сугроба и остановился между ним и стаей посреди дороги. Отряхнулся мощным движением, и белый снег полетел с него во все стороны, словно сияние, освещённый светом луны. Добежав до вожака, стая остановилась.

Дмитрий смотрел позади себя на дорогу и в центре нее стоял красивый и мощный Белый волк, и позади него стояла стая волков, во всём подчиняясь своему вожаку.

Появление этого великана заставило оставшихся волков остановиться. Белый волк посмотрел на Дмитрия, словно оценивая его силу и решимость. Затем, неожиданно для всех, белый волк издал короткий рык и повернулся обратно в лес. Остальная стая последовала за ним, оставив Дмитрия и ямщика в полном недоумении.

Дмитрий взял Епифана за плечо.

— Смотри, он остановил их, он приказала им не преследовать, он отпустил нас! – вне себя от удивления, воскликнула Дмитрий.

— Так кто его знает, что это было! — с суеверным ужасом воскликнул ямщик.

Когда последний волк скрылся среди деревьев, ямщик перевел дух и перекрестился.

— Никогда не видел ничего подобного, — прошептал он. — Кажется, царь волков решил нас пощадить.

Дмитрий тоже был поражен произошедшим. Возможно, белый волк почувствовал в нем достойного противника и предпочел не рисковать своей стаей. Или же судьба просто решила дать им шанс выжить в этом диком краю.

Дорога между тем шла то вверх-то вниз, вынырнув из одной низины на взгорок, путники увидели, как широко до горизонта расстилается равнина, посреди которой во многих местах разбросаны рощицы деревьев, которые то подходили к дороге то уходили в поля, а прямо по тракту вдали засветились огоньки человеческого жилья.

Дмитрий Михайлович радостно воскликнул, а Епифан, громко вздохнул с облегчением и проговорил:

— Вот и станция, доехали. И кони, видимо сами, заметив человеческое жильё, не понукаемые уже, вдруг прибавили скорости и понеслись так, что ветер засвистел, и снег, поднимаемый копытами, взлетал в воздух, и слегка обжигал лицо путников. Но Дмитрию было всё равно и на снег, и на холод, он то и дело с удивлением оглядывался назад, он понимал что вожак волков отпустил их, но почему что произошло?

Молодой офицер был в шоке от происходящего. Да, он здесь вырос, и он знал волков с детства, но легендарный Белый волк, был действительно чем-то необычным даже для него.

«Наверное, он услышал выстрелы и понял, что без боя я не сдамся, и потому остановил своих волков, чтобы они напрасно не пострадали. Волки очень умные, они знают, что такое порох». Решил он для себя, а сани между тем уже подъезжали к станции. Из печных труб вился дым, поднимаясь столбом к небу, вместе с дымом доносился запах съестного и другие звуки и запахи человеческого жилья. А главное окна горели впереди, рядом с ними, и они согревали сердце и душу в надежде, что теперь всё будет хорошо.

[1] Тобольск сейчас это тюменская область.

[2] Здесь находится легендарная деревня Окунево, где родился сказочник Петр Ершов, автор Конька-Горбунка, село известно как аномальная зона, где находится 5 целебных озер, если в них искупаться в определенной последовательности, то, по легенде эффект будет как в сказке у Ершова.

[3] Ремезов, (1642— после 1721) истерический деятель, жил в Тобольске, чертёжник, знаменитый картограф, архитектор, строитель, историк, художник, писатель. Создал три рукописные атласа, и летопись с иллюстрациями, Чертёжная книга Сибири, создал проект и чертеж Тобольского каменного кремля.

[4] Сибирский тракт, Великий тракт, Большой тракт, Осьмая государственная дорога Московский тракт Государева дорога, Осударева дорога(народное произношение).

[5] Чаусский острог, сейчас это Колывань, северный пригород Новосибирска, а город Бердск, в то время именно он назывался Колывань (судя по справочникам) на юге пригород Новосибирска, судя по всему переправа была севернее Новосибирска, а на месте самого города, только какая-то деревня. Однако для железнодорожного моста в конце 19 века была выбрана отмель с выходящими на поверхность гранитами, это там где он находится сейчас.

[6] по всем по трём – специальный прием, когда скорость прибавляется за счет увеличения скорости пристяжных. При обычной скорости основную нагрузку берет коренник в оглоблях.

Глава 8 Из леса в степь

От Тюмени дорога пролегала, главным образом, по лесам. Тянулась какое — то время вдоль берега Иртыша, вверх по течению, пока река имела широтное направление, с востока на запад. После — резко сворачивала в поля — на равнину, к Каинску . Дмитрий всегда удивлялся: и кому это взбрело в голову, назвать город именем того проклятого из сыновей Адама ? Или, может, это была фамилия основателя — тогда за что он ее получил ?

Тобольск, Тара, на речке Тара — лесные города, стоящие на не слишком плодородной, и в общем — то болотистой местности. Их значение в прошлом веке, до Петра Первого, основывалось на пушном промысле и движении, в основном, по рекам. Но теперь, когда сельское хозяйство приобрело главное значение, центр цивилизации неуклонно сместился к плодородному черноземному югу. Уже в степях, на равнинах, возле Каинска это стало заметно. Плодородные поля возделывались здесь, принося урожай, какого нельзя было бы получить в более северных, лесистых и заболоченных районах.

А Алтай — куда держит путь наш герой — и вовсе предстал Раем — Для — Земледельцев! Плодородная, тучная черная земля, теплый, по сравнению со всей остальной Сибирью, климат — вдоволь воды и лугов, березняки и сосны, растущие на сухой земле — дающие в изобилии дары полей и лесов: грибы, ягоды, в реках рыба, на озерах дичь — все это привлекло, прежде всего, переселенцев казаков — как жителей плодородных равнин Причерноморья, знавших толк в таких землях. И как результат – сибирское казачье войско, которое называлось Линейное, а казаки в Сибири – Линейные казаки.

Вместо постоянной опасности, исходившей у Черного моря со стороны турок и набегов самых разных разбойников, в Сибири их встретили бесчисленные стаи волков, лютые зимы и мертвящие все вокруг на пол — года, морозы.

Но зато — до царя здесь было далеко, и края эти издавна облюбовали вольнолюбивые люди, уходившие в далекую Сибирь искать себе свободы.

Староверы и казаки, Чалдоны — всех их объединяло одно: они жили здесь так, как хотели сами, не чувствуя над собою царского подавляющего начла. Быть может оттого — то именно так далеко от обеих столиц, и развивалось столь успешно и горное дело, и производство и городская жизнь. Быть может, именно благодаря этому чувству Воли — которого не было за Уральским хребтом, — здесь, так много изобрели мастера и инженеры. Прогресс, о котором мог только мечтать Петр, на заводах и рудниках, когда всю тяжелую работу за людей делали машины. Конечно, заводы, особенно после того, как их забрало себе правительство , давало возможность для угнетения трудников, но и те могли в любой момент «уйти в тайгу», да еще и «пощипать» оттуда своих обидчиков.

Впрочем — чтобы выжить в Сибири, то даже купечеству здесь требовалось высшее образование. Знание было необходимым условием выживания и процветания, потому — то грамотность и просвещение в Сибирских городах всегда стояли на высоком уровне, где на свои средства создавались учебные заведения в городах и селах.

А еще, очень сложный климат благодаря, во много этапов сбалансированному микроклимату разных природных объектов, требовал чуткого и бережного обращения с природою: нарушение баланса, равновесия в одном из них могло в любой момент уничтожить всю благодать местного микроклимата.

Например, пойма Оби. Ее двойные весенние и летние разливы, множество родников, питавших реку. А родники могут образовываться только в чистых — не паханных полях, питаются водами с «Заповедных лугов». Здесь, в сельском быту, даже гусей, а уж тем более и коров, овец, свиней, нельзя было пасти, там, где вздумается, селяне старожилы за там строго следили. Выпас крупного и мелкого скота и даже птицы — строго регламентировался распоряжениями сельских знатоков — старожилов. Проча же природы осуждалась сурово, нарушителей селяне избивали сами, нередко очень жестоко, но иначе было никак. Потому что природные богатства неистощимы только в одном случае: их надо беречь. Всегда. И даже беря грибы, или дикие травы, всегда нужно оставлять часть не тронутою: на развод.

Глава 9 Блестящая загадка

Дмитрий, миновав Тобольск и подъезжая уже к Каинску, сильно приободрился, ходил гоголем. Одна деревенька, вся в снегу, притаилась, как лиса, в лесах. Проходя по двору, офицер увидел, что его ямщик стоит посреди двора и пристально рассматривает в руках какую — то блестящую крошечку… и так сосредоточенно и внимательно разглядывает ее, блестящую в лучах Солнца, что можно подумать, она живая.

Дмитрий покачал головою над загадкою, и хотел было пройти мимо, но тот его окликнул.

Оказалось, что Епифан крутил в руках медную монету: маленькая такая монетка: российская, но на Урале ее увидеть редкость, а в центральной России, хоть она и встречается на бойком торгу, ходить ей положено только в Сибири. Эту монету и чеканили здесь, по именному указу Екатерины Великой — на берегах Оби.

— Что Епифан, призадумался? — спросил Дмитрий, поднимаясь на крыльцо, возле которого стоял ямщик.

— Да вот, Дмитрий Михалыч — монетка занятная! Редко вижу такую… Смотритель сдал, чтоб ему!.. И куды ж ее теперь мне девать то? Растолкуйте, сделайте милость, ваше благородие.

Молодой офицер взял в руки монету: на руке его блестела медь с вензелем царицы, а на обороте два соболя, встали на задние лапы, и держали щит с короной.

— Что это такое, Дмитрий Михалыч? Вы сами сибиряк — растолкуйте, а то мне о прошлом годе, на ярманке в Нижнем[1], купчина ссыпал такими монетами, а я и не знал, куда девать — то! Хорошо хоть, знакомец надоумил: отдал за товар из Сибири же. Ничего, вязли.

— Что за товар — то? — усмехаясь, спросил Дмитрий.

— Да мелочь всякая, из меди да железа: вроде и мелочь. А в упряжи первая важность в ней!

— Такой металл: смесь меди, золота и серебра, оставался от производства на Алтайских и Сузунском заводе[2] чеканки монет казенных, серебряных Российской империи, в изобилии, и потому, чтобы те частицы, которые примешались к меди, не пропадали — решено было чеканить из него монеты.

Да не какие-то! А самые особенные: Сибирские.

