Снег над барханами
Глава 1
Памяти всех тех, кто стоически трудился
и героически сражался в тылу Великой войны!
Барханы – бархат и паренье сна, Сияющего неба пелена, Пейзаж однообразный, как вода, Бежит из ниоткуда в никуда, Чуть шелестит, ссыпается, скользит Змеёй, ужом, течёт, метёт, шипит, На старый пласт наслаивает слой, Захвачен вечно новою игрой. Пески перемещаются, как дым, Движением обманным и простым. Иллюзия, мираж, безумный бред: Вот здесь бархан... Он был? Его уж нет! Он перешёл на несколько шагов, Перескочил на несколько бросков, Переместился чуточку правей
И дальше: так переползает змей, Бочком. По ветру. Тихо. Не спеша. Так ходит шелест в шапках камыша. Так ветер строит башни облаков – Попутно, без усилия, легко. Борозд и гребней призрачный узор. Пески, пески, куда ни бросишь взор. Хруст на зубах. Соль на губах. И жар. И солнце в состоянье мятежа...
В.А. Обручев
Глава 1
Резиденция А.Гитлера «Бергхоф», Баварские Альпы, март 1944г.
Никогда еще фюрер не приходил на совещания и военные советы вовремя. По крайней мере, на памяти Скорцени не было случая, когда Гитлер явился к приглашенным гостям раньше всех или вместе с ними. Отто терпеливо стоял возле бронзовой статуи ангела и ждал. Он знал, что фюрер относится к нему, главному диверсанту Третьего рейха, лояльно и почтительно, и даже ощущал это всеми фибрами своего почти двухметрового тела. Но непреодолимая дистанция между самым влиятельным и успешным человеком в мире и простым солдатом, пусть и офицером Ваффен-СС, всегда разделяла их. И сокращать ее Скорцени не имел права без встречного волевого решения фюрера.
Он выжидал прихода Гитлера, чтобы встретить его в глубоком почтении, по стойке «смирно», поприветствовать первым. В отличие от рассевшихся по креслам или сновавших по залу высокопоставленных чиновников и военачальников. Отто всегда и во всем стремился быть первым, не важно, на приеме в рейхсканцелярии, на параде или в бою. Хотя в смертельную схватку он никогда не торопился лезть с головой, заведомо и досконально просчитывая главный путь, прокачивая возможную ситуацию, продумывая запасные ходы. С началом Восточной кампании его, как и многих немцев и австрийцев, тоже призвали в армию и послали арткорректировщиком дивизии «Рейх» на фронт, но хитроумный расчетливый унтер всегда умел придумать что-то изолирующее его от опасности и нелепостей. Направляют на передовую – растянул связки на ноге и попал в госпиталь, нужно идти за линию фронта в артразведку – вдруг заболел дизентерией, готовится прорыв на фронте – слег с приступом воспаления желчного пузыря. Но так или иначе будущий любимец фюрера не раз избегал прямого контакта со смертью. Он не был и не хотел быть пушечным мясом. Тактика его действий была иная – в обход, хитро, продуманно, внезапно и напористо. И обязательно громко! Чтобы услышали все: его окружение, фюрер, вся Германия. Да что там Германия, чтобы весь мир знал про одиозную и героическую личность! Как говорится: «Мы не сеем, мы не жнем, мы приходим и всех рвем!».
Раз он перестал быть красавчиком (все этот проклятый уродливый шрам, полученный в студенчестве от шпаги дуэлянта!) и не мог уже сшибать женщин одними лишь обаянием и ухаживанием, завоевывать их сердца пришлось другим способом. Зарекомендовав себя авантюристом с большой дороги, высоким статным шатеном, горячим и напористым в постели, а, самое главное, храбрым воином Великой Империи и фаворитом самого Гитлера. И к этому оказалось прийти легче, чем казалось бы.
После ряда неудачных кастингов в Люфтваффе и танковых войсках (в силу огромного роста и запредельной энергичности), его, наконец-то, «заметили». И рекомендовали на должность руководителя подразделения особого назначения СС, недавно создаваемого в Третьем рейхе в противовес спецназу Британии и бригадам ОСНАЗ Советов. И вот здесь-то Отто и развернулся, поняв, какой свободой и самостоятельностью пахнет новая работа, насколько перспективна и уважаема эта служба.
Успешные операции во Франции, Бельгии и Италии, особенно, последняя, по вызволению из-под домашнего ареста Муссолини, прославили Скорцени в странах-союзниках Третьего рейха, о нем заговорили даже в США и России. Многочисленные депеши, письма и периодика СМИ только и трезвонили об уважении и признании храбрости и ума «личного диверсанта» Гитлера, о его заслугах и подвигах, перспективных планах и карьерном росте. Сам фюрер не раз отмечал достоинства своего любимчика, поощрял его и награждал. Эрнст Кальтенбруннер, обергруппенфюрер СС и начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА), с подачи фюрера продвинул Скорцени по служебной лестнице, назначив его руководителем отдела специальных операций VI Управления РСХА «СД-Заграница». По сути Отто стал ответственным за планирование и проведение всех секретных мероприятий Третьего рейха за рубежом. С докладами и контактами напрямую Гитлеру.
Об этом стоило мечтать!
И сейчас, после вызова главного диверсанта Германии в личную резиденцию фюрера, да еще в сопровождении ряда лиц государственной важности и особой привилегированности, Скорцени понял, что его бог и король задумал очередную тайную аферу.
Гитлер вошел в конференц-зал шумно и помпезно, за ним следовали личный адъютант и телохранитель, он же офицер СС. Каблуки черных лакированных туфлей звонко отчеканили по ступенькам лестницы, их владелец заученным движением откинул челку жидких волос, вскинул руку в приветствии в ответ на дружное «Хайль Гитлер», окинул проницательным взглядом присутствующих. Остроугольное серое лицо с блестящими глазками и зализанными набок черными волосами придавало ему вид крысеныша, выгадывающего среди нескольких жертв одну лакомую. Но после минутного обозрения фюрер «пошел по кругу», лично здороваясь со всеми офицерами. И начал (как Отто и предугадал с выбором места) с него, со Скорцени.
- Отто!
- Хайль, мой фюрер!
- Какой же ты все-таки у меня гигант, Отто!
Дежурная улыбка, больше похожая на оскал. Вялое рукопожатие худой прохладной ладони. Рука Гитлера являлась продолжением всего его худосочного тела, нужно отметить, бесформенного и несуразного. Скорцени постеснялся сверху вниз взглянуть фюреру прямо в глаза, поэтому уставился на его щетку усов под клювообразным носом, Гитлер скользнул приветственным взором по длинному шраму на левой щеке диверсанта. И пошел дальше.
К нему тянули руки стоявшие справа от Скорцени офицеры высшего командного звена. Глава РСХА Кальтенбруннер, недавно получивший себе в подчинение большую часть Абвера после скандальной отставки Канариса. Расстался с уютным креслом возле мраморного камина толстяк Геринг, недовольный тем, что фюрер первым поздоровался с чином, много ниже его, рейхсминистра авиации Германии и группенфюрера СА. Приблизился к шефу и сунул ему свою пухлую пятерню. Учтиво поклонился и пожал руку фюреру Вальтер Шелленберг, начальник VI Управления РСХА «СД-Заграница», бригадефюрер СС. Далее руководитель отделения «Цеппелин» сектора VIc/z оберштурмбаннфюрер СС Рудольф фон Эбсгер-Рёдер, начальник сектора VIc оберштурмбаннфюрер СС и оберрегирунгсрат Хейнц Грефе, а также командир главкоманды «Россия-Юг» отделов z1, z2 и z3 штурмбаннфюрер СС Феннер. Присутствовал здесь и посол Германии в Афганистане Ганс Пильгер.
Судя по должностям собравшихся и их роду деятельности, предстояло очередное спецзадание на Ближний Восток и, скорее всего, в Советскую Россию. Это Скорцени понял сразу, еще до прихода Гитлера. «Значит, намечается рейд в глубокий тыл Советов или диверсии со стороны Афганистана бок о бок с эмирами и эмиссарами Средней Азии. Ну, что ж, поглядим, послушаем фюрера, что он задумал!», - мелькнуло в голове Отто за секунду до жеста-приглашения Гитлера сесть всем гостям за стол.
- Почему здесь так темно? – осведомился фюрер, нахмурив лоб и взглянув на застывшего в дверях помощника.
- Мой фюрер, в целях безопасности и противоснайперских мероприятий… - начал было адъютант, но его прервал хозяин.
- … К чертям собачьим ваши мероприятия! У меня в штате охраны «Бергхофа» почти две тысячи сотрудников СС, о каких снайперах может идти речь? Сейчас же поднимите створки и дайте в Большой зал свет. Я достаточно насиделся в бункерах своих ставок и в данный момент хочу видеть красоты Альп.
- Так точно, мой фюрер. Будет исполнено.
Адъютант щелкнул каблуками и побежал к огромному панорамному окну во всю стену конференц-зала. Пока он возился с электроприводом, поднимающим пуленепробиваемые жалюзи, по едва уловимому сигналу из помещения выпорхнул другой помощник с приказом службе внешнего наблюдения повысить контроль за природой.
- Как ваша подагра, Ганс? – вдруг поинтересовался Гитлер у посла. – Все еще мешает жить и работать?
- Никак нет, мой фюрер! Подлечился, готов к выезду на Восток, - отрапортовал Пильгер, привстав с кресла и снова утонув в нем после разрешающего жеста хозяина.
- А вы, мой дорогой Отто, больше не жалуетесь на желчный пузырь, так обострившийся в последнее время?
Скорцени с трудом проглотил ком в горле, вытянулся в струнку и, ощущая тик щеки со шрамом, ответил:
- Все в порядке, мой фюрер! Здоров как никогда и готов выполнить любое ваше поручение.
- Хорошо, Отто. Это очень хорошо, что вы снова в форме и готовы на новые подвиги! – Гитлер довольно чмокнул тонкими губами, отбросил челку и, заложив руку за отворот мундира, стал обходить огромный стол с офицерами вокруг.
Он стал освещать свежие сведения с фронта, мешая их с политическими новостями, как будто бы никто из присутствующих не был в курсе всего этого. Но все сидели смиренно и слушали картавые реплики хозяина, и только Геринг, официальный преемник фюрера, с надменной ухмылкой раскуривал бразильскую сигару, закинув ногу на ногу и рассматривая сосредоточенные лица эсэсовцев.
Гитлер ни разу не присел, маневрируя между столом с гостями, холодным камином и картиной с позирующей Данаей. Постепенно тема его монолога, иногда срываемого на высокий тон из-за поражений на всех фронтах, сменилась оповещением обстановки на восточном направлении. Дескать, вот, благодаря недальновидности некоторых фельдмаршалов, распылению внимания вермахта на все стороны четко по розе ветров и морозам в России, германские войска терпят фиаско и отходят к той линии, с которой в 1941 году и начали свой поход на восток.
- Советы уже начали освобождение Белоруссии, оттесняют наши дивизии к бывшей границе с Польшей и Румынией, форсируют укрепрайоны вермахта на Украине и в Прибалтике. Крым под угрозой, Балтийское море, Ленинград. Я еще не оправился от их смертельных уколов на Днепре и орловско-курском рубеже, а они уже в Правобережной Украине. Что, черт возьми, происходит?! Или бог отвернулся от нашей Великой Империи? Я не позволю варварской толпе славян войти в Европу, топтать грязными лаптями чужие им земли. Но…
Гитлер внезапно замолчал, пригубил воды из бокала, поданного помощником, и продолжил уже более мягким тоном и на чуть иную тему.
- Но я знаю, как ответить русским на их строптивое геройство, как уколоть их в самое больное место.
- Москва?! Ликвидация Сталина? – почти перебил фюрера Геринг, смакуя толстую сигару и прищуривая от дыма один глаз.
- Нет. Пока не этот вариант, - Гитлер недовольно взглянул на преемника, резко подошел к больших размеров карте на стене, схватил указку и ткнул ею куда-то в середину Евразии. Один лишь глазастый Скорцени заметил издалека пятно Каспийского моря слева от точки, указанной фюрером. «Точно Восток! Я так и знал», - подумал Отто, поежившись, - «Один лишь Геринг не догадывался о цели сегодняшнего совещания, а мог бы внимательнее вглядеться в регалии прибывших чинов».
- Вот здесь и здесь, - Гитлер провел указкой от Кавказа до Балхаша через южную часть Советского Союза, удивив на этот раз и Скорцени. – Демарш наших военных сил вдоль южной границы Советов в их тыл и террор на стратегических объектах.
Гитлер специально замолчал, хотя и собирался еще сказать кое-что. Но он с любопытством и нескрываемым интересом разглядывал сидящих за столом офицеров, ловя в их лицах тени удивления или скептицизма. А чины действительно обомлели, услышав заявление своего амбициозного шефа, страдающего гигантизмом и футуризмом. И только смышленый диверсант пошел ва-банк, явно угадав настроение и позыв хозяина:
- Мой фюрер, это гениальная идея! Давно пора показать всему миру, как дальновидна и сильна Германия в своей стратегии, как могущественна Империя, которая не страшится даже самых опасных методов и вариантов ведения войны. И уже пора нанести Советам удар в спину, как это делают они, ведя переговоры с союзниками о нанесении нам вреда со всех сторон. Я только «за»! И я, Отто Скорцени, готов исполнить любую задачу, хоть в Антарктиде, хоть на Луне. А уж совершить вылазку в Азию – это раз плюнуть!
Геринг скривился в ехидной усмешке, Шелленберг закрыл глаза и состроил мимику, говорящую о необдуманности выпада своего подчиненного. И только фюреру понравилась поддержка своего диверсанта.
- Мой дорогой друг, я всегда верил в твои боевые навыки и непоколебимость общему делу. Ты неоднократно на деле подтвердил преданность Империи и лично мне. Поэтому операцией будешь командовать именно ты, Отто. И только ты! – Гитлер слегка приобнял Скорцени, затем обратился к остальным. - Господа офицеры, прошу выслушать мое видение дела, сделать соответствующие выводы и в срок до 1 апреля подготовить тщательный план операции. Для этого я и созвал внеочередное совещание и пригласил именно вас, специалистов по разведке, диверсиям и террору на Ближнем Востоке. Итак…
Фюрер прошел взад и вперед по персидскому ковру, заложив руки за спину и глядя под ноги, резко развернулся, поправил челку, вечно спадающую на глаза, и схватил указку.
- Необходимо подготовить десант численностью не более взвода, снабдить его взрывчаткой и фаустпатронами и не позднее 1 мая направить в глубокий тыл русских. В связи с чем выбрана эта дата, думаю, не стоит объяснять?! Цель рейда многофункциональная и крайне важная. Я хочу, чтобы мои верные храбрые солдаты как можно дальше забрались за шиворот России и нанесли там ряд ударов. Колких болезненных ударов. Что явится целями этих диверсий, отдельные промышленные объекты или простые аулы местных жителей, политические и военные деятели или население, поддерживающее советскую власть, мне не важно. Это ваша прерогатива, и вы мне предоставите схему и перечень возможных субъектов и объектов поражения. Но, повторяю, мне нужен резонанс. Глобального масштаба. Громкий ядовитый удар, будто жало азиатского пресмыкающегося. Поэтому и название этой операции я вижу «Скорпион». Считаю, что будет излишне напомнить всем присутствующим о секретности данной операции и безопасности ее участников. Максимального сбережения ресурсов я не прошу, понимая уязвимость тех смельчаков, что решатся на этот рейд с билетом в один конец. Но прошу составить такой план, где будут наименьшие потери с нашей стороны и максимальные со стороны противника.
- Скорпион не относится к пресмыкающимся! Уж тогда назвал бы «Кобра» или «Гюрза», – подумал Кальтенбруннер, а вслух позволил себе сказать. – Мой фюрер, идея вполне выполнимая, но требует тщательной проработки и подбора не только нужных кадров, но и техники для доставки десанта и бомб в столь отдаленные районы Советской России. Уверен, мы сможем рассчитать все необходимое для этой дерзкой и очень важной, на мой взгляд, операции. Я отдам соответствующим службам приказ о подготовке плана. Думаю, доктор Эбсгер-Рёдер вместе со Скорцени определятся с боевой составляющей рейда, подберут самых сильных и опытных диверсантов, составят список необходимого оборудования и должной амуниции. Доктор Грефе и уважаемый посол в Афганистане Пильгер установят контакт с местной оппозицией в Бухарском эмирате и подключат агентов тамошних эмиров и эмиссаров. Следуя логике проведения успешной, но высокозначимой операции, также считаю целесообразным привлечь наиболее воинствующие бандформирования Средней Азии для диверсий и террора со своей стороны в условленное время в поддержку десанта. Пускай моджахеды отрабатывают потраченные на их жизнеобеспечение деньги! Так сказать, пора уже пятой колонне всерьез проявить себя, не так ли, Вальтер?
Шелленберг хмыкнул, но встал по стойке «смирно» и ответил, как подобает истинному арийцу:
- Так точно, господин обергруппенфюрер! Мы привлечем для операции все силы местного басмачества, а также выработаем наиболее удачную стратегию нападения на особо важные объекты Советов. Я полностью и беззаветно верю в успех столь грандиозного дела!
Сказать, что Гитлера порадовали ответы подчиненных – не сказать ничего. Он довольно кивнул, но, повернувшись к Герингу, вздернул брови и, чуть склонив голову набок, будто доберман, изучающий кролика, задал вопрос:
- А почему молчит бог авиации? Тебе что-то не нравится в моей идее, Герман?
Рейхсминистр авиации и глава Люфтваффе поспешно выудил изо рта обрубок сигары, заметно для всех виновато взглянул на фюрера и помотал головой:
- О, нет! Мне импонирует твой амбициозный проект, Адольф, скажу больше… гм… Это действительно особо важное предприятие, направленное на дестабилизацию тыловой работы русских, подрыв их экономики и благосостояния, внесение сумятицы в ряды сочувствующих советской власти местных племен. Считаю весьма занимательной твою идею, в свою очередь, готов предоставить для будущих героев нации самый лучший транспорт и наиболее опытный экипаж из асов Люфтваффе.
- Отлично, отлично, мой дорогой друг! Я в тебе и твоих стервятниках никогда не сомневался.
Гитлер пожал руку преемнику, потер их от явного удовольствия и повернулся ко всем:
- Рад был услышать от всех вас одобрение моей идеи. Благодарю за откровение и надеюсь на вашу срочную работоспособность. Нельзя допустить никакой утечки и нужно как можно скорее водворить планы в жизнь! Отто, ты готов найти смелых и сильных духом парней для столь опасной операции?
- Конечно да, мой фюрер! Я подберу лучших десантников СС, в том числе, из Восточного батальона, из числа тех, кто знает те местности и диалект, владеет языками и предан делу Великой Германии и партии. Более того, я сам готов возглавить разведывательно-диверсионную группу (прим.автора - далее РДГ,) и выполнить самые сложные поручения.
Гитлер снова подошел и приобнял Скорцени, продолжая держать его за плечи, посмотрел снизу вверх, буравя острым взглядом:
- Я верю тебе, Отто. Верю и надеюсь, что ты не подведешь меня. Мне симпатизирует твоя мысль о привлечении диверсантов из бывших местных, это очень может пригодиться. А вот касательно лучших солдат рейха и тебя лично…
Партбосс развернулся и отошел на метр, обвел изучающим взором всех офицеров, снова уставился на Скорцени:
- Считаю, что не нужно жертвовать самыми лучшими. Нет нужды гибнуть моим ветеранам, этим опытным матерым солдатам Великой Империи, как и тебе, их командиру и голове всей диверсионной службы рейха. Ты понимаешь меня, Отто?
Скорцени секунду всматривался в черные глазки шефа, конечно, поняв его замысел, но подыскивая слова. Потом кивнул так, что ткнулся массивным подбородком в грудь:
- Так точно, мой фюрер! Я все понимаю. В команде будут те, кто знает свое дело, сумеет драться как звери, но пусть это будут солдаты второй степени значимости. Но я с вашего позволения прошу включить меня…
- … Насчет тебя я уже сказал. Ты нужен будешь мне здесь. Возглавлять операцию выбери другого офицера, но тоже матерого волкодава. Такого, кому доверяешь сам, кого считаешь вторым «я». Свои соображения обязательно согласуй с вышестоящим начальством, но окончательное решение о людях, технике и подробностях рейда оставляю за собой. Первого апреля я жду от VI Управления РСХА точный план операции «Скорпион». И помните одно – чем значимее окажутся разработанные вами мероприятия, чем больнее и, замечу, глубже в тылу противника мои верные солдаты нанесут удар, тем громче будет резонанс. Чтобы все мировые державы поняли, с кем имеют дело, и на что способен Адольф Гитлер. Я прекрасно помню удачи и поражения спецопераций Абвера в тылу русских в сорок втором. Бомбовые налеты и заброску агентов в Астрахани, Гурьеве, Горьком и Ижевске. Но сейчас мне нужно нечто более весомое и дерзкое, несомненно, успешное и очень значимое. Продумайте досконально все детали операции «Скорпион» и выработайте рациональный план. Повторяю! Мне важен громкий болезненный удар Советам в спину. Надеюсь, я объясняю доступно? Отлично. А теперь… теперь прошу попробовать настоящий колумбийский кофе, бельгийский шоколад и швейцарские сливки. Ева специально для моих гостей готовила сегодня этот завтрак. А после мы обсудим положение на восточном фронте, и я буду рад услышать новости от ваших резидентов и планы «Цеппелина» на летнюю кампанию этого года. Надеюсь, положительные новости, господа офицеры!
Присутствующие эсэсовцы переглянулись, заметно вздохнули и уставились в лакированное поле огромного стола. Сначала кофе и пять минут свободы, а потом… как повернется. И только невозмутимый Геринг, развалившийся в кресле, ехидно скривился и потянулся за новой сигарой.
Глава 2
Глава 2
Районный центр Тамдыбулак, Узбекская ССР, апрель 1944г.
Зной!
Эта вездесущая всеохватывающая жара, пропитанная духотой и песчаной пылью. Как же уже надоел этот проклятый зной?! Прошедшая зима не принесла особой прохлады сюда, в пустынный малонаселенный Кызылкум, на короткое время чуть остудив накаленные барханы. И вот опять нагревающая все и вся весна, а за ней скоро и испепеляющее поверхность Приаралья лето.
Зной. Невыносимое назойливое пекло. И жажда. Постоянная, дикая жажда, не позволяющая нормально есть, спать, работать.
Работать…
Как раз именно работать приходилось в этих адских условиях. А точнее служить. И при этом достойно носить звание офицера НКВД. Лейтенант Синцов с большим нежеланием застегнул обе пуговицы воротника гимнастерки, тем самым снова закупорив доступ горячего воздуха к телу, сплюнул пыль с языка после долгой дороги и шагнул с крыльца внутрь здания.
Прошедший мимо солдатик из охранения вяло козырнул и скрылся за углом коридора. Синцов мимолетом взглянул на обшарпанные стены ведомственного здания, где находился райотдел НКВД. Агитационные плакаты, выдержки из устава, старый, видавший виды светильник с бегающим по пыльному абажуру паучком. Скрип то ли ставни, то ли двери в дальнем конце одноэтажного строения. И затхлая духота. Не столь горячая как снаружи, но до тошноты забивающая нос и, казалось, мозг.
Он никак не мог привыкнуть к этой палящей жаре Кызылкума, к извечной духоте, к постоянному желанию пить и искать тень. А ведь по местным меркам уже стал старожилом и должен быть адаптироваться и не замечать данные неудобства. Ан, нет, никак не мог смириться с этим исчадием ада. Ссылка – она и есть ссылка!
Синцов на секунду остановился как раз перед нужным кабинетом, в памяти мелькнули эпизоды из недавнего прошлого. Светлого московского прошлого с его разноликой какофонией: уличным автогудением, детским говором, женским смехом и строевым шагом по булыжной мостовой. А, главное, с не удушливым прошлым. Лейтенант проглотил ком в горле, сжал губы и дернул ручку двери с надписью «РО НКВД УзбССР. Капитан Делягин А.М.».
- Здравия желаю, товарищ капитан!
- А-а, Синцов! Проходи, садись. Приветствую тебя, лейтенант, - почти без тени воодушевления бросил сидевший за голубым потрескавшимся столом офицер в звании капитана. – Сейчас, обожди минуту.
- Есть!
Синцов понял, что сесть нужно именно на тот стул, что скособочился возле стола начальника, прямо напротив него. И уселся, скрипнув старой мебельной утварью. Поправил портупею, потянулся было расстегнуть воротник, но опомнился и вместо этого уже занесенной рукой поворошил русые выгоревшие на солнце волосы с уже седыми языками на висках. И незаметно огляделся.
Особыми достопримечательностями кабинет не выделялся. Прямоугольное помещение квадратов в тридцать, обыкновенная школьная мебель: две сдвинутых парты образуют стол, три стула, два шкафа без стекол, но полные книг, папок и желтых бумаг, сейф и древний инкрустированный медью сундук в углу с огнетушителем. На стене висит ППШ-41, на столе начальника пепельница со множеством окурков, чернильница, стакан с карандашами, папка, фуражка. Окно с распахнутыми грязными иссохшимися ставнями и пыльными стеклами закрыто. Оно и понятно – в полуденную жару Синцов и у себя в ауле закупоривал хижину, дабы не пускать знойный воздух внутрь. Это ночью можно было распахивать и двери, и окна, но после недавнего убийства в соседнем районе парторга Коханова, которого зарубили во сне неизвестные, спокойно войдя в незапертый дом, оставлять настежь окна и двери стало боязно.
Допотопный электрический вентилятор, наверное, один из первых, созданных еще в РСФСР до войны, неохотно крутил кривоватыми лопастями, почти не справляясь с духотой кабинета. Да и он был направлен пропеллером к хозяину. Взгляд Синцова скользнул по стене с портретом Сталина, вместо которого раньше висел Дзержинский. Жирная муха ползала по лицу вождя и нисколько не боялась его строгого внимательного взора. И возможных последствий, исходящих от него. «Да с чего тебе, муха, знать все то, что творится у нас в стране уже второй десяток лет?! Чего тебе бояться, насекомое?». Синцов утер потный лоб влажным и уже грязноватым носовым платком, провел по шее, высоко оттопырив подбородок с ямочкой. «Ты же всего-навсего насекомое, свободолюбивая вольная букашка! Не я. И не этот капитан. Это мы насекомые. Я! Блоха на чьем-то теле. Вша, едрить тебя в одно место!».
Лейтенант спохватился, проглотил скудную слюну, испугавшись, что его мысли услышал начальник, что-то усердно записывавший в тетрадку с кожаной обложкой. «Странно, почему карандашом, а не чернилами, стоявшими рядом?!».
Капитан Делягин словно уловил мысль подчиненного и, не прекращая писать, проворчал:
- От этой жары даже чернила высохли. Достало уже грифелем шоркать, палец натер как ишак мой копчик. Минуту, Николай.
Синцов поначалу хмыкнул, но про себя подумал: «Охренеть! Он что, мысли читает?». Подобрался на стуле и уставился на плакат, где к кобуре чекиста тянется корявая рука врага, а надпись гласит: «Будь бдителен – враг не дремлет!». Влажная ладонь лейтенанта непроизвольно легла на свою кобуру, ощупала привычным движением и, убедившись, что ТТ на месте, снова вернулась на запыленное галифе.
На улице лаяла собака, чумазые смуглые дети гоняли прутиками курицу и громко хохотали, иакал в загоне соседнего дома ишак, шумел редкой листвой чинар да скрипел журавль с высоко висящим пустым ведром. Синцов уже в который свой приезд удивлялся, почему местные вырыли колодец и поставили балансировочный «журавль» наподобие славянского, если в нем пусто. Ведь в каждом третьем доме здешних кишлаков и аулов имелись свои кяризы – глубокие широкие колодцы необычной конструкции. Ничем не закрепленные, просто вырытые ходы почти в человеческий рост как вертикальной, так и горизонтальной проекции. Но в них тоже не везде и не всегда имелись источники питьевой воды. Либо сушь, либо соленые пласты. Синцов снова ощутил приступ жажды, с вожделением посмотрел на темный угол кабинета с чаном и поварешкой. И опять капитан угадал его мысли.
- Не стесняйся, угощайся.
В Средней Азии вода действительно считалась угощением. Приветливые добросердечные жители, даже малоимущие дехкане, всегда старались угодить гостю, попотчевать его водой или лепешкой с медом, пригласить на чай с финиками, предоставить тень и самодельное опахало. Там у себя в ауле Синцов мог позволить себе эти ханжества, да и у местного населения пользовался почтением и уважением, граничащим с некоей боязнью. Сотрудников НКВД по всей стране боялись как огня, а уж забитые малограмотные азиаты и подавно.
Синцов выпил целую кружку теплой воды, чуть подумал, что очень скоро захочет еще, а возможности уже не будет, снова зачерпнул из чана. Жадно глотая маленькими (как учил мираб Агинбек) порциями бесценную жидкость, лейтенант искоса поглядывал на начальника. Пожилой, более седой, чем Синцов, капитан Делягин с одутловатым красным лицом и папирусной кожей на левой щеке (результат прижигания места укуса каракурта для нейтрализации яда) молча корпел над срочной писаниной. За ним не водилось историй, связанных с выслуживанием, ухищрениями или безосновательными репрессиями. Судя по возрасту и званию, он, как и Синцов, тоже «отличился» на Большой земле и был отослан (читай «сослан») в края не столь отдаленные, но мало обетованные. Видать, поэтому не считал необходимостью хватать звезд с неба и угождать вышестоящему начальству, кое в этих местах можно было заметить очень редко, да и то по праздникам. Поэтому приходилось одному заниматься важными делами службы – анализировать, оценивать, обосновывать, принимать решения, выполнять и отчитываться. А в его ведомстве, охватывающем надзором тысячу квадратных километров степей и пустынь Южного Казахстана и Узбекистана, людей насчитывалось не более взвода: участковые милиционеры, отделение пограничников, следователь, старшина-завхоз, водитель, два оперативника, врач-криминалист и отделение солдат во главе с сержантом. И такой малый штат, конечно же, был разбросан по всему району между восточным побережьем Арала, Сырдарьей и Амударьей. Собрать всех сотрудников райотдела НКВД воедино не представлялось возможным по многим причинам: отсутствие нормальной связи, транспорта, постоянный Дамоклов меч над подконтрольной территорией из-за враждебных элементов населения и потуг басмачей. Оставить свой пост и явиться в райотдел равнялось грубым аморальным нарушением. Поэтому приходилось вызывать сотрудников поочередно, по одному, быстро раздавать им задания, принимать отчеты и снабжать новыми инструкциями и амуницией. Дел у капитана перед Первомаем накопилось не мало, нужно было раздать распоряжения всем подчиненным, офицерам младшего звена НКВД, участковым и мобильным патрулям, барражирующим вверенные им сектора.
Синцов прибыл из аула Кызылкудук, где находился линейный пост связи, проскакав на дромедаре, одногорбом верблюде, около семидесяти километров, чтобы выпить сейчас полторы кружки воды, получить предпраздничные наставления и инструкции, зарплату, запас продовольствия на месяц, скудный боекомплект и вновь убыть на свой участок. Так было двенадцать раз, вот и сейчас, уже в тринадцатый, Николай получил под роспись бесценный груз и кучу распоряжений. Капитан вытаскивал из сундука и сейфа необходимые причиндалы офицера-«линейщика» НКВД: фляжку спирта, аптечку, новую гимнастерку (наконец-то, «песчанку»), скудную канцелярию, два тюбика солнцезащитного крема производства Самарской фабрики, пачку макулатуры, состоящей из писем местным дехканам, газет и даже двух журналов, и БК. Последний включал месячный безвозвратный запас снаряжения из четырех обойм к пистолету ТТ, четырех обойм к карабину, одной гранаты, масленки, зажигалки и индивидуального набора выживания в пустыне под местным названием «Тюрбан». Этот комплект действительно формой и размерами напоминал азиатский головной убор. Такой же округлый, приплюснутый, легкий и нужный, как спасительный от обжигающего солнца тюрбан аксакала.
- Твои рапорт и отчеты я буду смотреть позже, сейчас некогда, - сказал капитан, разворачивая к себе подписанный Синцовым журнал приемки-передачи амуниции. – Сухпайки получишь на складе у старшины, пока он не уехал. Отдохни часок, помойся, поешь, потом в дорогу. Сам знаешь, оставлять хозяйство без присмотра нельзя. Тяжелые времена еще не прошли, Николай. Это в Москве наше руководство считает, что с басмачеством в Средней Азии покончено. Но сам знаешь, недобитых басмачей в районе и во всей республике хватает. В соседней Туркмении их еще больше, с гор постоянно набеги на заставы и кишлаки. У нас еще как-то поспокойнее, но расслабляться нельзя. Раз мы с тобой не там, со всеми… - Делягин запнулся, на секунду задумался, вспоминая, наверное, как семь раз за эти два года писал рапорты и просился на фронт. – Наш фронт здесь! Поэтому будем бдительны, сильны, но осторожны. Слышишь, Николай? Предельно внимательны и осторожны! Про парторга Коханова слышал? Во-от. Тут еще такая тема появилась… По сводкам оттуда и по данным агентуры вновь зашевелилась местная оппозиция. Баи и беки в Афганистане опять мутят арык, то ли англичане им опять деньжат подбросили и оружия, то ли немцы. Да и агентура вражеская не спит, нет-нет, но лезет из всех щелей. Нам еще лазутчиков фашистских не хватало! Директиву НКВД Узбекской ССР за номером 25633 от 23 сентября пускай и сорок второго, подписанную комгосбезом Каверзневым, еще никто не отменял. Хотя откуда тут фрицам взяться?!
- Товарищ капитан, автомат бы мне. Сколько прошу уже прислать ППШ. Да и человечка бы в напарники. Совсем один я там. А? – Синцов сделал умоляющую гримасу, хотя и понимал, что эта просьба пуста.
- Какой человечек, Николай?! Какой автомат? – капитан встал, подошел к чану с водой, зачерпнул. – Где я тебе рожу людей и оружие? У самого полтора вояки в охранении да ППШ с одним диском. Думаешь, я не делал запросы наверх? Прошу и людей, и нормальные стволы. Пытаюсь всячески обосновать, дескать, чем мы отбиваться будем в случае нападения банды. Кизяком да песком кидаться? Сам знаешь, все для фронта, все для победы. Ладно, хоть почту почти своевременно доставляют, да сильно не дергают нас тут. А то, глядишь, еще заставят на бахчу и плантации выходить, помогать хлопок убирать да каналы оросительные рыть. Нету, Коля, автомата. И бойца лишнего нету. И разрешения на вооружение краснопалочников тоже не могу дать. Им сейчас дай оружие, завтра ночью они пулю тебе в спину всадят. От краснопалочников к палочникам один шаг. Дехкане – они и в Африке дехкане. Дикари, мать их за ногу! Безграмотные, толстокожие, отсталые аборигены. Некоторые с Гражданской войны и до сих пор еще озлобленные на Советскую власть. Да что мне тебя учить! Сам прекрасно понимаешь обстановку. Курить будешь?
- Не курю, товарищ капитан.
- А-а, да… Забыл я. Сам бросить никак не могу. В такую жару курить – себе могилу рыть. Все силы воли не хватает. Чай будешь?
- Спасибо, я позже. Хочу умыться, сменить форму да Гитлера накормить, напоить. С дороги парень совсем выдохся.
- О-о, да! Гитлера покормить нужно обязательно, - Делягин улыбнулся, обнажив желтые от курева зубы, - юморист ты, Николай. Но это нормально. В наше время шутить опасно, но полезно. Как надо назвал свой надежный транспорт, как надо…
Капитан задумался, даже горящую спичку держал, пока палец не обжег. Встрепенулся, бросил в окно косой взгляд, равнодушно посмотрел на одногорбого верблюда, привязанного к деревцу. И также отрешенно сделал замечание:
- Ты на черта своего Гитлера к чинару привязал, он же его объест, последнюю зелень слопает?!
- Он чинар не ест. Саксаул любит, дыни обожает, а чинар не-е.
Капитан повернулся к подчиненному, пустил облачко дыма, нервно теребя папиросу. Внимательно вгляделся в лейтенанта. Стройный, крепкий, загорелый мужик. Лет на десять моложе его, капитана. Опытный чекист, инициативный, исполнительный офицер. В прошлом отличник оперативной службы, призер Москвы по стрельбе из нагана. «Кажется, 1940-го года. Или 41-го. Ему бы служить и служить да вверх по лестнице карьерной взлетать с его данными, родословной и неимоверной тягой к подвигам. А он тут прозябает, мозги парит себе! Но все же тот его поступок… Герой, мать его!.. А как бы я поступил в его ситуации там, тогда? Так же как этот молодой горячий орел или спасовал, струсил, сдался? Мд-а уж».
Делягин еще раз окинул Синцова оценивающим взглядом. Зеленые глаза, чуть пухловатые губы, покатые плечи, жилистые смуглые руки, горделивая осанка еще не уставшего от жизни и службы в пустыне чекиста. «Пожалуй, один из лучших моих оперативников в этой дыре! Жаль парня, засыхает без настоящего дела, без простора и связей».