Вот смотри, — и он протянул монетку: — по лицевой стороне, вокруг соболей, шла полукругом надпись: МОНЕТА СИБИРСКАЯ[3].

— С 1766 года ее у нас чеканят: не спутаешь теперь!

— Вот спасибо, родной, растолковал! Теперь и сам знаю, и знакомым всем разъясню.

А ходит — то она токмо в Сибири, что-ли, али как?

Вынырнув из Васюганских лесов к югу, на простор полей — где, куда ни гляди — все горизонт и горизонт! Как в море оказался: только вольные его снега — сплошь белые, волнистые. Вот вздымается гребень вала, вот опадает волна в долину, на дне которой, скорее всего летом живет река. И холмы снега, переметаются ветром, как барханы песка в пустыне: снег такой же сыпучий, мягкий, и ветер лепит из него фигуры в полях.

Изредка, все чаще стали встречаться березовые небольшие рощицы, разбросанные тут и там — словно для украшения в парке — посреди полей, это колки — околки, березовые рощицы в полях, как их называют в Сибири. Раздолье для грибников и ягодников, что растут в таких местах. Все ближе крупный город — крепость, расположенный на высоком обрыве у слияния двух рек: где в Обь впадает с востока Бердь — Бердский острог. Земля вокруг него плодородная, а сам город растет быстро, потому что хлеба и всего провианта в нем вдоволь. Развивается и купечество, вон, и из Чаусы потянулись подводы с купцами. В столице, Дмитрий слышал, поговаривают, что столь быстро растущий городок — острог, хорошо бы сделать центром новой губернии.

Императрица издала в ноябре 1775 года «Учреждение для управления губерний Всероссийской империи», намереваясь устроить более удобное деление на губернии, что и начало осуществляться в ближайшие годы.

Пока же — Алтайский горный округ — да и позже так осталось — самое крупное образование в этих краях, созданные Демидовым заводы, императрица Елизавета забрала себе в 1745 году. Теперь заводы — собственность государства. И распоряжается ими Кабинет Ее Императорского Величества. Ну, Царица уже другая, время-то идет, а заводы выплавляют все 100 процентов серебра для России.

Вот, начиная с Тюмени — Тобольска, уже появилась Сибирская монета: ее чеканят в Сузуне, мимо которого предстоит ехать после Бердска. Теперь дорога идет прямо как стрела навстречу Солнцу к реке Обь.

[1] Нижний – Нижний Новгород, крупный город и центр очень больших, известных ярмарок. Туда съезжались осенью купцы с товарами изо всей Российской Империи.

[2] Строительство медеплавильного завода продвигалось быстрыми темпами. Всего за один год на берегу реки был возведён целый комплекс построек, а также плотина, обеспечившая работу гидротехнического оборудования. В 1765 году был выплавлен первый пуд меди. Параллельно на заводе занимались строительством специальных печей для извлечения из полиметаллических руд серебра и железа.

[3] Сибирь страдала от нехватки денег, купцы в своих расчётах нередко использовали натуральную оплату. И в 1766 году монетный двор выдал первую сибирскую монету.

На Сузунском монетном дворе выпускали монеты достоинством от десяти копеек до полушки. Сибирская монета отличалась от общероссийской своим внешним видом: первоначально она была больше размером, на лицевой стороне в обрамлении лавровой и пальмовой ветвей помещался вензель Екатерины Второй – буква «Е» со вплетённой в неё римской цифрой II. На оборотной стороне монет всех номиналов, кроме полушки, был изображён герб Сибири – два соболя, держащие в передних лапах увенчанный короной овальный щит с обозначением достоинства монеты. Всю композицию окольцовывала надпись – «Сибирская монета». После 1781 года на Сузунском монетном дворе начали чеканить также и медную монету общероссийского образца.

Глава 10 Чисто поле

Тройка мчит нашего героя в ровных полях Барабинской равнины. Все бело от снега, дни серые и солнца почти не видно. Леса кончились, здесь просто и степь, и конца и края бесконечному однообразию не видно.

И снова: бесконечны поля и поля, равнины. Словно Небо опрокинулось на землю. Белесо — серая плена покрыла небеса. Солнце: словно чуть заметным, мутным пятном, словно сквозь кисель, совсем не освещает, не греет заледеневшую, замерзшую землю.

От Урала до Оби — от одних Демидовских владений до других, в 1750-х теперь уже бывших — Демидовских[1], многие, многие версты, километры, дни, недели пути.

Тонкие, изящные веточки берез иногда проносятся над головой, над санями, но и они застыли в этом морозном воздухе, даже не шевельнутся, не колыхнутся на ветерке, как летом, весною. Хорошо еще, что мороз не ударил во всю мощь. Снег поскрипывает под полозьями. Нетерпеливый ездок, нехотя время от времени, прячется под меховой полог[2], натягивая теплую овечью шкуру на ноги. Возок с крытым верхом, с крышкой над сиденьем, от осадков. На какую — то более крутую, крытую утепленную повозку, подогреваемую изнутри горячими углями, у ездока попросту нет средств. Да и не о том он думал, забежав на станцию, потребовал самое быстроходное, самое легкое, что было, сани. Вскочил в кибитку, ямщик гикнул на лошадей, и был таков!

Поля, поля, белые сугробы. Чистые и мягкие, словно вата, до бесконечности застилают и уходит далеко, насколько хватает глаз. Время от времени нарушается всхолмленными пространствами, чередуется рощами берез — то чаще, то реже. И все!

День едут: солнце встает. День едут навстречу солнцу. Солнце встает прямо перед мордой лошади, блестит в бубенцах, колокольчиках. Веселящие сердце звуки, вечные спутники бесконечной, полной опасностей дороги. Быть может, услышит заблудившийся путник звук колокольчика, и будет спасен: выйдет на дорогу, найдет крепкий тракт.

А еще долгие дни, недели, может, месяцы ехать и ехать в бесконечном однообразии, этой тянущейся бесконечной равнины. И ямщику, и ездоку поневоле на сердце нападает бесконечная тоска.

Поначалу, Дмитрий Михайлыч, вырвавшись за город, радовался: глаза его сияли, душа радовалась этому бесконечному простору. Но, постепенно, день за днем, энтузиазм его несколько поугас. Беспрестанно он взглядывал на солнце: движение которого по небосводу означало здесь часы. Или и в пасмурную погоду и в сумерках, — беспрестанно хватался за часы — брегет, которые хранил на груди, чтобы железный механизм не замерз, не заледенел от мороза.

Вскакивал, голосил, подгонял ямщика. На каждой станции спрашивал, какой сегодня день, какое число: ему надо успеть до Нового года! От этого зависит его жизнь, его сердце!

Вот розовеющее солнце, зимою — холодное, розовое, а летом — алое и золотое. Жаркое, как огонь в горниле! поднялось впереди, прямо перед мордой лошади: заблестело в бубенцах и в колокольчике под дугою, встало чуть выше. Розовым пятном, словно яблоко, засверкало уже на самой верхушке конской дуги. Поплясало какое — то время, словно играя с развевающейся лошадиною гривою, посылая розовеющие лучи и на коней, и на сбрую и на дорогу.

Дмитрий не спал. И даже капли сна не было в его очах. Несмотря на ранний час и на то, что выехали со станции еще в темноте, парень был совершенно настороженным. Он откинувшись, полулежал в санях, натянув до пояса меховой бараний полог с теплыми завитушками. И, скрестив руки, хотел было по привычке сцепить пальцы, но в рукавицах, сшитых мехом внутрь, это не слишком — то получится. Итак, сложив руки на широкой груди и откинувшись в кибитке, молодой человек, впрочем, совершенно сосредоточенно смотрел вперед, на дорогу. Он не спал, и мысли были его не рассеяны в пространстве, как у большинства путников, но целеустремленно направлены вперед. Там! Там решается его судьба, и он должен успеть вернуться к Новому году! Он скачет — наперегонки со временем!

[1] ЕНастявета забрала в 1745(?) заводы Демидова себе в казну. И они стали государственными – Кабинетными, как тогда называли.

[2] Одеяло, которым накрывали ноги ву открытых санях, часто использовалась шкура животного. Например овчина. Укрывало на ноги для долгой дорожной езды, называемое: полог, или иначе: полость.

Глава 11 Конь-огонь

Дмитрий поудобнее устроился в санях, натянув овчинный полог до пояса. Холод пробирал ездока, теплее было бежать рядом с санями. Но путь уж очень долгий!

Ему повезло с погодою: стояли ровные морозы всего — то около 20 градусов: при такой погоде не сильно замерзнешь, воздух не застывает прямо в горле, как при сорокоградусных, да при минус 40 никто бы и не пустился в дорогу. Мороз — как раз такой, чтобы кони бежали резвой рысью, медленнее было холодно, а на морозе в таком темпе и не запаришься и согреешься.

Тук — тук! Тук — тук! — мерно отстукивали подковы коренника, который шел уверенной, крепкой рысью.

Скок — скок — скок! Скок — скок — скок! — это пристяжные скакали легким галопом.

Позванивают бубенчики на сбруе, которыми она обильно украшена, звенит целая колокольня под дугою: не одинокий колокольчик, а целый ряд: самый крупный под дугою, в центре, на самой высокой точке, а по бокам все меньше и меньше, симметрично еще по два. Дуга расписная, красивая. Краски летние, жизнерадостные радуют взор зимою: ведь кругом, куда ни глянь — все бело, бело и бело!

Лента дороги припорошена снегом, бежит, извиваясь по просторному полю.

И день пути. И второй день. И неделю, и вторую неделю.

Дмитрий сначала радовался, два дня чистые, как свежий воротничок, снега — настолько белые, настолько нетронутые за городом ничем: ни человеком, ни следами, что это радовало сердце. Белизна и чистота снега подставлялась ему путем в бесконечное счастье! Его ждал дом — в конце пути, места, где родился и провел свое детство — самый любимый, самый прекрасный край на земле! Что может сравниться с его солнечной родиной?

Приветливый и скромный Урал остался за спиною.

Тройка бежит — как птица летит! Иногда ямщик, со всею удалью дает волю коням, не сдерживая их, и гикнув, пускает во весь опор. Потом снова переводит на рысь.

Тройка почтовая — самое дорогое, на чем можно домчаться: дешевле на одном коне в упряжке, но это — самое медленное; еще можно было дождаться попутчиков. Чтобы ехать не одному на тройке, но на это у нашего героя также не было времени. Два дня он радовался, оглядываясь вокруг: белые, пушистые, как перина, снега! Мягкие сугробы, чуть всхолмленное поле, его пересекают редкие овраги, то мелкие и крутые, то глубокие, с пологими берегами, похожие на небольшие долины: туда тройка спускается, как на волне в море, потом выныривает на следующий берег оврага, и скачет дальше. Редкие березки оживляют эту однообразную картину. Стройные и высокие, с раскидистыми ветвями. Никто не мешает им на приволье, в чистом поле! Расти хоть вправо, хоть влево. Не то что в рощах: ветви тянутся ввысь, соревнуясь с другими деревьями за солнце.

Белые снега, гладкая и бесконечная лента дороги — путь к дому! Пару лет наш герой провел на Урале, в Тагиле и в поездках по соседним заводам. Теперь он мчит в Барнаул, город, где он родился. Город с горой и на берегу самой красивой реки в мире! Сколько родников, сколько ключей питает ее своим водами. Конечно, отъезд его оказался внезапным: планировалось, что в обратную дорогу наш герой пустится летом, но известие, которое пришло — заставляло не медлить ни секунды! Или он потеряет все счастье на этом свете! И останется только долгая жизнь, полная мукой, пустотой и отчаянием. Со всем пылом и энергией молодости, привыкшего к активным действиям, молодой человек тотчас вскочил на почтовых — и помчал! Но восток — навстречу Солнцу! Домой.

Березка кивнула с холма — и тройка промчалась мимо. Деревеньки редки возле дороги, они выбирают себе места поудобнее: в приветливых долинах, возле рек, в окружении живописных рощ. Здесь же — главное скорость!

Но как ни бойки рысаки — день тянется за днем. И еще день за днем. А вокруг — все то же. Все те же березки кивают проезжим с холмов, с берегов оврагов, с редких речных обрывов. Реки сокрыты подо льдом, по ним тоже лежат санные пути. Полозья накатали пути, которые блестят на морозе.

*

Дмитрий взглянул на солнце: в ровно — сером небе его око виднеется, как круг крынки молока. И пелена, что однообразно затягивает небо, от горизонта — и до горизонта, над головою, и вокруг в небесах — тоже похожа на разлитое молоко, белесо — серая. Только в одном месте ее однообразие нарушается белым, молочным пятном: это солнце, чуть виднеется за тучами.

Какое однообразное небо! Ни тучи, ни ясного неба — все серое и бесцветное!

Даже по небу, ни по полям — не понять, проехали ли со вчера хоть сколько — ни будь, или тройка остановилась в одной точке? Станция иногда на тракту, на отшибе от древни, что расположилась в стороне, в более уютном месте. К ней от одиноко стоящего почтового двора тянется наезженная полозьями саней дорога, блестящая на морозе от прихватившей корки тонкого льда. Дом станции кажется чуть ли не черным, от окружающего его бесконечного белого снега. Конечно — он не черный, он деревянный. Как тепло внутри!

Издалека видно, где расположились деревни: в небо, однообразное и белесое, поднимется черный дым из печных труб.

Кирпичные трубы исправно отправляют из русской печи дым наверх: из дома всю копоть и чад. И от станции тоже тянется дымок. Вот кони, храпя, подкатили к станции. Стали у крыльца. Ездок соскочил с видимым удовольствием с саней: разминая затекшие от долгой неподвижности ноги, молодой человек потянулся, вспрыгнул на крыльцо. Зашел в избу. Золотисто — светлые стены изнутри, светло в доме и вовсе ничего черного, хотя с непривычки щуришь глаза. А после — так же щуришь и от белизны снега. Станционный смотритель что-то записывает: каждую тройку каждого проезжего надо записать в книгу. Ямщик повел коней в теплую конюшню, распрягать, отдыхать и прочее. Ему в помощь прибежал мальчишка лет двенадцати — сын смотрителя, помогать с лошадьми.

Дмитрий расстегнул свой полушубок, скинул шарф и шапку, с наслаждением втянул воздух тепла и сухости: запах хлеба, горящих в печи смолистых дров, протянул руки к очагу: тепло всегда приятно!

Вошел ямщик: направился прямиком к смотрителю, что-то забубнил насчет лошадей и овса.

— Тепло — жизть[1]! В тепле-то и живым пахнет! — сказал Дмитрию, и снова вышел на улицу.

Тем временем хозяин подошел спросить проезжего, что изволит откушать??

А проезжий, со свойственным молодости здоровым аппетитом, изволил откушать все! И первое и второе!

Да и как же? Ведь теперь ждать: пока лошади отдохнут, остынут и тому подобное. То есть — ночевать до утра на станции, а утром — снова скакать дальше.

Крепкий длинный стол, вдоль окна длинная лавка возле стола. Когда Епифан управился, наконец с лошадьми: мальчишка помогал ему распрячь коней, и вошел в избу, то ездок его уже сидел за накрытым столом, на столе были и самовар с кипячим[2] чаем, и щи в горшке, и миски с кашею и большая деревянная миска с тертою редькою.

— Проходи, Епифан, к столу! А то уж простывает все! — сказал ездок, как положено говорить по традиции, и повел широко рукою, словно он был у себя в дому и приглашал гостя.

От ямщика: от его тулупа и рукавиц, от шапки и ворота, валил пар: потому что одежда настыла на морозе, а в избе было натоплено. Вымыв руки у рукомойника, ямщик тоже подсел к столу, смотритель не больно-то приветливо поставил перед ним на стол миску с кашей, и пустую тарелку для щей, что в горшке были на столе. Ямщик усмехнулся на него уголком глаза: не больно-то приветлив! Ну да он привык к таким людям, не обращал внимания. Влетел в дом парнишка — помощник, пробежал по дому туда — сюда, схватил что-то и выбежал. С ямщиком он уже успел познакомиться, глаза его были быстрые и внимательные. Вернулся через несколько минут с охапкою дров, свалил их возле печки.

— Дядя Епифан: а коренник — то у вас! Сила, какой коренник! — с жаром воскликнул он.

— Ну а как же! Лучший рысак!

— Неужто ваш? — глаза ребенка расширились от восторга.

— Нет. Что ты! Откуда же мой? Дорог! Очень дорог! — казенный он, и тройка вся казенная, как и служба станционная.

— А я, когда вырасту — хочу на конном заводе служить — чтобы породистых коней разводить! — вот таких. Как ваш Штурм!

Парнишка был бойкий, смышленый, не чета нудному смотрителю.

— Ну ты парень — хват! Высоко глядишь — может и станешь! — деловито ответил ямщик, принимаясь за горячую кашу. — А мамка то где у тебя?

— Да она у тети Глаши, в деревне — день пути отсюда, тетка родила, она и пошла помогать ей.

— Значит лекарка? — улыбнулся старик Епифан.

— Ну типа того. От любой лихоманки вылечить может! — с гордостью сообщил мальчишка, — а вот от чего наведенного[3] — не может.

— Ну ты парень хозяйственный, вижу. Да и не промах: пристяжная — то моя, Ласка — уж до чего капризна! Никого чужого к себе не подпускает, а тебя — гляди-ка: сразу признала! — улыбнулся ободряюще дед.

Ему очень польстило то, что мальчишка сразу выделил его коренника: то был действительно знатный жеребец! Крепкий, умный, неутомимый. Один из знаменитой породы, даже среди однопродных коней — это был замечательный конь. И парень-хват его тотчас выделил.

— Да. Штурм такой конь-огонь! Вот много здесь я коренников насмотрелся: разные есть, видал и породистых рысаков: но Штурм такой огромный! Очень крупный, и ноги у него — сразу видно, что неутомимый! Хорошие, сухие и тонкие ноги — вот какие! А глаза — такой он умный, видно по глазам, что все, как человек — все слова понимает!

Парень скинул дрова с грохотом у печки, схватил кусок хлеба, тщательно его посолил, и снова убежал.

— Смышленый парнишка — видать в мать пошел! А хлеб — то, ручаюсь — не для себя взял — сейчас пойдет коней баловать! — одобрительно улыбаясь, сказа Епифан. Дмитрий, раньше бывший общительным, кажется, пропустил весь разговор, он задумчиво глядел в окно, и печально ждал уже утра.

— Дмитрий Михалыч, как ты? — спросил у него Епифан снова, заметив, что Дмитрий вовсе не смотрит в окно, а спит, облокотившись на подоконник. Старик окликнул его снова.

Тот ответил только с третьего раза, да и то невпопад:

— Когда же завтра в путь? Может поутру пораньше? Или кони заморились?

— Да ничего кони — дорога-то гладкая какая! Любо — дорого какая дорога! Можем и пораньше.

Ямщик встал из — за стола, уже было темно — зимою смеркается очень быстро. И если на улице, благодаря бесконечным белым негам, еще казалось немного светло, то в избе, при взгляде в окно, уже казалось, что небо ночное, черное.

Ямщик отошел от стола, собираясь влезть на теплую печку. Но возле печи остановился и оглянулся: ездок сидел, задумавшись там, где и сидел.

— Поздно уже, Дмитрий Михалыч, ты спать — то сидя будешь что ли? А то коли спозаранок выезжать, то…

Дмитрий встрепенулся. Кажется, он и впрямь задремал сидя: после того нервного напряжения, взрыва — который он пережил, узнав, что ему немедля надо мчаться что есть духу домой, и после первых дней пути, когда он и усидеть не мог на санях, постоянно спрыгивал, и бежал рядом с конями, теперь, когда накопилась наконец, усталость, оказавшись в тепле после мороза, отогревшись — как это всегда бывает, он невольно провалился в неожиданный сон.

Теперь, помотал головою и пошел за печь — где была комната для проезжих.

[1] Местное выражение. Жизнь – жисть, жизть.

[2] Кипячим – кипящим. Так как «ч» и «щ» чередуются в русском языке, то существует и такой вариант. Даже вернее для русского языка «2Ч», потому что варианты со звуком «щ» являются заимствованными из болгарского, или церковно – славянского (моравского) языка.

[3] Наведенное – то есть, по суеверию, типа сглаза.

Глава 12 На пол-пути к Солнцу

Поутру, вскочив с петухами, и умывшись ледяною колодезною водою, наши путники пили ароматный чай, запах заваренных цветов разошелся по всей избе, гулял как весенний ветер, напоминая о нескором лете. Перекусив наскоро калачами, они отправились в путь. От завтрака Дмитрий отказался, он спешил и дорожил не то, что минутами — каждой секундой! Завязав на дорогу купленной ими еды, смотритель проводил тройку на восток.

— Целеустремленный вы человек, Дмитрий Михалыч! — говорил старик ямщик, поправляя упряжь на конях, и напоследок проверяя, ладо ни подогнаны ремешки. Он сел на облучок, гикнул коням и выехал со станции в чисто поле.