- Николай, твоя пишет тебе? - вдруг спросил капитан, щурясь от табачного дыма.
- Вы же знаете, товарищ капитан, - Синцов сглотнул, опустил взгляд, сжал кулаки, - без права переписки. Зачем нарушать установленные руководством комиссариата требования, зачем навлекать новые проблемы? Я еще потерплю. Надеюсь, и она ждет и верит!
- Все будет хорошо, Николай! Уверен, скоро тебя реабилитируют и вернут на прежние место и должность. Все, ступай. У меня завтра митинг трудящихся района, куча дел и приезд первого секретаря райкома. Иди, лейтенант Синцов, и пусть на твоем участке все будет спокойно и тихо. Удачи!
- Есть. Спасибо, Андрей Михайлович!
Синцов поднял с пола тяжелый вещмешок, быстрым заученным движением накинул фуражку, козырнул и вышел из кабинета. Капитан постоял еще минуту, докуривая папиросу и размышляя о своем сотруднике, скользнул взглядом по висящему на гвозде автомату, вздохнул и снова уселся писать план мероприятий на 1 мая.
Четверть часа ушло у Синцова на получение продуктов у старшины Щербича, комбикорма для верблюда и его кормление. Оставив прессованный тюк саксаула и ржавое ведро с мутной водой возле животного, грустными глазами рассматривающего пыльную улицу и сиротливо сидевшего на завалинке аксакала с клюкой, Николай с двумя сидорами прошествовал вокруг дувала (прим.автора - глухой глинобитной стены) и проник под виноградный навес в тень амбара. Там обычно ютилась бочка с водой, не всегда свежей, но все равно драгоценной для путника, прибывающего раз в месяц издалека. Кто пополнял тару и ухаживал за лежаком в тени под навесом, местная женщина или старик, ребенок или старшина Щербич, Синцову было невдомек, но он с радостью заметил полную бочку почти прозрачной воды, подушку с толстым ватным одеялом на топчане и еду. На коробке из-под тушенки, набитой для устойчивости песком, его ждали две миски со скудной едой: полусухая лепешка, суп из фасоли и очищенная репа. Правда, еще в граненом стакане был налит компот из урюка, но сладкий напиток в жару как-то не увязывался с утолением жажды. Синцов потер ладони и стал раздеваться, предвкушая кайф от долгожданной помывки и халявного обеда. А уже через десять минут он сопел на лежаке, до половины тела закрывшись рваным одеялом, и видел то ли сон, то ли картинку из прошлого…
***
В тот день Синцов, капитан ГБ Особого отдела НКВД, впервые в жизни одетый в штатское, вышел с любимой девушкой в город. До этого носил только служебную форму: китель или гимнастерку защитного цвета, галифе и фуражку синего, всегда новенькие, скрипящие кожей поясной ремень и портупею, до февральского Указа сорок третьего года на вороте отливающие блеском прямоугольники и нарукавные шевроны, а с недавних пор погоны. Красавец-офицер, всегда побритый, подтянутый, коренастый, с легкими усиками он нравился женщинам. Но с некоторых пор они его перестали интересовать… потому что у Синцова появилась Даша!
Милое кроткое создание, скрипачка Ленинградской консерватории, недавно эвакуированная по Ладоге, она не захотела ехать на Урал, а перебралась к бабушке в столицу. Здесь вступила в комсомольский отряд самообороны Москвы, как и молодые товарищи, дежурила на высотных зданиях и в культурных центрах, с расчетами пожарников тушила очаги возгорания после бомбежек зажигательными зарядами. Патрулировала с народными дружинниками вечерние улицы, оказывала помощь двум детским домам. В один из поздних вечеров Даша и познакомилась с бравым шустрым капитаном, с проверкой объезжающим патрули и посты своих подчиненных. Поначалу Синцов показался девушке настырным и чересчур бойким, но после часа знакомства он уже казался ей истинным кавалером и вполне приемлемым ухажером. А его геройский поступок, совершенный тут же, вообще превзошел все ожидания и намного приблизил его к сердцу Даши.
Воздушную тревогу объявили внезапно, в ночном небе замелькали лучи прожекторов, заблестели вспышки разрывов, трассеры испещрили тьму. Сирена, огласившая столицу, вмиг смела с улиц редкий люд. Бросились к бомбоубежищу и те, кто патрулировал сейчас Тверскую.
Бомба разрушила жилой дом прямо в ста метрах от убегавших Даши, Синцова и еще двух их товарищей. Взрывная волна заставила присесть и потерять ориентацию, люди зачихали и закашляли от клубившейся пыли и облака дыма. Но Николай не растерялся, живо привел в себя девушку, приободрил шуткой молодых парней. Отдал распоряжение водителю, чтобы тот подогнал машину и помог, а сам кинулся в пыльный туман. Даша поспешила за ним, придерживая на боку сумку, а на голове берет.
Оказалось, Синцов услышал детский плач и без промедления поспешил на помощь. В полуразбитом авиабомбой здании горели руины, кричали раненые, поскорее старались выбраться живые. Пробегая мимо мертвых и искалеченных жильцов, капитан увидел женщину с растрепанными волосами, в разодранной ночной рубашке и окровавленным плечом. Но не она привлекла внимание офицера НКВД. Вверху, куда был устремлен ее полный сострадания и боли взор, болтался на паутине металлической сетки ухватившийся за торчавшую арматуру ребенок. Он плакал навзрыд, готовый сорваться с высоты третьего этажа на куски плит и кирпича, слабые ручки скользили по железному пруту, огонь обнаженной взрывом квартиры подбирался к нему все ближе и ближе. Грязная маечка, частично сползшие трусики, красная от крови ножка. Мальчик затих, и Синцов понял, что через минуту он сорвется вниз, на острый край обломанной плиты или в пламя горящего комода. Кругом стонали и кричали, шуршал осыпающийся кирпич, позади ахнула Даша, настигшая Николая и заметившая погибающего ребенка.
Синцов почти без промедления бросился прямо в гущу развалин, спотыкаясь и сдирая кожу рук, пачкаясь в саже и пыли руин. Он что-то кричал мальчику, по пути схватил кусок материи от бывшей шторы, забрался на покатую плиту и, не сводя напряженного взгляда с болтавшегося ребенка, стал хлестать горящую мебель, сбивая пламя. И уже почти погасил огонь, как парнишка сорвался с громким криком. Набросив тяжелую портьеру на очаг пожара, Николай поднял руки и поймал падающее тело мальца. От удара они оба повалились и покатились по плите. Тут их встретила Даша.
Сколько было счастья в глазах матери, никому не понять и не описать. Как и у ребенка, Даши и самого Синцова, когда оказалось, что мальчик выжил и только вывихнул плечико при падении. Сам спаситель сломал два пальца, растянул связку и получил ушибы. Потом были слова благодарности, слезы радости, оказание медицинской помощи, эвакуация. А еще позже Даша и Николай стали встречаться…
Они вышли из ГУМа довольные и целующиеся. В штатском Николай мог позволить себе такие вольности, поэтому ощущал себя менее скованным, чем раньше, гуляя по Москве в военной форме с девушкой в легком платьице.
Уже наступили сумерки, причем они сгустились, когда еще около часу влюбленные провели за столиком кафе, поедая мороженое и обнимаясь. Даша несла подарок Николая в оберточной бумаге с ленточкой, лукаво улыбалась, кокетничала, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. Ей действительно было хорошо с ним, легко и спокойно. Как за каменной стеной. А еще интересно. Николай все время шутил, блистал знаниями по географии и военной технике, оружию, которым увлекался с детства. Любил историю своей страны, уважал прозу и поэзию, часто цитируя Чехова, Горького, Тютчева и Андрейченко. Он нежно целовался, несмотря на сильный типаж и спортивную фигуру, шептал на ушко ласковые слова и всегда приобнимал свою девушку. Что было приятно не только ему, но и ей.
Мимо изредка проносились автомобили, пару раз встречались патрули, москвичи все реже и реже попадались на улицах с наступлением ночи. А они все шли и шли, наслаждаясь уединением и обоюдными чувствами.
Плавно притормозившую машину, тяжелый бронированный «ЗИМ», Синцов узнал. Неприятная дрожь пробежала по спине, он крепко сжал локоток Даши, успел шепнуть ей, что им нужно скорее уходить. Лучше вон в ту подворотню. Но было поздно…
Передняя дверь отворилась, из нее шустро выскочил офицер в кителе НКВД и погонах полковника и тотчас направился к парочке влюбленных. Николай узнал в нем начальника личной охраны Берии, даже по долгу своей службы помнил фамилию офицера. А в глубине черного обширного салона авто зловеще блеснули знакомые пенсне.
- Девушка, прошу вас пройти в машину. С вами хотят пообщаться, - строго и четко проговорил начальник личной охраны наркома внутренних дел, высокий крепкий офицер с безжизненным пустым взглядом.
- Что значит… Нет. Я никуда не пойду… Коля! – испуганно залепетала Даша, прижимаясь к любимому.
- Товарищ полковник, разрешите обратиться…
- … Молчать! – рявкнул начохраны и попытался схватить девушку за руку. – Мужчина, вам лучше отойти и сделать вид, что ничего не видите.
- Это моя девушка… Моя невеста! – гаркнул в ответ Синцов и встрял между Дашей и полковником. – Прочь свои руки от нее.
- Да ты-ы… Ты… - офицер опешил, быстро оглянулся, бросив настороженный взгляд на машину, обернулся. – Ты знаешь, сука, кто там сидит?! Ты понимаешь, что…
- … Я все понимаю и отдаю отчет своим действиям. Это моя женщина! Еще повторить, товарищ полковник? – ядовито прошипел Николай и, задыхаясь от негодования и даже страха, решился. – Я капитан ГБ Особого отдела НКВД Синцов. Полковник, не стоит посягать наркому на невесту своего подчиненного, офицера советской страны.
Начохраны отступил на шаг под напором тела капитана и его слов, схватился за кобуру, ловко выдернул ТТ, взвел курок и направил в лицо Синцову. Даша вскрикнула и съежилась, сам Николай чуть вздрогнул и остался стоять на ширине плеч, прикрывая любимую, из рук которой выпала упаковка с подарком. Случайный прохожий, заметив сцену, шарахнулся в сторону и побежал на другую улицу.
- Стоять, капитан! Стоять, я сказал. Ты на кого тянешь, Синцов?! Ты кому сейчас отказку лепишь, герой, т-твою мать?! А ну пшел вон, сволочь! Иначе башку прострелю. Тварь.
- Товарищ полковник, вы забываетесь! – постарался спокойно сказать Синцов, хотя после такой тирады порывался снести обидчика, словно взбешенный бык. – Уберите оружие, не позорьте мундир советского чекиста. Я не отступлю… Это моя женщина!
И с этими словами капитан, обняв полуобморочную Дарью, повел ее прочь. Полковник стал грязно ругаться и угрожать ему вслед, но чувствовалось, что его отрезвили слова и приверженность мужчины к ведомству НКВД, в котором он сам и состоял. Начохраны спрятал пистолет, быстро сел в машину:
- Ишь, каков подлец?! Защитник хренов! Простите, Лаврентий Павлович, дальше едем-ищем?
Он сжался в пружину, ожидая ругани шефа и его наказания, мгновенно вспотел и боялся взглянуть даже в зеркало заднего обзора. Но на удивление нарком, известный сексуальной необузданностью и маниакальной тягой к женщинам, спокойно промолвил:
- Жаль, цыпочка неплохая была! Парень ее герой, таких уважать нужно. Он что, у меня служит?
- Так точно, товарищ нарком, это некто Синцов, капитан из «особняка». Что прикажете, навести справки, принять меры?
- Хм… - Берия хмыкнул, щепоткой волосатых пальцев вытер толстые губы, ехидно улыбнулся. – Ну, кончать его за дерзость такую я не буду, но и нрав поубавить, думаю, стоит. На твое усмотрение, полковник. Гони на Смоленскую. К Надежде заскочу.
- Слушаюсь, товарищ нарком. Будет сделано, Лаврентий Павлович. Борис, слышал? Поворачивай.
Полковник незаметно выдохнул и вытер влажные ладони о галифе. Он уже решил, как накажет ретивого сотрудника.
И наказал.
Капитана Синцова на следующий, несмотря, что воскресный день, уволили из Особого отдела, понизили в звании и отправили участковым линейного отдела в Узбекскую ССР, к черту на кулички, подальше с глаз долой.
Глава 3
Глава 3
Рейхсканцелярия, Берлин, апрель 1944г.
После долгой муторной поездки и уличной прохлады тепло конференц-зала выглядело волшебным. Сейчас, в этом помещении, любезно предоставленном фюрером для совещания руководству VI Управления РСХА, собрались всего трое офицеров высшего звена СС: Вальтер Шелленберг, Рудольф фон Эбсгер-Рёдер и Отто Скорцени. Сам хозяин рейхсканцелярии Гитлер (который сам еще ни разу не бывал в новом здании) не смог приехать из-за срочных дел. Как и Гиммлер, приглашенный фюрером для ознакомления с планом операции «Скорпион», задержавшийся в Магдебурге из-за бомбежки советской дальней авиации.
- Ну, что, господа офицеры, - Шелленберг, узнав от секретаря новости о не приезде обоих боссов, поправил галстук и уселся за стол, - придется нам самим доложить друг другу о деталях операции. Гельмут, - он обратился к адъютанту, - попрошу тебя стенографировать доклады моих подчиненных с обязательной записью на пленку. Нашему уважаемому фюреру мы направим подробный отчет сразу же после совещания. Уверен, что он оценит наши старания по достоинству!
Адъютант кивнул и занялся настройкой аппаратуры аудиозаписи, водруженной на журнальный столик у окна. Скорцени с позволения шефа присел и налил себе шотландского виски. Захотелось курить, но пока не закончится совещание, он не мог себе позволить держать во рту что-то лишнее кроме языка. А вот пятьдесят капель алкоголя для большей самоуверенности не помешают. Разработанный им совместно с доктором Эбсгер-Рёдером и ранее озвученный в мельчайших подробностях Шелленбергу план операции «Скорпион» прочно засел в голове. Самому участвовать в этой авантюрной и явно смертельной афере ему уже не хотелось как тогда, месяц назад, на приеме у Гитлера. Возобладал здравый смысл, и все же сказывался инстинкт самосохранения, который еще ни разу не подводил главного диверсанта Третьего рейха.
Скорцени намахнул виски, вытер губы носовым платком и уставился на шефа в ожидании сигнала. После утвердительного кивка адъютанта о готовности аппарата записи бригадефюрер СС Шелленберг причмокнул тонкими губами, снова поправил галстук (босс, почему-то игнорируя военную форму СС, часто носил штатский костюм) и начал:
- Мой фюрер! Господа офицеры. По праву организатора операции «Скорпион» и с волевого решения ее идейного вдохновителя, рейхсканцлера и фюрера Великой Германии, спешу сообщить о подготовленном плане. Десантная диверсионно-террористическая операция «Скорпион», имеющая основной целью нанесение точечных ударов по коммуникациям и стратегическим объектам РККА в глубоком тылу их третьего эшелона, назначена на 30 апреля сего года. Ответственный разработчик плана оберштурмбаннфюрер Ваффен-СС Отто Скорцени, ответственный исполнитель, командир подразделения особого назначения гауптштурмфюрер Ваффен-СС Карл Мютц. Попрошу оберштурмбаннфюрера Скорцени доложить подробности подготовленной операции, но лаконично, кратко и по существу. Отто, пожалуйста!
Скорцени крякнул, хотел было привстать и докладывать стоя, но по знаку Шелленберга опустился на стул, придвинул микрофон ближе, нажал кнопку на его подставке и, нещадно теребя провод, стал говорить:
- Уважаемый фюрер! Буду предельно краток и точен, говорить пафосно не умею, мои руки и голова созданы не для красивых слов, а для дел. Итак. Операция «Скорпион»… хм… - Скорцени кашлянул и, поймав укоризненный взгляд шефа, продолжил. - Операция продолжительностью семь суток назначена на 30 апреля 1944 года. Стратегический удар определен на 1 мая, затем рейд по тылам противника с ежедневными диверсиями по мере продвижения спецгруппы от объекта к объекту. Как уже было сказано до меня, целью разработанной операции является нанесение морального, материального и физического урона Советам в их праздник, уничтожение коммуникаций, военных и гражданских объектов, устранение партийных и руководящих деятелей.
Изначально нами был разработан маршрут по варианту №1, который пролегал бы с Адриатики до Черного моря, далее через Южный Кавказ вдоль границы Советов с Ираном через Каспийское море до Ашхабада. Бомбардировка этого города с высадкой десанта, поворот на сто восемьдесят и в обратном направлении бомбардировка нефтепромыслов Красноводска, затем Баку, а далее возвращение через Закавказье домой. Но этот вариант мы посчитали не столь грандиозным и шумным, как хотелось бы и моглось. Да и возможная потеря под Ашхабадом десанта, преследуемого внутренними войсками НКВД, огорчила бы исход операции. Хотя нами и придуман коридор отхода штурмовой группы из Ашхабада в Иран через границу, но существует вероятность ее полного уничтожения русскими пограничными силами. В связи с этим нами был разработан вариант №2 с новым маршрутом, о котором я доложу чуть позже. Сейчас же о составе группы и технических возможностях операции.
Численный состав подразделения десантников 28 человек, из них два равнозначных унтер-офицерам вермахта унтерштурмфюрера СС и командир взвода, гауптштурмфюрер Ваффен-СС Мютц. Карл Мютц. Это побывавший во многих передрягах волк, участник рейдов в Ливии и Италии, отличный солдат и офицер. Награжден двумя Железными крестами за диверсионный рейд 1 сентября 1939 года в Польше и за операцию «Дуб» по освобождению Муссолини. Остальные десантники, в основном, из частей особого назначения Ваффен-СС, дивизий «Рейх» и «Нидерланды». Одно из отделений составляют небезызвестные Вам десантники дисциплинарного подразделения 500-го парашютно-десантного батальона СС. В роли проводников, знающих местности десантирования, выбраны наиболее преданные нашему делу люди. Это агенты-разведчики из Среднеазиатского легиона СС, а также 29-го гренадерской дивизии СС (1-й русской) и 30-ой гренадерской (1-ой белорусской). Все они прошли подготовку в школах Абвера, затем проявили себя на службе в РОНА. Вооружение диверсантов легкое стрелковое, но с дополнительным боекомплектом из пластиковой и магнитной взрывчатки, средств противотанкового поражения и химического оружия. Вес боекомплекта и амуниции каждого десантника составит около сорока пяти килограммов помимо средств парашютирования и собственной экипировки.
Далее. Группа с позывным «Тролль», принятым для дальнейшей связи, погружается на самолет в акватории Адриатики, на базе Ваффен-марине в Пуле. 30 апреля в 04-30 местного времени транспортно-разведывательный гидросамолет Люфтваффе Bv 222c «Викинг», бортовой номер 057, с пятью членами экипажа и взводом десантников вылетает по направлению на Турцию. Вы спросите и, может быть, даже удивитесь, как один самолет, да еще и гидро, сможет преодолеть тысячи миль и, возможно, сесть в степях Средней Азии? Отвечу. «Блом унд Фосс «Викинг»» - это самый большой гидросамолет Люфтваффе, любезно предоставленный для нашей операции рейхсминистром авиации Герингом из западной группировки воздушных сил. Это настоящий воздушный крейсер, летающий на высоте до семи миль и дальностью до семи тысяч миль без дозаправки. Потолка лета и глубины перелета хватит сорокашеститонной махине, чтобы не только доставить десант и груз, но и взять на борт дополнительные топливные баки и вооружение. Значительный потолок, оборудование двигателей гидросамолета регуляторами дросселирования для снижения шума и возможность ночных перелетов с воды на воду позволят безопасно достичь пункта назначения. Маршрут будет пролегать через малонаселенные районы Советской России во избежание обнаружения самолета случайными свидетелями, а также на стыках зон ПВО противника. По данным нашей авиаразведки и агентов составлена карта безопасного коридора вне секторов контроля вражеской ПВО. Русские системы ВНОС и ПУАЗО работают неэффективно, они недальновидны и маломощны, на вооружении состоят слабые прожекторы и звукоуловители, истребительные полки Закавказского военного округа, расквартированные в Баку, Красноводске и Ашхабаде, не имеют МиГов, обладающих реактивностью и высоким потолком. Ко всему прочему нами проработан вопрос дезинформации противника касательно цели операции. Акцент будет сделан на бомбардировку и аэрофотосъемку тыловых частей Советов, а не сбрасывание парашютистов в более глубоком тылу. Для этих целей, а также для нанесения максимального ущерба русским на борт «Викинга» предполагается взять девять тонн бомб различного назначения и топливные баки вместимостью до двух тонн. Выбор необычного типа самолета мотивирован следующими критериями. Дальностью и высотой перелета, грузоподъемностью и вместимостью, бортовым оборудованием и способностью взлетать и садиться на воду. Последний фактор при допустимом обнаружении противником типа воздушной цели введет в заблуждение русских – ведь гидросамолет возможно посадить только в акватории моря или большого озера, а никак не направить его в безводные пустыни и степи Азии. В связи с этим откорректирован маршрут «Викинга» и расширена цель операции. Мой фю… - Скорцени запнулся на полуслове, ощущая волнение вместе с сушью в горле. – Мой фюрер! Принимая во внимание грандиозность и эффектность спецоперации «Скорпион» и вашу личную вдохновленность задачами проекта, мы углубили фронт рейда на тысячи миль дальше. Теперь борт «057» совершит маневровый рейс из Адриатики через черноморский порт подскока в турецком Трабзоке, далее через Закавказье на каспийский залив Кара-Богаз-Гол, потом Аральское море, озеро Балхаш и прямиком до Дальнего Востока на соединение с дружественной нам Японией. Да-да, мой фюрер, вы не ослышались! Наши инженеры рассчитали максимальное расстояние, которое может преодолеть «Викинг», и доказали возможность его трансконтинентального перелета. Пополнение запасом топлива в Турции, затем на Каспии, на частном нефтепромысле сочувствующего нашей идеологии курбаши, потом дозаправка на Балхаше у одного киргизского бека, состоявшего в оппозиции Советов, и полет до Байкала. Посадка и дозаправка на этом живописном советском озере невозможны, но эффект появления самолета Люфтваффе будет огромным. «Викинг», свободный от груза и десанта, на запасных баках долетит и сядет на озере… - Отто почти неотрывно смотрел в записи блокнота, благо рядом находились его коллеги, но не было Гитлера и Гиммлера. – На озере Хулун-Нур. Это территория, подвластная Гоминьдану. С этими националистами также имеется договоренность через наших дипломатов и агентов в Китае. Ну, а дальше оккупационная территория Японии и острова дружественной нам страны восходящего солнца! Тем самым экипаж и транспорт останутся невредимыми, ущерб от бомбардировок важных стратегических объектов Советов окажется ощутимым, политический резонанс велик. Что касается РДГ «Тролль»… Мой фюрер! Вы знаете, как я ратую за их успех и живучесть, я сам диверсант и десантник, до сих пор предлагаю себя в качестве командира группы. Но не стоит пренебрегать вариантом потери РДГ после или в ходе выполнения поставленной задачи. На десант возлагается особая задача, которую не решить одной бомбежкой или листовками, разлагающими моральный облик жителей красного тыла. РДГ будет сброшена в пустыне Кызылкум для решения ряда диверсионных задач на объектах Узбекской ССР, террора в Самарканде и Бухаре с отходом в Афганистан. Им помогут дружественные нам моджахеды местных племен и воины бухарского эмира, осевшего в Кабуле. Сейчас посол Пильгер ведет переговоры с эмиром и баями.
Как известно, у русских в тылу, в Каракалпакии, еще со времен Гражданской войны осталось много врагов. Это моджахеды, группами скрывающиеся в горах, и прозванные на советский манер басмачами. Предводители местного ополчения и оппозиции - баи, эмиры, беки, муллы. Это недовольные советской властью дехкане-палочники, а такжедепортированные каракалпаки, репрессированные чиновники, уголовники, заключенные в тюрьмы. Все эти социальные слои разрознены и мало сплочены, но при нашей поддержке и в целях нанесения долгожданного конкретного удара способны поддержать народное волнение, которое вызовет десант «Тролля».
Что конкретно ожидается от варианта №2? По маршруту высотная бомбардировка нефтепромыслов Красноводска, затем биохимического полигона «Бархан» в Аральском море, высадка десанта в районе Кызылкудука, бомбежка железнодорожного узла Балхаш, металлургического завода на Зайсане, жилых кварталов Кызыла, ликвидация зажигательными САБами целлюлозной фабрики и деревообрабатывающего завода на Байкале, достижение Японии. Везде попутно сброс листовок с пропагандой и агитацией населения против существующей власти и за мощь Великой Германии.
Касательно РДГ «Тролль». Простите… - Скорцени быстро осушил бокал с виски, подавляя нервозность, и продолжил. – Группа Мютца высадится в безлюдной пустыне, с ходу ликвидирует пост связи аула Кызылкудук, уничтожит районный центр Тамдыбулак с его линейным постом НКВД, распылит химвещество типа «ZZ», навсегда заразив эту местность. Далее, предположительно без потерь, РДГ выдвинется в южном направлении, по пути уничтожая посты связи, узловые станции и мосты на железнодорожном направлении Навои-Нукус и Нукус-Ходжейли, заводы по добыче нефти и урана, фабрики хлопководства и шелководства, расстреливая местных парторгов и коммунистов. В районе Самарканда с ними должно соединиться кочевое племя пуштунов с хребта Гиндукуш, а к Бухаре подойдет отряд моджахедов эмира Карагабая. Там уже по обстоятельствам. Террор, диверсии, ликвидация руководителей советской власти. И уход группы в Афганистан. Тем самым десант нанесет непоправимый ущерб тылам русских и отвлечет НКВД и ПВО Советов от поиска самолета. Предполагается, что русские поздно спохватятся, и, не имея весомых сил для отражения атак РДГ, ожидая и вылавливая гидросамолет на Каспии при его должном возвращении, глубоко ошибутся и потеряют фору.
Вот такой план операции «Скорпион». Русские получат смертельный удар в свой тыл так, как жало скорпиона вонзается в жертву резким роковым взмахом.
Стул под Шелленбергом заскрипел, когда шеф VIУправления РСХА сел удобнее, изменил осанку и подтянул к себе микрофон. На его лице застыла довольная гримаса, хотя и не без тени волнения.
- Благодарю вас, оберштурмбаннфюрер! Добавить к вашему докладу больше нечего, надеюсь, фюрер оценит наш общий план и вынесет свой вердикт. И да поможет нам Бог!
Задумчивый Эбсгер-Рёдер тяжело вздохнул, будто это он вел долгий волнительный монолог, а не Скорцени. Потом налил из кувшина в фужер воды и стал медленно пить ее. Кадык оберштурмбаннфюрера СС ходил туда-сюда, и двое других офицеров и адъютант внимательно следили за его передвижениями. Шелленберг уловил жест своего помощника, кивнул и обратился к коллегам уже без записи диктофона.
- Господа офицеры! Спасибо за участие в подготовке плана операции. Вам, Отто, особая благодарность за доклад. Надеюсь, фюрер согласует наш план, и уже на днях мы приступим к подготовке операции. От себя добавлю еще вот что. Если «Скорпион» выстрелит удачно, рейд окажется шумным и весомым, а самолет и группа доберутся до конечных пунктов назначения невредимыми… ну… или с минимальными потерями, то… уверен, фюрер по достоинству оценит ваши… гм… наши заслуги. Повышения в званиях, награды, почести и слава будут обеспечены. Наш дорогой Отто и так уже купается в признаниях и почете, особенно, после освобождения Бенито. Давайте же теперь не нагадим и здесь! А теперь… все свободны. И ждем ответа фюрера.
Все четверо, включая адъютанта, одновременно поднялись со своих мест, щелкнули каблуками и кивками обозначили служебное приветствие.
А через семь часов в ведомство Кальтенбруннера с отпиской в управление Шелленберга пришел ответ от Гитлера. Его одобрение плана операции «Скорпион» по варианту №2 и разрешение на начало осуществления проекта.
Глава 4
Глава 4
Окрестности Кызылкудука, Узбекская ССР, 30 апреля 1944г.
Весна в Кызылкуме стояла в самом разгаре. А это уже и палящее солнце с температурой воздуха до плюс сорока, и пыль столбами, закручиваемая песчаными вихрями, а иногда и нашествия афганца (прим.автора – южный горячий порывистый ветер в Средней Азии, наносящий большой ущерб хозяйству). К тому же весной всегда обострялась фауна пустынь, особенно, зловредная, так как у многих представителей членистоногих, пресмыкающихся и диких животных начинались брачные игры и появление потомства.
Лейтенант Синцов, перестав любоваться красотами Кызылкума, розовеющим к вечеру небом и цветущей флорой, легкой рысью погнал Гитлера по еле заметной тропе. Звон колокольчиков и блеяние тающего за большим барханом каравана исчезли вместе с последним в веренице бактрианом (прим. автора – двугорбый верблюд), нагруженным товарами народного потребления для жителей райцентра. Железнодорожных веток в этой местности не было, поэтому верблюды, эти корабли пустыни, заменяли уже многие века транспорт, являлись источниками мяса, кумыса и шерсти.
Для Синцова его верный Гитлер не был ни мясом, ни источником шерсти. Скорее другом. Именно другом, учитывая одинокий образ жизни лейтенанта, скукотищу и муторную службу. С верблюдом Николай и объезжал свои владения, с ним он ел, спал и даже разговаривал.
А еще у чекиста в друзьях «ходили» старый, как высыхающий Арал, мираб Агинбек, томик поэта Владимира Андрейченко и старый, но надежный «маузер К96».
Синцов улыбнулся, раскачиваясь в самодельном седле в такт легкой трусце Гитлера. Мираб (прим.автора – смотритель и распорядитель оросительных каналов и арыков в Средней Азии, искатель воды вообще) Агинбек стал для офицера-«линейщика» хорошим приятелем и собеседником. Они подолгу проводили время за чаепитием и разговорами о бытии и Мироздании, о природе Сибири, откуда родом был Николай, и Ближнего Востока, где все свои 68 лет прожил добрый тихий дехканин. Встречались не часто, потому что у чекиста хватало своих забот на вверенной ему обширной территории, а старого аксакала сложно было застать на одном месте. Агинбек постоянно отсутствовал в ауле – то помогал на бахче у дочерей или пас на дальнем кордоне овец, то на Сырдарье строил каналы или чистил арыки в Нукусе. Но в те редкие, по-дружески теплые вечера, что Синцов и Агинбек проводили вместе, ночуя в яйлаке (прим.автора – летний, легкий, кочевой аул, стойбище) и охотясь на сайгаков, подолгу глядя на Млечный путь и мечтая, они сближались еще больше. В такие минуты мудрый старик казался Синцову древним оживленным идолом, спустившимся из созвездия Ориона на эту пустынную землю для праведных дел. Они обычно млели у костра, удобно раскинувшись на овечьих шкурах, без конца швыркали горячий зеленый чай, иногда закусывая дробленым сахаром или сладкими финиками, любовались ночным небосводом и говорили, говорили, говорили.
В такие часы Николай прятал подальше пистолет, чтобы он не напоминал о тяжелом времени и далекой войне, и книгу малоизвестного, но уважаемого им поэта. Иногда они подолгу молчали, глядя на звезды. Но от этого не навевала скука, не давило чувство одиночества, не одолевал сон. А наплывало ощущение своей нужности в этом бренном мире, силы духа, мощи тела, приятное чувство земного притяжения, какие-то добрые флюиды наполняли мозг, который отдыхал и рождал только чистые и далеко летящие мысли. Полное умиротворение и абсолютное спокойствие овладевали Синцовым в такие встречи и вечера, иногда возникающие видения и грезы, казалось, материализовывались всего лишь от одного, четко и точно сказанного слова Агинбека, от огромных, но недосягаемых звезд, усыпавших ночь над головой. И эти минуты тишины и покоя уносили дух Николая в то измерение, которое никто и никогда не видел, не слышал, но о котором многие мечтали.
И вот сейчас, на исходе дня, с радостью застав на яйлаке Агинбека, да еще и вместе с его внучкой с красивым, как и она сама именем Гугуш, и правнуком десяти лет Аманжолом, лейтенант с превеликим удовольствием заночевал у них. Он долго и крепко обнимался с Агинбеком, приветствуя старого друга, потом расчехлил свои котомки, освободил от груза Гитлера и глубоко вдохнул заманчивый запах жареного ягненка. Солнце садилось за длинную косую гряду Тамдытау, разделявшую пристанище путников от соленого Аральского моря, блестя кварцевой крупой песка и не позволяя одолеть вечерней темени эту безводную засушливую землю.
- Сколько мы не виделись с тобой, старик? – спросил Николай, разжимая объятия. – Наверное, уже месяц. Я, честно говоря, соскучился по тебе.
- Я рад твоя видеть, Коля-ака! Проходи, отдыхай. Мал-мало устал с дороги, как моя глядеть. С Тамдыбулака путь держишь?
- Оттуда, отец, оттуда. Не дотянул десяток верст до нашего аула, хорошо, что яйлаки по степи разбросаны, да еще и тебя встретил тут. Я голодный как шакал. А у тебя здесь запах такой, что слюнями подавиться можно.
- Отдыхай, Коля-ака, тебе всегда здеся рады.
Небольшой костер весело трещал почти без искр и дыма, поодаль смачно жевал растительную жвачку важный бактриан, в больших глазах которого отражалось пламя, рядом с ним ютилась низкорослая кобыла, понуро опустившая голову во сне. Агинбек, кутаясь в чапане, готовил гостю место у костра. Сухой как зимний чинар, коричневый от загара, невысокого роста старичок в темно-синей чалме поглаживал бородку, щурил и без того узкие, чуть раскосые глаза, окаймленные миллионами морщинок, и что-то бубнил под нос.
Гугуш, вынырнувшая из юрты, поприветствовала гостя, кокетливо взмахнула длинными черными, как смоль косичками, и снова исчезла внутри шатра. Видимо, готовила его к ночлегу. А вот выскочивший из-за глиняно-соломенного шалаша мальчуган бойко подскочил к лейтенанту и прижался к нему всем тельцем, головой на уровне ремня офицера.
- Салам алейкум, Коля-ака! Как я рад, что ты нам пришел.
- И ты тут, баловник?! Привет и тебе, Аманжол. Как ты подрос, смотрю. Прям настоящий батый растешь. Старших слушаешься или все такой же шкодник?
- Не понял тебя, Коля-ака. Какая шкодня? Я короший мальчик. Я давно мужчина. Надо слушать и уважать старших.
Синцов потрепал парнишку по сильно обросшей голове, подтолкнул к костру:
- Иди, помоги прадеду своему. Негоже ему одному вошкаться там. А потом подарок тебе будет.
- О-о, подарка! Люблю подарка. Напоить твоего Хитляра? Есть вода мал-мало, - мальчик снизу вверх пялился на офицера, ловя каждый его вздох и взгляд.
- Ну, если есть водица лишняя, то дай ему немного, поделись.
Аманжол убежал выполнять поручение, руками поднимая подол длинного не по росту халата, семеня кривоватыми ножками в ячигах по песку. Девушка снова выглянула из юрты, но, поймав веселый взгляд Синцова, подмигнувшего ей, быстро юркнула обратно. Николай перетащил гуж ко входу в шатер, скинул пыльную плащ-палатку, встряхнул ее и повесил на боку юрты. Все оружие находилось при нем, как и документы, поэтому бояться за пропажу ценных вещей не стоило. Да и этим людям он очень доверял. Карабин Мосина он оставил в своем ауле, а вот с «маузером» и ТТ не расставался никогда. Жаль, у первого не было кобуры, поэтому приходилось маяться, таская внушительный пистолет. Остатки былой роскоши, доставшиеся от басмачей Гражданской войны в том тайнике, что Синцов обнаружил в Зарафшане, кроме «маузера К96» включали несколько английских винтовок «ли-энфилд» в хорошем состоянии с изрядным запасом патронов к ним, несколько ручных гранат, десяток сабель и кинжалов, два револьвера, мешочек с полусотней туманов (прим.автора – золотая монета в Азии), карта Бухарской области и Приаралья выпуска 1913 года, пачка агитационных листовок, призывающих дехкан восставать против Советской власти, поддержать джихад и наносить ущерб в сельском хозяйстве. Честный, но хитроумный офицер выбрал средний вариант, как поступить с найденным складом. Кое-что взяв из него и надежно перепрятав, Николай остальное сдал по описи с актом и рапортом капитану Делягину, за что вскоре получил благодарность и поощрение от командования в виде наручных часов с дарственной надписью «Лейтенанту Синцову за проявленные чуткость и смекалку!».
Заметив в третий раз подглядывающую за ним внучку мираба, Николай во всю ширь лица улыбнулся, зачем-то облизнул губы и прошептал:
- Эй, карындас (прим.автора – дословно, сестренка, уважительное обращение мужчины к девушке), ты чего прячешься? Иди к огню, посиди с нами, красавица.