Путь на восток — в родной край расстилался во всей красе, озаренный восходящим, сияющим солнцем.

На несколько дней, кажется, установилась ясная погода.

Теперь небеса не были покрыты мраком, но белесые, зимою и ясные небеса немногим ярче белого. Только солнце уже не застилала эта молочная пелена. Но и облаков не было. Небо было безоблачно — однообразно, а зимний день короток — как воробьиный скок. Только солнце в зените — глянь, — и нет уже его. Да и зенит то зимою — смех, чуть выше над горизонтом, чем на рассвете. Правда впереди солнцеворот в декабре, и день начнет расти, прибывать. Однако впереди ждут самые жуткие морозы и лютые метели. И во время пути, что продлиться может, не одну неделю — они вполне могли попасть в страшный буран.

А Сибирский тракт снова сворачивал, после переправы, резко на север – в леса к Томску, и далее все шел на встречу солнцу, пересекая материк, вплоть до самого океана.

*

Чаусский острог[1] стоял на ровном. западном берегу великой реки Оби, однако переправы в остроге не было. На этой станции большак сворачивал по левому берегу вдоль реки, вверх по течению, еще пол дня до паромной переправы у Бердского острога[2].

Тут, в Сибири, повсюду разбросаны деревянные рубленые крепостицы, похожие на древнерусское зодчество. Века 12, из бревен с башенками, будто на картинке. Еще бы им не быть – золото добывают, серебро плавят, да еще и монету чеканят! от и ставили крепости Остроги. Атак, это небольшие городки по Сибирскому тракту, или как его называли Московский тракт.

В Бердском остроге, где делали пересадку с Московского на Барнаульский тракт, меняли лошадей и ямщиков, Дмитрию предстояло проститься с Епифаном, и здесь ему надо было найти себе нового ямщика, а Епифан отправлялся назад — на Урал. И Дмитрий уже нашел себе новую тройку: вороных и гнедых, огнедышащих коней! С вороным коренником и гнедыми пристяжными.

Новый его ямщик, сибиряк средних лет, крепкий и жизнерадостный, обходил сани, проверяя сбрую и полозья, постоянно что — то напевал.

— Привязался я к тебе, Дмитрий Михайлыч, как к родному! — говорил старик Епифан.

— Да и ты мне не чужой, уж сколько по свету поездил: хороший ты человек! Случится бывать в Барнауле тебе, или кому из твоих близких — заходите! Буду рад!

Дмитрий, взяв у станционного смотрителя лист бумаги и перо, начертил адрес. И, свернув аккуратно листок, передал его старику.

— Ну, ты хоть скажи напоследок, мне старику, — говорил Епифан, — Куда так мчишься сломя голову?

Дмитрий спокойно улыбнулся. в большинстве случаев, молодые люди бы засмущались, и, залившись краской и потупив голову, промямлили бы что то невразумительное, типа: «Моя невеста»…

Но Дмитрий был человек открытый и энергичный: что такое ложное смущение и неуместное смятение, были ему вовсе никогда не ведомы. Потому он спокойно улыбнулся стрику, обнажив на пару секунд свои крепкие белые зубы, и открыто и прямо сказал:

— Невеста там у меня, пока два года был на Урале… Словом, от приятеля получил известие. Срочно возвращаться надо.

Если к Празднику Нового года не успею — мне конец! И тогда моя жизнь кончена.

— Чур тебя, мил человек, чур тебя! — старик взмахнул руками, — Все у тебя получится, с твоей — то целеустремленностью: гляди! Этот путь, который мы ехали, чуть не вдвое скорее промчались, чем обычно! И как только ты умудрялся «обламывать» всех этих станционных смотрителей? Обычно они каких только каверз не строят, чтобы задержать человека в пути, чтобы за постой им лишняя деньга шла.

Да и то сказать, — промолвил он снова, взглянув на Дмитрия Михайловича, — нешто тебя что удержит? Как ломанешь!!! Ты ж ломовой[3]!

Дмитрий снова улыбнулся, на этот раз так, как он улыбался обычно: уголки губ только чуть шевельнулись, зато вокруг глаз разбежались веселые складочки: глаза его смеялись!

— Ну, удачи, Епифан! Еще свидимся! – на прощанье офицер помахал рукою.

И Дмитрий снова улыбнулся, Спокойно так, как — то необычно улыбнулся своим мыслям, что впервые за все время долгого пути Епифан увидел на пару секунд его крепкие, белые зубы.

[1] Сейчас Колывань, это северный пригород Новосибирска. 29 июня (10 июля) 1713 г. в Сибири был заложен Чаусский острог (Колыванский район Новосибирской области. Возле города Новосибирск, раньше переправа через Обь была именно в Колывани. Основан в 1713 году Чаусский острог — одно из звеньев Сибирской линии. Название Колывань город получил лишь в 1822 году (а в конце XVIII века так назывался город Бердск, расположенный к югу от Новосибирска.

[2] Сейчас Бердск, это южный пригород Новосибирска, а ам центр Новосибирска на правом берегу оби, возник про строительстве железной дороги, ранее на месте центра, наверное располагалось село.

[3] Ломовой – так называют очень сильного, упряжного коня. Или коренника в тройке, или вообще – тяжеловоза – рекордсмена.Еще означает безудержное движение вперед, которое ничто не в состоянии сдержать, то же, что и таран – именно это значение имеет в виду Епифан.

Глава 13 Бердская крепость

Над рекой Бердь[1], впадающей с восточного берега, возвышался на косогоре живописный сосновый бор, сосны гляделись в ровную, синюю воду и там же плыли облака. Бердский острог[2] уже разобрали на дрова. От деревянной древнерусской крепости на паромной переправе осталось только название. Село было большое, знатное. Отсюда начинался Барнаульский тракт – строго на юг. Здесь было положено менять лошадей и делать пересадку.

На подворье были заметны храм, колокольня, кузница и дом приказчика.

Прежде, еще во времена раньше Петра, приоритетом в движении транспорта обладали реки: и потому из Сибири за Урал переезжали так: севернее Томска великая река Обь, делает большой крюк в сторону Уральских гор, и там, где она ближе всего к ним подходит — и был переезд через Хребет.

Потому ранее, берега Оби и впадающих в нее рек были густо заселены. Тогда — в 16 — 17 веках главной добычей была пушнина, существовал в Обской губе город Мангазея, летом торговые суда плыли вдоль кромки льда по Ледовитому океану, пробираясь вдоль берега к Мангазее — везли оттуда «мягкое золото» пушнину, за Урал. Главными для бояр — тугодумов, было не добротное хозяйство, а только скорое обогащение: что же может быть выгоднее, чем торговля «мягким золотом»? Но и его запасы могут истощиться: ведь меха снимают с убитых зверей, а сколько ни убивай — рано или поздно, они вымрут. Так и жили, оставили Петру Первому в наследство полное разорение на огромных пространствах.

Но пришел Петр Великий, и главными ценностями, в слабом до него государстве — теперь стали: ведение хозяйства, машиностроение, добыча металлов и земледелие.

Император и сам был человек домовитый, хозяйственный — и в кузнице умел молотом стучать, и лопату держать в крепких руках, а потому пустою тратою сил и времени не занимался.

От Эпохи Петра стало распространяться культурное земледелие, приобрело большую популярность огородничество. Потому — правительство обратило свой взгляд на черноземные земли к югу от Томска, давно уже известные и обжитые.

Правду сказать, что звали эти земли Тулою[3] — и вот Тульский кузнец, Демидов — вернее славная, сильная династия Демидовых, основала новые города, рудники, фабрики и заводы на южных, самых теплых, и самых плодородных в Сибири землях — Алтай — берега южного течения Оби.

Здесь нет ни болот, ни тайги — а природа более всего на Земле[4], похожа на российское Черноземье и пригодна для пахоты.

Горд Бийск основан по приказу Петра Первого, города Змеиногорск, Барнаул, Горная — Колывань в предгорьях Алтая, и прочие — выросли вблизи промышленных предприятий Демидова. Но о плодородных землях подумали чуть позже — сначала построили плотины, запустили водные колеса, наладили лесопилки, заработали доменные печи и кузнечные меха — а хлеб приходилось закупать у окрестных жителей, которые тогда еще не начали выращивать его на продажу. Потому, сначала с провиантом было довольно туго. Со временем, для быстро выросших заводов, с огромным числом людей, вырастили урожай здесь же, на черноземных, тучных землях. Но сначала — земледельцев, живущих тут, не хватало, чтобы прокормить присланных вдруг, в одночасье огромное количество людей на производство. Приходилось подвозить зерно и съестное из Томска, и других мест.

Города росли быстро: главным образом, развитию способствовал технический прогресс, изобретение новых машин, которое заменяло собою труд человека. Образованные люди, мастера, горные офицеры, как тогда именовали инженеров, архитекторы — более всего нужны были на заводах. Потому города на Алтае отличались сразу же особым культурным лоском и шиком. И в каждом городе стразу строился Дом Горных Офицеров – аналог Дома Культуры, здесь обязательно было фортепьяно и проходили концерты и музыкальные вечера, своя библиотека.

Построенные в стиле Барокко, порядка и разума, специалистами, приехавшими из столицы — они более всего отражают стиль именно «Петровского барокко» — напоминая по своей практичности в сочетании с изящными украшениями, стиль любимого Петром Монплезира — маленького дворца в два этажа высотою.

Таковы по своей архитектуре и дома в городах Демидовского края. Четкая планировка улиц, многочисленные здания в стиле классицизм, с колоннами и треугольными фронтонами. С большими парадными лестницами внутри. Правду сказать, там, где чеканилась государственная монета, правительство не могло оставить заводы в частных руках: а потому нашелся предлог, по которому уже в 1745 году ЕЛизавета Петровна объявила Алтайские заводы собственностью Короны.

*

Дмитрий подъезжал к Бердскому острогу по Государевой дороге, или Московскому тракту – он шел через всю Россию, Сибирь в строгом направлении – запад – восток, вдоль параллели. Климат был намного суровее и холоднее, чем на Алтае, хоть и лежит неподалеку, и люди тут не настолько горячие и вспыльчивые. Не слишком крупный острог лежит на равнине, недалеко от реки Обь, отражаясь в ее медленных водах. Окружавшие его заселенные земли, сделали его торговым и довольно зажиточным. А вблизи него знаменитая переправа на Московском тракте, лежала на берегу реки Оби, плавно текущей на север, к самому полюсу, как меридиан. Кругом поля, луга и березовые рощи, а кое-где и прекрасный сосновый бор, начинал подходить к тракту. После этой переправы, Дмитрий сворачивал с Московского государева тракта на юг – вдоль реки к ее верховьям.

Итак, далее он отправился в путь, свернув возле Чаусского острога под прямым углом, Московский тракт шел вдоль русла реки Обь[5], с севера на юг, расстояние до Бердска он проделал довольно быстро, без особых задержек. А уж от Бердска не столь далеко, как до Урала, а места более знакомые и обжитые, более многолюдные. Дорога же, идущая от одного знакомого места до другого, всегда выглядит намного быстрее.

В Бердске же, уже встретив кого — то из знакомых, Дмитрий Михайлыч махнул рукой, кивнул головой, но не задерживаясь ни на какие приветствия, не оставшись на чай, или на обед, хотя знакомые его звали, и не видев два года, стремились услышать свежие новости. Однако, молодой человек отказался, пригласив их в ответ, к себе в Барнаул: Демидовский город, горная столица Сибири, или как его называли сами жители – Сибирские Афины. Город не слишком большой, но гордо имевший звание Горного города.

[1] Ещё в XVIII веке Бердский острог на полтора десятка лет (1783–1797гг.) неожиданно стал городом. И не рядовым, а губернским. Причём по указу императрицы Екатерины II изменил не только статус, но и название. Бердск стал…Колыванью. В состав новой губернии было включено пять уездов: Колыванский, Бийский, Кузнецкий, Семипалатный и Красноярский. Так Бердск стал центром огромной губернии, в состав которой входили 1266 селений.

Однако новый город активно бойкотировали чиновники. Они не спешили перебираться из своих уютных гнёздышек в захолустье, а предпочитали оставаться с семьями в обжитых Барнауле, Бийске, Кузнецке, наведываясь в «центр» лишь по делам. И Павел I именным указом упразднил Колыванскую губернию. Ещё через год был упразднён и город Колывань, который стал «знатнейшим селением» Бердское.

[2] От Тюмени в 18 веке, с 1730 года пролегала дорога: Екатеринбург — Тюмень — Тобольск — Тара — Каинск (ныне Куйбышев) — Колывань (или город Бердск) — Томск — Енисейск — и далее на Восток.

[3] По крайней мере, речки с названием Тула есть в черте города Новосибирска, а сходные по звучанию названия, происходящие от корня Туле, Тула – и тому подобное, популярны на юге Сибири. Вероятно причина в самоназвании коренных местных народов – телеуты, тувинцы и т.д. Так как теле переводится человек, отсюда и название озера Телецкое и речки с названиями Тула, Тува и т.п.

[4] Здесь Земля: это планета. А названия планет пишутся с большой буквы.

[5] Равнина на левом – то есть западном, берегу Оби, теперь в НСО, чаще именуется Барабинская равнина. На ней расположен город Каинск – ныне Куйбышев в НСО. Участок Сибирского тракта здесь почти полностью совпадает со старой дорогой 18 века, в то время, как в 19 веке был проложен иной маршрут, вне пределов НСО (Новосибирская область.).

Глава 14 Монетный двор

Теперь, последний бросок!

Из Бердска, прямо — на юг! На юг!

Демидовский город, горная[1] столица Сибири: Барнаул лежал перед ним.

Город, возведенный по замыслам Великого Петра и по личным заслугам Демидова — его горная, сибирская столица — всего горного дела за Уралом, Барнаул, как известно, и в древнейшие века жил железом.

Демидовские мастера сами видели и находили многократно доменные печи, оставленные мастерами — горняками и рудознатцами еще Бронзового века.

Климат менялся за века: то становился суровым, то теплел, но железо — руда, серебро и медь — всегда лежали в горах Алтая. И всегда благодаря им здесь появлялись Мастера — знатоки металлургии и передовой техники своего времени. Вот и теперь, стоило только легкому толчку, приведшему в движение всю Россию — Петровским замыслам, лишь слегка задеть Алтай — как мастера и изобретатели, словно только того и ждали! Наверное, и Европа в 18 веке редко где могла тогда похвастаться тем, что все работы на рудниках — выполняют машины! Водяные колеса, паровые машины, плотины и тому подобные новаторства, первые для 18 века в мире. И масштаб: все оружие Бородинской битвы для России — произведено ЗДЕСЬ! На Алтае.

Последний ямщик, на тройку которого пересел Дмитрий: крепкий, средних лет мужчина, коренной сибиряк, постоянно что-то напевал. Масса песен, которые он знал — буквально радовала слух. Мужик он был основательный и неунывающий. Наверное, такой же как и Дмитрий, наверное, потому, что тоже был родом с Алтая.

Впрочем, Дмитрий, конечно, понимал, что на Алтае народ: может, благодаря южным землям — народ шумный! Не проходило и дня, чтобы несколько раз не услышать всевозможные вопли, шум и крики! Кто — то радовался, кто — то огорчался, а кого — то и огорчали. Здесь могли перессориться и переругаться гораздо чаще, чем в других местах, где довелось побывать Дмитрию Михайлычу. Но так же часто можно было услышать и приветливые добрые слова и увидеть улыбающиеся лица, и сияющие весельем глаза. Человеку, склонному к уединению и созерцанию, Алтай явно не подойдет. Всякий житель, кто поселяется здесь, становится шумным, буйным и говорливым!

Ямщик, не переставая тянул песни: на смену одним заводил другие, конечно — редко они были радостными: по долгую, тянучую езду больше подходят и песни медлительные, неторопливые, протяжные.

Да Дмитрий и не возражал: многие из них он знал с детства, но у ямщика оказалось в запасе много таких, каких он никогда и не слышал! Хотя напев их, и мелодия в целом — были знакомыми.

Посередине дороги от Бердска до Барнаула есть один занимательный городок – Сузун[2]. Здесь чеканят монету. Серебряную, в казну российской империи.

Все что нужно для выплавки серебра и меди, для работы с золотом, плавильные печи и самое главное - плотина на реке, для гидротехнического оборудования. Трубы дымили, но для этого активно вырубался в округе лес, на дрова для завода. И местность поневоле превращалась в открытую степь. Именно здесь чеканили и серебряную монету Российской империи и ту и самую сибирскую монету с двумя соболями.

Уже миновав Сузун, останавливаясь в одном, довольно крупном торговом селе, ямщик его отчаянно переругался с другими ямщиками, едущими навстречу с подводами. Шум стоял до небес! Прибежали деревенские бабы с коромыслами: то ли послушать новых сплетен, то ли, чтобы разливать водой дерущихся.

Гвалт стол уже полчаса! Мог бы длиться и несколько часов. И Дмитрию пришлось, чуть не за шиворот, оттаскивать своего ямщика. Благо, каким — то чудом, ему это удалось. Быть может, потому, что Дмитрий сам, по своему характеру никогда не был склонен ни к каким склокам. И оставался к ним совершенно равнодушным, даже не вдаваясь в подробности, о чем спорит та, или другая сторона, с пеной у рта и вздыбившейся на загривке шерстью. Хотя, вокруг спорщиков уже собрались все деревенские собаки, и подняли точно такой — же шум и гвалт, и поддерживая, как ярые болельщики в игре — ту или другую сторону.

Ямщик, наконец, был водворен на облучок, кони тронулись с места, и Дмитрий вздохнул с некоторым облегчением, и с усмешкой: Да! Теперь он почувствовал, что приближается к дому! Такого шума, такой свары, не услышишь, кажется, больше нигде в России!

Ну что ж, на то он и Алтай. Очень энергичные люди, впрочем — и сам он таков!

Хотя и энергия молодого человека и несколько скрывалась за его меланхоличным, и не очень разговорчивым характером, кипучей деятельности и энергии мог бы позавидовать каждый.

[1] Горный город – как столица Горного дела, начатого Демидовым. Именно здесь располагались главные заводы по переработке, выплавке руды, серебра, стали, чугуна – добываемых в Алтайских горах.

Кроме того – Барнаул тотчас же становится центром технического прогресса и изобретательства. Здесь создается первая в мире паровая машина, а все процессы на рудниках Алтайских гор становятся механизированными, не требующими труда человека, и это – уже в 18 веке!

[2] основан по именному указу Екатерины II от 7 ноября 1763 года. По повелению Её Величества здесь, «во глубине сибирских руд», возникла большая потребность в строительстве медеплавильного завода

Глава 15 Горный город

Ну наконец — то он дома! Дмитрий мчит по главной широкой улице Московскому проспекту: бойко звенят бубенцы! Мелькают знакомые здания, возведенные в строгом и практичном стиле Петровского Барокко. Город в снегу, как зимняя сказка! Малиновый цвет зари заливает улицы, словно разливая окрест по белой скатерти снега дорогое бордовое вино…

Золотятся кресты на куполах, начали звонить к вечерне…

Город основал знаменитый Акинфий Демидов, вместе с рядом других городов поблизости, для рудных дел, возведен по новой моде. Везде ровные аккуратные улицы перекрещиваются под прямым углом, много светло окрашенных зданий с белыми колоннами, недаром и прозвище ему местные жители дали – Сибирские Афины. Сходство с Афинами еще и потому, что центр города и там и тут – это Гора. В греческих Афинах гора это Акрополь, а здесь просто Гора – красиво так, она над городом возвышается, живописно,под горой течет речка, которая впадает уже в саму Обь. А у Оби обрыв большой, а за Обью заливные луга до горизонта. Старый центр города у ее подножия, вдоль горы протекает речка Барнаулка, на речке – водяное колесо, плотина и пруд, место, где любят гулять горожане. А поблизости чудесный сад – сначала он был аптечным огородом, куда ото всюду ввозились лекарственные растения и деревья, но скоро сад разросся и превратился в парк.

И сам Барнаул и окрестные города в 18 столетии, строились в стиле классицизма, строили их, естественно приезжие из столицы горные инженеры, или как их тогда именовали – горные офицеры, в столичном вкусе. Начало было положено в стиле петровского барокко.

Тройка бодро повернула, стала. Дмитрий спрыгнул с саней, выхватил свой чемодан, и, не стуча, взбежал на крыльцо каменного двухэтажного дома. Дверь, конечно, не заперта, он вошел.