Гугуш как ветром сдуло, а старик, с кряхтением усевшийся на свернутую рулончиком кошму, подобрал под себя ноги и степенно стал разглаживать бородку:
- Пускай в юрте будет. Мужчины отдыхают – женщины работают! Давай садись, батыр, будем мал-мало кушать и много говорить. Давно о тебе ветер молчал. Однако два бархана кочевать успели. Кушать будем, звезды глядеть будем, с огнем говорить будем. Садись, Коля-ака.
Агинбек, не спрашивая пожелания гостя, налил в пиалу кумыса и протянул Синцову, потом подбросил сучок сухого карагача в костер, подобрал полы чапана. Прибежал Аманжол, доложился офицеру о том, что напоил его верблюда, при этом смешно козырнул маленькой ручкой, как когда-то учил его Синцов.
Николай поблагодарил юного помощника, поднял приготовленный пакет со сладостями, протянул его Аманжолу:
- Тебе и Гугуш гостинцы сладкие. Угощайтесь, только на жаре не храните. Там сахар, леденцы, халва и шоколад. Мне в пайке полагается. Беги.
- О-о, спасибо, Коля-ака! Я люблю сладости.
Аманжол убежал в юрту, а Николай взял другую тару, небольшой холщовый мешочек. Отдал его Агинбеку.
- Отец, тут тебе презент. Папиросы, спички, сахар, кое-что из медицины, таблетки обеззараживающие, патроны.
- Спасибо, Коля-ака! Очень угодил старику. Зачем так много подарков? Твоя две встречи назад моя много хороший подарок дарил.
- Ты сохранил ту саблю, дамасскую сталь? Винтовку английскую вижу, а что с саблей?
- Конечно, сохранил, Коля-ака. Хороший клинок. Только старый моя махать им, а саксаул рубить таким роскошным подарком не хорошо. Спрятал, беречь, однако, надо для Аманжола. Хороший батыр растет.
Синцов выпил кумыс, взглядом порыскал вокруг. Старик, раскуривающий трубку, заметил это.
- Коля-ака потерял что?
- Коля-ака выпил бы чего-нибудь, - пробурчал Николай, вспомнил про НЗ спиртного, выданный ему капитаном Делягиным, - отец, ты коньяк будешь? Спирт будешь?
Мираб покачал головой, пуская облачко табачного дыма:
- Моя однако не пьет такие сильные напитки. И твоя сморит быстро. Попробуй арак, помнишь, три встречи назад он тебе нравился?
Агинбек протянул гостю бурдюк.
- Наливай, сколько не жалко, дорогой. Твоя моя самый уважаемый гость!
Старик пыхтел трубкой, посапывал, беспрестанно наглаживал бородку и не отрывал взгляда от огня. Языки пламени жадно пожирали сучья и ветки высохшей верблюжьей колючки, костер весело трещал и грел не только тела, но и души людей. Как, впрочем, всем и во все времена!
Синцов знал уже по привычке, что Гугуш обязательно подготовит место для сна и гостю – так было всегда, а если с мирабом не кочевала его внучка, то сам Агинбек неторопливо, но тщательно готовил ночлег. Также знал Николай, что места для сна будут защищены продуманными азиатами от всякой нечисти, заполонившей пустыни и степи. К примеру, пауки и термиты очень не любили овечью шерсть, то ли запах ее, то ли непролазный волосяной покров отпугивали арахнидов. Скорпионов и змей тоже не могло оказаться в юрте после тщательной проверки и закупоривания всех щелей, а постоянно поддерживаемый всю ночь костерчик и сигналка мираба отпугивали других незваных гостей: шакалов, степных волков, змей и варанов. И если материалов для костра в пустыне не всегда можно было найти в достатке (дров или кизяка), то когда-то придуманная мудрым Агинбеком сигналка не требовала питания и ухаживания. Из вырезанной жести пустых консервных банок мираб соорудил нечто типа ветрячка-ротора, который водружался на палку, втыкался рядом со стойбищем или яйлаком. Ночной ветерок разгонял жестяные пропеллеры, издававшие тонкий звук с необычным тембром. Это не мешало спать людям и не корежило их слух, но каким-то образом гнало членистоногих и пресмыкающихся, даже шакалы противились приближаться к источнику душераздирающего стрекота.
Синцов слушал эту мелодию, а из детства всплывали картинки прошлого, когда он с друзьями, дворовыми мальчишками, мастерил планеры и самолетики, ловя порывы ветра, запускал их и упивался озорным счастьем. Пропеллеры планеров тогда издавали подобный звук, что сейчас несся от ветрячка, но не мешал разговору и думам путников.
Они обсуждали погоду и пустыню, новости из райцентра и с фронта, делились опытом деяний прошедшего месяца. Чуть захмелевший от арака офицер уже не сидел, сгорбившись на рулоне войлока, а полулежал на овечьей шкуре, иногда тянулся к походному дастархану (прим.автора – импровизированный стол для угощений и еды, скатерть для трапезы), вкушая азиатские снадобья. С ними немного посидела Гугуш, смущаясь и прикрываясь отворотом чадры. Ее черные глаза блестели от костра и нежного чувства к Синцову, который нет-нет, но отвешивал в адрес восточной красавицы комплименты. Аманжол как заправский взрослый кочевник сжимал камчу, широкую плеть, иногда щелкая ею в воздухе, беспрестанно нарезал круги вокруг яйлака, охраняя место их пристанища. Иногда подбегал к костру, грыз кусок сахара и швыркал чай.
Позже по жесту старшего Гугуш и Аманжол ушли спать, пожелав доброй ночи обоим мужчинам. Рано утром мирабу с правнуком нужно было вставать и с восходом солнца уже находиться в ближайшей низинке, что в километре от яйлака. Агинбек, словно профессионал-гидролог, постоянно искал источники питьевой воды. Да и вообще любой воды, такой бесценной в пустыне. Кочуя по Кызылкуму и Каракумам, мираб с присущим только опытному поисковику чутьем безошибочно определял водоносные пласты и локальные подземные водоемы. Как он это делал без специальных приборов и оборудования, без научных знаний, Синцов не ведал. Агинбек хранил в тайне секреты своего мастерства, но как-то Аманжол проговорился офицеру, что прадед его учит следующему. Они запасаются двухметровыми палками от сухого тростника или камыша, повязывают черные и белые ленточки на один конец импровизированных вех. Еще с вечера они выбирают по определенным внешним признакам рельефа местность, где барханы или скалистые развалы образуют ровную площадку, низинку. На ней и растительность гуще, и цвет почвы иной, да и некоторая живность подсказывает, что вода близко. Затем до восхода солнца оба уже прибывают к намеченному месту и, припав к почве, ждут появления светила. На все у них полчаса, не больше, потому что потом солнце поглощает горизонт и уже не кажет нужные знаки одиноким знатокам пустыни. А ждут они появления миражей и испарений на поверхности земли, которые никогда не затмевают округу сплошняком, а вырастают только в местах нахождения водоносных залежей. Якобы там, где источники воды близки к поверхности, над песками начинает дрожать и переливаться воздух, образуя скопления то ли пара, то ли конденсата. По мере разогрева солнцем песка призрачные столбы исчезают. Вот в таких-то местах Агинбек и ставит опознавательные вешки: над солеными пластами палку с черной тряпкой, над пресными – с белой. Бывает, эти знаки годами стояли нетронутыми и незанесенными кочевыми песками, подсказывая путникам и караванщикам, где рыть колодец или яму, чтобы не погибнуть от жажды самим и напоить скот. На карте, полученной еще десять лет назад в Самарканде, опытный мираб ставил значки с промышленными запасами подземных вод. Ежегодно он предоставлял эти данные в республиканский Центр топографии и геодезии и даже получал небольшую, но вполне официальную зарплату. Кроме этого и частной помощи колхозам и жителям аулов и кишлаков в поиске воды, Агинбек занимался ловлей змей, сбором их лечебного яда и диковинных растений, а геологам не раз представлял образцы минералов и руды, встреченные им в долгих странствиях по пустыням и горам Средней Азии. Пас овец и ходил с караванами по торговым путям, охотился и растил, воспитывал правнука и внучек.
Вот и сейчас, прогнав молодежь спать для того, чтобы утром встать бодрыми, мираб пыхтел трубкой, смотрел на костер, иногда поглядывая в темень ночи или на собеседника.
Николай по просьбе старика выудил из сумы почту и достал газеты «Красная звезда» и «Бухарский сокол». Вслух читал Агинбеку наиболее интересные статьи и заметки с фронта и тыла, что безграмотный мираб очень любил. Эти газеты Синцов должен был доставить в аул, раздать дехканам, местной библиотекарше и старейшине. Поэтому осторожно переворачивал страницы, стараясь не повредить их. И читал.
- Постановление ГКО от 15 марта 1944 года предусматривает обеспечить местным топливом путем увеличения добычи угля и расширения шахтного строительства промышленность и транспорт Узбекистана. Это имеет большое значение для дальнейшего хозяйственного развития Среднеазиатских республик. Та-ак. А тут что у нас? Партийная организация Казахстана, выполняя Постановление ЦК ВКП (б) от 1 апреля, в целях подъема земледелия и животноводства сосредоточила внимание на улучшении партийно-массовой работы среди сельского населения и усилила руководство отстающими районами. А вот заметка про то, как республиканская партийная организация Узбекистана главную задачу видит в резком подъеме хлопководства. Агинбек, ты раньше собирал хлопок? Или всю жизнь скитаешься по пустыням?
- И хлопок собирал, и кочую, - коротко ответил аксакал, щуря глаза.
Синцов почесал за ухом, ухмыльнулся немногословному мудрецу, затем продолжил читать дальше, выбирая отдельные статейки и новости.
- Командующий Среднеазиатским военным округом генерал-лейтенант Курбаткин П.С. отозван в Москву. Его заместителем назначен… так, дальше… Банда бека Бекназара снова напала на пограничную заставу в районе Кушки… Убито 8 басмачей, взяты в плен двое, наши потери составили… Агинбек, ты лучше говори, что тебе читать, что интереснее. Мне не сложно, но в горле пересохло. Да и с твоего арака крыша едет, а я еще хочу поговорить с тобой о высоком.
- Крыша едет?! – удивился старик, перестав курить и повернув голову к офицеру. На его лице, испещренном морщинами и покрытом черно-седыми волосами, блуждала тень недоумения.
- Голова чумная.
- Чума?! Вах, плохо чума. Нехорошо чума!
- Тьфу ты… захмелел я. Пьян, кажись, - поправился как смог Николай, откладывая газету из Бухары и беря другую, с полей сражений. – Лучше давай новости с фронта глянем. Хотя я по долгу службы их все знаю, но тебе расскажу о главных и значимых.
- Победа скоро? – вдруг спросил Агинбек, застыв истуканом и не сводя с лейтенанта пристального взгляда.
- Победа? Победа скоро, отец. Надеюсь, очень скоро! Учитывая рвение наших армий, опыт и прозорливость Жукова, ум товарища Сталина… хм… - Синцов замолчал, вспомнив про Берию, а вместе с ним и про Дашу. Образ вождя невольно навевал перед глазами фактуру наркома, а тот, в свою очередь, заставлял думать лишний раз и о любимой, причем не в самых радужных и спокойных красках. Начинали чудиться видения, в которых пухловатый, лоснящийся от жирного блеска, с волосатыми руками нарком лапал Дашу, задирал ей юбку, рвал ткань и грязно ругался. Николай чертыхнулся вслух, Агинбек отрицательно покачал головой, укоризненно сморщился. Кажется, он все понимал, видел, знал. Лейтенант тяжело вздохнул и снова потянулся за бурдюком с алкогольным напитком.
- Однако извини, Коля-ака, но не стоит мутить голову свою дальше, - сказал мираб и снова задымил трубкой, - она итак уже тяжела, завтра твоя в путь. Да и видения твоя придут много больше. Не пей арак. Пей чай. Хороший чай сделал моя. Не жаль арак, жаль хороший батыр. Помни одно… Все плохое будто вода. Она течет. Уходит песок. Время тоже вода. Оно исчезает вместе с плохим.
Синцов проглотил ком в горле, внимательно смотрел на Агинбека. И понимал, о чем он говорит. Здесь, в пустыне, все мерилось водой и песком. Как жизнь, время, боли и радости, заботы, проблемы и счастье – все это, словно наслаивалось в бархан песком и исчезало в нем водой. Пески кочевали дальше и дальше, гонимые ветрами, высыхала вода, но они давали жизнь следующим наносам и источникам, они кормили растения, животных и людей, которые тоже были бренны, ложились в землю и из нее же и рождались вновь.
- Отец, ты мудр как никто другой! Скажи, есть ли в мире любовь? – Николай весь подобрался, протер ладонями лицо, стряхнул попавший на кожу песок.
- Любит, значит, живет. Плохо совсем не любить! Этот мертвый и холодный как глаз кобры. А другой любит. Он живет и любит жить. Как вода любит песок, а песок воду. Нужно любить однако! Нужно ценить и песок, и воду, и себя в них.
- А скажи, уважаемый Агинбек, честная ли она, эта любовь, верна ли? Вечная или умирает?
Старик долго попыхивал трубкой, потом стал набивать ее новой порцией табака из кисета, подаренного ему внучкой Гугуш. Сама делала. Синцов терпеливо ждал, знал, что дождется ответа, но торопить мудреца нельзя, иначе смажет, промажет, ошибется. Агинбек снова закурил, уставился в огонь.
- Твое сердце болит, потому что твоя песок без воды. Вода твоя далеко. Сохнешь и умираешь, как бахча становится барханом, потом зыбью. Не стой на месте как бархан, кочуй дальше, ищи свободу и ровное место. Вода сама найдет твоя. Вода без песка тоже никто.
Синцов потупил взор, закусил губу. До крови. Прищурился, посмотрел на старика:
- Отец, я найду ее? Она дождется меня?
- Она живет. Она любит. Любит тот песок, что помнит, что далеко от нее. Но который живой и не холодный. Вода была и будет вечно. И найдет свой песок. Сама найдет. Только пусть бархан ждет ее. Не кочует как все. Ждет и не любит другой вода. Никакой вода. Только своя-моя вода. А найдет вода твоя совсем скоро. Однако совсем скоро, когда та звезда ляжет песок два раза по два.
Николай крепко задумался, заслонил ладонью глаза от костра, поднял голову, сфокусировал зрение на черном небе.
- Какая «та» звезда?
- Та звезда, которую твоя видеть, когда смотреть домой, когда думать о своя-моя дом.
Синцов потер лоб, маясь в размышлениях. Агинбек любил говорить мудрено, путано, с подоплекой, незнающий его человек долго бы мучился, пытаясь понять сказанное стариком. Мираб не разбирался в названиях планет и звезд, не учился в школе, но прекрасно владел тайнами Мироздания, умел с закрытыми глазами определить сторону света и…
Николай вздрогнул, поняв, что имел в виду аксакал. Только он один знал, как офицер тоскует по родине, по зауральскому городку, в котором родился и рос будущий офицер. И по женщине, молодой красивой девушке, оставшейся в Москве. Синцов часто смотрел на север, на Полярную звезду и в темный горизонт, размытый ночью, ведь именно там были его отчизна и дом родной. «Та-ак! А если эта звезда два раза по два коснется песка… то есть, пройдет всего четыре дня… Сколько?!».
- Два раза по два ляжет… Сколько-о?! – вслух удивился Синцов, аж уселся на корточки. – Всего через четыре дня я увижу воду… гм… Дашу?
- Четыре ночи, - сухо пояснил старик, не обращая внимания на онемевшего собеседника.
- Старик, ты это… Ты уверен или анашы курнул? – он не мог поверить своим ушам. – Но как? Ка-ак?! Она не знает, где я служу, куда, блин, сослан. Она… Не-е, Агинбек, ты, вероятно, ошибся.
- Ложись спать, Коля-ака, - неожиданно проворчал аксакал, - нужно отдыхать. Завтра трудный день будет. Однако завтра плохо будет.
- Что плохо? Почему? – Синцов не выдержал, выгнулся, наклонился, пытаясь заглянуть в глаза старика. Пиала с остатками кумыса опрокинулась, верблюжье молоко окропило ткань дастархана с остатками яств, тонкой струйкой потекло в песок и через секунды исчезло.
Оба смотрели на это маленькое событие и думали. Вроде об одном и том же, о песке и воде, времени, мужском начале и женской душе, но только один из них предвидел, что будет завтра. А другой всего лишь ждал это завтра, не более того.
- Иди спать, батыр. Набирайся сил и жди свою воду. Доброй ночи твоя, Коля-ака.
В эту ночь Синцову мерещились во сне красные барханы, раскаленные солнцем, но изрезанные венами-ручьями. Тоже красными… Кровавыми.
…И вот стою у каменной плиты, На грани прошлого, у зыби осознанья. "Пал смертью храбрых" - вижу, понимая: Здесь прадед мой, отбросив покаянья, Жизнь отдал за потомков и мечты. И вертится на языке признанье, А к горлу подступил тяжёлый ком. Слеза скатилась по щеке тайком, Солёный привкус капель так знаком... "Живите вечно!" - внукам в назиданье.
Глава 5
Глава 5
Окрестности Тамдытау, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
Прохлада утра забралась не только в юрту, но и под одежду. Стало зябко и неуютно. Синцов потянулся до хруста в суставах, зевнул. Неприятный запах изо рта быстро вернул из забытья, он снова выдохнул, нюхая подставленную к губам ладонь. Сморщился. Похмелье, пусть и легкое, сыр и мясо, употребленные поздним вечером, сыграли свою разлагаемую роль. Нужно было срочно почистить зубы, а то перед Гугуш неудобно. Хотя ему не целоваться с ней. Николай открыл глаза. Сумерки в юрте не сразу позволили рассмотреть ее внутреннее убранство, но лейтенант быстро понял, что здесь он один. Прислушался. Снаружи доносились шорканье и бормотанье внучки Агинбека, что-то напевающей под нос.
Синцов проморгался, повернул голову в поиске кувшина или бурдюка, желая непременно смочить горло. Всмотрелся в циферблат наручных часов. Именных. Шесть утра. «Ох, блин, рано еще как! Но раз хозяева уже не спят, мне валяться тем более несподручно. Мираб с правнуком наверняка ушел на поиски воды», - только подумал он, нежась в обертке из овечьей шкуры, как услышал лошадиное ржание и детский крик. Не радостный, а какой-то тревожный, возбужденный.
Гугуш перестала мурлыкать восточную мелодию и чистить песком казан, привстала, выискивая взглядом родного человечка. Аманжол появился из-за ближнего бархана верхом на кобыле, резво управляя ею. Он что-то кричал и понукал лошадью, правя прямо к яйлаку.
Темень ночи неохотно прощалась с пустыней, все еще заволакивая низинки и распадки между барханами, но с востока уже розовело, солнце еще только-только бросало первые лучи на грешную землю.
- Снег… - услышал Синцов и нахмурился от недоумения в сидячем положении. – Снег пошел. Сне-ег!
- Какой еще снег?! – вслух удивился лейтенант, на секунду замер, ощутив в груди какой-то нехороший давящий ком. Мозг болезненно резанула мелькнувшая мысль, но ухватиться за нее офицер не успел. Даже не понял, что его так напрягло.
Он вскочил, сноровисто натягивая портупею, застегивая ремень, и, поправляя гимнастерку, шагнул ко входу. Отогнул тундук, облизнул сухие губы. Приветственно кивнул Гугуш, застывшей идолом возле кострища, из углей которого струился дымок. По склону бархана к ним подскакал Аманжол, размахивающий плетью, ловко спрыгнул с седла, заковылял к юрте, увязая по щиколотку в песке. И все время неустанно твердил:
- Снег. Там снег пошел. Опять джут будет.
- Аманжол, какой снег? – спросил Николай, одевая сапоги, предварительно вытряхнув из них песок и возможных пауков. – Сейчас весна. Сегодня 1 мая. Джут (прим.автора – холодный ветер зимой, зачастую приводящий к заморозкам и падежу скота) сейчас никак не может быть. Ты о чем, малец?
- Однако снег пошел, - не унимался паренек, приблизившись к офицеру и ткнув воздух плеткой в направлении севера, - там пошел. Падать с неба. Как хлопок с веток.
- Чего ты несешь, батыр? Какой хлопок, какой снег?! Ничего не понимаю, - Синцов пожал плечами, посмотрел сначала на Гугуш, ища в ее взгляде отгадку, потом уставился на небо. Еще темное, но справа уже светлеющее. И вдруг уловил слухом еле слышимый далекий гул.
- Джут гудеть. Снег идет. Однако холодно будет, - бурчал Аманжол, хватая бурдюк с айраном и утоляя жажду прохладной простоквашей.
- Да перестань ты, какой к черту снег в мае? – лейтенант вытянулся стрункой, все еще прислушиваясь к тающему вдалеке унылому звуку. – Где Агинбек? Где твой прадед?
- Там он, - мальчик снова вскинул руку с плетью в сторону севера. – Снег смотреть. Мы вода искать. Мал-мало нашли. А в небе Див (прим.автора – демоническое существо в мифах и эпосе народов Востока) злиться. Гудеть. Сильно недовольный был. И снег пошел. Совсем холодно будет. Дедушка сказать к тебе скакать. Тебе сказать. Что снег пошел.
- Вот же!.. – Синцов выдохнул, почесал затылок, натянул фуражку, продолжая рассматривать сумеречное небо.
Он действительно еще не понимал природы тревоги, возникшей в голове, но рука машинально легла на кобуру. Почему, лейтенант НКВД пока не мог объяснить, скорее сыграл профессиональный рефлекс. «Плохо, что нет связи, - подумал он, закусив губу и задумчиво глядя на Аманжола, - капитану Делягину бы доложить… Хм. Что доложить? Что на барханы падает снег?! В мае? В жару?! Гул! Что за гул слышал мальчонка, да и мне показался? Снег…».
И вдруг Синцов понял. Его осенила одна мысль, от которой уже не было зябко. Которая ошпарила мозг и кровью прилила к лицу.
- Аманжол, ты сам-то видел снег? На что похоже?
Паренек хлопал глазами и молчал, разведя руки в стороны.
- Ты самолет видел? Любой. Знаешь, что такое самолет? – Николай спрашивал это, а сам боялся ответа, с трудом выдавливал из себя слова, значения которых никак не увязывались с привязкой к местности и времени.
- Самолета? Неба летать?
- Да-а!
- Не-е, самолета не видеть моя. Снег видеть. Самолета не видеть, - мальчик широко улыбнулся, поправляя на голове малахай.
- А снег? Много снега? Людей в небе не видел? – Синцов присел, взял за плечики паренька.
- Какой такой люди в небе? Ты что, Коля-ака? Люди не летать по небу. Люди не коршун.
- Понятно. Стой, жди здесь. Я сейчас, - бросил лейтенант и кинулся к юрте, - к мирабу сейчас рванем. Покажешь, где он… И где снег твой выпал.
Синцов исчез внутри жилища, стал хаотично хватать сумы, оружие, амуницию. Гугуш что-то спросила мальчика, Аманжол уселся прямо на песок в позе «лотос», неохотно отвечая ей.
Через три минуты, собравшись, лейтенант вскочил на Гитлера, натянул вожжи и пришпорил верблюда. Аманжол гаркнул команду своей лошади, и они поскакали по распадку между барханами прочь от яйлака. И только Гугуш, восточная красавица, долго смотрела им вслед, обняв кунган с кумысом.
***
Аксакал сидел на склоне бархана, подоткнув полы чапана под себя, и курил трубку. Он вообще по жизни много курил, начав еще в детстве, а в часы глубоких раздумий особенно сильно попыхивал табачным дымом. Его ишак стоял рядом, чуть ниже хозяина, и дремал. По песку зигзагами струилась эфа, оставляя на плоскости бархана косые, крючкообразные полоски. Солнце только наполовину показалось из-за неровного горизонта, но здесь, в пустыне, воздух уже начал теплеть с невероятной скоростью, быстро накаливаясь. В утреннем небе пропищал орел-змееяд, спикировав на какую-то живность среди, казалось бы, безжизненных желтых холмов. Легкий ветерок подхватил перекати-поле и погнал растительный сверток по склону бархана.
Но даже офицеру чувствовалось, что эту пустынную идиллию кто-то успел нарушить. И это был не Агинбек, мирно восседавший на песке.
- Салам алейкум! – бросил Синцов, слезая с верблюда и приближаясь к старику.
Тот только кивнул, так и не вынимая обкусанного мундштука изо рта. Рядом с мирабом лежали опознавательные вехи, хурджун с провизией и водой, и, отдельно на олбуке лежала винтовка. Любимая «ли-энфилд», когда-то подаренная ему Синцовым. Николай заметил следы, оставленные аксакалом на склоне бархана, ведущие к гребню и обратно. Только его следы, без ишака. Значит, ходил наверх. Зачем? Осматривался?
Синцов огляделся, сомневаясь еще, подняться ли и осмотреть местность или сначала поговорить с мирабом. Старик сам внес лепту в сомнения офицера, чем напугал его, заставил обильно вспотеть и даже сплюнуть, чего аксакалы и старейшины не любили.
- Однако это не снег, Коля-ака. Однако злые шайтаны спускаться с небес. Совсем плохо.
- Твою ж… - Синцов осекся на полуслове, провел ладонью по лицу, закрыл глаза.
Вмиг его подозрение вулканом прорвало наружу. Десант! Только его могли видеть старик и мальчик в бездонном синем небе. Причем наверняка вражеский. Ни о каких учениях Среднеазиатского военного округа лейтенант НКВД Синцов не был проинформирован начальством. И никакого снега или хлопка ранним майским утром не могло быть над пустыней.
Враг!
Николай встрепенулся даже не от этой мысли, сколько от фразы аксакала:
- Командуй, Коля-ака. Твоя офицера!
Синцов подобрался, вытянулся в струну, даже заправил гимнастерку за ремень. Взглянул на Аманжола, безмятежно втыкавшего ножик в песок под невнятное бормотание. Лейтенант снова окинул округу проницательным взглядом, переборол дикое желание смочить горло и уставился на старика:
- Отец, ты видел их? Сколько их?
- Песок больше. Песок много, они мало, - мудрено ответил мираб, потом поняв, что офицер не понимает, стал раскрывать пятерню правой руки, левой продолжая держать во рту трубку. К великому ужасу лейтенанта растопыренные пальцы явились ему шесть раз. Синцов дернул с пояса фляжку, быстро смочил губы и сделал глоток, стал убирать емкость обратно. И тут заметил, что рука дрожит. Сильно так дрожит, еле справляясь с колпачком фляжки.
- Значит, взвод диверсантов противника. Вот так подвалило счастье, бляха-муха! Еще спасовать не хватало мне. Ждал чего-то подобного год, а как дождался, так портки мокрые, - подумал Николай, а вслух спросил. – Где?
Старик еле заметно двинул плечом, но Синцов понял направление и, придерживая кобуру, дергая с груди бинокль, рванул по склону наверх.
Осторожно выглянул за гребень, предварительно стянув броскую фуражку с синим околышем. Никого. Поднес бинокль к глазам, стал внимательно изучать местность. Редкие саксаулы да затемненные ложбинки отвлекали, но ни одной живой души лейтенант не заметил. Изучил оптическим взглядом небо, снова прошерстил им округу слева направо. Пусто.
- Агинбек, ты ничего не путаешь? – бросил Синцов, обернувшись.
- Снег падать. Моя видеть, - вместо прадеда ответил Аманжол и ножичком показал на северо-восток, затем вновь стал кидать его в песок острием вниз.
- Вот же ж!.. – Николай опять прижал бинокль к лицу, внимательно разглядывая барханы.
«В принципе, если улетевший самолет и сбросил десант, то враг мог схорониться за любым из этих барханов, в низинке, или успел уйти в сторону…», - подумал было офицер, но другая мысль раскаленной спицей проколола его мозг. «Аул! Кызылкудук. Мой подотчетный участок. Противник может податься туда, устроить террор там. Едрить тебя, Коля, с колокольни! Хотя… Зачем диверсантам горстка дехкан и десяток хижин в пустынном ауле? Им явно нужна более значимая цель. Какая?».
Синцов отпрянул назад, спустился по склону к старику, присел рядом, ощущая во всех органах тела дрожь и нервозность. На всякий случай озвучил вслух новые рассуждения, надеясь на мудрую помощь аксакала.
- Если это десант гитлеровцев, то куда могут податься пешие диверсанты, пусть даже и вооруженные до зубов? Что у нас имеется неподалеку или в одном дне пути? Что важное и стратегическое? Или кто?
Агинбек учтиво молчал, прищурившись так, что не видно стало его зрачков, Аманжол игрался со скорпионом, равнодушно подталкивая и опрокидывая его лезвием ножа. Орел еще раз вскрикнул и витиевато стал рулить на юг, удаляясь от троицы людей в ложбинке.
- На севере у нас Сырдарья и железная дорога, - размышлял Синцов, доставая планшет с картой и карандашом, - там особо ни взрывать, ни стрелять нечего и некого. Пустыня. Дежурная дрезина с патрулем НКПС (прим.автора – Народный комиссариат путей сообщения), да редкие гости путейцы. Мостов нет, поселений нет, заводов и фабрик тоже нет. А переть тыщу верст по пустыне до Урала кишка тонка у любого из них… да и у нас тоже. Отпадает. Так. На востоке те же река и железка. И тоже ни мостов, ни важных объектов, ни одного парторга или военачальника. Ишь, благодать, никого не видать! Мимо. А на западе? Арал. Та-ак… Месторождение соли им не нужно, нефтяной промысел на другой стороне моря. Биохимический полигон? Ну да, секретный, важный. Но он расположен на острове Возрождения, ближе к западному берегу, порядком охраняется. До него чапать и чапать в обход Арала сто верст, да и вычислят местные, передадут, куда надо. Там местность заселена больше, не то, что здесь. Отец?
Синцов оторвался от топографической карты, взглянул на мираба:
- У меня наш аул не выходит из головы. Как думаешь, могут фрицы пойти до него?
Старик помотал головой, покряхтел, вынул трубку изо рта.
- Аул не пойдут. Пойдут южнее однако.
- Вот и я думаю, зачем им наш глиняный поселок, где всего полтора человека. А что на юге у нас?
- Юг – жизнь. Вода, паровоза, люди. Много большой люди. Много дорога и мост для паровоза. Канал однако новый. И большой город. Самарканд. Бухара. Геолога много. Руда, уголь много. Однако юг пойдет злой шайтан.
Теперь лейтенант понял все до единого слова из уст мудрого аксакала. Действительно, если высадился взвод десанта, то при должном ориентировании, хорошей подготовке, имея проводника из местных и взрывчатку, фашисты двинут на юг, юго-восток. Строящийся канал, железнодорожные мосты стратегического назначения через Амударью, заводы и шахты по добыче угля и только что обнаруженного геологами урана, который находится на контроле у самого Берии – все сгодится для целей диверсантов. А еще пассажирские маршруты поездов на Нукус и Красноводск, обком и райкомы, высокие чины и важные люди в республиканском управлении. К тому же граница недалеко, чуть что, сразу можно унырнуть в Афган или Иран. Вот же ж, зараза!
Пока Николай размышлял, старик что-то сказал Аманжолу, и тот заполз на гребень бархана, стал разглядывать округу. Бдел. «Молодец, Агинбек! Все понимает, все контролирует. Помощником мне хорошим станет…». Синцов задумался, держа карандаш над листом желтой бумаги. Он сейчас оказался в той ситуации, когда уже не заскучаешь, не поноешь от лени и одиночества, от бездействия. Теперь он один на всю многокилометровую округу являлся и исполнительной властью, и командиром, и вершителем судеб. А еще защитником. Почему один? Есть старый мираб… Старый, но опытный и мудрый. Хитрый лис. Который очень пригодится Синцову в поиске и ликвидации противника. Ликвидации?! Сильно сказано. Если там взвод матерых волков Гитлера, то уничтожить их одному-двум плохо вооруженным бойцам станет задачей невыполнимой. Даже ценою своих жизней. Но ведь можно попугать их, поводить за нос, помучить здесь, в жгучих песках Кызылкума. Чтобы им адом показались эти пустыни. А тем временем сообщить на Большую землю, капитану Делягину. Послать за помощью. Кого?
- Агинбек, нужно выследить врага, встретить его, не дать пройти мимо нас, на юг. Измотать в коротких колких стычках, вывести из себя, заставить бояться добраться до цели и бояться самих нас. Ты поможешь мне?
- Моя уже сказать «командуй Коля-ака», - проворчал мираб, первый раз за утро посмотрев на офицера. – Будем мал-мало стрелять. Будем пугать злой шайтан.
- Да-да, именно пугать и мотать врага по пескам, - воодушевился лейтенант, подсев к старику и рисуя что-то на бумаге. – Вот вероятное вооружение противника… ну… шайтанов этих. Понимаешь? Ага. Вот так примерно выглядит их автомат МП. Черт!
Синцов замер, уловив печальную мысль. Пусть десант в количестве до взвода, но ведь волкодавы в нем явно все вооружены автоматами, оптическими винтовками, биноклями, имеются люди, знающие эту местность и ее причуды. Экипировка диверсантов и выучка наверняка соответствуют покорению пустыни и достижению конечной цели. Как справиться с такими асами, имея подразделение из двух человек и полтора древних ствола, Синцову было невдомек. Но то, что нужно задержать врага любой ценой, дожидаясь подмоги из райцентра, где сейчас готовятся к празднику, это было более чем ясным.
- Агинбек, нужно срочно послать в Тамдыбулак Аманжола. Чтобы предупредить наших… гм… мое начальство, солдат, старейшин. Пусть собирают народ, краснопалочников, отряд самообороны, пусть выдвигают в нашу сторону штурмовую группу НКВД, предупредят пограничников, сообщат в обком и в Москву. Отец, ты понимаешь меня? Уловил?
- Не спеши, Коля-ака. Мал-мало понимать моя твоя. Не спеши. Аманжол еще мал, он батыр потом будет. Сейчас он мал. Скакать половину солнца Аманжол трудно будет. И плохо говорить твоя начальника. Надо Гугуш посылать твоя начальника. Гугуш может, Гугуш умеет говорить и показать.
- Гугуш? – Николай почесал карандашом висок, поправил фуражку, хмуря лоб. – А что?! Она ведь действительно справится. Скакать до райцентра больше полста верст, потом сборы, аврал, пока сюда доберутся, фрицы либо нас положат в голом поле… тьфу… в песках, либо обойдут, уйдут на юг. Чем сражаться-то будем, Агинбек-ака? У меня два пистолета да граната, остальное в ауле. Там и карабин, и патроны, и семь гранат накопилось. А у тебя старая винтовка и, догадываюсь, десяток патронов. Можно, конечно, трофейное у фрицев прихватить, но их еще найти нужно и положить парочку. А это задача пока трудновыполнимая. Что скажешь, старик? Что делать будем?
Синцовым опять овладела нервозность, жутко зачесалась спина, между лопаток потекли первые капли пота. Он поднял голову, прикрывая ладонью глаза, и чуть не ткнул карандашом себя в глаз. Чертыхнулся. Солнце показалось из-за бархана, озаряя Кызылкум на сотни верст. Вот-вот начнется жара, окуная в пекло всю местность. По идее нужно вернуться в яйлак, собрать все вещи, провизию и захватить много воды. Отправить Гугуш на быстроходном транспорте в Тамдыбулак, спрятать или отослать Аманжола хотя бы в аул, а самим заняться противником. Точно! Но ведь для того, чтобы направить Гугуш за помощью в райцентр, нужно убедиться в наличии врага, его количестве и боеспособности, оценить уровень угрозы и направление движения. Иначе не пройдет и часа, как мы с мирабом погибнем в неравном бою, а нескоро подоспевшая штурмовая группа потеряет противника в этой огромной безжизненной местности. Значит, необходимо вычислить фрицев, если таковые имеются!
- Аманжол, что видишь? Чужой люди есть? – позвал мальчика лейтенант.
- Нет чужой люди. Никого нет. Моя не видеть.
- Агинбек, что пришло тебе в твою мудрую голову? – Николай снова достал фляжку и стал пить.
- Много вода любишь, Коля-ака. Береги вода. Учись моя мало любить вода.
- Согласен, отец. Я от волнения. Совсем глотка сухая стала, - сказал Синцов, убирая фляжку. – Нужно найти злой шайтан. Но аккуратно, чтобы они нас не увидели. Фактор неожиданности должен быть на нашей стороне. Понимаешь?
- Понимать моя. Все видеть, все понимать. – Агинбек убрал трубку в боковой карман чапана, посмотрел на небо, в сторону встающего из-за холмистого горизонта солнца, зачерпнул сухой коричневой от загара рукой горсть золотого песка, вытянул руку перед собой. Тонкая струйка из песчинок стала вытекать из кулака вниз, рассыпаясь с легким отклонением влево. Аксакал выкрикнул имя правнука, тот пулей подскочил и преданно уставился в глаза родного человека. Мираб не говорил по-русски, долго не объяснялся, бросил несколько фраз на узбекском языке, хотя был наполовину казахом, наполовину узбеком, показал рукой на запад, потом снова на это место. Аманжол кивнул. Старик сказал еще что-то, правнук снова закивал, а после указательного жеста Агинбека вскочил и побежал к лошади. Через минуту его уже не было в ложбинке. Синцов недоуменно уставился на старика.