А спустя уже час — мчался, как угорелый, словно за ним гналась стая волков — вдоль по Петропавловской улице[1] — той улице, что параллельна Горе, параллельна речке Барнаулке — прямо в Канцелярию[2] Колывано-Воскресенских заводов. Она там, он знает! Дмитрий задержался дома, чтобы переменить дорожный наряд на офицерский мундир: теперь на нем все гремит. сверкает, прямо с иголочки. В руке треугольная шляпа с офицерским галуном, на одно плечо накинут полушубок. Вычищенные до зеркального блеска черные сапоги — хоть во дворец иди. Прохожие сторонятся летящего на всех парах молодца, смотрят ему в след. Хорош! Бравый!

Навстречу идут два казака, они остановились, глядя вслед: трезв ли? Ведь их обязанность следить за порядком в городе, но вот знакомый пожарный подошел к ним и попросил закурить, все тут же оживленно начали обсуждать городские новости этой зимы.

Вот мелькнул в вечерних сумерках Аптечный сад[3], — весь в инее. Солдат городской стражи прошел, зажег фонари. Здание золотой мастерской: здесь собрана коллекция образцов драгоценных металлов, превратившая его почти в музей. Его Лиза — нимфа и мечта — она здесь, проводит каждый вечер, помогая брату переписывать образцы из коллекции: она очень любит это дело, возможно, она сейчас здесь.

Поскользнулся, чертыхнулся: — Черт!

Влетел — два этажа, лестница и белые колонны, все как в Петербурге, только поменьше. Мотнул головою, взлетел по ступеням, перепрыгивая через две — на три.

Ну да, Никита здесь как водится, весь с бумажками сидит, пишет, и в белом строгом парике. Увидел Дмитрия, и узнал и не узнал, несколько лет прошло, да и форма новая, офицерская, просто гремит.

— Она сегодня дома, ведь свадьба же только после святок! Ты чего такой бешеный, девичник у них сейчас, забыл? — сказал ее брат.

Дмитрий про себя выругался. Ну да, девичник! Свадьба только после святок. Ну хорошо что не опоздал. Выдохнул. А разве он мог допустить, чтоб все балы и праздники на святки она провела с кем-то другим, он хотел сам с нею быть. Снова выбежал на улицу: теперь ловить извозчика! А может, промчаться напрямик несколько улиц пешком?

Брат глянул ему вслед, и только тут до него дошло, что Дмитрий за эти годы совершенно переменился! Это был уже взрослый, рассудительный и смелый человек.

— ГДЕ ОНА!!! – уже с лестницы рявкнул Дмитрий Михайлыч.

— Лиза ушла, в церковь, на вечерню, я думаю.

[1] Улица Ползунова — старейшая улица Барнаула.

[2] Сейчас это «Алтайский государственный Дом народного творчества» находится в здании по ул. Ползунова, 41 бывшая Петропавловская улица.

[3] Сейчас это Центральный парк, историческая часть города.

Глава 16 Зимние улицы

Новенький каменный собор в Барнауле, под Горою, построен в столичном стиле, во всем похож на Петропавловский собор в Петербурге, только меньше, на средства знаменитого Сереброплавильного завода. Когда Дмитрий уезжал, строительство шло во всю. От собора берут начало главные улицы города – Петропавловская, Иркутская. А Московский проспект, что пересек город с севера на юг, чуть дальше.

Дмитрий стремглав слетает по лестнице, через три ступеньки, и он уже внизу, Никита что-то крикнул ему сверху, тот оглянулся — махнул рукой и умчался!

Церковь, выстроенная тоже в излюбленном Барнаульцами стиле: «Петровское барокко», находится здесь же — недалеко.

Дмитрий выбежал на улицу, схватил извозчика: там уже сидел купец. Дмитрий схватил его за шиворот, тряхнул за грудки и закричал прямо в лицо: что ему позарез надо домчаться до собора! Купец опешил, рухнул на сиденье. Кивнул. И дальше сидел так тихо и смирно, словно его и не было.

Величественная колокольня белокаменного собора возвысилась над Соборной площадью. Купола тускло блестели в вечернем отблеске дня. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, спускались загадочные сумерки, город затихал на глазах. Прохожие исчезали с улиц по теплым домам, где из кирпичных труб валил дым.

Сани тормознули у собора, Дмитрий спрыгнул с них, не дожидаясь, пока кони встанут, и помчался в Собор.

Из него вышла запоздавшая старушка, перекрестилась на надвратную икону, и скрылась из виду. Дмитрий, с сильно бьющимся сердцем — но не от бега — нет! — от чувств, распахнул массивную огромную дверь с резьбою и вошел в полутемное нутро храма. Свечи горели у алтаря и икон. Несколько человек молились о своем в одиноком полумраке собора, освещенном только свечами: паникадило служка только что кончил гасить. Дмитрий, как ошарашенный, стоял одиноко прямо посередине храма, под гигантским барабаном купола. А прямо над ним парил в «Небесах» господь, и его небесные воины, с копьями и огненными мечами. Как быстро и красиво возвели здесь каменный собор! Он только удивился.

Дмитрий растерянно бросил взгляд на вокруг, и тут мозг его прояснился: он вспомнил, что крикнул ему впопыхах ее брат, когда он уже с грохотом слетел к двери, со второго этажа: «Она хотела после заехать в аптеку, купить духи…»

Ну конечно же! Духи — черти бы вас всех побрали!!!

Духи! У нее же сегодня — девичник, а свадьба после святок. Духи!

К Дмитрию уже направлялся священник: видя, в каком замешательстве пребывает молодой человек, он решил, что возможно требуется его помощь, мало ли что стряслось? Черная ряса без парчового облачения, служебная форма церкви, пояс, строгий взгляд из-под черных бровей.

— Сын мой, что привело тебя в такой час?

— Все пока хорошо, все пока можно успеть! Я должен ее увидеть! — и Дмитрий поспешно вышел и опрометью помчался обратно — теперь к Горной аптеке, все по той же Петропавловской улице. Аптека как раз напротив канцелярии, вроде близко, а на морозе так дыхание перехватывает, что околеть можно. Опрометью спеша к Аптеке, пробежал несколько домов.

— Да что такое со мной! Я только что был возле аптеки! Соседнее здание через дорогу от Канцелярии!

Ну я и осел, не мог дослушать, что говорил Никита!

Горная аптека, одноэтажное, длинное здание, бирюзово — салатного цвета, с белыми украшениями на фасаде, со светящимися изнутри окнами уже близко.

Взмокнув, и запыхавшись в тяжелом полушубке, наш герой влетел в Аптеку. В холле никого не было. Дмитрий скинул надоевший полушубок. Он прошел налево. В зал.

Навстречу ему поднялась изящная барышня: в модном платье из зеленого шуршащего шелка, вся в кружевах и фестонах, украшавших ее модное, глубокое декольте. Ее пышная прическа явно не позволяла надеть никакого головного убора, потому на плечах виднелся пуховый белый платок, с кистями. Перстни на тонких, словно восковых перстах и мерцающий таинственно и маняще любопытный взгляд.

— Настя! — это была близкая подруга его Лизы. — Настя, скажи, где Лиза?!

— Да она не поехала в Аптеку, она решила купить к завтрему яблок, пирог испечь. Мы, как вышли из собора, разделились: решили, что за духами и помадою я отправлюсь одна…

На руке у Насти надета модная в то время «Муфта»: меховой кармашек, который используется барышнями и дамами вместо варежек. Изящная, изысканная вещица, придающая девушке еще более очарования своею необычностью.

— Спасибо, Настя! Ты чудесно выглядишь! В какой лавке я найду Лизу?

— На Иркутской[1]… Лавка[2] с яблоками, второй дом возле…

— Да знаю я! Еще — благодарю!..

— У нее своя повозка, та самая, с вороною тройкою — ты сразу узнаешь ее! — снова услышал наш герой крик, долетевший вслед. Он остановился, едва не забыв надеть полушубок, вернулся, схватил его в охапку и накинул на плечи.

— Спасибо, Лиза! — и стремглав вылетел в морозный вечер

[1] Сейчас улица Пушкина, в то время на ней были купеческие лавки – магазины. Расположена параллельно с Петропавловской улицей.

[2] Словом «лавка» называли магазин.

Глава 17 Вечерние фонари

Дмитрий, уже обжигаемый морозом, крепчавшим к вечеру, если вернее — то после захода солнца стало сильно холодать: морозы крепчают по ночам, и ночи длиннее дня.

На улицах стали зажигать фонари, там и здесь пятна света красиво вспыхивали на темных улицах. За окнами домов светились праздничные новогодние и рождественские украшения[1], небо темнеет быстро. Еще видно было, в какие цвета окрашены стены домов и многочисленные украшения на фасадах, но уже скоро зажгутся белые искорки звезд.

Дмитрий побежал снова — через дворы, к Иркутской. Улицы украшали праздничные флажки и ленты, возле некоторых зданий видна праздничная иллюминация, группы горожан в праздничном настроении тут и там с шумом и веселым смехом проходили, вдыхая в воздух морозным паром, и стремясь поскорее скрыться в тепле домов. Из домов слышна была музыка самая разная, и народна я и клавесины, которые сюда заказывали из столицы. Все6 покрыто снегом, снег скрипит под ногами, а вечерние сумерки отбросили под ноги длинные тени, да и первые звезды уже начали вспыхивать в небе.

Яблочная лавка открывалась именно зимою: из Семипалатной крепости[2] привозили по санному пути обозы, целые караваны саней, полные яблок, их укутывали в дороге шкурами, потому фрукты хранили вкус лета до самой весны. «Хороший выбор, на свадьбу!» Зло подумал Дмитрий Михайлыч. «На свадьбу! Черт, черт!».

Дмитрий выбежал на Иркутскую улицу, чтобы увидеть в свете фонарей, как сани, запряженные тройкою черных, словно уголь, коней, скрылась в конце улицы.

Он стоял, опешивший, задохнувшийся от беспрерывной беготни, из окна ближайшего дома звучала музыка: кто-то музицировал, и на него лилась красивая, изящная мелодия модного менуэта. Тихо кружились снежинки в ночном воздухе, падая в круге света фонаря на плечи, воротник, на треуголку и рукава. Запорошили полушубок.

Ничего не оставалось делать: Дмитрий словно через силу поплелся искать припозднившегося извозчика, чтобы поехать к ней домой.

Это ужасно!

Сани, наконец, покатили вдоль по улице, а сердце, казалось, выпрыгивает из груди, словно подскакивает в самое горло. Глупо.

Проделать столько верст — от самого Тагила! Промчаться всего за месяц, чтобы здесь — пол — дня гоняться и не достичь!

Звонкий колокольчик под дугою мерно вызванивал свою, таинственную, ему одному ведомую мелодию. Бубенцы на боках гнедого рысака поддерживали его мелодичный перезвон. Ямщик уверенно щелкнул в воздухе длинным кнутом, гаркнул на коня, тот пошел ровной, широкой рысью, черная грива развевалась, блестя в свете фонарей.

В иное время Дмитрий бы обязательно восхитился крупным, лоснящимся конем, его правильным шагом: хоть сейчас на рысистые бега в Столицу! Умением ямщика, его профессионализмом, то, как деловито он слегка подергивал вожжами на поворотах, и конь спокойно поворачивал с улицы на улицу.

Но сейчас Дмитрий злился на самого себя, на весь свет! Он так надеялся увидеть ее здесь одну! Застать, чтобы поговорить с глазу на глаз! Ах! Как же ему не хочется попасть к ней на подготовку чужой свадьбы: если он не сможет переубедить девушку, то эта свадьба состоится…. И она выйдет за другого? Ну уж нет!

Впрочем, мерный звон колокольчика и бубенцов подействовали на него умиротворяюще, спокойное сидение в санях тоже.

Наконец, конь встал возле знакомого кирпичного дома, ездок спрыгнул и расплатился с ямщиком.

Дмитрий взошел на крыльцо.

Взялся рукою за кольцо.

Глубоко вздохнул и решительно стукнул в дверь.

[1] Первые елки начали ставить только в середине 19 века и только в царском дворце, моду эту привезла жена Николая 1. Украшения к Новому году по указу Петра 1 не продержались долго, и вскоре были позабыты.

[2] В 1782 году Семипалатинский уезд в составе Колыванского наместничества. Тобольская губерния или Сибирская губерния до 1782 года, потом Тобольское наместничество

Глава 18 Лиза

— А потом, я вдруг поняла, что этот красавец — этот блестящий офицер, ты не представляешь кто!!! – восклицала Настя, активно и вместе с тем изящно, жестикулируя, вокруг своей подруги. — Я разговаривала с ним. И только когда он ушел — до меня дошло, как же он переменился!!!

В уютной девичьей комнате, освещенной мягким светом свечей, все было готово к встрече нового года, и две подруги занимались приготовлением к свадьбе. Кругом были раскиданы шелка и ленты, на столе коробка с пуговицами и иглами. В углу примостился рождественский самодельный вертеп, украшенный маленькими самодельными фигурками, и искусственным снегом и маленькими фонариками. Гирлянды из флажков и развешанные по всей комнате и длинные цветные ленты служили в то время новогодними и рождественскими праздничными украшениями. Дом был выстроен из красного кирпича и имел очень толстые стены, защищавшие от зимнего холода. Комната была оформлена в нежных пастельных тонах, стены обиты светлыми обоями с изысканным рисунком, а окна завешены тонкими кружевными занавесками, которые создавали уют. Шкаф с книгами и клавикорды с нотами, большой стол посредине и красивые резные кресла довершали обстановку.

Красавица Лизавета присела отдохнуть в кресло. Лиза была статной и грациозной, с шелковистыми волосами, собранными в высокую аккуратную прическу с изящным завитком, и несколько локонов спадали по сторонам лица. С уверенной осанкой и элегантностью в движениях. Она имела тонкую талию и красивую грудь, на ней было светло-голубое платье, подчеркивающее фигуру, с широкой юбкой, создававшей эффектный силуэт.

Её нежное лицо, словно нарисованное, имело идеальные черты: тонкий нос, изящные скулы и розовые губы, с милой улыбкой. Большие выразительные голубые глаза, в которых отражался свет, напоминали утреннее небо, в них читалась искренность и мечтательность, и длинные ресницы придавали ей загадочности.

Лиза готовилась к свадьбе своей сестры и к встрече Нового года, надо было обежать много лавочек и закупить все, ничего не забыть, и немного устала. Но тут пришла Настя, ее подруга, и налетела на нее с кучей разных новостей, хотя они расстались только сегодня утром.

Настя была не менее мила в своем изумрудно зеленом платье, она только зашла с улицы и щеки ее раскраснелись от мороза, а глаза сверкали весельем.

— Не болтай Настя, на днях Марина замуж выходит, а нам еще столько предстоит сделать! Вон — еще и кружева пришить к корсажу, и фрукты испечь с сахаром и медом. Привезти заказанный торт от кондитера…

— Лиза! Да ведь этот загадочный красавец, удалец. Знаешь ли, кто он?!!

Лиза печально откинулась назад в высоком кресле, и грустно вздохнула: тот мужчина, кого она хотела бы видеть, вряд — ли может оказаться здесь.

Они с женихом расстались несколько лет назад. После гимназии он уехал учиться на горного офицера в Петербург, а после его окончания они уговорились сразу обвенчаться. Но что-то пошло не так. Сначала они часто писали письма, потом, когда она ждала его больше всего на свете: неожиданно узнала, что Дмитрий не приехал к ней, не поспешил на обещанную свадьбу, а почему-то отправился в Тагил, не потрудившись тем летом даже приехать к ней! Этого она не смогла простить! И бросила ему писать!

Ну конечно же, от него письма приходили, но только она их не читала. Конечно: он нашел себе в Столице какую-то красотку и забыл ее! Какой Тагил все отговорки. Что же еще! Вот почему он будто бы уехал на Урал, вот почему она не видела его два года.

А ведь пока он учился в столице, в военно-инженерном училище, то приезжал к ней каждое лето на каникулы! Но когда окончил — не помчался к ней, а застрял на этом… На Урале!

Если бы все было хорошо. Если бы.

Визуалы

Лиза и Настя

Глава 19 Одолень-трава

Лодка плавно скользила по речной глади широкой и тихой Оби, протока окружала острова возле высокого обрывистого берега: на этих островах бывали настолько чудесные полянки, покрытые яркими цветами, ягодники и рощицы, что городская молодежь, да и вообще местные сибиряки, отправлялись сюда, чтобы отдохнуть, устроить пикник.

Барышни сидели в лодках, на веслах кавалеры. Корзинки с угощением стояли на дне.

Обе лодки ткнулись носами в песчаную отмель, что милым, золотым пляжем окаймляет остров.

Заросли ивы, изящно склонившей свои ветви к воде, кусты калины и боярышника, черемуха — пышная трава вокруг них, трава, на которую так и хочется присесть в мягкой тени ветвей огромных ив.

Кавалеры, в начищенных до зеркального блеска высоких сапогах до колен, в белых рейтузах, в красно с зеленым, новеньких, щегольских мундирах, а некоторые в выходной, гражданской одежде, кафтанах и камзолах — спрыгнули на землю, и помогли выбраться изящным барышням в их пышных юбках на фижмах.

Все общество молодых людей, похожее на загородную прогулку в Петербурге — так модно и современно были одеты барышни, такими изящными и сильными — как в столице — были сопровождавшие их галантные кавалеры. Прошествовало на давно облюбованную ими полянку в стороне от берега. Окруженная высокими ивами, покрытая ковром густой травы, с перебегающими по земле прозрачными тенями, полянка окружена зарослями малины и ежевики. Кто — то принес из лодки ковер, его тотчас расстелили на земле, поставили корзинки с вкусностями, и молодые люди разбрелись прогуляться по самому красивому парку, насаженному рукою самой природы.

Лиза и Дмитрий вдвоем прошли через полянку, пригнулись, проходя под гибкими ветвями ивы, роща деревьев на островке была так мила! Так и звала под свою сень, особенно романтических влюбленных: молодые люди и не заметили, как прошли поперек островка и вышли к берегу, на противоположной стороне: приплыли они со стороны берега, веского глиняного обрыва, на котором живописно стоял город. остров отделяла от самого берега только узкая протока, которую они пересекли, а тут их взорам открылась зеркальная поверхность громадной Оби: от берега, где они стояли, до противоположного, казалось, была целая вечность! В зеркальной глади отражалось высокое синее небо, и небольшие белые облака бегущие вдаль. А за оббью уходили за горизонт громадные поймы заливных лугов, до самого горизонта. Это было чудесное зрелище!

Берег был особо живописен. Эти островки вдоль обрыва, или отмели обычно называли Забока, то есть под боком у берега. И здесь в изобилии произрастали самые щедрые дары природы. Да и осетры в Оби тоже водились. Ягода здесь вырастала намного крупнее и слаще, чем в других местах, на берегу или в поле, или в лесу. Стояло лето, кружили стрекозы, жужжали пчелы, всевозможные большие и нарядные цветы, названий которых, даже она не все знала[1], радовали взор, будто великолепная клумба. Настроение было просто сказочное, день выдался чудесный.

Лиза откинулась, прислонясь спиною к громадной иве, взялась руками за ее длинные, как зеленые косы, ветви — раздвинула их, как будто открывала зеленое окно в мир, и с веселой улыбкой взглянула на своего кавалера Дмитрия, который приближался к ней полный решимости.

Дмитрий, высокий и статный, с твердыми и решительными чертами лица и густыми черными бровями, смотрел на нее с восхищением. Он с благородством истинного рыцаря, направлялся к ней с белой кувшинкой в руке, красотой которой можно было лишь восхититься… и протянул ей белую кувшинку.

— Восхитительная Лиза, — произнес он, присаживаясь рядом, — я нашел эту одолень-траву, о которой в народе повсюду рассказывают легенды. Говорят, что она приносит удачу и любовь.

— Откуда? Как вы ее достали? Я и не заметила! — воскликнула очаровательная Лиза, полная восхищения и принимая этот очень красивый цветок.

— Я мечтаю только о вас! О, прекрасная и несравненная Лиза! — произнес Дмитрий, его слова звучали для нее, как музыка, наполняя все вокруг своим волшебством.

Слова его, словно теплый ветер, коснулись ее слуха, и Лиза почувствовала, , что у нее кружится голова, что она плывет словно в облака. Зелёные листья шептали ей что-то загадочное, а белоснежный цветок сверкал в ее руке, как звезда, обещая волшебное будущее.

— Ах! Дмитрий Михайлыч… — еле вымолвила она, ее сердце заполнилось волнением.

Звук её голоса, полный нежности, врезался в его душу. Он вновь взглянул в ее глаза, которые искрились, как свежая роса, и им двоим казалось, что время остановилось. Вокруг них царила тишина, которую нарушали лишь шепот листьев и отдаленные трели птиц.

— Лиза, этот цветок — символ моей преданности вам.

Она нежно коснулась кувшинки и, улыбаясь, ответила:

— Дмитрий, если бы только этот момент длился вечно! Мы словно в мечте под сенью этой ивы…

Дмитрий, заметив её смятение, легко коснулся её пальцев, и в его глазах загорелся тот самый огонь, полный надежды и решимости, что был свойственен этому человеку.