- Аманжол ходить яйлак. Собирать яйлак. Прятать вода, прятать Гугуш. Нам помогать. Аманжол настоящий батыр.
- Я это понял, Агинбек. А мы с тобой что? Нужно найти врага. Где он может быть, этот злой шайтан, черт побери?! – Синцов вытянулся и напрягся, ожидая любого жеста, изменения мимики мудреца-пастуха, мудреца-охотника, лучшего проводника и знатока Кызылкума.
- Злой шайтан надо аул гнать, - сказал аксакал, чем очень удивил Синцова.
Лейтенант проглотил ком в горле, унял желание снова отхлебнуть воды и недоуменно пялился на старика.
- В смысле? Агинбек-ака, ты сейчас сам-то понял, что сказал?
Мираб слегка улыбнулся, чего Синцов вообще никогда не видел от странствующего аксакала, затем взял за плечо офицера, посмотрел ему прямо в глаза:
- Кызылкудук однако водить надо злой шайтан. Там моя-твоя припасы, там хоронимся. Мотать, водить за ус будем шайтан.
- Обожди, отец, какой, к чертям, аул? Там дехкане, женщины, старики, дети. Там вода и еда. Нам наоборот спасать их нужно, а не навлекать фрицев на селение.
- Уводить народ однако надо. Прятать народ. Пустой аул мы приходить, злой шайтан ждать. Война им готовить. Война делать.
- Стоп-стоп, Агинбек! Ты сейчас намекаешь на то, чтобы мы как-то успели прискакать в аул, собрать людей, вывести их всех в какое-то безопасное место, а самим подготовиться к обороне и встрече противника там, в селении?
- Твоя верно понимать. Однако сильно умный офицера! – снова улыбнулся морщинистым бронзовым лицом старик и вконец ошарашил Синцова. – Пока Гугуш скакать райцентра, Аманжол аула собирать народ, моя-твоя наказать шайтан и бежать шайтан аул. Моя знает, где прятать шайтан. Надо ходить шайтан. Брать шайтан зиндан. Пугать шайтан. Уставать шайтан. Твоя начальника придет, брать шайтан.
- Охренеть! Прости, отец, но я в полной… Ты знаешь, где находится шай… фашист? Знаешь и молчишь?
- Моя знать, моя водить офицера шайтан. И мал-мало убивать шайтан.
- П-понял тебя, старик! Понял, принято. Искать и убивать врага – это хорошо. Ты это хорошо придумал. Тогда за дело! Работаем, отец?
Старик кивнул и стал собирать свои манатки, седлать ишака, но, заметив, что офицер бросился делать то же самое со своим животным, остановил его:
- Стоять, Коля-ака. Ноги пойдет офицера. Твой скакун Аманжол ходить.
- Как Аманжол? Почему пешком ходить? Старик, ты не перегрелся на солнышке? Мы же с тобой до шайтана пойдем, нам маневр нужен, скорость, а как я без Гитлера буду носиться по пескам?
- Офицера сильный. Но глупый офицера, - спокойно говорил Агинбек, закрепляя на понуром ишаке сумы и вехи, через плечо бросая лейтенанту фразы. – Нельзя видеть шайтан офицера и скакун. Шайтан думать, офицера идет помощь райцентра. Прятать шайтан, потерять шайтан. Менять планы шайтан.
- Твою ж… Агинбек, ты опять прав! Но как-то рискованно и боязно оставаться без Гитлера, без верблюда. А вдруг нам придется бежать, скрываться, быстро менять позиции? Увязнем в барханах, потеряем фору, а фрицы окружат и кончат нас в капкане. А?
- Капкана не надо. Моя будет шайтан водить, путать, пугать. Твоя стрелять. Скакун гнать аул. Аманжол забирать твоя скакун.
- О-о, как все сложно! Как мне трудно иногда понимать твоя… тьфу… тебя, Агинбек, - скривился Николай, трепля волосы. – Но и дело снова говоришь. Нельзя фрицам видеть, что мы на лошади и дромедаре, что, засекли противника и чешем в райцентр собирать ополчение. Ты прав. Нужно на подсадную, пехом обозначить себя и вести, вести гадов прочь. Значит, в аул? Точно?
- Совсем точна, Коля-ака. Твоя пугать не надо. Шайтан пугать надо. Они страшно, они пугать – совсем плохо они будет. Потом моя-твоя думать будем, поминать будем…
- … Вспоминать, отец?!
- Да-да, чай пить будем, лепешка есть будем, однако побеждать будем.
- Ха! Твоими бы устами да медку… Заметано, Агинбек. Давай так. Значит, Аманжол забирает лошадь и моего верблюда, скачет в аул, уводит и прячет народ. Подожди, а пацан сюда еще прибудет? Забрать Гитлера и лишние вещи. Да? Понял. А Гугуш на чем в райцентр поскачет? На моем верблюде? Ваш бактриан тихоход, лучше возьмите моего Гитлера, он к вечеру домчит. А мы с тобой на ишаке идем искать фрицев. Разделяемся, ты их щелкаешь, водишь за нос и опять щелкаешь, а я? Увожу к аулу?
Старик одобрительно кивнул, заправил тесемки, уселся на ишака:
- Офицера не умный. Офицера мудрый. Моя ишак идет. Твоя ноги. Надо ходить, Коля-ака. Аманжол знать, куда моя-твоя идет.
- Кхе-кхе, вот ты старый лис, Агинбек! Только не говори, что заранее ждал десант и приготовил шайтанам ловушки и капканы. Иначе пишу рапорт и ухожу кочевать по пустыне до конца жизни.
Они засмеялись, хоть и скованно, напряженно, но все же сняли с угрюмых лиц маски печали и страха. И это было правильно – впереди их ждали опасные приключения.
Глава 6
Глава 6
Пустыня Кызылкум, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
В новой по нынешним меркам карте офицера НКВД старый Агинбек соображал мало, он более-менее разбирался в своей, дореволюционной, но еще больше полагался на себя, свои знания и память. Бесполезно тыкая в топографические знаки на бумаге, Синцов следил за жестами аксакала, показывающего рукой направления с теми или иными значимыми источниками. Вот там городище термитников, а там обширная площадь зыбучих песков. В ту сторону идти, через час пути можно наткнуться на скальные выходы, а если повернуть вон туда, то встретится небольшой оазис. Где находятся аул, яйлак и солончаки, лейтенант итак знал. Все же уже больше года служил здесь и повидал много чего. Поэтому когда опытный проводник указал очередное направление движения в поисках фрицев-шайтанов, Синцов немного удивился.
- Агинбек-ака, ты уверен? Там солончаки и такыры (прим.автора – разновидность рельефа, высохшая трещиноватая поверхность бывших соленых озер) ровные, как стол, нас видно будет за версту.
- Моя умный, прятать надо, моя-твоя не видно. Шайтан глупый. Шайтан видно далеко.
- То есть, мы спрячемся там так, что нас не заметно будет, а врага видно? Так что ли?
- Ага.
- Старик, я тебе, конечно, полностью доверяю, но, пожалуйста, не промахнись. Время идет, шайтаны не спят, упорно двигаются к цели, опасны и осторожны. А мы пока даже не знаем их задач, не устроили встречу должную, а уже хотим биться и победить. Нам точно туда?
- Ага.
Синцов усмехнулся, смахнул пыль с носа и сухих губ и снова зашагал вслед аксакалу, восседавшему на ишаке. Выносливое животное двигалось медленно, чуть быстрее человека, но терпеливо переносило все тяготы рейда и послушно исполняло команды хозяина. Идущему за ним офицеру приходилось сложнее – ноги порою вязли в текучем песке, палящее солнце жарило спину, от пота зудела мокрая спина, редкие вихри забивали нос и глаза пылью с гребней барханов. И хотя он шел почти налегке, неся только свою амуницию и оружие, а остальное водрузив на круп ишачка позади старика, двигать пехом становилось все труднее и медленнее. Жажда давно обуревала им, но внемля совету бывалого аксакала, Синцов терпел до последнего, потом смачивал рот глотком воды и вновь шагал дальше, вдыхая горячий воздух пустыни. Хорошо, что они затарились в яйлаке запасами воды, а потом замаскировали выход кяриза из-под слоя известняка, пластом лежащего в основании летнего стойбища.
Гугуш, оседлав Гитлера, прихватив бурдюк с водой, лепешку из чумизы и записку Синцова, адресованную капитану Делягину, ускакала в восточном направлении, держа путь на райцентр Тамдыбулак. Аманжол на лошади умчался в аул, расположенный в десяти верстах от места ночевки на запад. Двугорбого верблюда оставили на привязи в яйлаке, возле юрты, как и лишние вещи. И теперь двигали навстречу мнимому десанту, чтобы как можно больше уничтожить врага с ходу, помотать его по пустыне и навести на аул, где устроить ему засаду и ждать подмогу из райцентра. Вот такую задачу поставил себе и своему проводнику лейтенант НКВД Синцов на ближайшие сутки. И теперь ее следовало выполнить.
В записке Николай вкратце описал состав группы диверсантов и примерное вооружение, а также предполагаемый маршрут их движения. Полчаса назад он с глазастым аксакалом высмотрел темную змейку, выползающую из одной ложбины в другую. В бинокль лейтенант различил в веренице людей, преодолевающих очередной бархан, проводника, одетого на манер местных азиатов, снайпера с винтовкой за спиной и выделявшимся на фоне оружия оптическим прицелом, предполагаемого командира и тяжеловооруженных бойцов: саперов, пулеметчиков и гранатометчиков. Они шли дружно, споро и достаточно резво, не смотря на раненого среди них – звено фрицев тащило носилки с одним из своих товарищей. Почти не останавливались, не рвали установленные дистанции между собой, топали след в след. Ни звуков с их стороны, в пустыне обычно разносящихся на большие расстояния, ни случайных блесков или сбоев. Все четко и слаженно, будто всю жизнь их сбрасывали во всех пустынях мира для совершения тайных рейдов и террора в тылу противника.
Цепочка фашистов появилась и исчезла в распадке между двумя высокими и протяженными барханами. Двадцать семь бойцов насчитал Николай. Взвод фрицев, явно матерых и целеустремленных. И от этого не стало на душе спокойней. Он внес в записку все детали, подписался, помня, что Делягин знает почерк и росписи всех своих участковых. И отдал девушке, приобняв ее и даже поцеловав в висок через ткань чадры. Гугуш кивнула, покраснела в тех местах, что не были закрыты чадрой, и шустро бросилась к Гитлеру. Верблюд стоически выдержал оседлавшую его женщину, удивленно, как показалось Синцову, взглянул на хозяина, но, получив команду человека в форме, покорно понес наездницу в указанном направлении.
- Сколько Аманжолу нужно времени, чтобы собрать аул и вывести всех до ущелья в Зарафшане? – поинтересовался Синцов, шагая рядом с Агинбеком.
- Полдень управится. Настоящий батыр. Рыть песок носом будет. Успевать будет. Аул пустой будет. Вижу.
Николай облизнул губы сухим языком, потер глаз с попавшей в него песчинкой, повыше натянул повязку из ткани, любезно поданной стариком. Защищая органы дыхания путника от песка и лучей солнца, обыкновенная тряпка хорошо помогала. Теперь со стороны лейтенант НКВД походил на американского ковбоя, мерящего аршинными шагами свое ранчо. По крайней мере, так казалось самому Синцову, с пробуксовкой шагающему по склону, наверное, уже двадцатого холма. Теперь не было надобности прятать увесистый «маузер К96», болтающийся позади, беспрестанно хватать бинокль для созерцания горизонта, посасывать горлышко фляжки, утоляя неуемную жажду. Организм, долго привыкавший к жизни в пустыне, адаптировался к очередному солнечному деньку и сейчас. «Еще бы мотоциклетные очки для защиты глаз от песка и для уверенности ППШ с подсумком дисков!», - подумал Синцов, выравнивая дыхание при тяжелой ходьбе. И только старый мудрый Агинбек, вальяжно восседавший на ишаке, раскачивался в такт его движениям: винтовка через спину, на боку баул, на бедре бурдюк с водой. И спокойное, отшлифованное ветрами и солнцем лицо.
***
Карл Мютц был зол. Будучи назначенным командиром отряда специального назначения, гауптштурмфюрер СС из кожи лез, чтобы операция прошла успешно. А успех любой военной операции зависит, в основном, от удачного ее начала. В данном случае – от благополучного полета с выполнением поставленных задач и от скрытного десантирования без потерь.
Но все как-то сразу не заладилось. Сначала турки мозги стебали, согласовывая разрешение на посадку и дозаправку гидросамолета, задерживая подачу топлива. Потом на границе с Ираном пришлось получить небывалый стресс, когда Як-3 из пограничного полка истребительной авиации Закавказского военного округа, барражирующий вдоль южного форпоста Советского Союза, пару раз приближался и пытался атаковать. Пришлось экипажу не мало попотеть, уводя самолет выше и глубже на территорию Ирана, а десантники чуть в штаны не наложили от страха быть сбитыми. По той же причине летающая крепость не смогла нанести бомбовый удар по нефтепромыслам Каспия – плавучий комплекс ПВО засветил огромный «Викинг» и попытался обстрелять, прогоняя непрошенного пришельца зенитным огнем. Второй стрелок орудия сержант РККА Данир Речапов, нажимая на гашетку, так и не узнал, что все-таки зацепил десантный гидросамолет. Он, татарин из Сибири, призванный в 43-ем году в армию, попавший в Каспийскую флотилию зенитчиком на «Красную баррикаду», так и не получит своей заслуженной награды – никто и никогда не узнает, какова окажется его роль в операции «Скорпион»… А пока осколок снаряда, выпущенного им, пробил обшивку и пневмопровод немецкого транспортника.
Красноводск обошли по большой дуге, боясь нарваться на более плотный огонь ПВО, раз уж их заметили еще в море. Пришлось создать видимость ухода на Гурьев, в сторону главных нефтепромыслов Каспия, взяв направление на север. Слабая истребительная авиация противника не могла достать «Викинг», не имея такого же потолка лета, а начавший сбоить над заливом Кара-Богаз-Гол двигатель внес сумятицу в экипаж. Самолет стало потрясывать мелкой дрожью, операция оказалась под угрозой срыва. Сообщив иранскому центру агентуры о неполадках, «Викинг» резко свернул на восток и взял курс на Арал.
Помня наставление Гитлера и акцентирование Скорцени об обязательном авиаударе секретной биохимической базы русских, Карл Мютц всячески пытался убедить возбужденный экипаж выполнить эту задачу. С трудом, но все же ему удалось уговорить летчиков пролететь над островом Возрождения. Скорее всего, помог пистолет, которым офицер СС размахивал перед бледными лицами пилотов, но так или иначе гидросамолет набрал высоту, сместил курс и все же сбросил пару тонн бомб на полигон «Бархан». Пышные цветки разрывов на острове хоть как-то успокоили гитлеровцев. Они верили, что стерли с лица земли 52-ю полевую НИЛ (прим.автора – научная исследовательская лаборатория) противника и этим самым поставили хоть одну галочку в плане операции. На самом деле им не суждено было узнать, что бомбардировка не нанесла ощутимого вреда биохимическому полигону. Никого не убило (не считая дворовой собаки и пасущегося на привязи ишака), контузило двух бойцов охранения, дежуривших неподалеку от эпицентра взрывов. Пострадали, в основном, вспомогательные постройки замаскированной лаборатории, водокачка и узел заготовки твердого топлива для котельной. Попросту говоря, склад кизяка и топляка, к тому же после прошедшей зимы опустошенный солдатиками.
Если бы гауптштурмфюрер Мютц знал, что ликвидировал только сарай с какашками да ржавую водокачку, то, вероятно бы, со злости расстрелял бомбера-наводчика. Но гидросамолет, окунувшийся в чужую над этой пустынной землей ночь, уходил на восток.
Недолго.
Сообщение пилота, высунувшегося в набитый десантниками салон, молотом обрушилось на голову командира диверсантов.
- Нужно срочно покинуть самолет! Неполадка двигателя ведет к возгоранию, мы можем потерять технику и погибнуть. Устранить ее можно только на посадке, на плаву.
- И что? – с залитыми от бешенства кровью глазами Мютц уставился на белое испуганное лицо летчика.
- Через десять минут мы разворачиваемся, берем курс на южное побережье Каспийского моря. Повторяю, у нас серьезное повреждение, мы не дозаправились на этой вашей чертовой базе моджахедов, теряем высоту и управление. Мы падаем, черт вас побери!
Эсэсовец разразился грязной бранью в адрес экипажа и их поганого корыта, даже всуе упомянул Геринга, в чьем ведомстве находились столь несовершенный транспорт и тупорылые пилоты. Но все усиливающаяся дрожь гидросамолета, переходящая в откровенную агонию, и настойчивость командира экипажа убедили Мютца досрочно покинуть салон. Он отдал приказ на десантирование, и вскоре взвод струхнувших диверсантов парашютировался в темень, где-то над Кызылкумом, в ста милях от пункта назначения.
«Викинг» пошел на разворот, чтобы уйти на Каспий, дотянуть хотя бы до иранской морской границы. Но ему не суждено было долететь до акватории – летающая крепость рухнула в безлюдных Каракумах, экипаж погиб при взрыве не пригодного для посадки в барханах гидросамолета, а остатки транспортника постепенно затянули зыбучие пески высохшего соленого озерца. И только в 1972 году сейсмологи-поисковики Ашхабадского геодезического центра случайно обнаружат останки некогда огромного самолета Люфтваффе…
Десантирование отряда Мютца тоже прошло грубо и с накладками: один из двух проводников вообще пропал, провалившись в насыщенный солончак, рядовой Майер сломал ногу, а снайпера группы Фольке укусила гюрза. Ему удалось вколоть сыворотку, защитив от яда змеи, но начавшиеся аллергия и тошнота вывели бойца из колеи. Фольке изнывал от чесания и рвот, выбивался из сил и, как и Майер, тормозил ход группы.
«Прекрасное» начало операции несколько сломило настрой отряда, нескрываемая злость обуздала командира Мютца. Высадиться в центре безжизненного Кызылкума с некоторыми потерями и незаметно для противника переть полсуток по пустыне сильно его расстроило и выглядело чреватым и опасным мероприятием. А ведь ПВО, накрывшая их самолет над Каспием, а потом бомбежка полигона на Арале явно подняли по тревоге весь состав НКВД русских. Да что там, НКВД, весь тыл теперь, вероятно, знал про авиарейд гитлеровцев!
Он построил отряд, раздал команды и выдвинулся в юго-восточном направлении. Нужно было срочно выйти из чрева пустыни, добраться до райцентра, навести шороху там, захватить транспорт и на колесах быстрее достичь важных стратегических объектов коммунистической Азии. Автомашины могли быть в этом бедном регионе только в райцентре Тамдыбулак, помеченном на карте малюсеньким сереньким пятнышком. Другого способа быстро и без потерь достичь жэдэ-ветки, мостов и центров сельского хозяйства Мютц не видел. Не верблюдами же тащиться сутки напролет в ожидании пограничников или заградотряда НКВД!
Мютц повел группу, внемля опыту лукавого, с нехорошим прищуром проводника, карте и своему разуму. Он очень надеялся, что их десант никто не видел, а рейд по безлюдной пустынной местности окажется незамеченным и успешным. Эсэсовец-католик на миг остановился, перекрестился, равнодушно посмотрел на кружащего неподалеку орла и вместе со своими бойцами продолжил буравить ботами песок барханов. Начиналось утро 1 мая 1944 года.
Глава 7
Глава 7
Окрестности Кызылкудука, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
- Значит, говоришь, вот тут площадь зыбучих песков, а вот здесь термитники? – Синцов водил по карте пальцем, периодически смахивая с листа бумаги песок. – Между ними русло высохшей реки, а примерно вот здесь гранитные останцы?
- Все верно, Коля-ака. А на юг однако солончак нехороший. Земля там сухой-сухой. Внизу мокрый. Соленый, - Агинбек следил за пальцем офицера и, пользуясь остановкой, раскуривал трубку. – Аул совсем рядом. Надо пугать шайтан. Плен брать шайтан. Зиндан бросать шайтан. И аул водить другой шайтан.
- Я согласен, что нужно бы взять пленных, хотя бы пару. Правда, спрятать их некуда, свои же освободят. Но… Какой зиндан, отец? В ауле нет зинданов, разве что старый пересохший кяриз у Алишера.
- Совсем глупый бывать, офицера! В песках зиндан. Там, - аксакал показал рукой на запад. – Моя показать делать зиндан. Шайтан больно не нравится зиндан. Хороший зиндан придумать Агинбек.
- О-о! Старик, как я не могу привыкнуть к твоим загадкам и юмору, - Николай смахнул с лица песок, убрал карту в планшет, спрятал его в сидор за спину. – Мы уже час блуждаем по барханам, когда уже будем брать фрицев?
- Терпи мал-мало, Коля-ака. Совсем мал-мало осталось ждать.
Они вновь продолжили путь, но уже через четверть часа мираб сделал знак остановиться среди каменистых выходов в небольшом распадке, слез с ишака, пригнулся и приютился за одной из метровых скал. Минуту он наблюдал, зачем-то сняв чалму. На вопрос лейтенанта, нужен ли ему бинокль или он сам, старик отмахнулся. Синцов терпеливо ждал, поглаживая холку ишака и переминаясь с ноги на ногу. Икры уже гудели, пот намочил штаны на ягодицах и всю гимнастерку. Но менять ее на свежую, выданную вчера Делягиным, он не торопился.
Агинбек не по годам ловко и как-то быстро вернулся к офицеру, погладил бородку, снизу вверх посмотрел на напарника:
- Коля-ака готов?
- К чему?.. А-а, конечно, готов! Ты их засек?
- Ага. Скоро здеся будут однако. Но мы их водить русло однако будем. Плохим путем. Ты готов, офицера?
- Да готов, готов я, отец!
- Я не про оружие. Голова твоя готова?
- Агинбек, все нормально. Я смогу.
- Много шайтан. Нас мало. Не можно бояться. Нужно быть сильным и храбрым.
- Да знаю я! Ну-у? – Синцов просто изнывал от жары и горел от возбуждения.
Аксакал хитро улыбнулся, подошел к ишаку, что-то стал говорить ему на вертко играющее ухо. Потом старик разгрузил животное, стянув с него баулы и тюки, зачем-то нежно погладил винтовку, взял за уздечку ишака.
- Пошли, Коля-ака. Уже пора воевать шайтан.
- Так точно, отец! Пошли бить гада фашистского.
Синцов снова и снова удивлялся многогранным способностям мираба, не только его зоркому оку, отличному слуху и острому уму, но и навыкам подготовки к бою: рекогносцировке местности, выбору лежки, планированию запасных вариантов развития событий. Старик мало советовался с офицером, больше полагаясь на себя и свой опыт, сноровисто метался взад-вперед, в стороны, читал следы, трогал ветки саксаула, поглядывал на солнце, упорно забирающееся на небесный пьедестал. И даже нюхал воздух, уже ставший горячим. На манер индейца-следопыта Чингачгука, о котором лейтенант читал в юности.
И в то же время Николай ощущал некое неудобство, свою малозначительность в контроперации против явившегося с неба противника. Ему уже не терпелось пострелять, положить пару тройку врагов, остальных взять в плен. Показать всему миру, доказать всем: капитану Делягину, начальству в округе, наркому в Москве, Даше, что он достоин высокого звания офицера госбезопасности, заслуживает повышения, реабилитации, теплого приветливого взгляда, наград и почестей. Он не стремился к этому, но как любой офицер мечтал о продвижении и славе.
Поэтому, когда лейтенант услышал шепот аксакала, то встрепенулся и вновь схватился за «маузер», вопросительно глядя на мираба.
- Моя гнать шайтан здесь. Твоя ждать шайтан, стрелять шайтан. Место здесь хорошо. Твоя стрелять метко, твоя решать, брать шайтан или убивать шайтан. Моя пугать и гнать шайтан. Твоя понял, Коля-ака?
- Так точно, Агинбек. Ты обходишь фрицев с севера, в тыл к ним. Гонишь сюда. Я здесь встречаю их, кого накрываю, кого пленяю. Но, черт побери, уважаемый Агинбек, с чего ты решил, что матерые диверсанты испугаются тебя одного и опрометчиво побегут именно сюда?
- Офицера верить аксакал Агинбек?
- Конечно, верю!
- Твоя ждать, стрелять, а будет плохо – уходить вон туда. Вот эта камень прятать тебя. Песок-бархан не ходить офицера, там плохо. Камень стрелять, камень прятать. И уходить.
- А ты как? А дальше что? – вздернул брови недоуменный Синцов, наблюдая, как старик остро отточенным ножом пластает из одной вехи короткие отрезки сантиметров по десять.
- Моя придет, вязать шайтан, садить зиндан, искать твоя.
- Агинбек, мы вдвоем не управимся со взводом фрицев-десантников. Я все не врублюсь, какой зиндан ты придумал, где его нашел, но пленить полтора десятка фрицев – это уже сильно!
- Ох, какой глупый офицера! Хватай баула, прятать камень, ждать стрелять. Алла акбар!
С этими словами мираб сел на ишака и, развернув его, поскакал мелкой рысью по дну низинки вправо. Синцов остался один среди барханов, возле каменистой щетки, торчавшей из склона песчаного холма. Ему стало не по себе, ноги ослабли, жара нахлынула с новой силой, чуя безвыходность человека.
- Ну, нет, - сказал вслух лейтенант, потрясая «маузером», - смерть тебе здесь, фриц недоделанный! Я тебе устрою Сталинград и Курскую дугу. Прямо здесь и сегодня, твою мать! Вставай, Коля-ака! Воюй. И побеждай, на хрен!
Он схватил оставленные стариком вехи, баул, бурдюк с водой и перебрался к скалистым останцам. Стал готовить себе позицию, часто вскидывая бинокль и наблюдая за неровным горизонтом. Откуда уже выплывала черная ленточка чужаков.
***
Гугуш терпела неудобства тряски на одногорбом верблюде и держалась молодцом. Она и раньше, бывало, сидела в седле дромедара, когда нужно было скорее добраться из пункта А в пункт Б. Но скорость и бешеную скачку не любила, старалась передвигаться на двугорбом бактриане, степенно, вальяжно идущим по пустыне, либо на ишаке. Но в данной ситуации, когда за спиной оказался враг, злой и беспощадный шайтан, а деду и офицеру пришлось столкнуться лицом к лицу с более сильным противником, она не могла, не имела права филонить, отдыхать, бояться.
Она сейчас не походила на восточную красавицу, спокойную и терпеливую девушку, безмятежно занятую вечным бытом и кочевым хозяйством. Черные смоляные волосы Гугуш растрепались, на потном лице поплыла тушь, пыль и песок осели видимым слоем на коже, чадра спала с головы и висела на плече, ноздри раздувались, высохший рот издавал тонкий короткий свист. Наездница беспрестанно подгоняла верблюда, иногда нещадно пиная его пятками мокасин.
Она торопилась и хотела как можно быстрее добраться до райцентра, кричать всем и каждому, что на их землю напал враг, что даже сюда добрались щупальца проклятого Гитлера. А, самое главное, там далеко остались ее родной дед Агинбек и симпатизирующий ей лейтенант Синцов. Что они могут погибнуть, им нужна помощь и теперь все зависело от нее, Гугуш. Девушка все гнала и гнала взмыленное животное, начинающее сдавать от такого напора, неслась под палящими лучами, задуваемая пустынными ветрами, страдая от жажды и страха.
И только жгучее солнце равнодушно созерцало эту картину сверху, продолжая с еще большей силой испепелять и без того горячую пустыню.
***
Не легче было маленькому Аманжолу, прискакавшему в Кызылкудук с его тремя десятками населения, и пытавшемуся объяснить людям и старосте аула о надвигающейся опасности. Никакие увещевания и сбивчивый рассказ мальчика, мокрого от пота и чумазого от пыли, не могли внушить жителям селения быстрее убраться отсюда в пещеры Зарафшана.
- Шайтан. Злой шайтан над песками. Вы не понимаете, там плохой злой чужак. Надо быстро-быстро убегать. Шайтан сюда придет – всех убьет. Шайтана много. С неба упал шайтан. Я думал снег. А это шайтан как коршун налетел. Много злого чужака. Что вы смотрите. Уходить всем надо. В пещеры.
Сухой как тростник, черный от солнца староста разводил руками, блеял что-то в ответ, не понимая и не принимая просьб и новостей юного кочевника. Но тут одна из женщин, пожилая седовласая селянка, державшая на руках грудного ребенка, вспомнила, что это не просто шалунишка из соседней хижины, а правнук мудрого мираба Агинбека. Она призвала шумевший народ успокоиться:
- Говори, батыр Аманжол. Спокойно говори. Ты же родня Агинбека! Где он сам? Почему он сам не скажет нам эту новость?
Толпа сбежавшихся к маленькому базару жителей аула затихла, услышав здравые слова своей землячки и имя известного и уважаемого во всей округе аксакала.
- Меня сюда отправил дедушка, - сбивчиво продолжал тараторить то на казахском, то на узбекском языках паренек, от бессилия хлеставший себя по сапогу плетью, - там шайтан с неба прыгнул. Дедушка и офицер их ищут и сюда приведут. Убивать здесь будут. В барханах никак нельзя воевать. Шайтана много, дедушки и офицера мало. Гугуш скачет в Тамдыбулак. Звать других офицеров и дехкан. Надо помочь солдатами. – И тут Аманжол вспомнил, что нужно сказать обязательно старосте аула и его жителям, чтобы они точно напугались, собрались и сгинули прочь из селения. – Агинбек сказал, чума идет. Совсем злая черная чума. Умирать всем. Совсем плохо.
Магическое слово, обозначающее для азиатов всех времен самую страшную напасть, от которой никогда не было спасения, произвело должный эффект. Народ зароптал, некоторые застонали, стали махать руками и взывать к Аллаху. И только напуганный ужасным известием староста коротко гаркнул, остановив этот гвалт.
- Агинбек и офицер Николай воевать шайтан?
- Да-да, шайтан уже близко. Много шайтан. Сюда идет шайтан. Чума-шайтан.
Старик схватил мальчика за плечико, прижал к себе:
- Ты настоящий батыр, Аманжол! Мир твоему роду и дому, я благодарен твоему деду Агинбеку, я все понял, - и, повернувшись к толпе, сказал коротко и громко. – Народ. Мы уходим отсюда. Чума убьет всех нас, если мы останемся тут. Агинбек – мудрый и честный аксакал. Ему стоит верить. Всем быстро-быстро собрать скарб и скот, мы уходим Зарафшан. Алла бисмилля!
Дехкане заголосили на все лады, рванули по домам, оглашая кривые улочки аула криками негодования и молитвами. Аманжол принял из рук маленькой девочки, усыпанной тонкими заплетенными косичками, пиалу с водой и проводил ее убегающую хитрым взглядом. Он утолил жажду, как истинный батыр задрал ногу в ичиге, водрузив ее на плетень, снял малахай и утер им грязное лицо. Сейчас он ощущал себя настоящим богатырем из восточных былин, спасающим терпящее бедствие население из лап кровожадного джинна. Аманжол устало улыбнулся и занялся подготовкой лошади к дальнейшему рейду.
***
Карл Мютц разрешил своим бойцам первый привал, потому что уставшие после тревожной высадки и ходьбы по тягучим пескам десантники уже начали сбивать ход, нервничать и гундеть. Палящее солнце, неумолимо взлетающее к зениту, делало свое горячее дело – пустыня становилась похожа на горячую духовку, где пирожками томились солдаты СС.
Они повалились на горячий песок, обжигая открытые участки тел, проклиная эту местность и неудачный полет. Майер стонал от боли и открыто ругал провидение, Фольке, кривя зеленую физиономию, страдал обезвоживанием организма и приступами рвоты. Сам Мютц ругал проводника, который на поверку оказался плохим знатоком местности. Подозревая, что этот хитрый лис, азиат, специально напросился в рейд, чтобы вырваться из Европы, из гитлеровских кандалов, и попасть в родные края, командир отряда бесновался и грозил расстрелом. Смуглый узкоглазый каракалпак ежился от нападок офицера, сутулился и все пялился на карту, вспоминая детали и направление маршрута.
И в тот момент, когда он забрался на один из крайних барханов перед обширной, ровной, солончаковой равниной, чтобы оглядеться, с тыла прозвучал выстрел. Все диверсанты вздрогнули и напряглись, Мютц, увидевший, как проводник катится по склону холма с прострелянной головой, мгновенно среагировал. Посыпались команды, отряд зашевелился, хватая оружие и пряча фляжки, эхо выстрела долго блуждало по местности, не позволяя правильно определить местонахождение стрелка.
Один из бойцов по жесту командира вскарабкался на бархан и осторожно выглянул. Все остальные напряженно следили за товарищем, то ли ожидая от него новости, то ли смерти. Видимо, невооруженным взглядом он не смог удовлетвориться, поэтому выудил из ранца бинокль и приставил его к глазам. Медленно повел слева направо. Мютц задержал дыхание, будто сам сейчас всматривался в те окуляры, выискивая потенциального противника. Поэтому резко дернулся, словно сам пулю схлопотал, когда боец-наблюдатель откинулся назад и, упав на спину, поплыл вниз по склону вместе с потоком песка. Новый выстрел поверг диверсанта насмерть, разворотив бинокль и выбив левый глаз.
И вот тут гауптштурмфюрер СС Карл Мютц каким-то шестым чувством понял, что случилось непоправимое, и над их операцией навис Дамоклов меч.
Глава 8
Глава 8
Пустыня Кызылкум, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
Поначалу не было никакого боя. Просто неизвестный стрелок, нужно признать, очень меткий и скрытный, выбивал любого, кто показывался над барханом. Карл Мютц уже не злился, он находился в состоянии крайнего неистовства, граничащего с помешательством. Сжатые кулаки побелели в костяшках, дрожащая фигура, скрежет зубов, танец желваков на лице, искрометный взгляд. А команды! Одна ругань, проклятия, крик.
Он расставил людей по периметру ложбины, мял в руках карту, бросал гневные взгляды на три трупа и одного раненного в плечо солдата. Но по прежнему ощущал себя загнанным в мышеловку. И тут возник последний вариант. Не пытаться вычислить этого опытного, судя по всему, одинокого врага, этакого местного мстителя. А ретироваться прочь, продолжив рейд в заданном направлении, за одним обмануть снайпера хитрым маневром и уничтожить его. Пустив вперед авангард-разведку, а арьергардом отбиваясь от нападок дерзкого стрелка. Но оставаться в этой яме под палящим солнцем и терять драгоценное время офицер СС не был намерен.
Он отдал отряду команду выдвигаться, а двум звеньям отделиться от общего подразделения и выполнить поставленные задачи. Вечно кашляющего и мучающегося от тошноты снайпера вместе с пулеметчиком оставил в прикрытии, двух автоматчиков отправил вперед, а сам, выждав пять минут, буравя карту гневным взором, выдвинулся с основной группой между двух холмов по дну ложбинки в юго-западном направлении.
Агинбек погладил цевье винтовки, зачем-то шепнул ей пару ласковых слов и осторожно выглянул из-за пучка саксаула. В левой обойме двурядного магазина «ли-энфилда» оставался последний патрон, правая хранила в себе все пять. Но за душой у мираба больше не было запасного боекомплекта. Нестандартные патроны калибром 7,7 мм к английской винтовке, древней, как и сам аксакал, являлись не то, что бы редкостью во всей Средней Азии, их вообще трудно было найти в середине XX века. А те жалкие остатки от времен басмачества уже заканчивались, последний раз старик получил несколько магазинов от, казалось бы, человека, в обязанности которого входило изъятие любого вооружения из рук населения и наказание таких контрабандистов. От лейтенанта НКВД Синцова. Тот склад, обнаруженный им недавно, пригодился не только самому офицеру, но и кое-чем он поделился с Агинбеком.
Чем воевать дальше, старик не знал, но и не пугался потерять огневую мощь и свое главное преимущество - маскировку. На трофеи он не надеялся как тот же Синцов, да и не умел пользоваться немецким оружием. А вот карабин Мосина, оставленный в ауле лейтенантом, не давал покоя аксакалу. Почему-то его интуиция подсказывала ему, что скоро эта винтовка станет его собственностью. Тем более, если он поможет офицеру в ликвидации врага-шайтана. Старым мирабом, за свою жизнь избороздившим пустынные просторы Средней Азии вдоль и поперек, двигали сейчас не гнев к противнику или патриотизм, не чувство самосохранения и не убеждения. Он желал помочь этому военному, доброму душой, простому на самом деле человеку, и отчасти заработать награду. Ни медаль, ни грамоту или именной наган, а более приземленные подарки: провиант, надел земли, скот или новую винтовку с большим запасом патронов. А лучше и то, и другое, и десятое.