— Моя дорогая Лиза, — продолжил он. — Каждый мгновение, проведенное рядом с вами, для меня драгоценно. Я готов посвятить всю свою жизнь тому, чтобы сделать вас счастливой.

Ветер шептал свою мелодию, и кажется, даже ива слегка наклонилась, как бы прислушиваясь к их разговору.

В этом сказочном уголке, среди тепла солнечных лучей, цветов и ароматов ягод, родилось нечто большее, чем просто дружба. Это было обещание, скрепившее их сердца навеки, осветившее путь каждого из них в этом бескрайне сложном, и полном красоты мире.

[1] Краснокнижные растения Сибири, сменяются в зависимости от времени года. Чаще всего произрастали или в ЗабОке, или по косогору – склону обрыва над рекой и впадающих в реку оврагах.

Глава 20 Новогодний поцелуй

— Да ты меня не слышишь! Лиза! — Настя дернула ее за рукав, прервав приятные воспоминания.

Лиза, встряхнулась от сладких мечтаний, но ум её всё ещё блуждал в солнечных мечтах, когда они были вдвоем, и цветы распускались.

— Да… Что? — вымолвила барышня и растерянно заморгала, отрываясь от летних воспоминаний.

— Такое впечатление, что это именно ты невеста, и завтра — твоя свадьба, а не твоей сестры! — громко сказала Настя, думая, что ее не услышат. Но Лиза рассмеялась. Правда, смех ее был печальным.

— Итак, что ты говоришь? — её голос показал сильное волнение.

— Говорю, что если хочешь — можешь выйти завтра замуж, вместо твоей сестрицы! — замерялась Анастасия.

— Не говори глупости, Настя! — Лиза подавила волну эмоций, стараясь скрыть полыхающие в ней чувства.

— Я говорю только то, что сегодня — видела того человека, о котором ты думаешь, — вкрадчиво продолжила подруга, стараясь намекнуть на самую сокровенную тайну. — Представляешь: всего час назад, в Аптеке, куда ты не поехала со мной!

— Какого человека? Что ты имеешь ввиду? — странное предчувствие неожиданно встревожило Лизу.

— Только то, что он был как конь в мыле! — Анастасия хихикнула, её глаза искрились весельем. — Видимо, мчался сюда, словно полоумный… — Настя лукаво покачала головой, выразительно подмигнула. — Ну, или как угорелый! И все — ради того, чтобы найти тебя, Лиза!

Лиза, услышав это, только грустно вздохнула, едва сдерживая бурю в своём сердце. Она с надеждой и грустью взглянула в окно, где спускался вечер, а снег окутывал землю новогодним покрывалом. Лиза снова погрузилась в раздумья, в её сердце сомнения и надежды вспыхивали, волнуя ее и она, сидя за столом, нервно стучала пальцами по деревянной поверхности.

— Настя… ты не представляешь, как я буду счастлива видеть его, — медленно произнесла она, вновь погружаясь в свои собственные мечты. — Воспоминания о Дмитрии, его искренние глаза, полный нежности голос, возвращают меня в тот миг, когда всё казалось возможным.

Анастасия, заметив, как мечтательный взгляд Лизы улетает параллельные миры, наконец сдалась:

— Ну, хорошо, с моей стороны, наверное, нехорошо так тебя мучить… Так и быть, я тебе скажу, кого я сегодня видела…

Они не ожидали, что её слова будут прерваны.

— Я сам скажу! — раздался громкий голос, заполнивший всё пространство вокруг них. Дмитрий, с широкой улыбкой, вошёл в комнату, принося с собой аромат снежной свежести и морозного воздуха. Его глаза сверкали, полные счастья и уверенности.

Лиза вскочила на ноги, обернулась, вскрикнула! Ее сердце забилось в груди с неимоверной силой, увидев его счастливое лицо, но замерла на месте, не ведая, что делать.

— Спасибо тебе, Настя! — произнес Дмитрий, обращаясь к подруге. — Я стоял у двери и слышал весь разговор. Теперь я точно знаю, что моя невеста ждала меня всё это время! — на его лице вспыхнула такая яркая улыбка, которая могла согреть от зимнего холода.

— И ещё: что завтра свадьба Марины, а не Лизаветы — а я-то мчал из самого Тагила, думал, схожу с ума! — продолжал Дмитрий, его глаза пылали, а голос был очень громким от волнения. — И я решал — что же мне делать, если бы ты — Лиза, меня забыла?

С каждым его словом Лиза чувствовала, как радость проникает в её сердце, а нагнетающее тревожное ожидание проходит.

Лиза волновалась, она все еще не могла поверить, что видит его перед собой.

Дмитрий, высокий и уверенный в себе, с решительными чертами лица, наклонился к ней ближе, его глаза сверкали от волнения.

— Ах! Дмитрий! Так, что тебе сказали? — произнесла Лизавета мелодично, и вопросительно подняла брови, напряжение в её голосе было искренним.

— Мне сказали, что барышня Кокоринова выходит замуж — и я решил, что это ты! Представь, за все это время, я даже не подумал о твоей сестре! — его голос был полон тоски и настойчивости, словно он вырывался из глубин его сердца.

Лиза не могла сдержать улыбку, хотя в ней все еще таился страх. Она взмахнула рукой, собираясь что-то сказать, и взглянула на него, в её глазах светились искры надежды.

— И ты тотчас помчался сюда? — спросила она взволнованно, её голос был полон радости и в то же время смущения.

— Да, чтобы помешать! — произнёс он решительно. — Я твёрдо решил расстроить эту свадьбу, чтобы ты не вышла замуж за другого!

— Дмитрий! — воскликнула она, не в силах скрыть своё волнение. — Это я думала, что ты нашёл себе другую... Все эти годы…

Дмитрий, заметив холод и испуг в её глазах, произнес, мягко касаясь её руки:

— Только два года! Вернее — полтора, — неожиданно поправил молодой офицер, и улыбка засияла на его лице, как луч света в наступивших сумерках. — Я вернулся раньше срока, хотя должен был быть там до лета.

Его слова разогнали зимний холод в сердце, и Лиза почувствовала, как стена между ними начала рушиться.

Лизе было сложно сдержать эмоции. Вспомнив все те бесконечные дни, когда её сердце томилось в ожидании, она глубоко вздохнула.

— Ты не представляешь, как я скучала. И мысли о тебе не покидали меня, — тихо произнесла она.

— Но теперь я здесь, — произнёс он уверенно. — И я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не чувствовала себя одинокой.

Я не могу жить с мыслью, что могу потерять тебя, Лиза, — произнес он решительно. — С тобой — вся моя радость, и я готов на все, чтобы ты была счастлива.

Лиза ощутила трепет, в этот момент их взгляды встретились, и настало мгновение, предвещающее счастье. Дмитрий медленно приблизился к ней, его рука легла на её, и в эту магическую минуту мир вокруг них исчез, и оба понимали — теперь никакие преграды не смогут разлучить их.

Его глаза сверкали, а дыхание вырывалось с легким паром — он пришёл с улицы, где были мороз и снежные метели. В его взгляде читались множество эмоций: нежность, радость и глубокая преданность. И Дмитрий понял что все его путешествие было не напрасным, когда он наконец увидел её снова.

— Ах, Лиза! — воскликнул он. — Ты не представляешь, как я скучал!

— Ну так что? Завтра поженитесь? — спросила их Настя, которой натерпелось первой узнать новость. И раз уж она находилась тут, то не собиралась упустить такую возможность.

— Завтра? — с затуманенным от счастья взором переспросила Лиза, чувствуя, что и из-за корсета ей нечем стало дышать, и, что вот — вот лишится чувств.

Ее сердце забилось с такой силой, что казалось, что оно вот-вот вырвется из груди. На ней было лучшее светло-голубое платье, изящно подчеркивающее её стройную фигуру; и широкая юбка придавала грации её движениям. Нити жемчуга и атласные ленты в высокой прическе.

Изящные ручки Лизы охватили Дмитрия за плечи, он крепко взялся руками за ее гибкий, тонкий стан. Когда он шагнул ближе, Лиза почувствовала, как между ними возникло притяжение. Его руки, сильные и тёплые, притянули её к себе. Они стояли так близко, что она могла уловить запах его кожи и свежесть зимнего воздуха, окутавший его. И влюбленные слились в долгом, страстном поцелуе, который казался бесконечным. Дмитрий наклонился, и когда их губы соприкоснулись, время, казалось, остановилось. Это было прикосновение, полное ожиданий, надежд и сладкой нежности. Лиза ощутила, как его тепло проникает в неё, поднимая её на неведомую высоту, тая от радости. Она чувствовала, как его губы мягко касаются её, исполняя все те мечты, которые она хранила в глубине сердца.

— Ох! — жеманно вскрикнула Настя, притворяясь, что закрылась расписным веером, хотя она была в восторге от этой сцены.

В дверях, между тем, скопилось много народу: все подружки невесты, которые пришли на девичник к Марине, Марина и мамаша, и тетушка, и бабушка — и все кухарки и портнихи — словом, все эти дамы, очень уважаемые и нарядные, не могли поместиться в дверях, им не терпелось все увидеть и узнать! Их нарядные платья и сверкающие украшения создавали праздничный блеск в той новогодней атмосфере.

— Так когда же свадьба?! — воскликнула, наконец, бабушка.

Молодые люди обернулись. Обескураженные внезапным наплывом гостей, Лиза и офицер обменялись взглядами, в которых светилось столько всего разом!

— Как можно скорее! — хором произнесли они, и этот ответ вызвал возгласы удивления и радости, и смех среди дам.

Радость заполнила комнату, как свежий ветер, охватив всех вокруг. В объятиях зимнего вечера страсть и нежность захватила их сердца, впереди их ожидало много новых совместных мгновений наполненных счастьем.

В этот момент они оба поняли, что Новый Год принес им не только волшебство и веселье, но и радость для всех, кто искренне стремится к любви.

2025г.

Дорогие друзья!

Спасибо вам за то, что были со мной и моими героями на страницах этой истории!

Пусть ваши сердца будут всегда полны теплом и светом, а каждый новый день дарит вам радость и вдохновение.

Жду с нетерпением встречи в моих новых книгах, где нас снова ждут увлекательные приключения, новые персонажи и волшебство.

Пусть Новый Год принесет море позитива, до новых встреч!

Визуалы

Дмитрий Михайлович и Лизавета