Старик проследил за жуком-скарабеем, шустро катящим по песку навозный шарик, и прильнул щекой к прикладу. И без того узкий правый глаз превратился в еле заметную, тонкую щелочку, обнажив на половине смуглого лица десяток морщинок. Все тело замерло и слилось с барханом, на котором и возлежало. И только живой песок все время струился под силой ветра с гребня вниз, накапливаясь в распадке и постепенно трансформируя родной холм в другой, чуть подальше.
Фольке уловил сигнал напарника-пулеметчика, высматривающего горизонт, кашлянул и, протяжно выдохнув, высунулся сам. Он сразу прильнул к окуляру оптического прицела, профессиональным взглядом вылавливая среди желтого тона пустыни отдельные элементы, выделяющиеся цветом или размерами: растения, останцы камней или ссохшейся глины, представителей местной фауны. Вот метнулся геккон, убегая от невидимого охотника, струится по песку щитомордник, ползет по склону бархана черепаха, бликуя на солнце матовым панцирем. А вон семенит корсак (прим.автора – серая степная лисица), спешит покинуть территорию, где недавно стреляли. С известняковой глыбы, почти поглощенной кочующим барханом, сыпется золотистый песок, надуваемый легким ветерком. Белеющие на солнце кости верблюда, гладко отшлифованные лучшим и вечным абразивным инструментом - ветром с песком, покоятся уже очень давно. Шевелится на холме моток перекати-поле, пытаясь взобраться на вершину, кренится черный саксаул, метр в высоту и десять в глубину, у основания которого…
Гитлеровец не успел понять, кто или что темное, бесформенное там находится. Различить в оптику чалму, специально присыпанную сверху желтым песком, и черное пятнышко ствола винтовки он не смог. Выстрел. Пуля пробила левую щеку немецкого снайпера, разорвала внутренности головы и затылок, вырвавшись кроваво-желтым снопом наружу. Пулеметчик не сразу усек, что произошло – от звука выстрела он струхнул, съежился и, поведя стволом МГ-34 левее, на облачко сизого дымка в гребне бархана, вдавил спусковой крючок. Длинная очередь не закрепленного на песке пулемета не попала в цель, которая, к тому же, успела скрыться. Веер пуль, забирая вверх, вскопал холм фонтанчиками песка. Фашист тут же попятился назад, увлек за собой тяжелое оружие и скатился к основанию бархана с присыпанными песком трупами соотечественников. Его одолел животный страх, чувства своей несостоятельности и одиночества овладели солдатом. Крепкий сильный выносливый десантник затрясся и схватился за фляжку со шнапсом, веря, что алкоголь хоть как-то успокоит нервы.
- Опять моя! – шепнул Агинбек, подобрал утонувшую в песке пустую гильзу, спрятал ее в боковой карман чапана и стал менять позицию.
***
Скрадок Синцова, как и учил опытный охотник Агинбек в прошлых ходках по Кызылкуму, был на удивление прост и одновременно практичен. В теневой, подветренной плоскости бархана рылась продольная ямка в длину роста взрослого человека, устилалась шкурой или кошмой так, чтобы одна ее часть являлась подстилкой, а другая покрывалом. Потом лежбище засыпалось песком, чтобы не виднелись края, и только затем охотник аккуратно приподнимал верхний покров, залазил внутрь, ложился на живот, поправляя над собой полог, и окончательно заваливал себя сыпучим материалом, которого кругом было в достатке. Час такой лежки позволял работающему пустынному ветру сравнять легкие шероховатости скрадка.
Находиться недвижимым в такой теплушке днем в пустыне равнялось чтению романа Толстого в костюме химзащиты в сауне, хотя прямые лучи не доставали человека, а только накаляли слой песка над тканью. Жарко, пот застилает глаза, вытираться сложно, ощущаешь себя нагретой консервой. Но среди голых барханов с редкими кустиками полусухой растительности лучшего места лежки не придумать – сайгак, шакал и лис опрометчиво идут прямо на охотника. Да и сумеречными вечерами либо рано поутру солнце не досаждает.
Сейчас же Синцов проклинал и песок, попадающий в нос и на губы, за шиворот и в уши, духоту лежбища и фрицев. Ожидая незваных гостей по наводке мираба Агинбека, лейтенант свято верил в успех заградительной операции, в удачу охотника и свои силы. И ждал врага, который вскоре и показался…
Два диверсанта на полусогнутых то ли от страха, то ли от сложности передвижения по сыпучему рыхлому песку, появились из-за гребня в ста метрах от ожидающего их офицера НКВД. Матовые с натянутой сеткой каски, серые егерские ботинки, комбинезоны «осень-хаки» до колена, под ними песочного цвета штаны. У каждого за спиной ранец с верхом из телячьей шкуры, на левом боку саперная лопатка, кобура, висящая почти на животе, граната с длинной рукояткой заткнута за ремень. В руках пистолет-пулемет МП-40, по бокам на поясном ремне подсумки с магазинами. Типичные паратрупер СС, экипировку и амуницию которых Синцов изучал еще на курсах Высшей школы НКВД. Озлобленные, хладнокровные, матерые десантники Ваффен-СС. И именно с ними лейтенанту сейчас придется схлестнуться!
Николай, уже не обращая внимания на раздражающую каплю пота на кончике носа и слабость в гениталиях, собрался с духом. И…
- Хенде хох!
Сразу же пришлось один раз выстрелить из «маузера», потому что дернувшиеся от испуга гитлеровцы не подняли рук, как приказал бархан, не пали лицами в песок, а повели стволами в сторону окрика. Пуля угодила одному из них в бедро, отчего фашист со стоном свалился, выронив оружие и схватившись за рану. Другой полоснул очередью наугад, абсолютно не видя цели, завертел головой.
- Хенде хох, твою мать! – снова выкрикнул бархан, и теперь враг, кажется, определил источник команды. Не веря своим глазам, щурясь от солнца и песчаного ветерка, десантник поднял МП-40 на уровень лица, быстро целясь в еле заметный теперь холмик.
Новый выстрел поверг и этого диверсанта, который, падая с прострелянным плечом, заметил вздыбившийся в десяти метрах от него песок.
Синцов как черт из табакерки выскочил из укрытия и сразу сделал кувырок к подножию бархана, встал на колени, направляя пистолет на противника. Стрелять не пришлось – оба раненых корчились в ложбинке, не пытаясь сопротивляться. Лейтенант рванул к ним, держа оружие наготове и краем глаза бдя дальний край низинки.
- Я же сказал, руки вверх, уроды! – бросил немцам Николай, подскакивая к ним и хватая из песка трофейные автоматы.
Вдруг один из рослых десантников, превозмогая боль в руке, вскочил и набросился на обидчика. Синцов поднятым автоматом парировал удар ножа, зажатого в кулаке гитлеровца, отвел его в сторону и сильно пнул фрица в пах. С истошным воплем тот повалился и, зарываясь потным лицом в песок, скорчился в позе зародыша.
- А это тебе, сука, за Ленинград, - лейтенант саданул сапогом в бок раненого, еще и еще, приговаривая, - за Сталинград, за Украину, за Кавказ.
От дальнейших избиений фашиста спас его товарищ – Николай услышал шорох сбоку, метнулся в сторону, уходя от возможного выстрела. И вовремя. Раненный в ногу гитлеровец уже вскидывал руку с пистолетом. Больно шмякнувшись плечом на груду упавших МП-40, Синцов первым начал палить из «маузера». Раз, второй, третий.
Десантник оказался то ли настолько везуч, то ли живуч, но не умер – только две пули попали в него, снова в эту же ногу и в руку, третья ушла выше головы. Фриц скорчился и затих.
Пять минут хватило Синцову, чтобы полностью обезоружить обоих диверсантов и связать, одев одному из них наручники, собрать в кучу трофеи и оглядеться. Никого.
Он вскарабкался на гребень бархана, осторожно выглянул. На ровном солончаке отчетливо стала заметна вереница фашистов, двигающихся к естественному укрытию песчаного холма с торчавшими на нем глиняными пирамидками.
Термитники!
- Что и следовало доказать! – вслух сказал офицер, утирая лицо и натягивая на него противопесочную повязку. – Ну, Агинбек, ну, мудрейшина! Голова-а.
Гитлеровцы поначалу шли в сторону Синцова, но, услыхав перестрелку, поняли, что там тоже засада и повернули к холмам с выпирающими из них пирамидками. Николай решил припугнуть врага, а за одним дать понять, что здесь тоже жарко. Он чуть выглянул из-за песчаного бугра, положил «маузер» на предплечье за неимением жесткой кобуры-приклада и, прицелившись, начал стрелять. В хорошие времена этот пистолет выдавал «на гора» все двести метров простреливаемой дистанции, не на шутку прочесал сектор и сейчас, достав противника пулями калибром 7,63 мм. Синцов методично расстреливал цепочку медленно двигающихся фашистов в надежде, что пули достанут их. Опустошив коробчатый на 20 патронов магазин, лейтенант оценил ущерб: двое фрицев пали под выстрелами, видимо, получив ранения, остальные залегли и стали огрызаться огнем из всех стволов.
Николай ретировался прочь, за прикрытие бархана и, перезаряжая «маузер», вернулся к пленным. Нужно было попробовать разговорить этих верзил, выведать состав и цель группы, вооружение, маршрут запасного отхода. Но, глядя на злые красные рожи «истинных арийцев», офицер понял – пытать и добиваться правды от них бессмысленно. Да и времени свободного не было.
Пальба со стороны солончака затихла, песчаные фонтанчики на гребне холма перестали взрыхлять его, но вдалеке раздался одиночный выстрел, в той стороне, откуда шли на полусогнутых с раненым и ценным грузом парашютисты. Там все еще воевал старый мираб, судя по типичному звуку «ли-энфилда». Это воодушевило лейтенанта. Он уже внимательнее посмотрел на пленных, взвел курок пистолета и подошел к раненому в ногу:
- Сколько вас… тьфу… Вифиль зи зинд? Вер зи зинд? Варум зи хир? Сколько, кто и зачем вы здесь?
Вспоминая уроки немецкого языка, Синцов надеялся, что фрицы понимают его и ответят. Он ошибался. Они поняли, что хочет этот русский офицер от них, но говорить ничего не собирались. Боевой пыл немецких десантников погас, но закалка и вера в непобедимость Великой Германии остались, сидели в крови.
- Значит «нет»? Найн? Типа нихт ферштейн?
Тот, что закрывал красной от крови ладонью плечо руки, верзила, криво осклабился и сплюнул под ноги лейтенанта.
- А-а, вон даже как? Ну, тогда, сволочи, не обессудьте, у меня и, правда, нет времени на вас.
Синцов наклонился и воткнул длинный ствол пистолета в ноздрю гитлеровцу, надавив коленом на рану, а мушкой дула раскурочивая нос молчаливому диверсанту.
- Фойер? Да? Й-а? Стреляю?
Немец застонал от боли, попытался выкрутиться, но Синцов надежно припечатал его в склон бархана, продолжая увечить лицо бедолаги. Его напарник дернулся как-то помочь товарищу, отвлечь на себя врага, но Синцов выстрелил и несколько успокоил того – разорванное ухо окрасилось кровью, а взметнувшийся песок засыпал лицо смельчака. Гитлеровец замычал и скрючился от боли.
- Шпрехен зольдат. Вифиль унд вер зи зинд? – лейтенант продолжил ковырять нос фрица стволом «маузера».
У диверсанта глаза вылезли из орбит, лицо вытянулось и стало лошадиным, но ответом офицеру были лишь скрежет зубов и утробный стон.
- Лады. Уговорили, – сказал Синцов и даже улыбнулся, заметив скорпиона, замершего в двух метрах от людей. – Не хочешь со мной разговаривать, швайне, будешь отвечать моему дружку.
С этими словами он подцепил желто-коричневого членистоногого и к ужасу немца положил его на грудь пленника. Скорпион сначала дернулся было бежать, но замер, уставившись на говорящего человека.
Далеко за барханом вновь выстрелила английская винтовка. Синцов вздрогнул, закусил губу и стал думать, равнодушно глядя на фрица, застывшего под неусыпным взором ядовитого гада.
- Так, полежите пока здесь, я мигом обернусь, красавчики! – сказал лейтенант, взвалил ранцы и трофейное оружие на плечи и зашагал по дну ложбинки в сторону выхода ее на равнину. Туда, где начинались солончаки и торчали конусообразные башни термитников. Он знал, что нужно делать. Именно то, что хотел от него мудрый Агинбек.
***
Аксакал не мог ждать долго. По разным причинам. Солнце все больше палило красные барханы, намекая на то, что скорее бы отсюда убраться в тень юрты яйлака или хижины аула. Шайтан, раздраженный потерями и напуганный безымянным противником, мог выкинуть финт, не запланированный мирабом. А патроны при этом почти закончились. К тому же, всего в трехстах метрах от него, за крайним в этой равнинной местности барханом сражался уважаемый Коля. Возможно, приняв неравный бой с озлобленным неудачами врагом.
Нет, старик не мог сидеть просто так и ждать, когда песок одолеет воду, а солнце испепелит песок. Помня, что где-то рядом остался недобитый им пулеметчик, Агинбек подвел ишака к вершине холма, не выказывая своего положения. Затем, семеня на кривоватых ногах и подбирая полы чапана, перебежал метров двадцать в сторону, подполз к гребню бархана со стороны солнца, чтобы оно светило в глаза противнику и, изготовившись к стрельбе, подал звуковой сигнал натренированному в долгих скитаниях животному.
Ишак вздрогнул, длинные уши его дернулись, уловив знакомый голос, и стал преодолевать высотку. Тем самым отвлекая засевшего фашиста на себя.
Аксакал тотчас высунулся сам, быстро прицеливаясь. Пулеметчик, щурясь от ярких лучей, разглядел появившегося на враждебном холме ишака без ездока, повернул ствол пулемета к новой цели, сдержав порыв нажать спусковой крючок МГ-34, но этой секунды хватило меткому старому охотнику.
Выстрел.
Рослый усатый гитлеровец отпал назад, неестественно дернувшись всем телом. Покатился по склону и стал извиваться раненным ужом. Страшная рана над ключицей окрасилась багровым пятном, а сам пулеметчик, страшно ругаясь, буравил песок ботами.
- И этот шайтан моя! – шепнул довольный старик, будто очередную косулю выбил из табунка. Он свистнул почти беззубым ртом ишаку, а сам потопал дальше по ложбинке, чтобы сменить свою позицию и навестить чужую.
Через четверть часа, прислушиваясь к близкой канонаде и взрывам со стороны термитников, аксакал, поглаживая бородку, прибыл в распадок между двумя крайними барханами, где находились пленники Синцова. Он сам привез на ишаке раненного пулеметчика со всем скарбом, что смог подобрать на месте боя: ранцы, пулемет, сапоги и ремни фрицев. А, самое главное, винтовку с оптическим прицелом и целый арсенал запасных патронов к ней. Теперь-то старик знал, что «трехлинейка» Синцова ему не понадобится, а подарок от немецких оружейников подойдет как нельзя кстати. Он радовался такому сувениру. А еще тому, что русский офицер смог справиться с двумя шайтанами, пленить их и догадался двинуть к термитникам, выполняя наказ мудрого охотника Агинбека. Одна голова хорошо, а две еще очень хорошо! Мираб вздохнул, благодарно похлопал ишака и занялся пленными.
Глава 9
Глава 9
Окрестности Кызылкудука, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
Гауптштурмфюрер СС Карл Мютц находился в крайней степени раздражения. Командиру группы специального назначения, элитного отряда, действующего под патронажем самого Гитлера, не пристало брызгать слюной в припадках бешенства перед подчиненными. Тем самым выказывая свою неуравновешенность и чрезмерную возбужденность вследствие ряда неудач в самом начале операции. Солдаты косились на старшего офицера и, как могли, унимали нервозность, чувствуя несостоятельность командира и невезучесть рейда.
Мютц видел это, понимал, что нужно держать себя в руках, но ничего не мог поделать со своей возбужденной нервной системой. Он перестал мять кепку, вернул ее на голову и снова прильнул к горлышку фляжки. Жажда обуревала обезвоженным организмом, сушила рот и горло, злой колючий песок нещадно сыпал за шиворот и щипал лицо. Пот искал и находил все закутки разгоряченного жарой и движением тела, обильно насыщая ткань одежды. Но, если к дискомфорту в прошлых рейдах Мютц был более-менее привыкшим, то с рядом неудач и оплошностей начала здешней операции он никак не мог смириться.
Неудачное приземление с ранеными и не в том районе, бог весть откуда объявившиеся местные народные мстители, наносящие ощутимый урон группе десантников, потеря важных боевых единиц отряда в виде проводников, снайпера и пулеметчика, казалось бы, безвыходная ситуация, в которой сейчас оказались диверсанты, зажатые барханами, смертельными ловушками и метким противником. Все это угнетало и терзало мысли офицера СС, незаметно, но ощутимо снижая боевой дух солдат и его, Мютца, настроение тоже.
Особенно не хватало в данный момент знаний местности. Безжизненный пустынный ландшафт на многие мили вокруг, отсутствие любого транспорта, колесного, гусеничного как в Ливии, или на худой конец копытного, потеря ориентации и точного направления движения вынуждали принимать какие-то определенные меры, действенные сейчас и здесь. Крупномасштабная карта этого забытого богом района, составленная в мохнатом году малограмотными неучами, не годилась для рекогносцировки и точного ориентирования. Для скорейшего выдвижения в нужном направлении необходимо было заиметь проводника. Неважно, добровольца из местных моджахедов или пленного. Но тыкаться в разные стороны или тупо на юг отяжелевшей после потери нескольких бойцов группой Мютц не мог, не имел права. Мысль о том, чтобы захватить кого-то из напавших на них врагов, утонула вместе с очередным глотком теплой воды. Вместо нее явилась другая, более разумная – выйти к местному аулу, взять в плен одного-двух местных жителей и под угрозой смерти заставить их вывести отряд к райцентру или железнодорожному узлу Нукус.
Только Мютц принял это решение, хлопнув себя по коленке ладонью, как в его планы вклинился этот гадкий вездесущий стрелок. Четверть часа назад пистолетным огнем из укрытия убивший одного из немецких диверсантов и ранивший другого, загнавший ощипанное подразделение десантников в голую местность обширного солончака.
Хорошо, что удалось защититься хотя бы в единственном естественном укрытии этой чертовой пустыни, за десятком термитников, воздвигнутых вокруг бывшего оазиса возле известкового обнажения. Один из солдат Мютца, наспех обследовав конусообразные наросты, предположил, что термиты давно оставили свои жилища. Хоть какое-то облегчение – находиться в эпицентре азиатского муравейника в разгар боя и оказаться атакованными насекомыми офицера СС совсем не обрадовало бы. Гитлеровцы спешно заняли позиции на песчано-известняковом холме, укрывшись за термитной стройкой, и попытались немного отдохнуть и успокоиться после предыдущих поражений. От оазиса давно уже ничего не осталось – термиты когда-то сожрали всю древесину и растительность, а небольшой водоем высох, оставив на белесой почве кривые разводы соли и извести.
И теперь автоматным огнем враг не давал солдатам Мютца высунуться и двинуть в сторону Кызылкудука, отмеченного на убогой карте заштрихованным кругляшком. Нужно было срочно кончать с одиноким стрелком и направляться в аул, иначе там услышат пальбу и отправят на Большую землю гонца.
- Гюнтер, - обратился Мютц к своему заму, одетому в форму офицера РККА, - возьми Ахмета, зайдите с ним справа в тыл этого зловредного стрелка. Попытайтесь взять его хитростью и обманом, живым. Не получится – уничтожьте. Для отвлечения его внимания от вас зашлю слева пару бойцов. Мы отсюда его пощекочем. Не думаю, что боекомплекта у него хватит на весь день, даже учитывая трофеи. Черт побери! Выполнять.
- Есть.
Мютц отдал распоряжения еще двум солдатам, чтобы те обогнули противника слева. Пулеметчику надлежало бдеть левый фланг и тыл, где еще недавно отстреливал немецких парашютистов другой неизвестный мститель. Судя по звуку выстрелов, местный азиат, пастух или краснопалочник.
Рядом застонал Майер, лежавший на носилках со сломанной ногой. Он смахивал с лица каких-то желто-белых насекомых, громко и хрипло ругаясь.
- Тише ты, солдат! – шикнул на него Мютц, доставая карту из планшета. – В чем дело? Уже обзавелся местными вшами?
- Муравьи, герр офицер! Будь они прокляты как и все в этой ужасной пустыне.
- Какие еще муравьи? Не сочиняй, Майер. Это старые заброшенные термитники, здесь не может…
Договорить эсэсовцу не удалось. Сначала он и сам заметил бегающих по телу лежащего бойца странных существ, напоминающих личинок или белых червей, но никак не муравьев. А потом его отвлекли выстрелы из-за холма – но не из МП-40, которым вооружился враг, смахивающий на офицера НКВД фуражкой с синим околышем. Застрочил пулемет Ганса. В кого или во что он палил короткими очередями, Мютц не понял, он рванул к крайнему колоссу для наблюдения и выяснения причин неожиданной стрельбы. В этот момент раздался крик одного из солдат, предупреждающий о гранате. Мютц стал хаотично озираться, вильнул в сторону, держа пистолет в руке. И вздрогнул.
На холм действительно прилетела граната. Трофейная, форма которой с рассчитанной конструкторами балансировкой, позволяла бросать ее на дальнее расстояние, словно бумеранг.
- Граната! – тут уже заорал и сам командир, прячась от упавшей рядом М24.
Взрыв не столько нанес урон солдатам, только ранив радиста, сколько навлек собой другую проблему. И вскоре диверсанты пожалели, что спрятались именно здесь…
***
Синцов перезаряжал МП-40 очередным магазином, когда за спиной его окликнули:
- Эй, лейтенант… Эй.
Николай резко отпрянул от гребня бархана назад и чуть в сторону, уходя с линии возможного огня, сделал кувырок по склону и вскинул оружие на голос.
- Эй, сюда… Быстро, - махнул ему рукой красноармеец в пилотке со звездочкой и темно-зеленой гимнастерке. Смуглое лицо, раскосые глаза, чисто выбритое лицо.
- Ты кто? – бросил Синцов, не опуская ствола и слушая удаляющийся гул взрыва брошенной им за косогор гранаты.
- Да свои, свои. Мы из райцентра. Вот и капитан со мной. Остальные засели в ауле. Давай сюда.
И рядовой снова жестом позвал лейтенанта, затем вскинул ППШ и стал стрелять в сторону термитников, зверски скаля белоснежные зубы на загорелом лице. По бархану ответили пулеметным огнем, фонтаны песка испещрили гребень рядом с красноармейцем и высунувшимся офицером. Они снова спрятались, а голос с азиатским акцентом продолжал доноситься до Синцова:
- Сюда, лейтенант! Быстро, быстро-о. Мы отвлечем их.
Николай утер потный лоб, вскочил и короткими перебежками рванул вдоль склона холма, затем длинным прыжком одолел его верхушку. Плюхнувшись в трех метрах от своих соотечественников, он перевел дух, но пока еще не ослабил бдительность.
Один из двух оказался с погонами капитана и лычками связиста, в новой форме, с кобурой и ППС-43 (прим.автора – пистолет-пулемет Судаева, образца 1943 года). Белая остроугольная физиономия с рыжим пушком под носом, такие же белые кисти рук, кирзовые сапоги. Каким-то холеным прощелыгой, франтом показался Синцову этот офицер-связист. Другой, с ППШ и заткнутым за ремень на пояснице наганом, в звании рядового азиатской внешностью смахивал на местного, призванного из Бухары или Самарканда.
- Капитан Иванов, - сухо и как-то строго представился офицер и вытянул шею, заглядывая за бугор.
«Правильно! Осторожность и наблюдение – прежде всего», - подумал Синцов, разглядывая незнакомцев, а вслух сказал, натянув улыбку во все пыльное лицо:
- Наши! Ура-а! – как-то вяло отозвался Николай, ощущая укол и тяжесть взбесившейся интуиции.
Он, все еще глазея на этих военных, почуял какой-то подвох, отчуждение непосильным грузом овладело им с головы до пяток. Вроде форма наша, советская, армейская, оружие, физиономии, диалект…
Но что-то было не так. Что? Синцов, все еще улыбаясь, прожигал армейцев опытным взглядом, натренированным в родной силовой структуре, прокачивал этих вояк. На что ушли всего лишь секунды.
Внешность. Да, один смуглый, говорит с акцентом туркмена или узбека, даже подмигивает. Но что не так? Зубы? Белоснежные, начищенные тоннами порошка? Еще ни разу в жизни лейтенант Синцов не встречал обыкновенного солдата, рядового, у которого бы зубы были в порядке, целыми и белыми, а не привычно гниловатыми и желтыми. Да к черту зубы!
Оружие! Твой ППШ-41, ненаглядный мой, вряд ли вообще твое личное стрелковое оружие. Солдаты Среднеазиатского военного округа не вооружены пистолетами-пулеметами Шпагина, как, впрочем, и Судаева, что у твоего командира. Винтовки Мосина да и только! Тем более, у связистов, о которых я впервые слышу в этом регионе. Я год прошу ППШ себе, офицеру НКВД, чтобы бдеть округу в двести квадратных километров, не дают. А ты, рядовой войск связи, принесся сюда с новеньким блестящим ППШ. Ни сидора за спиной, ни подсумка с запасными дисками и гранатами, зато вдруг офицерский револьвер системы «наган» за поясом. Прокол? Конечно, ошибочка вышла, рядовой Тараканбеков! Типа налегке примчался из райцентра. Ага. Пять раз.
С тобой все ясно, солдатик! Никакой ты не красноармеец, а диверсант переодетый. Да и твой командир, видать, тоже. Та-ак…
Офицер-связист, явно не с поезда соскочивший только что по прибытию в Среднюю Азию, белый лицом с рыжинкой в волосах наподобие арийцев и скандинавов, не загорелый, даже еще не красный от солнца и весенней жары. Говорит сухо, сжато, боясь сболтнуть лишнего или проявить настоящий акцент. Может быть, из-за незнания русского.
Форма хоть и армейская, новая, но такую здесь не носят ни вояки, ни мы, силовики. Сапоги не офицерские, не яловые или хромовые, а солдатские кирзачи, от которых служба обеспечения тылом отказалась в жарких азиатских регионах, сменив обувь всех солдат на ботинки. ППС-43 на вооружении только лишь разведчиков на фронте да офицеров действующей армии, но никак ни у связиста в глубоком тылу. Тоже свежевыбритый, когда вы хоть успели все намарафетиться. Да и какой, к чертям собачьим, капитан мог оказаться здесь так быстро вперед единственного во всей округе капитана Делягина?! Лажа? Конечно, лажа!
А ведь постреливают через бархан в сторону фрицев! Или видимость создают? Ну, скрепки в ваших военных билетах я смотреть не буду, форму шляпок на подошве сапог тоже сверять не намерен – прошли те времена начала войны, когда по таким глупым промашкам мы, чекисты НКВД, выявляли немецких шпионов и диверсантов. А вот вопрос наводящий я задам. Так сказать, в лоб и по лбу. Простой и никчемный, но окончательно определяющий вашу приверженность. За одним рассеять ваше внимание, а то вона уже, подобрались как кобра перед ударом…
- Спасибо, братцы, что так быстро среагировали, махом прибыли сюда! Слава богу, что старшина Чумаков успел вам сообщить о десанте фрицев, добрался-таки чертяка. Думал, не успеет он до райцентра. Он с вами?
Азиат, сидевший чуть позади офицера, мельком взглянул на бритый затылок командира, с трудом, как показалось Синцову, проглотил ком в горле и опять расплылся в дежурной улыбке:
- Конечно, товарищ лейтенант! Чумаков добрался до нас, сообщил о противнике, сейчас он в ауле, с остальными ждет в засаде. Сколько вас здесь? Вы один? А с вами кто, там, за солончаком? Мы слышали выстрелы.
Рядовой этим подписал себе смертный приговор. Никакого старшины Чумакова здесь, в СРВО (прим.автора – Среднеазиатский военный округ), в помине не было. В райцентр с запиской о десанте немцев Синцов послал девушку Гугуш, а не военного. Лейтенант на миг ощутил слабость в коленях и руках, чувство страха и всеобъемлющего волнения охватили его. Но перед ним воочию сидели фашисты, готовые не только прикончить чекиста, но и продолжить свое черное дело. Давай, Колян, будь смел и силен супротив этих гадов! Вперед, лейтенант.
С этой мыслью правая рука Синцова медленно поползла к кобуре с ТТ, левая продолжала сжимать МП-40, на который неотрывно смотрел до крови закусивший губу капитан.
- Рядовой…э-э…
- Ахметов, - ляпнул солдат, теребивший ремень автомата.
- Рядовой Ахметов, почему у вас в присутствии меня, старшего по званию, не говоря уже о вашем командире, непотребный внешний вид? Сейчас же застегните воротник, поправьте поясной ремень, где ваша каска?
- Я… это… Слушаюсь. Так точно!
Рядовой убрал руки с автомата, начал наводить марафет с обмундированием, отвлекшись от насущного. Лжекапитан снова вытянул шею, завертел головой, вслушиваясь в отдаленные голоса чем-то раздраженных гитлеровцев. Там что-то происходило, какая-то суматоха. Офицер пытался понять, что, но и не мог отвлечься от опасного гэбэшника, которого через минуту уже нужно было пеленать. Обязательно и срочно.
Но этот шустрый офицер опередил диверсантов.
- Хенде хох! Живо упал, гад, - Николай вскинул выдернутый из кобуры ТТ, пытаясь удержать равновесие на текучем песчаном склоне.
Лжекапитан дернулся, рука стала рвать ремень автомата, но выстрел опрокинул его. Тотчас смуглый рядовой сделал кувырок вниз по склону бархана, уходя с линии огня, но вслед ему одна за другой полетели пули. Затвор в крайнем заднем положении напомнил об опустошенном магазине, Синцов бросился на азиата в рукопашную, не успевая использовать разряженный МП-40. В наскоке замахнулся оружием, словно дубиной, одновременно вскидывая кулак в боксерском ударе. Это и сбило нормальный порыв атаки. Без концентрации в одном приеме, распаляясь на два.
Диверсант, раненный вскользь в бедро, оказался сноровистым малым – ловко ушел от рубящего удара противника, мгновенно зачерпнул и бросил в его лицо горсть песка, а сам, потеряв оружие, выхватил нож и контратаковал. Потеряв фору и ослепнув от сыпи в глаза, лейтенант отпрянул и повалился, его спасло то, что азиат запнулся о тело умирающего напарника и, падая, наткнулся на сапог врага. Подошва больно пришлась по зубам диверсанта, даже что-то треснуло, разбитая губа брызнула кровью. Лезвие ножа опустившейся руки смачно вошло в песок ровно между ногами Синцова, чуть не задев пах. Николай извернулся, все еще пытаясь проморгаться, и двинул кулаком в ухо фашиста. И тут же набросился на него всем телом, перехватывая руку с клинком.
Завязалась рукопашная, больше похожая на узбекскую борьбу кураш, которую офицер не раз наблюдал на праздниках в райцентре. Он наподобие местного батыра схватил азиата за ремень и с быстрым упором ноги в его живот, сделал бросок через себя. Диверсант плюхнулся на мягкий песок, но скорчился и завопил, приземлившись раненным бедром. Синцов вскочил и грубо саданул азиата ногой в печень. Тот с глухим стоном завалился и, округляя от невыносимой боли глаза, скорчился на дне ложбины.
Только сейчас лейтенант перестал материться, упав на четвереньки и выискивая глазами оружие, присыпанное песком. Он что-то бубнил про смерть фашистским оккупантам, про стойкость русского мужика, тряс рукой с разбитыми в кровь фалангами, сдувая с них въевшийся песок. Проверил мертвого лжекапитана, подобрал его автомат, освободил от острых предметов азиата и скрутил ему сзади руки ремнем, снятым с него же. Вопли с той стороны бархана и переставшая стрельба вернули его к бдительности. «Наверное, крадутся сюда!», – подумал Синцов, торопливо возвращаясь к гребню холма и буксуя на его склоне. Силы действительно покинули офицера, руки дрожали, будто час таскали мешки с углем. Он никак не мог взвести затвор МП-40, попавший в него песок показался причиной поломки оружия. Николай подхватил трофейный ППШ, отметив про себя с горделивой усмешкой радость от долгожданного презента. И выравнивая сбитое от схватки дыхание, осторожно выглянул из-за бархана.
Возня и суматоха немцев оказалась не случайной – два фашиста, обходивших Синцова слева, зашли за вехи с черными тряпицами, колыхающимися на ветру, и попали в природную ловушку. Один успел выбраться самостоятельно, проклиная пустыню и русских, суматошно крестясь, а вот другого десантника зыбучие пески затянули уже по плечи. Боец орал, призывая товарищей к помощи, и безуспешно пытался карабкаться наружу, тем самым ускоряя свою кончину. К нему сунулся было третий диверсант, но меткой очередью Синцов снял его.
Вновь со стороны взбудораженного термитника раздались выстрелы, и лейтенант спрятался. «Нехай зыбь делает свое, мне в помощь! А вот этими уродами нужно срочно заняться, иначе подгоняемые мурашами, они все сейчас попрут на меня».
После взрыва гранаты, брошенной Николаем в оплот обороны немцев, из недр термитника наружу полезли возбужденные громкими звуками насекомые – хозяева этого места. Тысячи термитов, и рабочих, и солдат, ринулись из щелей и дыр в холме, атакуя непрошеных гостей.
Дикая свистопляска, начавшаяся среди обезумевших диверсантов, доносила до слуха чекиста немецкую ругань и проклятия, крики ужаса и стоны. Вот один из солдат в форме красноармейца, облепленный сотнями желтых точек, показался из-за плотного конусообразного жилища насекомых, дергаясь и сдирая с себя одежду. Синцов прицелился и очередью покончил с мучениями фашиста, тут же спрятался за гребень бархана, рывком сменил позицию и выглянул уже в паре метров от прежнего места. Фигуры немцев мелькали между глиняными изваяниями термитника, лейтенант пытался взять их на мушку, но не успевал. Диверсанта, попавшего в зыбь, пески полностью засосали, его дикий ор, чередующийся с эхом криков и беспорядочной пальбы товарищей, замолк навсегда.
Скольких удалось выбить из прибывшего десанта, Николаю теперь уже сложно было подсчитать. Азарт схватки и утекающее сквозь песок время, как говаривал мудрый мираб, не позволяли расслабиться и оценить успехи. Сколько-то положил и сам Агинбек, судя по его недавним выстрелам. А опытный охотник почти никогда не промахивался.
«Где же ты, старик? Жив ли? Мне тебя очень не хватает, дружище!».
Николай, щурясь от ветерка-пескоструя и солнечных бликов, отражавшихся от бархана, высматривал позиции врага, разъяренного потревоженными термитами и его, лейтенанта Синцова, огнем. А сухие потрескавшиеся губы шептали слова патриотической песни, давно-давно написанной одним белогвардейским офицером, а потому запрещенной в Советском Союзе:
Вспоили вы нас и вскормили,
Отчизны родные поля.
И мы беззаветно любили
Тебя, Святой Руси, земля…
Но грозный час борьбы настал,
Коварный враг на нас напал.
И каждому, кто Руси сын,
На бой с врагом лишь путь один…
Синцов закинул за спину ППС-43, сунул в карманы галифе по рожку от автомата, потянул за ремень ППШ-41, одновременно продумывая план дальнейших действий и искоса поглядывая на притихшего азиата. И тут со стороны термитника прилетела граната. Издалека, точно и очень неожиданно. Плюхнулась в песок в двух метрах от растерявшегося человека.
Лейтенант на секунду опешил, интуитивно закрыл лицо руками и отвернулся от смерти. Ни прикрыться чем-то, ни упасть он не успел.
Взрыв. Яркая, даже сквозь ладони, зажимавшие глаза, вспышка, грохот и резкий удар в бок.
И гудящая темнота.
Глава 10
Глава 10
Районный центр Тамдыбулак - окрестности Кызылкудука, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
Гитлер пал на бок и с пеной у рта жалостливо хрипел. Гугуш сама валилась с ног, утирала слезы и потное личико, но не могла пожалеть бедного загнанного верблюда. Она поцеловала морду животного, отпрянула от его учащенно и тяжело раздувавшегося брюха и, шатаясь, словно пьяная, побрела к изгороди, окружавшей здание районного НКВД.
Как трудно ей дался этот путь, как тяжко сейчас было на душе и больно от переживаний за деда и за офицера Синцова, никто не мог увидеть и понять. А они там, вероятно, вступили в неравный бой с немецкими захватчиками, нагло покусившимися на ее, Гугуш, родную землю. Даже сюда залезли, закинули свои черные щупальца!
Нужно было торопиться, срочно сообщить капитану Делягину о десанте фашистов, о родном дедушке и таком хорошем батыре Николае. Позвать на помощь, собрать народ.
Но судьба-злодейка распорядилась иначе…
Дверь оказалась запертой, часовой отсутствовал, видимо по причине задействования всех сотрудников на охране парада и праздника, только одинокий паучок сиротливо полз по обшарпанному косяку. Гугуш без сил сползла вниз, прямо на пыльное крыльцо райотдела. И застонала. Не столько от усталости и дикой жажды, сколько от боли в душе.
Никого! А они там, ТАМ, гибнут, защищая республику, всю страну, этих темных дехкан. Так нельзя, так не должно быть!
Гугуш с трудом поднялась, стала озираться, выискивая взглядом хоть кого-то, любого живого человека.
Издалека доносились звуки музыки, шум голосов, бой барабана. Кто-то толкал речь в рупор.
На площадь. Туда. Там народ, там солдаты. Они помогут.
Девушка набрала в легкие теплого душного воздуха и, подбирая полы халата, побежала на улицу, мимо Гитлера, колодца и одинокой повозки с осликом.
***
Агинбек в свои шестьдесят с лишним лет умел и знал многое. Он изучил свой родной край, изборожденный вдоль и поперек. Он научился молчать тогда, когда все говорили, и сказать меткое взвешенное слово, когда все боязливо молчали. Он помнил, кто был его прапрадедом, понимал, почему в его жилах течет и казахская, и узбекская кровь и никогда никуда не торопился. Вообще.
Но сейчас, учитывая некоторые обстоятельства, старый мираб спешил. Там, за ложбиной и последним барханом, находился его друг. Офицер Синцов. И остро нуждался в его, мираба Агинбека, помощи. Аксакал, казалось, не только чувствовал опасность, нависшую над лейтенантом, но и видел ее. Видел сквозь песок и ветер, сквозь солнечную пелену и мерцание пустынного миража.
Он не умел только одного – обращаться с трофейным, чужим для него оружием. Поэтому не мог стрелять из МП-40 или пулемета МГ-34. Но взять с собой их – взял. Из хозяйских побуждений и дабы помочь, подкинуть дополнительные стволы вероятно обескровленному в огневых стычках лейтенанту. Водрузил оружие на верного осла. А сам вел его под уздцы, держа немецкую винтовку с оптикой наготове, напевая под нос мотив каракалпакской пастушьей песенки и осторожно огибая солончак.
Зоркий внимательный охотничий взгляд выцепил час назад заметно поредевшую толпу врага, который сбился в кучу и двигался в сторону аула.
Вечерело. Нагретая за день пустыня неохотно отпускала тепло, хотя солнце еще даже не коснулось песка.
Агинбек спешил, но все же часто останавливался, чтобы взвесить то или иное решение, обдумать план и посетовать о судьбе друга-офицера. Незавидной и роковой судьбе…
***
Лицо капитана Делягина в эту секунду выражало крайнюю степень озабоченности, переплетенной с испугом. А еще непомерную тяжесть ответственности. Капелька пота, одна из десятка стекавших с головы офицера, застряла в пятнышке на щеке, на месте старого укуса ядовитого паука. Губы перестали дрожать, округленные от удивления глаза вновь прищурились, метнув в стороны морщинки. Кулаки сжались, осанка выпрямилась. Он неотрывно смотрел на внучку мираба Агинбека, а перед глазами проносились миги недавней встречи Синцова в кабинете, мудрые глаза аксакала, блестевшие на солнце каски фашистов и золотые барханы, покрытые рябью.
- Повтори, девочка! Что ты сказала?
Капитан с трудом сглотнул и, не обращая внимания на какофонию торжества вокруг и мельтешение разноцветных нарядов местного населения, праздновавших Первомай, слегка наклонился вперед, чтобы отчетливее слышать посланницу страшной вести.
Вместо повторения сказанного Гугуш вынула из кармана халата записку Синцова и протянула Делягину.
- Товарищ офицер, ну что же вы стоите?! Им нужна помощь… Столько времени уже прошло, скоро начнет темнеть…
Капитан бегло пробежал глазами строчки в записке, снова и снова, желваки на его скулах заходили ходунами, взгляд стал колючим и жестким. Мозг чекиста заработал в прежнем боевом режиме, анализируя ситуацию и шлифуя ее условия.
- Товарищ офи…
- … Тихо, девочка, тихо, красавица! – оборвал девушку Делягин, нахмурившись и кусая ус, затем бросил ей. – Ты молодчинка! Ты просто умничка, что смогла добраться сюда и сообщить о ЧП. Только не будем будоражить народ, нам не нужна паника среди населения и срыв праздника. Пускай люди веселятся. Я все понял. Я понял, милая девочка… Соберу сейчас же тревожную группу и выходим. Плохо, что в ночь окажемся в пути, плохо, что сил нема… Взвод… Диверсанты… это же лучшие бойцы СС, парашютисты, явно подготовленные и опытные волкодавы… Ч-черт! Ну, Синцов… Ну, летеха, держись там… Без автомата, пешим, с одним табельным и гранатой… Вот же ж, срань! Гугуш, еще раз спасибо, следуй за мной… Бегом…
Капитан спрятал записку в нагрудный карман, еле уловимым движением ощупал кобуру и быстрым шагом, пытаясь улыбаться встречным и поперечным дехканам, направился в обход толпы. Он попутно жестами и короткими командами подзывал бойцов НКВД из охранения площади и праздника, привлекал всех в условленное место. Гугуш неотрывно следовала за ним, семеня по пыльной площади. Слезы ее перестали бежать, оставив мокрые полоски на запыленном личике.
- Товарищ капитан, что случилось? – подскочил небольшого роста, слегка полноватый, румяный чекист в звании младшего лейтенанта.
- Десант СС у Кызылкудука рано утром. До взвода. Намерений и маршрута не знаю. Внучка мираба Агинбека добралась, сообщила. Там ее дед и наш Синцов встретили противника, пытаются задержать его. Тимофей Ильич, быстро найди старшину Щербича, собери дежурную группу на выезд. Я сообщу секретарю райкома и пограничникам, свяжусь с центром. Найди сержанта Кобзаева, пусть готовит авто и пяток лошадей. Сбор… - капитан взметнул руку к лицу, посмотрел на циферблат часов… - через десять минут у крыльца конторы. Выполнять!
- Есть.
Военные разбежались, Гугуш с мольбой посмотрела офицерам вслед и прижала ладони к лицу. В горле невыносимо зажгло, тугим комком перекрыло дыхание. По спине побежали мурашки. «Нужно помочь солдатам! Нужно помочь и быть с ними. Гугуш, что же ты стоишь, как беременная ослица? Беги, Гугуш! Беги-и… Спасай своих мужчин…».
И девушка понеслась по улице вдоль домов и хижин с развевающимися красными стягами и транспарантами.
***
Сознание возвращалось неохотно и никак не прояснялось, глаза резало, виски налились раскаленным свинцом, в затылке жгло, будто спицу вонзили. С медленным возвращением к жизни начала ощущаться боль правой щеки и горячая струйка под носом. Словно ручеек извергавшейся лавы стекал с вулкана. Только этим вулканом оказался разбитый нос, а лавой - кровь.
Николай встрепенулся, чтобы ускорить приход сознания, но от боли в голове застонал. И сразу услышал немецкую речь. Отдельные реплики, из которых чекист, изучавший в академии язык потенциального врага, понял, что все очень плохо. У фрицев и у него, лейтенанта Синцова, взятого контуженным в плен. Он опустил голову и сначала заметил бурое, уже залепленное песком пятно на бедре, а затем почувствовал резь. Невыносимую и жгучую. Осколок. Явно засел осколок от той гранаты, точно подкинутой немцами.
Толчок в спину. Грубый и бесцеремонный. А чего с ним церемониться, если он враг. Самый главный и ненавистный враг этим диверсантам. Как и они для него! Это он положил треть десантников СС, это он изрядно задержал их рейд, навлек беду на всю операцию и, возможно, уже сообщил на Большую землю о противнике.
Мютц, командир группы диверсантов, пересилил себя, чтобы не застрелить этого русского офицера на месте. Раненный помощник вовремя остановил его, предложив допросить пленного и использовать его в качестве проводника. Всех остальных, годных в качестве путеводителей, уничтожил этот гадкий чекист, поэтому выбор был не велик.
Мютц оглянулся, услышав стон русского. И замедлил шаг, чтобы поравняться с ним. И обомлел, услышав поначалу тихий, затем все более громкий и уверенный голос офицера НКВД.
Он пел. Разбитыми губами, пересохшим горлом и еле ворочавшимся языком, но пел. Будто гимн своей отчизны перед приближающейся смертью.
Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца И степи с высот огляди. Навеки умолкли весёлые хлопцы, В живых я остался один. Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем, Собою затми белый свет. Не хочется думать о смерти, поверь мне, В шестнадцать мальчишеских лет. Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой От сопки врагов отмело. Меня называют орлёнком в отряде, Враги называют орлом. Орлёнок, орлёнок, мой верный товарищ, Ты видишь, что я уцелел. Лети на станицу, родимой расскажешь, Как сына вели на расстрел.
- Заткните ему пасть! – не выдержал Мютц, сжав кулаки. – Певец нашелся. Виль, развяжи ему язык, пусть расскажет, откуда, кто и где основные силы НКВД и пограничников.
- Так точно, герр капитан! Я и без приказа готов вырвать этой свинье кишки, - возбужденно и злорадно отозвался ведущий пленного солдат с перебинтованной рукой, - я ему сейчас напомню о моих погибших парнях и срыве операции.
- Вильгельм! – гаркнул Мютц, скривив лицо. – Я не просил пока убивать его. Не переусердствуй там. И напоминаю всем здесь, что операция еще продолжается, никакого срыва нет, мы выйдем из этой чертовой пустыни ночью, незаметно для авиации противника и его конных нарядов. Вон уже аул, там передохнем и с новыми силами в путь. Вперед, бойцы! Фюрер ждет от нас только исполнения задач.
Один за другим три удара кулаками фрица только придали Синцову сил, он сплюнул кровавую слюну и улыбнулся зверским оскалом.
- Дойче медхен! Бьешь как баба, - прошептал он, глядя прямо в глаза раздраженного диверсанта.
- Ах, ты, проклятый русский осел!
Помощник Мютца на этот раз не стал квасить физиономию пленного, а ударил его в рану на бедре. Эффект удался. Синцов с диким воплем свалился на уже остывающий после жаркого дня песок, заерзал ужом, не в силах перебороть адскую боль и зажать ее очаг – руки оказались связанными за спиной, от чего их периодически сводило в плечах судорогами.
Он покрыл врага трехэтажным матом, даже попытался зачерпнуть ногой песок и бросить его в глаза обидчика. Неудачно. Диверсант уклонился, чертыхнулся и пнул пленного в бок.
- Вот, курва! Ты мне руки развяжи, падла… Я тебя научу любить ближнего своего…
Еще удар, ругань немца. Потом допрос с пристрастием. Вопрос, удар, ответ в форме грязного ругательства, снова удар, опять вопросы.
Мютц пропустил мимо себя бредущих понурых солдат, навьюченных, как ишаки, и окликнул зама:
- Виль, хватит боксировать русского. Если не смог сейчас разговорить его, то бес толку это. Офицеры НКВД не славятся болтливостью. Тащи его в аул, там спокойно допросим. Какого черта сейчас на ходу выбивать из него признания!
- Командир, вы же сами отдали распоряжение?!
- Ты видишь, он смеется тебе в лицо? Плевал он на твои увещевания и злобу. Все, я сказал. Поднимай его и бегом в укрытие. Не ровен час, этот местный мститель-снайпер уже взял на мушку нас.
Фашисты стали невольно озираться и пригибаться. Будто это могло спасти их от зоркого взгляда Агинбека…
Глава 11
Глава 11
Кызылкудук, Узбекская ССР, 1 мая 1944г.
Простой обыватель, наверное, думает, что в пустынной местности круглыми сутками и месяцами стоит жара, от пекла некуда деться, а с водой постоянные проблемы? Это отчасти верно, но все же не так – с водой хоть и наблюдаются проблемы (ее нехватка особенно остро сказывается в летнее время), но в аулах и кишлаках примерно у половины дехкан имеются кяризы, а за дувалами прорыты арыки. Ночи в Средней Азии обычно прохладные – нагретые за день камни и пески с наступлением темноты начинают остывать, от смены температуры возникают ветра, а открытые пространства пустынь не позволяют концентрировать накопленное тепло, продуваемы и быстро охлаждаемы. Люди одеваются тепло, прячутся за укрытиями и стараются поддерживать тепло очагов, особенно в тандырах, где не только готовят пищу, но и возле которых греются. Скудные запасы топлива в пустыне заставляют экономить его, обычно к зиме народ очищает местность от кизяка и хвороста, издалека доставляет дрова. Нарубленные саксаул, чинар, тамариск и джузгун складируются рядом с хижинами, в хлевах или амбарах, чтобы зимами согревать дома азиатов.
Стемнело. Синцова вели по узкой кривой улочке его ставшего уже родным аула двое фашистов, с ног до головы нагруженных диверсионным «добром». Оставшимся в живых после нескольких коротких стычек десантникам приходилось тащить на себе не только свой скарб, но и оружие, амуницию и взрывчатку погибших товарищей. Цель операции никто не отменял, а колючие распоряжения сурового командира подстегивали бойцов выносить все невзгоды и перипетии рейда.
Солдаты паратрупер СС растянулись вереницей, дозор из трех человек шел впереди, шерстя закоулки селения, но никого не обнаруживая. Они бесцеремонно выбивали ногами хлипкие двери хижин, прикладами автоматов разбивали ставни, изредка перекликались друг с другом или ругались. Кого и за что поносили фашисты, Николаю было невдомек, да и безразлично – он пытался вернуть мышцам прежнюю силу, а мозгам ясность. И продумывал план побега.
Находиться в лапах врага, к тому же в своем глубоком тылу, когда Родина далеко на западе вела кровопролитные бои с немецко-фашистскими захватчиками, лейтенант НКВД никак не мог. Не имел права. Умереть, но не быть плененным. Погибнуть, но нанести противнику максимальный урон или с честью выйти из сложившейся патовой ситуации – вот какая задача стояла перед чекистом. Страх и боль отошли, улетучились. Подстегивало еще и то, что дневные скоротечные бои показали – врага можно бить, он убиваем и уязвим, его необходимо завалить. «Агинбек! Где ты у меня? Ты мне нужен. Выручай».
И вдруг трезвая мысль осенила офицера. Как сбежать и где это сделать. Он замедлил шаг, стал вообще останавливаться, потирая места ссадин и синяков. Но нетерпеливый конвоир напомнил о себе, ткнув стволом МП-40 в спину пленного. А мозг Синцова уже работал вовсю, глаза выискивали среди тянущихся домов и дувалов нужное местечко. Руки! Оставалось как-то освободить руки от пут. Не столько оружие, не столько укрытие как свободные конечности.
Через десять метров будет его, лейтенанта Синцова, хижина. Все там знакомо, все родное и даже с закрытыми глазами изученное. Все как у соседей аула: из сырцового кирпича дувал и дом, такой же амбар, внутри хижины глиняная печь тандыр, в углу прикрытый камышовым настилом кяриз, колодец, стало быть. Спасительный ход. А рядом с ним сундук с личным скарбом хозяина. Он же сейф, он же арсенал. И ключ. Под кошмой возле…
Николай попытался вывернуть руки, вытянуть из хватки ремня кисти. Не удалось. А трехметровый чинар уже рядом, вот оно, дерево, впереди, а чуть слева и калитка, плетеная из лозы. Как выпростать руки? И как оказаться внутри дома, с опережением врага? Задача. «Думай, Коля, думай, соображай быстрее».
Идея пришла так внезапно, будто острой иглой пронзила мозг. Лейтенант аж встрепенулся и крякнул. И тут же вошел в роль.
- Зольдат, их хабе пописать хочу. Не могу уже терпеть.
Он стал ужимками и мимикой разбитого в кровь лица показывать конвоиру свои потуги, надобность сходить по-маленькому. Рослый фашист с перебинтованным плечом недовольно проворчал и отрицательно помотал головой.
- Слышь ты, недоносок, я сейчас в штаны нассу, сам потом портки мне менять будешь.
- Найн. Шнелле, ком, - фриц жестом автомата показал идти, передний конвоир обернулся и что-то сказал товарищу, затем достал сигарету и стал раскуривать ее.
- Битте, дай опорожниться, козел ты драный! – Синцов скорчил страдальческую гримасу, продолжая знаками выказывать свою надобность. – Хенде развяжи или сам подержи мне писюн. Че тебе стоит? Руки только помой, а то я брезгую.
Понял ли его фашист или нет, но для острастки снова тюкнул стволом автомата в живот:
- Меглишь, тафай шнелле, бисьтро-бисьтро. Руссиш хондом!
- Сам ты, чучело германское!.. Развяжи руки, придурок. Битте, - Николай кивком показал на вывернутые сцепленные сзади руки.
- Шайзе!
Немец с недовольной гримасой опустил рядом багаж с амуницией, поправил на плече лямку МП-40, затем ловко вынул нож и также сноровисто разрезал пленному ремень, стягивающий запястья.
- Спасибо, дундук! Мог и не резать, а развязать, - шепнул Синцов, растирая руки и показывая трясущимися движениями свою нетерпимость маленькой нужды.
Конвоир отступил на шаг назад и выставил автомат, передернув затвор, другой боец вяло разглядывал русского, попыхивая сигаретой. Николай с трудом проглотил ком в горле, краем глаза оценил обстановку. Чинар убаюкивающе шелестел прямо в метре от него, полутораметровой высоты дувал ограждал дом лейтенанта, дверь из ссохшегося дерева заперта только на клин – так уж водилось у селян не бояться воровства и доверять друг другу. Секунда на бросок, две на преодоление участка, секунда на попадание внутрь, а там…
Синцов сделал вид, что расстегивает ширинку галифе, изрядно испачканного и местами порванного, а сам начал сцеживать скупую слюну. В пересохшем горле как назло не то, что слюны, влаги вообще не было. Тогда он, улыбаясь напряженному конвоиру, зычно хрюкнул, вызывая хоть что-то из носа, закусил и без того разбитую губу, собрал воедино кровь, сопли и бедную слюну, чуть отрыгнул и смачно плюнул в лицо фашиста.
Такого фриц не ожидал. Пленный продолжал стоять, чуть покачиваясь от усталости и слабости, но злорадно скалился и даже что-то говорил. Что-то очень нехорошее и обидное.
Немец резким движением утер мерзкий сгусток с щеки и грязно выругался. Что его сдержало не выпустить в дерзкого пленника очередь из автомата, он еще не осознавал, а руки сами уже пошли в ход. Удар, новый удар.
Синцов попытался уклониться и прикрыться, но пропустил прикладом в ребра. Боль пронзила тело, синими искрами отозвалась в черепе.
- Бьешь как девка!
- Хунде!.. Шайзе… Шволочь руссиш…
Фриц ругался и бил пленного сначала под одобрительные веселые оклики второго диверсанта, затем уже разгорячившись не на шутку. Николай терпел удары, половину их сдерживал или отбивал блоками, попросту подставляя плечи или уворачиваясь. Но настала пора действовать самому.
- Бокс?! Давай бокс, чучело ты недоношенное. Че, без автомата слабо? Один на один. А, придурок?!
Фриц сплюнул на землю, закинул автомат за спину, к внушительных размеров ранцу, но тот неудобно вернулся обратно на бок. Тогда он аккуратно положил оружие на дорожку, сбросил заплечную ношу и вынул из ножен клинок.
- А-а, ну совсем честно, конечно… - лейтенант скривился в ехидной ухмылке, лихорадочно соображая о защите и своем плане. – Давай, говно, начинай. Режь русского офицера, раз по-другому не умеешь. Вперед. Шнелле, собака!
Дюжий десантник, видимо, не стал полагаться на слабость пленного и свои мышцы, а решил чуточку подрезать ему язык и за одним мочеполовой орган. С яростью и потерей бдительности он накинулся на обидчика с ножом, сделав выпад – уверенный и привычный, коим не раз уже в своей жизни протыкал врага. Но ошибся.
Синцов только выглядел убитым и ослабевшим, но в мгновение ока он преобразился, сделал короткий шаг вбок, извернулся и ловко ушел от смертельного выпада противника. Тут же повернулся вокруг оси, пока фриц, не встретив упор в броске, по инерции проваливался в пустоту, и сразу ребром ладони рубанул его четко между шлемом и воротником комбинезона. Что-что, а тренировки по джиу-джитцу и боксу курсант Синцов посещал в академии исправно.
У диверсанта что-то хрустнуло в третьем позвонке, он с глухим рыком впечатался в дувал. Устраивать рукопашные поединки с вооруженным и превосходящим по силе врагом, в количестве большем одного, Николай не стал. План его был другой и более тонкий. Дожидаться результатов очухивания врага и реакции его напарника лейтенант тоже не собирался – он резко метнулся к дувалу, подпрыгнул и дуговым кувырком перемахнул ограждение. Группируясь, перекатился по сухой земле, ойкнул от резанувшей бедро боли, но тотчас с разбегу врезался плечом в хлипкую дверь своего дома. Так и влетел он внутрь хижины с обломками двери, застонал, пополз на четвереньках, приник к сундуку, вынул из-под кошмы ключ и, обламывая ногти, раскрыл импровизированный сейф.
- Виль, что там у вас? – крикнул Мютц, спеша к месту свары. – Где русский? Черт побери, подонки!.. Вы… Быстро-о за ним…
Сбитый чекистом солдат еще ползал по улочке и, потирая шею, силился встать, когда как его напарник и еще один боец скинули с плеч лишний груз и с оружием наизготовку ринулись к черному входу в хижину, зияющему на фоне светлого фасада. Мютц и его помощник с автоматами наперевес шагнули во дворик владений Синцова. Остальные диверсанты заняли оборону по всей улице аула, крайние из них прильнули к прикладам пулеметов, контролируя темные окраины.
Проникнув в тесное помещение с низким потолком, фашисты встали в ступор и замерли – сбежавший пленный стоял в дальнем углу возле раскрытого сундука и темнеющего в полу зева колодца. Глаза русского офицера блестели при свете вражеских фонариков, которые вмиг затряслись в руках опешивших солдат. Их физиономии вытянулись и стали похожи на лошадиные, челюсти отвисли, лица заметно побелели даже в сумерках хижины. И было от чего!
В вытянутых руках лейтенант держал по гранате и злорадно улыбался. Опытные десантники моментально оценили свое удручающее положение и намерения русского – загнанный в угол храбрец, офицер НКВД, готов был погибнуть и унести с собой на тот свет как можно больше врагов. А две «Ф-1» в его руках с зажатыми в кулаках скобами и уже отсутствующими предохранительными кольцами более чем наглядно подтверждали его намерения.
- Стоять! Ауф штеен… - гаркнул Синцов, потрясая гранатами и скрежеща зубами. – Стволы наземь, зовите своего командира сюда.
Фрицы все поняли даже по-русски. Переглянулись, чуть опустив стволы автоматов. Один освободил захват оружия, и МП-40 медленно сполз на пыльный пол. Другой шепнул ему что-то.
- Зови своего офицера, живо-о! – крикнул Николай и оттопырил большой палец, освобождая зажим гранаты.
Немцы вздрогнули, не сводя завороженных взглядов с кулаков русского сумасшедшего, один из диверсантов громко позвал командира. В узкое окошко с грязной марлей заглянула физиономия помощника Мютца да так и застыла в оконном проеме с круглыми от ужаса глазами. В дверном проеме появился сам гауптштурмфюрер СС с пистолетом в руке.
Момент истины настал в мгновение ока – четыре пары глаз неотрывно смотрели на Синцова, на его руки и в его глаза. Мютц все прочитал в них и понял, что выхода отсюда живыми у них не будет. Нужно или кончать этого дерзкого чекиста и попытаться ускользнуть из ловушки или… договариваться. И это с офицером-то Берии! Но и отпускать пленного Мютц никак не мог. На его лице мелькнула тень догадки, которую вычислил опытный чекист. Разбираться или ожидать, что задумал эсэсовец, Синцов не стал, поэтому, мысленно пожалев, что обошелся без драгоценных трофеев, он осклабился, подмигнул Мютцу и разжал пальцы обеих рук. Брошенные под ноги врага гранаты еще падали, а лейтенант как стойкий оловянный солдатик истуканом исчез в дыре колодца.
Мютц за секунду до этого прокачал русского: и то, что он все же использует гранаты, и зияющий в полу вход в подземелье, которым непременно воспользуется пленный, и свое и своих бойцов бедственное положение.
Две секунды. Мютц схватил всплеснувшего руками солдата, стоявшего перед ним, за ворот и локоть.
Третья секунда – командир паратрупер СС подсечкой сбил подчиненного с ног, сваливая его на ближайшую гранату и краем глаза заметив, как другой боец успел ботинком отшвырнуть вторую «Ф-1», группируясь и падая в угол.
Еще миг. Мютц, поджимая конечности, навалился на распластанного солдата, упавшего животом на ребристый матовый овал с дымящим штырьком.
Двойной взрыв. Грохот, выбивающий перепонки и глаза, невидимая ударная волна, сбивающая вбок, резкая боль, тьма…
Агинбек, выцеливавший часового возле дома Синцова, хорошо видимого благодаря факелу в его руке, вздрогнул от внезапного гула и взметнувшейся вверх и в стороны крыши хижины. Всполох огня, впрочем, сразу же потухшего, облачко сизого дыма, разлетающиеся на десяток метров строительные ошметки, ветки настила, камыш, кизяк и куски глины.
Мираб расправил вечные морщины на лбу, прошептал что-то нечленораздельное и, быстро прильнув к прикладу щекой, выстрелил.
Охранник, присевший было от взрыва рядом, завалился и приник окровавленной щекой к дувалу. Рука его не спеша сползла вместе с зажатым в ней советским ППШ.
Минус один.
Уход с позиции.
И зловещая пустынная темнота.
Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой От сопки врагов отмело. Меня называют орлёнком в отряде, Враги называют орлом.
Глава 12
Глава 12
Кызылкудук, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Аул Кызылкудук, представлявший из себя два десятка хижин с пристройками, сотни метров дувала и неровные отрезки огородов и садов, раскинулся на треть километра узкой полосой с двумя параллельными улочками и множеством поперечных, кривых и тесных. Маленькая базарная площадь с рынком, слабое подобие мечети, кладбище, несколько куцых чинаров, растущих там и сям, глинобитные, частично камышовые, дома дехкан с неотъемлемыми в хозяйстве загонами для скота, хлевами и амбарами – Кызылкудук мало чем отличался от сотен других кишлаков и аулов Средней Азии сороковых годов.
Цивилизация из Москвы сюда еще не нагрянула, аполитически настроенная беднота только-только стала поворачиваться к Советской власти лицом, но общая трагедия всех народов – война, сплотила людей разных национальностей и положений. Столетиями бедствующий народ отдавал фронту последнее: продукты, скудные накопления, силы и верных потомков Великого Тамерлана. И местные органы контроля в лице чекистов и милиции исправно следили за этой «добровольной» помощью.
Подожженные фашистами в нескольких местах амбары и плети садов, воткнутые в дувалы факелы несколько озаряли аул, поэтому темнота немного отступила. Диверсанты, изрядно вымотанные в предыдущих стычках с двумя мстителями, уставшие и искусанные термитами, морально поникшие теперь пугались каждой тени, старались держаться вместе и ощерились стволами во все стороны. Мютцу, контуженному и получившему осколок в плечо, злому как собака, не оставалось ничего, как перейти на брань и злыми окриками воздействовать на изрядно поредевшую толпу солдат. Он бесновался, носясь по закоулкам аула с пистолетом в здоровой руке (другая болталась подвешенной на ремне), сыпал проклятия и изредка стрелял в воздух или в подозрительные темные места хижин.
Бойцы тихо ругались, сплевывали скудные из-за жажды и волнения слюни, но все же исполняли распоряжения командира. Оставшееся живым отделение диверсантов пока бесцельно носилось по аулу, солдаты парами, страхуя друг друга, искали беглого русского. Новый приказ Мютца теперь обязывал найти чекиста и уничтожить его. И к утру выдвигаться в южном направлении, по маршруту на железнодорожную ветку Навои – Нукус и к мосту стратегического назначения Навои – Ходжейли.
Как назло, ни одного местного селянина немцы не встретили – ни заиметь проводника, ни взять заложников. Четверо раненых и порядком истерзанных термитами солдат лежали во дворике старейшины аула и нервно озирались. Им в охранение оставили Виля, помощника Мютца, потиравшего саднящую рану руки. Рядом же покоились три мертвых бойца, погибших в ауле: двое в доме Синцова и один, застреленный Агинбеком. Даже кряхтевшего с перекошенной шеей конвоира, которого «оприходовал» сбежавший чекист, Мютц отправил в дозор на соседний бархан, окаймлявший аул с востока.
Немцы теперь боялись всего: меткого невидимого стрелка в пустыне, живучего смелого офицера НКВД, где-то прячущегося в подворотнях селения, угрозы прибытия русских пограничников, возможно спешащих на помощь своим, далекого еще утра, которое неминуемо настанет и снова начнет печь головы парашютистов. А еще нового нашествия кусачих и ползучих гадов, смертоносных зыбучих песков и дикой жажды. С приходом ночи последняя ничуть не ослабевала, а резала глотки и сушила рты перепуганных эсэсовцев.
Николай пробирался по узким влажным акведукам подземной части аула, черпая ладонью мутную воду, утоляя жажду и обливая лицо. Ссадины обжигало уже меньше - запекшаяся кровь покрыла ранки и царапины коростами. Сильно саднило ребро, скорее всего, сломанное, ныла нога, стянутая выше бедра найденной бичевой, да гудел затылок после экзекуций конвоира и легкой контузии от взрыва в доме. Там Синцов успел еще до появления врага сунуть в сапог РГД-33, а за пояс – РГ-41 из выданных в прошлые месяцы капитаном Делягиным запасов. Ни пистолета, ни ножа, даже ремня нет, поддерживающего галифе, которое теперь назойливо спадало и мешало ходьбе. Запавшую под ягодицы при падении в кяриз гранату лейтенант выудил и криво усмехнулся:
- Вот срань! Из жопы я БэКа еще не выуживал…
Он оценил обстановку, свое состояние и положение, влюбленно посмотрел на обе гранаты. А затем разочарованно вздохнул.
Гранаты без запалов сейчас являлись просто кусками железа, не более того. Максимум психическим оружием. Ведь хранил их лейтенант согласно инструкции отдельно от запалов в одном сундуке. А забрать их или вставить времени уже не было, когда фрицы ворвались в хижину.
Ладно, хоть вообще живой остался! «Надеюсь, ихнего командира я уложил. И с ним его приспешников-волкодавов. Дай-то бог!»
Синцов угрюмо почесал болванкой РГ-41 мокрый лоб, еще раз тяжело вздохнул и прислушался к пальбе вверху и снаружи. Огляделся. Мрачные темные своды подземных колодцев уходили в две стороны, горизонтально и чуть под углом. Под ногами журчала вода, примерно по щиколотку, один тоннель в полтора метра шириной вел к солончаку за аулом, служа стоком, другой поднимался выше, под сеть кяризов селения. Соответственно ниже воды было больше, а вверху совсем немного, отчего местным жителям приходилось не просто спускать ведра на веревках, а самим залезать в колодцы под домами и черпать спасительную влагу.
«Если фрицы кинут хотя бы по одной гранате в кяризы нескольких домов, то мне капутики! Завалит – не выберусь», - подумал Синцов, утирая глаза рукавом.
- Агинбек, ты-то хоть там живой у меня?! – вслух сказал Николай, морщась от боли. – Надеюсь, мираб, ты слышишь мои позывы и поможешь. Работаем дальше, лейтенант Синцов! Вперед.
Старого охотника-пастуха не покидало ощущение своей неполноценности и недостаточной помощи другу-офицеру. Агинбек почему-то считал, что пока плохо помог одинокому воину, да еще попавшему в плен. Коля-ака там выносит муки ада, терпит терзания врага, а аксакал со снайперской винтовкой околачивает окрестности аула, бродит вокруг да около вместо того, чтобы отвлечь противника на себя, заставить его позабыть о лейтенанте.
Мираб подобрался к кусту белого саксаула, изготовил трофейную винтовку к бою, затем сделал рупором ладошку и послал во тьму солончака два протяжных скрипучих звуковых сигнала. Привычный прием удался опять - верный ишак ответил «иа-а-а» и появился из-за бархана на зов хозяина, продолжая блеять на всю округу.
Агинбек чуть высунулся, намертво припал к оружию щекой и выстрелил. Ловко передернул затвор и снова, уже почти не целясь, нажал спусковой. Затем отпрянул в сторону и назад, сполз по склону холма и, семеня короткими шажками, двинулся в обход селения, еще дальше от своего вьючного животного.
Помощник командира диверсантов Виль лежал на гребне бархана, уткнувшись окровавленным лицом в песок. Пробитый бинокль валялся тут же рядом. А от аула к нему спешили двое бойцов с пулеметом.
***
- Рассредоточиться! – крикнул Мютц, узнав о гибели второго своего замбоя, сердито шикнул на ближайшего солдата. – Чего вылупился? Бегом с отделением на холм, окружить ложбину и ликвидировать этого чертова стрелка. Отто, ты со своими прочеши проклятый аул вдоль и поперек. Найди мне этого лейтенанта. Из-под земли вытащи.
- Командир, он и так где-то под нами, в этих катакомбах проклятых.
- Значит, похорони его там к чертям собачьим! Но чтобы наверняка. Понял меня?
- Так точно.
- Граббе, что у нас с рацией?
- Пока не могу починить ее, командир. Пробита в двух местах.
- Я это уже слышал. Когда она будет отремонтирована?
- Дайте еще пару часов, исправлю.
- Час тебе, Граббе. Только час. Если русские стянут в этот район силы для нашего обнаружения, то засекут пеленгаторами. И все коту под хвост.
- Понял, командир. Делаю, - ответил солдат громко, а тише уже прошептал, - и так коту под хвост все. Накрылся наш рейд. Стопроцентно.
Фашисты забегали по аулу, выламывая плети заборов и калиток, двери хижин и амбаров, закидывая гранатами кяризы и душные закоулки хлевов и скотозагонов. Мютцу не нужно было подгонять расторопных бойцов – те и сами желали поскорее найти и расправиться с врагом в своем тылу, быстрее решить эту проблему и свалить отсюда как можно раньше. Некоторые поглощали анаболики и стероиды, кололи себе шприцами наркотики, чтобы унять страх и придать сил уставшим организмам. Но делали это втихоря – увидит командир, - прибьет.
Сам хитроумный Мютц с ординарцем обошел аул с юга и затаился возле порядком разросшегося куста саксаула, корнями проткнувшего песчано-глинистую почву на одиннадцать метров. Рядом оказался один из выходов из-под селения, сток, влажный арык которого уходил прямо к солончаку. Здесь мог оказаться блуждающий под аулом беглец, поэтому предчувствие опытного диверсанта не обманывало его – нужно ловить врага в самом неудобном для загонщиков месте.
И они дождались жертву…
Синцов появился из акведука как черт из табакерки – взмыленный, оборванный, страшный от грязи и ран, со злобным оскалом. Но не там, где ожидал его противник.
Ординарец Мютца дернулся на звук позади себя, в десяти метрах, окликнул командира и этим выдал засаду. Николай резким движением рукава протер слипшиеся ресницы, ахнул с коротким бранным словом и юркнул обратно. Очередь фрица он опередил брошенной гранатой – это его и спасло. Диверсант, опешивший от летящей в него смертоносной болванки, бросился назад, нечаянно сбил вскочившего Мютца, и оба повалились в жижу арыка в интересных позах: ординарец плашмя на командире, потонувшем в грязи стока.
К шипящей ругани старшего эсэсовца прибавилась еще боле грубая ругань, когда оба поняли, что граната не взорвалась и не собирается издавать громогласный привет от русского в силу отсутствия в ней запала. Мютц подбрасывал РГ-41 в мокрой ладони и яростно матерился, пока солдат пытался отряхнуть командира от ошметков глины и сгустков пены, выносимой потоком арыка.
- Спасибо, что прикрыл своего командира, я запомню это, - вдруг сменил тон Мютц, скривившись от негодования и вони, - а теперь иди за ним туда.
- Куда? – недоуменно нахмурился боец, вытиравший грязные руки о свой комбинезон.
- За ним в тоннель. Живо-о! – повысил голос гауптштурмфюрер, одергивая руку солдата.
- Й-есть!
Недовольный и малость струхнувший диверсант побежал к той пещерке, куда нырнул беглец, а Мютц сплюнул и полез наверх, туда, где по его расчетам находился вход в кяриз с прятавшимся русским.
Синцов, тоже немало напуганный немцами, невольно перекрестился, вспоминая как рефлекторно бросил негодную гранату в противника, но тем самым дал форы себе и спасся.
Он остановился в темном сыром коридоре, тяжело дыша и сжимая в здоровой руке последнюю гранату, тоже бесполезную без запала, но единственное оружие. Сейчас нужно было трезво оценить обстановку, выбраться за пределы ловушки и обзавестись трофейным стволом.
Лейтенант потер больное плечо, морщась и закрывая глаза, лихорадочно соображая, что предпринять в следующий момент. Бежать дальше и карабкаться наверх, внутрь дома, показалось опасным. Опаснее, чем уйти по ответвлению влево, к подошве хижины старейшины. Где-то позади раздались чавкающие в потоке воды шаги преследователя, затем очередь из автомата. Синцов интуитивно нырнул в боковой ход, пошлепал по нему, затем стал карабкаться вверх, снова прямо, но уже на четвереньках, по-собачьи. Если бы он однажды со старейшиной аула и мирабом Агинбеком втроем не облазил этот акведук в целях изучения и поиска потерявшегося тогда мальчонки из селения, то сейчас было бы намного страшнее и путанее.
Бредущий следом за ним фашист боялся и блудил по катакомбам, выставив вперед ППШ и шепча католические молитвы. Советское оружие типа ППШ, ППС и ТТ диверсанты частенько использовали в своих операциях из-за большей надежности, неприхотливости и простоты обращения. Солдат прислушался и нажал спусковой крючок. Длинная очередь продырявила черную пустоту впереди, но ни стона, ни ора не последовало. Значит, мимо!
Фашист включил фонарик, и ошалелый луч стал метаться от одного хода к другому, назад и снова вперед и вбок.
Он крикнул в темноту, чтобы русский сдавался и не смел нападать на солдата Ваффен-СС. Иначе ему грозит расстрел на месте.
Синцов улыбнулся. Зверски, жестко. Подчерпнул в ладонь воды, прополоскал рот и выплюнул. Специально зычно и открыто выдавая свое присутствие.
- Пошел ты нахер, сволочь фашистская! – бросил он в темень и побрел дальше.
Немец отпрянул от влажной неровной стены и, унимая дрожь колен и рук, снова дал очередь в тоннель. И полез за гранатой. Потом его осенило – взорвать узкий подземный коридор с сырыми сводами – это наверняка добровольно замуровать себя под этим проклятым аулом. Нет, гранатой нельзя! Новая мысль обожгла мозг диверсанта – в диске автомата явно кончились патроны. Скорострельный ППШ быстро расходовал заряды, поэтому нужно было постоянно следить за боекомплектом. Но животный страх сковал конечности и мозг солдата – вдруг русский ждет этого момента, когда нужно перезаряжаться, и нападет с ножом. Грязное острое лезвие войдет в шею или сердце, порвет плоть, затмит сознание и жизнь навсегда. Нет!
Боец сильнее вжался в стену и сжал губы. Руки крепко обхватили оружие, скрюченная поза боялась издать малейший шорох и выдать себя в темноте. Фонарик предательски погас то ли от влаги, то ли от слабой зарядки. Из-под ног метнулась по течению потока безногая ящерица желтопузик. Солдат вскрикнул и дернулся, нажав на спусковой – автомат молчал, щелкая бойком.
- Черт! Проклятье! Скотина! – на губах фашиста выступила пена, он потряс головой, приводя фонарик в рабочее положение. Безрезультатно.
«Пистолет. Нож. Диск в подсумке на боку. Все есть, только… Только нужны секунды. Без этого русского». Эсэсовец напрягся, будто перед броском марафона. И быстро полез за запасным магазином.
Синцов и не собирался строить из себя героя смертельного поединка, бросаться под лучом фонаря на ствол ППШ. Он аккуратно пролез в основание кяриза и, упершись в стенки ногами и рукой, пополз наверх. Дом соседа оказался пуст, но вот половину помещения заволокло дымом от горящего за глинобитной стеной хлева.
- Это нормально! Не полезут в пожар, - прошептал лейтенант, взглядом выискивая в хижине хоть какое-нибудь оружие: нож, вилы, палку, топор.
В это время Мютц с пистолетом в руке ждал его в соседнем доме, напряженно глядя на черный провал кяриза. Внизу раздался шорох, отчего гауптштурмфюрер дернулся и передвинулся левее, скрипнув половицей. Беглому русскому некуда было деваться, только сюда или снова на выход, где его должен поджидать ординарец Мютца. Хотя черт их разберет, эти подземные колодцы, азиаты могли и накопать их многоответвленными.
Эсэсовец напрягся, прицелился в овальное зево кяриза, ожидая появления Синцова. Но вместо него из темного проема вдруг вылетела граната. Германская М24. Мютц ойкнул и скорее от неожиданности, чем продуманно, толкнул ее ногой, а сам бросился за тандыр, больно ударившись головой.
За секунду до взрыва из колодца послышался вопль ужаса. И к великому удивлению Мютца кричали на его родном языке, на немецком.
В следующий миг грохот и долгий гул заполонили уши, непроглядное облако песчаной взвеси окутало покореженную хижину. И гауптштурмфюрер, лежа за полуобвалившимся углом печи, затыкая уши, понял, что только что убил своего ординарца.
Синцов хмыкнул, догадываясь о результатах накладки, произошедшей недалеко от него, под домом соседа, и все равно пошел туда, снова спустившись в кяриз. Если взрывом не завалило фрица, то должны быть трофеи. А оружие сейчас больше всего интересовало лейтенанта. Проваливаясь в колодец, Николай успел заметить мелькнувшую тень за окошком.
Тоннель колодезной системы представлял собой беспросветный ход, затуманенный пылью. Глаза, рот и нос сразу же забило, лейтенант наклонился, смочил лицо водой, заткнул органы дыхания рукавом раненой руки, в здоровой держа колотушку для чистки ковров. Так, с одной лишь дубиной и РГД-33 за поясом он пробирался вперед.
Завал встретился уже через пятнадцать метров, из кучи глинозема торчала рука в перчатке. Нащупав ее, Синцов бесцеремонно и жестко потянул труп наружу, фонарик немца еще светил, явив взору неприятную картину: мутная вода окрашена красным, кровавое лицо с черной прорезью в щеке изуродовано осколком, один глаз вытек на изувеченную ударной волной кожу, звериный оскал застыл на страшной маске смерти.
Николай отвел взгляд от ран фрица, занялся тем, зачем пришел сюда. Наверху раздался голос на немецком:
- Гельмут, ты живой? Гельмут! Ответь своему командиру… Гельмут!
- Хана твоему Гельмуту! – крикнул Синцов в темень, снимая с шлема диверсанта мигающий фонарик. – И тебе капут скоро, фриц недоделанный.
Он поправил автомат на плече, срезал ножом подсумок, ощупал бока мертвого десантника. Ранец снимать стало некогда и опасно – наверху послышались возня и проклятия врага. Схлопотать гранату в и без того разрушенный кяриз не хотелось.
Николай сунул «парабеллум» в карман галифе, злорадно показал кукиш в темень провала и поплелся прочь, к тоннелю под соседний дом.
Глава 13
Глава 13
Кызылкудук, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
«Раз слышатся звуки боя, значит Коля-ака жив и сражается». Так думал старый Агинбек, огибая аул с запада. Опытному охотнику и пастуху в остроте зрения было не занимать – даже в темноте он видел достаточно хорошо и без факелов и фонарей, которыми пользоваться сейчас не стоило во избежание своего обнаружения противником-шайтаном. Да и ориентировался он в пустыне хорошо, тем более, в окрестностях Кызылкудука, которые за годы жизни здесь изучил досконально.
Мираб семенил по пологому распадку между барханами, бормоча под нос цитаты из Омара Хайяма, которого очень уважал как мудрого старца, грамотного человека, известного средневекового культуроведа Азии. Агинбек более, чем шепотом, но и не громко (в пустыне в тихую безветренную погоду звуки разносятся далеко) цитировал стихи этого поэта еще и потому, чтобы отпугивать перед собой ночную живность песков. Ползучие гады и насекомые заранее удалялись с пути аксакала, дабы не попасть ему под ногу и чтобы не жалить человека. Странного человека, бредущего по пустыне ночью. Ишак понуро плелся позади хозяина, ведомый им на привязи. Они шли тихо, со знанием дела пробираясь в тыл врага, туда, где их никто не ждал.
Солончак, вплотную подходивший к аулу с запада, расстилался на несколько квадратных километров. Ровная, покрытая солью и известняковой пылью, местами потрескавшаяся корка белесым тоном выдавала себя даже ночью. Ни травинки, ни представителей фауны, ни бугорка. Только соль и зыбучие ловушки, скрытые засохшим слоем извести и соли.
В свое время мираб оконтурил опасные места солончака вехами с развевающимися от ветерка черными тряпками – они воочию указывали любому местному жителю природные западни. Поэтому никто туда не совался, стараясь обходить смертельные ловушки и собирать соль в других местах огромного солончака.
Агинбек сейчас двигался именно в это гиблое место, чтобы навязать шайтану свои условия боя. Он высмотрел подходяще место, чтобы очередная зыбь оказалась между ним и недалеким аулом, убрал одну веху, этим самым сняв опознавательный знак ловушки, а сам принялся за дело. Срезал ножом отрезок вехи, прикрепил его к оставшейся части крестом, обмотал веревкой. Затем порылся в бауле, водруженном на боку ишака, снял чалму и напялил ее на верхушку крестообразного сооружения. Снял с себя верхний халат, оставшись в легком чапане, и вскоре соорудил пугало, вместо лица которого была натянута противопесочная повязка. Оставшаяся не при делах старая «ли-энфилд» аккуратно приспособилась сбоку, аксакал отсчитал двадцать шагов от границы зыби на запад и воткнул изделие в грунт, надавил, погружая основание вглубь так, что полы халата коснулись соляной корки. Отошел, осмотрел сооружение, вернулся, кое-что поправил, потирая бороду и крякая от удовольствия.
Затем шикнул на ишака, отчего тот шуганулся в сторону и мелкой рысцой убрался восвояси. Агинбек соорудил факел внушительных размеров, использовав снятый с мертвого диверсанта комбинезон, который он хотел применить в своем походном хозяйстве. С сожалением, надо сказать, и печалью ему пришлось пустить это тряпье на ликвидацию.
Огляделся, прислушался. Со стороны аула долетали звуки выстрелов, мужской говор и эхом разнесся по округе взрыв гранаты. Мираб глубоко вздохнул и зажег факел…
***
- Шайзе! Аллес шлехт… О, майн гот! – Мютц, потирая раненную ногу и встряхивая головой, продолжавшей гудеть после контузии, бесновался и изливал ругань не только на подчиненных, но и на проклятый аул, чертовых врагов в количестве всего одного изможденного русского офицера-силовика и одного местного мстителя.
Он никак не мог выработать тактику, к тому же еще и не имея даже стратегии по поимке и уничтожению прилипшего банным листом гадкого едкого противника. Все его усилия сводились лишь к тому, чтобы попытаться ухватить хитроумного врага за пятки, бегая за ним по всему селению. Ни предугадать его действия, ни выработать свой план, ни элементарно попасть в цель командир диверсантов СС не мог. По сути это были вездесущие партизаны на своей территории, на своих условиях и с твердой решимостью не отступать и не сдаваться, а попросту вырубить под корень противника, явившегося с неба в глубокий и мирный тыл Советов. Уничтожить его, Мютца, и всю его команду! И им уже не только стало удаваться это, им, судя по всему, начало нравиться играть в войнушку. Чего же говорить о тех бравых русских, стоявших насмерть там, на фронте?! Эта многонациональная выстраданная сплоченная армия во все времена доказывала свою непоколебимость и решимость в битвах за отчизну. И даже здесь, в пустынной, убогой, никому не нужной и забытой Аллахом местности им нужно было драться изо всех сил, стоять до последнего, идти напролом и бить, бить врага чем не попадя: родным штыком, трофейным стволом, сгоревшими на солнце руками, выбитыми зубами, но крепким духом.
Нет, эту страну не победить! Нельзя одолеть народ, если он веками держится за свою землю, умирает и вновь возрождается из пепла, чтобы снова погибать и снова побеждать, но держаться за родные пенаты, за каждую пядь земли. Нельзя победить сильного духом и плотью русского человека на его же земле, да еще и в самой глубине огромной страны.
Мютц восседал на перевернутой бочке с отставленной в сторону раненной ногой, которую усердно бинтовал медик отряда, ежеминутно утиравший с грязного лица пот. При свете печальной луны бледный от ее озарения офицер СС на этой бочке с одной здоровой ногой выглядел пиратом Сильвером из известного приключенческого романа, иллюстрации которого юный Мютц любил разглядывать долгими прохладными вечерами в родном Зальцбурге. Он стоически переносил боль, причиняемую старательным медиком, лечившим командира, но уже не мог терпеть душевные раны, наносимые ему парой местных защитников. И он уже не мог и не хотел никуда идти дальше, выполнять этапы операции, а только лишь найти и убить этих злостных вредителей. Умертвить эту тлю любым из известных способов. Выжечь подчистую их и весь этот несгораемый безлюдный аул.
- Что ты возишься, Липке? Быстрее заканчивай, я больше не намерен тут торчать в ожидании очередного выпада русской швали. Все, хватит!
- Я почти закончил, герр капитан. Секунду.
- Каковы наши потери, Липке? Что с ранеными?
Медик утер рукавом комбинезона шею и щеку, завязывая узелки бинта, снизу вверх грустно посмотрел на командира:
- Восемнадцать бойцов выбыло из строя. Все безвозвратными. Учитывая дозор Вайса. Еще четверо раненых, не включая вас. Майер с переломом лодыжки, Йозеф с осколочным ноги и изрядно покусан термитами, состояние его…
- … Проклятье! Почти два десятка убитых… Это… Это ни в какие рамки не лезет. Позор! – Мютц схватился за голову, снял кепку, отбросил ее в сторону.
- Герр капитан, прошу прощения, но погибло восемнадцать. И не стоит списывать раненых в безвозвра…
- … Закрой рот, Липке! Не тебе судить о том, кто может, кто не может воевать дальше. Какие, к черту, раненые?! Они трупы. Без пяти минут трупы. Вы все трупы, как показывает сегодняшний день. Живые и здоровые солдаты не могут справиться с двумя противниками, а что говорить о четверых болезненных и покалеченных дистрофиках. Какие из них бойцы?!
- Но ведь и вы, герр капитан, тоже получили контузию и ранения и не стоит… - виновато проблеял медик, устало поднимаясь с колен.
- … Я? Я?! Я сдохну, но мой труп будет продолжать воевать, рвать этих русских. Как-то же они, будучи мертвыми, умудряются сопротивляться нам, продолжают сражаться и даже побеждать. Этот чекист был у нас вот здесь, - Мютц сжал кулак и потряс им в воздухе, - вот здесь он уже был, проклятый русский. Без сил, раненый, без оружия. Но нет! Упустили, дали ему возможность уйти, захватить трофеи, убивать снова и снова наших солдат. И ты сейчас мне поешь про наших покусанных и покалеченных людей? Да нет их больше, нет, и никто из нас не вернется из этой мышеловки, из этой адской пустыни! Ты слышишь меня, Липке?
- Д… да… да-да… - растерянно промычал военврач, кивая головой и отходя от раздраженного командира. – Я, пожалуй, пойду к своим подопечным, они там… они еще живы.
Мютц снова остался в одиночестве, со своей тихой злобой и неуемной яростью, изъедавшей душу опытного офицера-штурмовика. И тут недалеко грохнул очередной взрыв, раздалась автоматная очередь, заголосил, судя по немецкой речи, один из диверсантов. При этом завизжал, как резаный поросенок.
- Еще минус один! – зло сплюнул гауптштурмфюрер СС, схватил МП-40 и стал искать взглядом отброшенную кепку.
***
- Макс, осторожней! Он там может оказаться не один, этот русский, - шепнул напарнику рослый солдат с пулеметом, единственный оставшийся в диверсионной группе тяжеловооруженный боец.
- Не дрейфь, Август, они не могут быть там вдвоем, - ответил другой солдат, с автоматом на боку и с огромным ранцем за спиной, вглядывающийся в темень пустыни. - Слышишь, один из них бродит по подземным ходам аула? Значит, второй в одиночестве остался. Вон, он, идиот, и бродит с факелом на окраине селения. Видимо, заблудился или пытается отойти и скрыться.
- А вдруг он заманивает нас? Пытается выудить из этих глиняных укрытий и ударить. Или хуже того, заманить в те поганые зыбучие пески, в которых уже сгинули Гёт и Шерман.
- Да брось, Август! Какие зыби? Прямо возле аула? Посмотри, впереди белеют пески. Видишь? Это соль. Кажется, здесь они называются солончаки. В них не может быть зыбучих песков. Пошли, возьмем этого проклятого стрелка живым. Он вполне мог оказаться раненным и теперь уходит прочь, скрывается.
- Железный крест тебе точно не дадут за этого местного узкоглазого.
- Идем, держись позади и чуть сбоку от меня. В крайнем случае завалим его из твоего МГ, если почувствуем подвох или ловушку. Смотри, он, полная безмозглость, снова факел зажег, явно ищет проход или тропу. А мы без огня, нас не видно в его прицел. Живей идем к нему. Заходи слева. И тихо давай.
- Удачной охоты, Макс!
- Ха, и тебе, Август.
Солдаты разделились и стали охватывать в клещи территорию солончака с западной стороны аула. Ту ее часть, куда имели выходы кяризы селения и стекали сточные воды. Как ни странно, вони особой здесь не ощущалось – видимо, раскаленными днями солнце испепеляло все зловония и грязь, испаряя их и покрывая твердую фазу коркой.
Тот боец, которого звали Макс, прильнул к цевью автомата и, целясь в мигающее на ветру пламя факела, осторожно ступал по соляной корке белесой равнины. Он до рези в глазах всматривался в темень вокруг огня, чтобы уличить врага и дать по нему очередь. Диверсанту первым хотелось уничтожить противника, этого снайпера, завалившего нескольких немецких десантников.
Кто из них раньше заметил, что факел просто воткнут в почву, так и осталось загадкой, но вдруг пулеметчик истошно заорал. Его напарник нарушил тишину вслед товарищу:
- Август, что случилось? Август, ответь.
- А-а-а… Спаси-и, Ма-акс… А-а… Я попал… Я… Проклятая пусты… - эхо погибающего диверсанта разносилось по всей округе, иногда перебиваемое звуками боя со стороны аула.
- Ч-черт! Август? Ответь мне. Ты в порядке? – крикнул в темноту солдат с автоматом, немало струхнувший и даже присевший на одно колено. МП-40 трясся в руках, словно бур шахтера.
Но со стороны напарника лишь доносились стоны и звуки борьбы. «Неужели этот снайпер опередил нас и обошел?! А теперь напал на Августа», - подумал солдат по имени Макс, досадно сплюнул и, снова прицелившись в факел, нажал спусковой. Автомат изрыгнул длинную очередь, прошивающую темень вокруг извивающегося пламени, пули задели и сам факел. Тот повалился, но продолжал гореть, освещая пятачок два метра в диаметре.
- Август, черт тебя подери! Ответь, что с тобой? – заорал автоматчик, потрясая оружием и дико озираясь по сторонам, будто мог увидеть, что творится вокруг.
Но он различил только невнятные фразы сослуживца и разобрал лишь одно слово. «Зыбь». Фашист ошалело попятился, затем подпрыгнул, вглядываясь в грунт под ногами. Его охватил ужас быть утопленным в проклятых зыбучих песках и похороненным живым в этой смертельной гадости. Диверсант, все еще слыша стенания погибающего друга, зовущего на помощь, хаотично перезаряжал МП-40, все никак не попадал магазином в створ автомата и лихорадочно вглядывался в видимый ореол полыхающего факела. И тут он заметил за ним очертания противника. Сначала будто бы показалось, но, приглядевшись, солдат рассеял свои сомнения – из темноты блики огня выхватили фигуру вражеского стрелка.
Боец яростно закричал, словно кинулся в рукопашную с голыми руками, выстрелил один раз в еле видимый силуэт, еще дал очередь и со всех ног побежал в его сторону. Он огромными прыжками, стараясь преодолеть опасный участок зыбучих песков, несся к противнику, чтобы достичь твердого участка почвы (раз там мог находиться таинственный мститель), и почти беспрерывно стрелял на ходу.
Вообще стрелять на ходу, с разворота, при парашютировании, при езде на любом транспорте и при этом попадать в мишень их, бойцов диверсионной школы Ваффен-СС, учили хорошо. И парни с честью выполняли эти тренировки и достигали неплохих показателей. И теперь Макс Шёрнер, один из лучших учеников школы диверсантов, стремительно преодолел расстояние до поваленного факела, неоднократно поразил девятимиллиметровыми пулями врага, стоявшего поодаль от огня, и стал срочно перезаряжать автомат.
Руки еще ловко меняли магазин, а глаза уже различили в истерзанном пулями силуэте сначала неясные бесформенные очертания, не похожие на настоящего человека, а уж затем мозг осенила мысль, что это оказалось наспех сооруженное чучело. Подстава! Обманули-и!
И в этот миг в освещаемый факелом круг с полуприсевшим от ужаса фашистом влетела пуля. Она попала в горло немецкого автоматчика, повергла его наземь и отняла жизнь. Солдат еще корчился на соляной корке, каблуками бот сдирая верхний покров солончака и забрасывая белесой пылью остатки потухающего факела, когда из темноты появился невидимый снайпер.
Агинбек не спеша перезарядил винтовку, носком кожаной ичиги подчерпнул грунтовой взвеси и окончательно затушил тающее пламя. И вместе с наступившей вокруг темнотой в сознание фашиста, сжимавшего булькающее кровью горло, тоже явилась тьма.
Глава 14
Глава 14
Кызылкудук, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца И степи с высот огляди. Навеки умолкли весёлые хлопцы, В живых я остался один.
Пот, смешавшись с песком и известковой взвесью подземных ходов, нещадно раздирал тело под гимнастеркой. Даже в паху все чесалось и раздражало. Спертый удушливый воздух природных катакомб приходилось преодолевать, будто невидимую, достаточно плотную стену. Под ногами хлюпала вода, местами доходя до колена, но, в основном, по щиколотку. Боязнь наступить на змею исчезла после первой схватки в отводах кяриза – теперь мозг работал иначе, отбрасывая страх всевозможных опасностей окромя основной.
Фашистов!
Синцов ежеминутно поправлял на боку трофейный, но все же советского производства автомат, изредка включал фонарик, корректируя свой ход, и тут же вырубал свет, дабы не указать врагу цель. Диверсанты могли спуститься в кяризы и начать прочесывать подземелье аула, но почему-то лейтенант сомневался в такой смелости противника, загнанного в угол. И хотя угла в пустыне не наблюдалось и не могло быть, но морально, психологически немецкий оккупант уже был подавлен. В чем, в чем, а в этом офицер НКВД был уверен. Помотать врага по жарким пескам день, топя его в зыбучих ловушках и жалящих термитниках, сталкивая с ядовитыми пресмыкающимися и членистоногими, постоянно вырывая из его рядов бойцов огневыми контактами, а теперь загнать в безлюдный ночной аул и посеять панику, находясь под ним и среди него – недорого стоило, но существенно понизило тонус фашистов, деморализовало, сбило их планы.
И теперь нужно было всего-то делов – закончить начатое и дождаться утра. Потому что утром наверняка подтянутся из райцентра вспомогательные силы и завершат контроперацию, придуманную Синцовым. И старым мудрым мирабом.
«Где ты сейчас, мой смуглый друг? Ушел к стану жителей, спрятанных Аманжолом, увел ли часть фрицев за собой в глубину пустыни или затаился в засаде? А, может быть, пал от пули захватчика? Дай знать о себе, если ты жив. Всели надежду, не заставляй меня оплакивать тебя и поверить в свое одиночество. Не сейчас и не здесь! Только не сейчас, Агинбек».
Заслышав пулеметную очередь, а затем автоматную, лейтенант замер и прислушался. Так, что стук сердца стал мешать и нарушать тишину подземелья. Вскоре раздался один выстрел. Судя по звуку, из немецкой винтовки. Но какой-то обособленный, странный. И всего один!
«Неужели снайпер сработал?! Вычислил мираба и завалил его. Или все же это Агинбек орудовал трофеем? Черт побери, старый ты ичиг… Ну скажи, что ты жив, что это ты был. Сообщи. Не хочу один, не можно мне сейчас оставаться одному! Агинбек, твою мать… Прости меня…».
Синцов прикинул направление, чтобы оказаться на окраине солончака, сточной ложбинки, потому что оттуда, кажется, раздавались выстрелы. И побрел, нарушив могильную тишину катакомб всплесками воды под ногами и еле внятным бормотанием:
- Орленок, орленок… Взлети выше солнца… В живых я остался один...
Диверсанты, подсчитав новые потери и оценив бедственное положение, окончательно пали в уныние, и только благодаря командиру, постоянно повышающему их дух суровыми распоряжениями и руганью, обещаниями убить противника и сразу уйти на юг, оставались злыми и собранными. Ведь они слыли опытными матерыми бойцами паратрупер СС, а не задроченными пехотинцами вермахта, которые давно бы уже разбежались или заныли. И теперь, собравшись воедино, десантники приняли одно окончательное решение – выйти из гибельного аула на юг, вызволить врага из катакомб селения и этих проклятых глиняных укрытий и победить его на открытой просматриваемой местности.
Мютц ковылял вторым (первым вперед пустил разведчика), за ним острым клином топали остальные, шурша песком, припадая на колени, тихо ругаясь и часто озираясь назад, будто бы в темноте могли узреть настигающего их врага. Что-то типа подобия «свиньи», так любимой немцами во всех войнах, наблюдалось и сейчас. Семеро выживших за сутки бойцов элитной специальной части СС теперь понуро брели прочь от смертельного места этой проклятой пустыни Кызылкум, ставшей многим из них безымянной могилой.
Они перемахнули высокий бархан и исчезли в ночи, которая, впрочем, уже стала редеть и розоветь от просыпающегося вдалеке солнца. И только один автоматчик по имени Майер, тот, что неудачно приземлился с парашютом и сломал ногу, по приказу командира оставшийся для прикрытия, залег у кромки песчаного холма и вжался в склон. Его одолевал страх перед невидимым, но реальным и сильным противником, его мучали жажда, боль в ноге и колючий песок за шиворотом, а еще его пугал наступающий день, который предстояло встретить в одиночестве и прожить, не потеряв ни капли крови и ни грамма разума.
Среди немецких паратрупер СС в обиходе ходило негласное правило – раненых не добивать, но они сами должны были отставать и прикрывать отход всей группы даже ценою своей жизни. Поэтому когда встал вопрос, кому остаться, побитому как бродячая собака Мютцу, пребывающему в беспамятстве от укусов термитов и укола анальгетика Йозефу или ковыляющему Майеру, решение пришло само собой. Командир нужен был группе в дальнейшем, сонный больной Йозеф не годился в качестве меткого стрелка и надежного прикрытия, по этой причине Майер добровольно поднял руку и принял роковое решение. Шестеро навьюченных взрывчаткой товарищей скрылись за соседним барханом, а он с последним пулеметом и двумя гранатометами залег в засаде. И, замерев, стал ждать противника.
Синцов пересекся с Агинбеком на окраине аула с южной стороны и немало обрадовался встрече. По сему видно было, что и старый мираб, ведущий под уздцы ишака, облегченно вздохнул, завидев живого и почти невредимого офицера.
- Агинбек, дорогой ты мой человек… - лейтенант бросился в объятия старика и долго мял его и тискал, от чего у аксакала даже выступила слеза. – Сколько лет, сколько зим! А ты все такой же старый, черный и сморщенный, как тот лежалый баклажан. Где тебя носило, дорогой?
- Однако шайтан ловить по пескам, - улыбнулся Агинбек, ощерившись беззубым ртом с двумя последними резцами, - и моя рад видеть твоя, Коля-ака.
- А я-то как рад, дорогой ты мой человек! И много наловил, уважаемый?
- Есть мал-мало. В песках недалеко загорать три. Твоя два, моя один. А еще пять… нет, шесть однако… навсегда говорить с джинном.
- Да ты герой, Агинбек! Не иначе к ордену представят. А, охотник всея пустынь?
- Мне бы табак хороший да патроны мал-мало к этой вот обновка, - старик пошлепал по прикладу трофейной снайперской винтовки, висевшей на боку.
- Все будет, отец, все достанем. И патронов подкинем, и махорки, и крупы с сахаром, да и на медаль ты точно настрелял, дорогой. Молодец, что жив остался, что помог изрядно, что фашиста этого потрепал, помучил в гиблых местах. Нам сейчас чуть передохнуть, оправиться, да закончить начатое. Догнать врага, добить его в этих барханах. Только аккуратненько так, спокойно, без спешки и ошибок. Мы и так молодцы с тобой, старик! Большую часть их спецов положили, планы явно спутали им, помотали нервы и силенки. Они теперь забыли, куда и зачем прибыли. И очень обижены. Шиш им и их Гитлеру, а не Первомай радушного Востока!
При упоминании главного нациста Германии Синцов вспомнил и про своего верблюда. Отчего погрустнел и тихо прошептал:
- Как там они? Гугуш добралась ли?
- Гугуш девка славная, - пробурчал мираб, вглядываясь вместе с офицером в неровные линии горизонта, - однако скоро будет тут. Что с ногой, Коля-ака? Дай смотреть надо.
- А-а, пустяки… Зацепило мал-мало, отец! – Синцов махнул рукой, но на самом деле не переставал испытывать боль от ран и увечий.
- Садись, офицера, смотреть моя будет однако, - с этими словами Агинбек скинул с крупа ишака туго перемотанную плащ-палатку, ловко развязал и расстелил ее возле дувала, опоясывающего селение.
- Ого, махнул не глядя? – лейтенант усмехнулся, следя за манипуляциями старика и сбрасывая с себя амуницию и оружие.
- Зачем шайтану мертвому хозяйство это? Прибрал мал-мало, моя нужно, если офицера не возря… не возразяет.
Синцов засмеялся, полулежа на разостланной ткани, аксакал только краем глаз показал насмешливость. Он достал «Тюрбан», принадлежавший чекисту, но все это время перевозимый на ишаке, распечатал набор выживания и начал ковыряться в нем со знанием дела. Словно не в первый раз занимался данной процедурой.
Галифе лейтенанта приспустили, обнажив рваную рану бедра, кроме того на руке и над ключицей оказались места попаданий осколков. Агинбек задрал гимнастерку раненого, стал внимательно осматривать его всего, щуря узкие глаза и поглаживая сухими ладонями все части тела чекиста.
Синяки, ссадины, резаные раны, треснувшее ребро, запекшаяся кровь в ухе после контузии, распухшее колено, выбитые зубы и разбитые губы, разодранная форма – Синцов выглядел ничуть не лучше того пугала, что мираб использовал на солончаке против фашистов. Старик сноровисто занялся лечением друга, омывая раны, смазывая вонючим кремом, заклеивая их лейкопластырем и шепча молитвы. Между этими действиями он успевал надавливать точки в особенных местах головы и рук, на икроножных мышцах, воздействуя на специальные энергетические узлы. Этим он снимал боль или восстанавливал силы офицера, вызволяя их из потаенных мест организма. К тому же старик сунул в рот чекиста кусочек растительной пастилы, попросив, чтобы тот рассасывал ее.
- Надеюсь, мираб, это не из какашек мышиных и помета орлиного? – прошептал Николай.
- Жуй, жуй, офицера… Моя потом говорить, из какой кизяк делать конфета, - с иронией ответил старик.
Минуты потянулись медленно и плавно, усталость навалилась огромной невидимой глыбой. Что-то тревожило растворяющееся сознание лейтенанта. Что, он долго не мог понять, но все же пересилил немощь организма и вяло спросил:
- Агинбек-ака, там пленные… Два солдата раненных. В низинке, откуда мы с тобой начали. Поди совсем убежали они… Выкарабкались. Их нельзя списывать со счета… Передать капитану Делягину… Как думаешь?
Старик, орудуя над пациентом, даже не изменил выражения лица:
- Однако, Коля-ака, много песок утекло со вчера. Офицера нада знать… Агинбек поймать еще один шайтан. Агинбек делать зиндан. Все три шайтан там. Моя шайтан и твоя два раза шайтан.
- Какой зиндан? Откуда зиндан, уважаемый?
- Однако Коля-ака совсем глупый! Моя твоя шайтан ловить как полоз в пустыне бегать. Моя вязать шайтан, моя садить песок шайтан, ремнем-веревкой тянуть шайтан скала, - аксакал показал жестом уровень закапывания фашистов в зыбучий песок, проведя ребром сухой ладони по шее, - нельзя бежать шайтан. Никак нельзя!
Синцов долго, борясь с онемением конечностей, соображал, пытаясь перевести сказанное мирабом и понять смысл. Дошло, но не сразу.
- Так ты… ты их связал, всех троих, сделал поводок к скале и закопал в песок? Так?
- Так однако, - пробурчал сквозь усы старик, массажируя виски офицера.
- И долго копал ты? Чем… чем копал?
- Однако точно офицера глупый. Коля-ака помнить плохой песок за бархана?
- Плохой песок? А-а, зыбучее место?
- Так однако.
- Ну и?
- Моя туда садить шайтан. Три раза шайтан и всех садить плохой песок. Зыбя однако.
- Ты их свалил в зыбь!!!
Николай аж рот открыл, глаза выпучил, но аксакал еле заметно улыбнулся, закрыл глаза и стал растирать другие точки раненого, уже на шее:
- Зачема свалить? Шайтан живой, шайтан зиндан сидеть.
- Ну ты… ты, старик, дае-ешь! Стране угля… Вот же ж придумал… Ха! Ты их обвязал веревкой, закрепил на камне, а шайтанов… тьфу… фрицев погрузил в зыбучий песок?
- Так однако. Офицера умный однако.
- А их не затянет в пласты подземные? Там же силища о-е-е-й!
- Моя стоять смотреть шайтан. Видно шайтан. Вот здесь шайтан песок, - мираб снова показал себе на плечи.
Синцов представил себе на миг эту жуткую картину – трое здоровенных бугаев-диверсантов, пусть и раненных, обвязаны по рукам и ногам ремнями и погружены по плечи в зыбь между барханами, а натянутая от скалы веревка сдерживает их, чтобы не дать засосать песку жертвы. Полное обездвиживание, холод ночью и пекло днем, снующие мимо лиц насекомые и членистоногие, жажда и раны, психическое расстройство… Кошмарное зрелище, ужасное состояние! Лейтенанта передернуло. Он с опаской посмотрел на друга, пытаясь увидеть в старом пастухе-охотнике циничного хладнокровного палача. Но аксакал с весьма миролюбивым лицом невозмутимо продолжал лечить офицера.
Николай ощутил не только слабость в теле, уходящую боль и прилив энергии, но после контактов пальцев аксакала с головой дико захотелось спать. Дремота ужепочти одолела Синцова, но мудрый мираб перестал шептать заклинания, нагнулся и легонько дунул в ухо раненого.
Лейтенант встрепенулся, открыл глаза, задышал глубже и ровнее.
- Агинбек, ты просто волшебник! Добрый джинн.
- Этому меня учить мать моя, а ее мать ее, а ту дед. Лечебная медицина из Китая. Еще с тех времен, когда Чингисхан покорять Великий Шелковый путь, а бедные крестьяне-китайцы уходить от его полчищ сюда, в Самарканд и Бухару, в Хорезм. Сейчас моя освободить твоя тело от железа, штопать раны и дать сил. Такой батыр как твоя обязан быть сильным. Нам с твоя ходить дальше. Бить шайтан. Встречать рассвет.
- Хорошо, мой добрый джинн! Я понял тебя и… Я готов к боли. Я готов терпеть.
- Закрой глаза и возьми вот это, - старик протянул кнут замызганной, истертой рукоятью ко рту офицера, - зажать зубами и терпеть, Коля-ака.
- У меня зубов-то не хватает… Ладно, готоф-ф… - Николай сжал челюстями твердь хлыста и напрягся.
Аксакал утер плечом лицо, несколько раз потрогал свою бородку и прильнул руками к ране бедра. Боль пронзила всю ногу, но Синцов стоически держался, только чуть дугой выгнулся, крепко сжимая зубами допотопное средство наркоза. Удивительно, но мозг не взорвался от операции в теле, видимо, рецепторы, притупленные наговорами, аккупунктурой (прим.автора – вид рефлексотерапии, народной китайской медицины, основанной на воздействии на нервные узлы и болевые точки тела) и колдовским зельем старого азиата, уже не реагировали на эти посылы.
Потом он начал бредить. Говорил несвязные фразы про фашистов, их планы, динамит. Шептал про отсутствующую подмогу, вспомнил Гугуш, обмолвился о своей девушке Даше. На минуту открыл глаза, вяло улыбнулся:
- Мираб… дай я тебя поцелую… ты хороший… настоящий… ты… дай поце…
Аксакал поднялся, погладил бороду, крякнул, потер руки. И посмотрел на юг, на пока еще темный неровный горизонт за несколько минут до рассвета. Он каким-то потусторонним чутьем чувствовал, что шайтан слаб, обременен грузом, напуган. Что он не пройдет и половину пути до железной дороги. А еще понял то, что Синцову нужно помочь. Нет, не вылечить! А завершить начатое, победить врага, не дать злому шайтану выжить в этой пустыне. Если уж взялись они вдвоем пресечь действия фашистов, то, измотав их и покромсав, теперь нужно было добивать. И навсегда закрыть эту тему, решить до конца проблему.
«Пусть офицера отдыхает! Ему нужны силы. А ты, старый засохший чинар, иди и заверши работу! Чего стоишь, время теряешь и шайтану сил прибавляешь? Иди…»
Агинбек прикрыл раненого полотном ткани, оставил возле него оружие, а сам сноровисто снял с ишака тюки, оседлал животное и, размахивая винтовкой, поскакал прочь из аула по узкой витиеватой тропинке.
Глава 15
Глава 15
2 км от Кызылкудука, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
- Хоть бы какой вшивый верблюд попался или осел! – сгоряча Мютц сплюнул, промакивая носовым платком лоб и шею. – Угораздило же в центре пустыни высадиться. Теперь тащи все это десятки километров.
- Да-а, лошади или рикшы нам бы не помешали, - пробурчал один из солдат, с непомерным ящиком за спиной, обитым войлоком.
- Ты бы, Отто, лучше помолчал… - Мютц заскрипел зубами, вновь сплевывая песок и натягивая повязку на лицо. – Упустил русских, профукал местных крестьян и скот, потерял своих бойцов. А теперь стонешь и клянчишь.
- Не клянчу я ничего. Все просто в лучшем виде! Все, как и должно было быть, - угрюмо проворчал ефрейтор, пытаясь преодолеть очередной холм.
- Такими темпами мы суток пять будем плестись до моста… Йозеф совсем сдал. Ковыляет как… Командир, не лучше бы… - встрял в разговор Липке, поддерживающий хромающего товарища.
- … Герр капитан, есть связь с Центром, - сообщил радист, засевший в ложбинке между барханами, постоянно прижимавший к вискам наушники.
Встрепенувшийся гауптштурмфюрер скривился, предчувствуя кислую реакцию начальства там, на Большой земле, потер зудящую рану ноги под бинтом, и заковылял к связисту мимо бойца, державшего в поднятой руке проволоку-антенну.
Но на том конце радиоэфира оказался не Скорцени и не какой другой руководитель операции «Скорпион», а предводитель местных моджахедов, засевших на границе с Афганистаном. Связь взяла только до них, отчего Мютц сморщился, вслушиваясь в ломаную немецкую речь тамошнего радиста и показывая кулак своему.
- Докладываю… - офицер СС вкратце изложил суть дела, информацию об отчаянном положении группы и попросил сообщить об этом в турецкий филиал Абвера. – Следующий сеанс связи через пять часов. Выдвигаемся в сторону железнодорожной ветки Нукус-Навои и к мосту Нукус-Ходжейли, будем прорываться, возможны еще потери. Надеемся на поддержку дружественных союзников-афганцев и помощь транспортом. У меня все. Конец связи.
Мютц передал наушник радисту, долго стоял в задумчивости, потом достал фляжку, сделал несколько глотков и взглянул на связиста сверху вниз:
- Граббе, сворачиваемся, выходим и двигаем дальше. Кроме рации возьми боекомплект оставшегося в прикрытии Майера и запас воды. Отто первым, Ахмет замыкает. Я, Граббе, Липке и Йозеф по центру. Вперед.
Десантники зашевелились, вновь водружая на себя десятки килограммов боекомплекта и амуниции, тяжело поднимались с осыпающегося склона и, выстраиваясь вереницей, поплелись на юг. Из них один лишь Ахмет, диверсант из Среднеазиатского легиона СС, до черноты смуглый азиат, был одет в форму советского солдата. Это он выжил после схватки с русским офицером, в которой погиб его командир, а после получил нагоняя от Мютца. Теперь только две мысли обуревали коллаборационистом: побыстрее ретироваться отсюда, из этого гиблого места, но сначала отомстить врагу. Особенно, везучему лейтенанту местного НКВД. Хитрый, циничный и амбициозный казах-предатель просто мечтал как можно скорее расправиться с вездесущим русским. Он отвел взгляд прищуренных в узкие щелочки глаз от первых, ударивших в барханы солнечных лучей, в сторону севера, туда, где остался Майер и очень понадеялся, что тот все же срежет хотя бы одного из двух хитроумных противников. И в ту же секунду оттуда послышались выстрелы…
***
Николай открыл глаза. Голубое, ясное, чистое небо. Оно приятно заполнило мозг, будто невинная прозрачная субстанция проникла в человека, чтобы охладить его, отвлечь от бед людских и хаоса, творящегося сейчас на земле. Так не хотелось возвращаться в эту нудную злую реальность, не видеть и не слышать врага, не чувствовать боли.
Боли!
Синцов пошевелил пальцами правой руки. Все нормально. Левой. Тоже. Ощутил свободу стоп, с которых кто-то снял тесные сапоги. Стал шевелить пальцами ног, улыбнувшись их подвижности и отсутствующей боли. Перебинтованная нога даже не отдала резью, не заныла. Тут впору не улыбаться, а плясать от радости. Ведь ходока в пустыне именно ноги кормят. Как и волка. И не только в пустыне… В горах, в степи, в тайге.
Боясь разочароваться в своей недееспособности и отключке органов, Николай медленно стал приподниматься на локтях. Вот сейчас стрельнет в раненном плече… Нет. А ребро? Нет?! Хотя да, чуть болит. Ноет, но как-то приглушенно, отдаленно. Словно после обильной дозы наркоза.
Он не спеша сел, поднес руку к лицу, провел ладонью на манер аксакала по несуществующей бороде, этим как бы снимая прошлую усталость и сонливость, возвращая себя в мир живых и здравствующих.
Агинбек!
Где он? Из памяти начали всплывать мельтешившие в ауле фрицы, взрывы и стрельба, дым пылающего чинара в центре селения. По локтю, упершемуся в дувал, пополз паук. Лейтенант подавил желание отдернуть руку – грозного вида, но безобидный тарантул, ошибочно принимаемый неместным народом за ядовитого, от легкого движения человеческого тела поспешил сбежать в глиняную щель.
Синцов осторожно встал, ухо уловило эхо выстрелов с юга. Неужели подоспела помощь из райцентра?! Или все же один мираб воюет с фашистскими недобитками? А он, офицер-силовик, околачивается здесь, кривясь от зуда в боку и тяжести в бедре! Позорище.
«Нужно идти. Обязательно идти и воевать. Мой фронт здесь, в этом месте, в тылу. Это моя война! Не старого Агинбека, не 24-ой дивизии, дислоцирующейся в Средней Азии, и даже не пограничников, стерегущих рубежи Советского Союза, а моя, лейтенанта Тамдыбулакского линейного отдела НКВД Синцова, личная война с немецко-фашистскими оккупантами. На советской земле, в советском тылу. Так иди и сражайся, лейтенант Синцов! Снова в бой, теперь уже до победного».
Николай оперся на дувал, выпрямился, всматриваясь в неровные очертания южного горизонта. Если не получилось гнать врага на север или к нестратегическому Аралу, то нужно сгноить его на юге. Не дав дойти до железки. В холмистой, местами гористой местности, недалеко от Зарафшана Гнать и гнобить противника.
Он стал поднимать и водружать на себя трофейное оружие и БК: МП-40 с подсумком магазинов, ППШ-41 с одним запасным диском, пистолет «парабеллум», две гранаты, одна из которых без запала. Закинул на плечо пулемет МГ-34. Осел, крякнул. Сглотнул тяжелую слюну, пробивая спазм в горле. Все еще прижимаясь к глиняной стене, он побрел вдоль крайней улочки аула. Туда, где заканчивались строения ставшего родным узбекского селения и начинались безжизненные пустоши Средней Азии. Туда, где сражался с врагом-шайтаном простой местный дехканин, старый одинокий Агинбек.
***
Старый одинокий аксакал на закате своей совсем не скучной жизни крепко сжимал винтовку с оптическим прицелом и ждал сигнала. Он не был одинок ни раньше, ни сейчас, в самую трудную минуту. Его всегда окружали внучки и правнуки, благодарные дехкане, всегда приветливое начальство. Подолгу находясь в поисках воды или полезных ископаемых в труднодоступных районах, он не ощущал себя забытым и потерянным, кругом жила и дышала пустыня, улыбались человеку горы, и охраняло пастуха-охотника всегда чистое и доброе небо. Он постоянно разговаривал с растениями и пойманными в силки зверьками, с песком и камнями, с небом, с любимой винтовкой. И они отвечали ему. Сидя темными вечерами у костерка, он беседовал с ним. Делился с огнем прожитыми годами и советовался с пританцовывающим пламенем о дальнейших планах. Он в любой ситуации находил силы, волю и энергию. Даже тогда, когда его, сорокалетнего охотника, затягивала зыбь, а вокруг никого не было на десятки километров, чтобы помочь, он не отчаивался, а просил этот горячий сверху, холодный снизу песок не забирать его жизнь сейчас, а дать возможность исправиться, реабилитироваться, что-то поменять в дальнейшем. И в тот раз он выкарабкался. Чудом и смекалкой, но веря в дух пустыни, в помощь добрых джиннов.
Поэтому теперь встреча с шайтанами, спрыгнувшими с неба и посягнувшими на его, Агинбека, родную землю, на его народ и друзей, не показалась чем-то сверхъестественным и из ряда вон сложным. Он воспринял это явление как очередную проверку судьбы, как искоренение ошибок в себе самом. Аксакал встретил врага так, как его предки встречали испокон веков любого захватчика – смело, спокойно и стойко.
Он подготовился к очередной схватке с шайтаном. Прибыв на ишаке к распадку между песчаным барханом и предгорьем Тамдытау, опытный охотник-рейдер насторожился. Чутье подсказывало ему, что матерый и почти загнанный в тупик волк, при этом побитый и злой, не будет бесконечно удирать по прямой и, тем более, бросать изначальную цель. Он начнет плутать, искать места засады, чтобы контратаковать, огрызаться, напоминать о своей силе и важности. А раз он не бежит, то ждет. Это Агинбек усвоил как и то, что имеет на руке пять пальцев, а не четыре или шесть.
Он, дымя курительной трубкой, смотрел на далекие облака, изучал неровный горизонт, мочил сухой палец и ловил ветерок, поглядывал на струйки песка, точнее, пыли, временами сносимой ветерком с гребня холма. Он точно рассчитал, что восход солнца начнется через считанные минуты, и темень, уступившая место сумеркам, вот-вот растворится окончательно и резко, явив огромной пустыне свет.
Мираб убрал трубку, раскрыл мешочек, в который, пока ехал сюда на ишаке, собрал из всех закоулков своего тела и скарба, навешанного на животное, блестящие предметы. Их оказалось немного: заколка Гугуш из ее сумы, «маузер» Синцова, оставшийся без патронов, прихваченный с тела одного из убитых диверсантов, снятая с винтовки оптика, лупа, любезно подаренная когда-то геологами, не раз помогавшая старику в розжиге хвороста в рейдах, трофейный портсигар мертвого офицера-шайтана.
Агинбек оставил ишака в низинке, взобрался на бархан и осторожно выглянул. Минуту он изучал пока еще темную сторону предгорья, куда, судя по следам, убыла группа немцев, затем решился. Стал доставать из холщового мешочка приготовленную утварь. Рука появлялась над гребнем бархана и клала на ту его сторону неприметную в сумерках вещицу, затем тут же исчезала, чтобы в пяти метрах слева вновь выложить очередную.
Через несколько минут задуманное Агинбеком было выполнено, а сам он занял место с винтовкой чуть в стороне от всей этой затейливой комбинации. И стал ждать. Чего-чего, а ждать он умел. Застыв истуканом в позе «зю» на песчаном склоне холма и всматриваясь в смутные очертания противоположной позиции.
И дождался.
Солнце не заставило себя долго прятаться за хребтами далеких гор и явилось. Первые лучи его ударили сначала в самые высокие точки рельефа, не забыв посетить и вершины барханов. Песок заискрился кварцевой крошкой, пустыня ожила, свет широким фронтом нахлынул на нее и стремительно побежал на запад, разгоняя тьму и печаль ночи. Сразу в нескольких местах холма, за которым спрятался охотник, заблестели выложенные им хохоряшки. И тотчас первая короткая и тут же длинная автоматная очередь огласили местность, взрыхляя гребень бархана песчаными фонтанчиками. Майер, ощущая близкое присутствие врага, не заставил себя долго ждать и выложился по полной. Содержимое магазина вылетело в ствол, поражая мишени – неожиданно блеснувшие в лучах солнца знаковые элементы. Ими могли быть только оптика того мстителя, захватившего удачный трофей, снайперскую винтовку. Майер это знал, поэтому и ждал проявления противника, заняв удобную позицию среди камней и с рассветом за спиной, который непременно ослепит мстительного стрелка.
Но он прогадал. И крупно ошибся. Этот народный мститель перехитрил его, матерого австрийского диверсанта, прекрасно владея не только знаниями местного рельефа и природы, но и премудростями снайперского дела. А, может быть, и охотничьего.
Это понять фашист не успел – в ста метрах впереди раздался выстрел, причем без оптического блика и чуть в стороне от ложных знаков. Жутко острая боль разорвала мозг Майера. Мозг, который за долю секунды до трагедии понял, что блеснувшие на гребне бархана элементы оказались глупой приманкой для тупого врага.
Диверсант дернулся и медленно стал сползать вниз по песчано-каменистому склону, волоча в вытянутой руке автомат и оставляя после себя темный след.
Агинбек погладил винтовку, что-то ласковое произнес вслух, обращаясь к ней, и разгладил бородку. Затем, не поднимаясь в полный рост, передвинулся вправо и, припадая на левый бок, направился собирать своих помощников – прибамбасы, блестящие на солнце.
***
Мютц равнодушно смотрел на щитомордника, серой лентой струящегося между камнями, полузасыпанными лёссом, и мысленно прощался со своим подчиненным. Майер явно погиб – это опытный командир диверсионной группы Карл Мютц ощущал всеми фибрами своего уставшего израненного тела и воспаленного мозга. Пара автоматных очередей, закончившаяся одиноким винтовочным выстрелом, и наступившая тишина говорили сами за себя. Майера больше нет в живых! Нет очередного солдата Великой Германии на этой грешной, бездушной, выжженной солнцем, проклятой земле. Есть дичь, ковыляющая, слабая, загнанная жертва, то есть они – группа Мютца, и есть охотники – два сильных духом, храбрых местных партизана. Один из которых до мозга костей предан родному отечеству, офицер-чекист, который сдохнет десять раз, но победит. И один чересчур меткий и невероятно хитрый абориген, призрак пустыни или, как говорят в этих краях, джинн. Дьявол во плоти. «Не-ет, так нельзя воевать! Так не воюют, по крайней мере, даже мне, диверсанту со стажем, прошедшему не одну горячую точку планеты, не знакома такая тактика… Это зверство! Это исчадие ада…». Водить за нос по бескрайней пустыне взвод сильных и бесстрашных солдат, изматывать их в колючих смертельных поединках, использовать для этого все, что имеется или попадается под руку: гиблые природные ловушки, жалящих гадов фауны, палящее солнце и знакомый только им рельеф местности. «Невозможно сопротивляться всему этому. Нельзя победить такого врага!»
Мютц закрыл глаза, шатаясь от слабости и на ветру. Мириады жгучих песчинок неслись с востока вместе с горячими лучами солнца. Они проникали под одежду, кололи плохо закрытые участки кожи, слепили и мешали дышать. Здесь даже песок был против нежданных захватчиков! Здесь все встало на войну с немецкими оккупантами. «Мы в полной жопе! Мы проиграли эту войну!»
Эсэсовец потянул с пояса фляжку, но в ней уже не было воды. Даже той теплой и затхлой мутной жидкости из кяризов заброшенного безымянного аула, которую удалось начерпать в ночи из смертельно опасных полуразрушенных подземелий враждебного селения.
Мютц еле-еле разлепил сухие обветренные губы и промолвил:
- Липке! Тащи Йозефа вон к той скале, помоги соорудить ему лежку, отдай последний гранатомет, винтовку и обвяжи его взрывчаткой.
- Герр капитан!..
- … Ты слышал меня, Липке?! – Оборвал медика гауптштурмфюрер и продолжил в его ошарашенную физиономию. – Пусть не высовывается под пулю снайпера, а лежит и ждет. Как почует опасность, сразу бьет фаустпатроном в цель. Если это не поможет, то кончает себя и того любого, кто к нему приблизится. Я ясно выражаюсь, Липке?
- Так точно, командир!
- Это нужно, исходя из сложившейся ситуации, принимая во внимание не транспортабельность раненого и во имя фюрера. Будь я на месте бедняги Йозефа, то поступил так же. Йозеф, ты понял меня?
Обессиленный переходом и ранами солдат даже не кивнул, а обреченно опустил голову на грудь. Ужасные волдыри от укусов термитов на его пыльном красном лице воспалились и придавали бойцу вид какого-то фантастического вурдалака, оборотня, только что изменившему человеческий образ на звериный.
- Отто, помоги им. И быстро, быстро давайте. Времени нет. Враг уже совсем близко.
Не успел он договорить это, как Граббе, радист группы, вскрикнул и застонал. Больше от страха, чем от боли. Он соскочил с серого валуна, на котором сидел в грусти и печали, и покатился к ногам командира по сыпучему склону.
- Паук… А-а-а, командир… Паук… Проклятое насекомое! Я… Я умру… Липке, скорее дай мне противоядие… Липке, ты слышишь? Я умру… это ядовитый паук… Ч-черт!
- Остынь, Граббе! – прошипел Мютц, поднимая солдата за шиворот комбинезона и вглядываясь в его лицо. – Не позорься, боец. Ты же сын рейха! Молча принимай боль и не вопи резаной свиньей. Замолчи сейчас же! Это не нож под ребро и не пуля в задницу, чтобы вопить здесь на всю чертову пустыню. Это обыкновенный паучок, коих на нашей планете миллиарды. И ты сейчас будешь каждого из них шарахаться?
- Герр капитан, разрешите? – подошедший Липке, оставивший Йозефа на попечение Отто, протянул клинок, по лезвию которого бегал возбужденный после атаки на человека черно-красный паук жуткого вида.
- Черная вдова? – Мютц отшатнулся и скривился.
- Скорее каракурт. Он очень ядовит, командир. У Граббе нет шансов. Почти.
- Говори яснее, Липке. Он выживет?
- Без специальной медицинской помощи нет, - военврач наклонился, опустил нож к пологому камню, сбросив насекомое, и раздавил подошвой ботинка, - смерть наступит в ближайшие двадцать минут.
- Так окажи ему эту помощь, чего стоишь?! – эсэсовец буквально выкрикнул последние слова.
- Э-э… Мой долг помочь пострадавшему товарищу, и я сделаю это. Но… - Липке замялся, положив руку на плечевую сумку защитного цвета.
- Что ты мямлишь, Липке? Говори как есть.
- Поможет ему немедленный укол новокаином, но он у нас остался последний. Больше не будет обезболивающего в случае ранения или шока.
- А новокаин ему поможет? Точно? Может, прижечь место укуса, я слышал, это помогает?
- Это облегчает муки, но не спасает человека. Я знаю, что говорю, командир.
- Когда Фольке укусила гюрза, ты, Липке, тоже говорил, что все знаешь. И даже помогал ему сывороткой. Но что-то его не сильно спасли твои знания и лекарства.
- Герр капитан, простите… Время уходит, - виновато пробурчал медик, топчась на камне с раздавленным пауком.
- Коли его сейчас же! У меня нет лишних солдат. Мне нужны дееспособные воины. Тем более, связь в группе. Живей, Липке!
- После укола он впадет в бессознательное состояние. Тащить его некому.
- Коли, я сказал! Ты его потащишь, военврач Липке.
Медик бросился к судорожно корчащемуся радисту, боль у которого развилась уже по груди и животу, дыхание затруднилось, спазмы в горле стали сильнее, сердцебиение участилось. Липке профессионально быстро и точно вколол пострадавшему анестетик и стал прижигать место укуса зажигалкой, отчего радист еще больше застонал.
Мютц снова натянул на глаза очки, осмотрелся, глядя под ноги и недовольно бросил застывшим в недоумении солдатам:
- Еще раз повторяю всем!.. Смотреть в оба, за горизонтом и под ноги, черт побери вас всех! Абсолютное внимание. На пределе сил и возможности. Я ясно выражаюсь?
Бойцы закивали, начали пуще прежнего вглядываться в грунт и камни.
- Отто, тащи Йозефа на исходную. И нагоняй нас. Мы выдвигаемся на шесть часов. Липке, этот любитель паучков на тебе. Будете отставать, оба останетесь в засаде. Ясно?
- Так точно, - вяло отозвался медик, закидывая руку радиста себе на плечо, - вставай, Граббе, нужно идти. Вот немного воды. Больше нет.
Военврач шептал подопечному еще что-то, помогая ему идти, а остальные уже выстроились в неровную вереницу и пошли на юг, в распадок предгорья, возвышающегося впереди.
Наступил новый и, возможно, последний их день. В этой пустыне и в жизни вообще…
Глава 16
Глава 16
Тамдытау, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Море.
Большое песчаное море, покрытое такой же рябью волн как на настоящих морских просторах, потревоженных ветерком, раскинулось от самых границ Узбекистана далеко на север. Каракалпакия слева, в районе Арала и впадающей в него Амударьи, Казахстан севернее, там, где Бетпак-Дала и пронизывающая его Сырдарья. Справа горный Узбекистан, а позади, за чередой невысоких, до шестисот метров, каменистых холмов, другая пустыня. Каракумы.
И снова пески, пески, пески…
Бескрайний желто-красный океан летом, а сейчас, в конце весны, местами зеленоватая от цветущих растений Туранская низменность.
Николай минуту любовался этими бесконечными просторами, навевающими фантазии и мечты, уносящими в думы и воспоминания. Сейчас ему некогда было мечтать и предаваться картинкам прошлого. Сейчас он должен был идти флангом от уходящего противника, преследовать его и уничтожать. По центру его гнал хитроумный Агинбек, и, судя по звукам недавнего мини-боя, успешно.
Пора бы и офицеру советских силовых органов заняться делом!
Синцов облизнул губы под ковбойской повязкой, поправил ткань на щеках, выдохнул тяжело и долго, а затем отвернулся от северных пейзажей и снова зашагал вперед, на юг. Пулемет, нагревшийся даже через тряпку, в которую был предусмотрительно обернут, свинцовым грузом тянул вниз, давил на плечо. Уже не раз лейтенант менял плечи для носки МГ-34, но мышцы вконец одеревенели, кости болели, а натертая кожа чесалась и горела. Он прогнал мысль бросить трофейный МП-40, к которому запасных магазинов оказалось больше, чем дисков к ППШ-41. Значит, в бою немецкий автомат станет более действенным, чем советский. Это офицер просчитал досконально, буравя сапогами песок и, морщась, когда наступал на мелкие камушки.
Солнце полностью выкатилось из-за далекого Памира, с вожделением накинулось на просторы пустыни, чтобы одних радовать и расцветать, других печь, душить и мучить. Ветерок, до того момента снующий по долинам и низинкам, сразу как-то затих, потерялся, уступив место знойной духоте и прямым лучам безжалостного светила. В голубое бескрайнее небо воспарил орел-змееяд, мотая круги и высматривая зорким хищническим взглядом ползучих жертв. Но пока в поле зрения бросались только двуногие и одно парнокопытное. Птица продолжала наблюдение, созерцая происходящее внизу.
Николай обошел плоскую вершину каменистого холма первой от аула в южном направлении возвышенности, на пять минут присел на кусок сланца, блекло отражавшего солнечный свет. Сначала шевельнул его в целях безопасности, как учил старый Агинбек, проверяя камень на предмет ядовитой живности. И верно сделал – бурого цвета скорпиончик метнулся в сторону, улепетывая в тень соседнего валуна.
- Сколько же вас здесь, всякой гадости и несуразности?! И все бы это на фрицев обрушить. Кинуть все силы фауны и флоры на борьбу с твоим захватчиком. – Синцов приложился к фляжке, сделал только два глотка, хотя хотелось опорожнить всю емкость до дна. – Надеюсь, пустыня, ты слышишь меня?
Оранжевые просторы Кызылкума отвечали абсолютным безмолвием и плотной стеной духоты. «И это с самого-то утра! Видать, лето будет жарким. Чересчур», - подумалось лейтенанту, растирающему ногу выше раны. Она саднила после ходьбы по песку с пробуксовкой, но уже не горела и не резала острой болью. Скорее благодаря лечению мираба, чем лекарствам из набора «Тюрбан». Николай, ежеминутно оглядываясь, выудил из ранца, обитого телячьей шкурой, присыпку трофейного образца, натер ее освобожденные от сапог и носков стопы и даже накидал ее на плечи, изрядно натертые носимым оружием. В который уже раз за эти два дня мысленно поблагодарил тех, кто придумал офицерам носить вместо портянок хлопковые и шерстяные носки по сезону. Возможно, сбитые портянки к этому времени нещадно натерли бы ноги.
- Ну что, фриц недоделанный, будем опять встречаться? – сказал лейтенант в пустоту, кряхтя и брякая железом, встал и осмотрелся.
Раз немцы пошли по центру пустыни на юг, значит, вынуждены будут идти глубоким распадком в гряде, разграничивающей Кызылкум и Каракумы. По сути это ущелье без речки, обрывов и песка, но с густой растительностью и множеством живности в ее долине: пресмыкающимися, насекомыми, членистоногими, хищниками и грызунами. Там нет зыбучих мест, термитников и камнепадов, зато густая сеть кусачих, в том числе, диких пустынных ос. Дехкане когда-то с трудом выселили их из селения, теперь эти грозные насекомые обосновались в ущелье и царствовали там.
- Ну что ж, идите, идите, шайтаны, туда! Мало не покажется. Я вас на выходе буду ждать… Тех, кто сможет оттуда выбраться.
Синцов ехидно улыбнулся, подтянул ремни ноши и заковылял вдоль подножия холма, держа курс на юг, в обход каменной гряды.
***
Капитан Делягин хорошо выучил пустыню. И особенно ту ее часть, за которую отвечало его ведомство, его райотдел. И прекрасно знал свои обязанности.
Оповещение после донесения Гугуш сработало идеально – все силовые органы района и двух республик поставили под ружье. Погранзаставы, дежурные части милиции, линейные узлы НКВД, подразделения 24-ой дивизии САВО, отряды народной дружины, добровольцы и волонтеры из местных дехкан, бывших краснопалочников, - все пришли в движение, бросились изолировать район высадки РДГ Ваффен-СС, особенно, на значимых направлениях предполагаемого движения немцев. Ключевые станции и опорные пункты вместе с объектами стратегического назначения в течение двух часов были взяты под усиленный контроль, вооруженные конно-верблюжьи разъезды патрулировали границу Узбекской и Казахской ССР, автодороги, мосты и жэдэ пути оказались под бдительным наблюдением советских военных и милиции. В воздух подняли самолеты общей численностью до эскадрильи для барражирования района площадью в пять тысяч квадратных километров. Оперативный штаб, возглавляемый командующим САВО, генерал-лейтенантом Курбаткиным, предполагая, что фашисты могли высадить не один, а два десанта в разных точках, бросил все силы на поиски врага. Еще вчера поступила информация о налете на базу 52-ой полевой НИЛ на острове Возрождения, о воздушном перехвате советским истребителем вражеского гидросамолета типа «Викинг», а сегодня встала задача, кровь из ушей, найти и обезвредить диверсантов СС.
О десанте противника и вступивших с ним в единоборство двух советских людях весть разнеслась уже за пределы сферы секретности НКВД. Местное население лучше всякой экспресс-почты передавало информацию, волнуя народ и поднимая его на помощь, призывая к бдительности и обороне всех населенных пунктов. Люди доставали спрятанное еще с Гражданской войны огнестрельное оружие, брали в руки холодное, готовили к схватке даже орудия труда, чтобы защитить свои дома и семьи. Усиленно заработали средства пропаганды и агитации, связи, органы самоуправления сотрудничали с чекистами, бок о бок встали на охрану объектов казахи и узбеки, каракалпаки и туркмены, русские. Народ, которому многие годы втемяшивали смысл советской жизни, силу коммунистической партии и веру в большое и светлое, в которых вырабатывали ненависть к потенциальному врагу и бдительность в квадратной степени, как единый могучий механизм включился и стал набирать обороты.
Раздав команды и разослав вооруженные мобильные наряды вокруг, капитан Делягин со старшиной Щербичем, сержантом Кобзаевым, отделением сотрудников НКВД и десятком добровольцев из Тамдыбулака рванул прямо к Кызылкудуку. Эти пастухи и охотники, землепашцы и животноводы, вооруженные, чем попало, мчались на своих домашних питомцах во всю прыть, иногда опережая ударную группу силовиков, еле сдерживали порыв животных, ловя каждый вздох и мимику на смуглом строгом озадаченном лице офицера. В клубах пыли из-под копыт мулов, бактрианов и дромедаров иногда выделялся некогда красивый, а сейчас, из-за слоя песка блеклый халат Гугуш, которая не посмела остаться в райцентре, а наперекор приказу капитана пустилась с мужчинами в путь. Полуторка, на которой поначалу помчались чекисты, заглохла в десяти километрах от точки отправления, поэтому два часа ушло на то, чтобы в нервозности и проклятиях дождаться прибытия погонщиков со скакунами.
Люди, утомленные тревогой и сложной скоростной скачкой по бездорожью, падали от усталости, как и их транспорт. Ночь канула в небытие, светало, а изможденная дорогой тревожная группа только прибыла к Кызылкудуку. Делягин, казалось бы, точно рассчитал на опережение курс, перехватывающий РДГ немцев, но…
Аул оказался пуст. Местами разрушен и подпален, но безжизненен и, судя по руинам и в спешке присыпанным песком трупам фашистов, буквально недавно оставлен двумя противоборствующими сторонами.
Капитан прислонился к дувалу всем телом, лицо уткнул в сухую глину, оставляя на ней мокрые пятна пота. Он готов был сползти вниз от бессилия, но мозг лихорадочно гудел одно: «Ты не успел! Ты не успел! Ты облажался». Чекист боялся повернуться к своим подчиненным, полукругом окружившим командира и валившимся с ног, и показать им свою слабость, явить им уставшее лицо с отсутствующим бодрым и осмысленным взглядом. Он не знал, куда сейчас податься, что делать и как поднять и воодушевить народ. И хаотичные мысли как назло не несли ни одну здравую. И тут его выручила Гугуш.
- Офицера, туда нада ходить, - растрепанная, отряхивающая пыль с халата девушка показала рукой на юг, - туда ходить шайтан. Там дедушка.
- Почему ты так решила? – обернулся к говорящей Делягин и стал поправлять портупею и гимнастерку. Взгляд скользнул по изможденным лицам остальных участников рейда и отметил их внимание к девушке.
- Дедушка говорил ходить туда, гнать шайтан туда. И только туда. Если не аул, то ходить граница, не пускать шайтан мост и дорога. Дедушка всегда прав, он мудр и всегда говорить правда. Как сказал дедушка, так пустыня делать. Это закон!
- Я понял, понял тебя, дорогая! Твой дед не зря уважаем в народе, известный мираб и аксакал.
- Еще он хороший пастух и охотник, - заметил один из дехкан, облокотившийся на рукоятку мотыги, упершейся в грунт.
Остальные тихо заголосили, подтверждая слова товарища.
- Тихо-о! Возможно, враг не дремлет и устроил засаду нам или нашим героям, Синцову и Агинбеку. Среди трупов мы их не обнаружили. Значит, они живы и продолжают преследование противника. Гугуш, куда могли подеваться селяне? Дед что-то говорил тебе про них? Про эвакуацию народа.
- Дедушка посылать Аманжол уходить народ. Аул ушел Зарафшан. Пещера там.
Капитан проследил за направлением руки девушки и кивнул:
- Старшина, - обратился он к подручному, - есть вероятность, что селяне захвачены фашистами в качестве заложников. Поэтому твоя задача – быстро найти пещеру у Зарафшана, обнаружить людей и убедиться, что все они вне опасности, что живы и здоровы. Возьми половину дехкан и двух бойцов, скачите на юго-восток, найдите всех жителей. Я с рацией и остальными доложусь в штаб и выйду на юг, в сторону плоскогорья Тамдытау. В случае обнаружения врага красная ракета в небо. А там по обстоятельствам. Как понял меня, старшина Щербич?
- Понято, товарищ капитан. Сделаем. Что с пленными?
- Эти? – офицер бросил презрительный взгляд на трех измученных, в полуобморочном состоянии, связанных диверсантов. – С этими пусть останется Абай и Мирзо. К пленным не подходить, воды не давать и никакого мщения. Слышите меня, дехкане? Советской власти эти пленные нужны живыми, у них есть важная информация, которая пригодится командованию. Вам понятно?
Два местных ополченца закивали, потрясая холодным оружием.
- Дождитесь подмогу из центра и сдадите пленных только офицеру НКВД. Понятно?
- Карашо, офицера.
- Да, капитана.
Делягин еще раз посмотрел на связанных, лежащих в пыли фрицев. Три часа назад поисковая группа капитана обнаружила их в распадке между барханами недалеко от яйлака. Гугуш, молодец деваха, вовремя сообразила указать в сторону, откуда поутру сорвались дедушка и Синцов на перехват десанта. Яйлак оказался нетронутым, а вот в километре от него обнаружились трое немцев, погруженных в зыбучие пески. Один из них, укушенный скорпионом, находился на грани жизни и смерти, покрывшись пеной и пятнами, другие были не лучше – солнце и страх выжали из заложников все соки. Некогда здоровенные мужики теперь представляли жалких заморышей-бедолаг.
«Никуда они не денутся отсюда! – подумал капитан, снаряжая единственную лошадь в группе. – А вот нам еще предстоит помучаться».
- Мирзо, ты за старшего остаешься. Смотри мне, пленных сохранить живыми и сдать милиции или НКВД. Если вдруг заметишь опасность или что-то не то, запали вон тот хлев. Да-да, запали его! Дым столбом мы увидим, а хлев я хозяевам построю сам. Лично. Понятно?
- Да, капитана. Така точна! – смешно козырнул дехканин в старом полосатом чапане.
- Старшина, ты еще тут? Живо в Зарафшан! – гаркнул Делягин и, когда горстка людей, улюлюкая и понукая скакунами, скрылась за аулом, повернулся к Гугуш.
- Все будет хорошо, девочка моя! Жив твой дед. И лейтенант Синцов, видать, жив… Рядовой Нигматуллин, рацию на волну штаба САВО. Скорей.
- Есть.
И пока мужчины докладывали в центр о пленных и своих планах, находясь в опустошенном Кызылкудуке, Гугуш смотрела вдаль, на юг. Туда, где сейчас сражались и, наверное, погибали ее два любимых человека.
***
Солдат Йозеф никого не ждал и ни о чем уже не мечтал. Служба в спецподразделении Ваффен-СС приучила его и всех других к жесткости и железной дисциплине. Немедленное исполнение любого поручения старшего офицера подразумевалось как должное и неотъемлемое. Все диверсанты знали, на что идут, каждый раз покидая базу. Смерть в постели от инфаркта или от некачественной пищи не выглядела легче и красивее, чем в бою. Героями хотели стать все, но не всем суждено было достичь тех высот в карьерной лестнице, которые сулила такая специфика службы – вероятность оказаться погибшим на спецзадании рейха зашкаливала, а погибнуть и при этом кануть в небытие, пропав без вести, становилось еще реальнее. А такое случалось уже на веку Йозефа – его товарищи один за другим не возвращались из рейдов, погребенные то в песках, то во льдах, то в болотах или в огне. Норвегия, Ливия, Британия, Испания, Алжир и Марокко, Польша и Кавказ, Украина и вот сейчас Средняя Азия… Список мест высадок и рейдов стал уже внушительным, наград прибавлялось, а вот званий нет. И при этом Родина ничего не знала про подвиги своих сынов – все операции проходили под грифом «Секретно», прах погибших впитывала чужая земля, а возвращение выживших никак не афишировалось. Это была их работа – закулисная тайная война, покрытая мраком, секретные задания, существование только на бумаге в сейфе Скорцени и Гиммлера. Да и какая Родина?! Йозеф наполовину был чехом, а уж другой частью был благодарен отцу, немцу из Ганновера, моряку и любителю женщин-иностранок. В спецназ СС брали только истинных арийцев, но как-то решили создать и зарубежный батальон, набирая туда выходцев из стран Восточной Европы и «шоколадок» из Северной Африки. Показав себя отлично в двух операциях, Йозеф был переведен в отряд специального назначения к самому Скорцени. С полугодовой проверкой по всем каналам и в бою. И он не подкачал. Правда, к гауптштурмфюреру СС Мютцу Йозеф попал недавно, направленный после операции на Кавказе. Его знания по скалолазанию могли пригодиться и при переходе южной границы СССР в Афганистан, на Кавказе альпинист-диверсант получил свой первый Железный крест за взятие Казбека и водружение там флага Германии.
А теперь он, раненный и больной, лежал среди камней в пустыне, обвязанный динамитом и с зажатым подмышкой гранатометом считал последние секунды своей жизни. То, что они становились последними, Йозеф понял еще в ауле, будучи искусанным термитами и ловя отводившие взгляды товарищей, нервно исполнявших хаотичные приказы офицера. Он понял, что этот рейд станет роковым и для него, и для всех остальных. Их не заберет самолет, не подберут моджахеды, эти лживые хитрые бандиты гор. Его не обнимет медсестра в элитном госпитале, не приласкает умершая от туберкулеза мать, не повесит на грудь второй Железный крест легендарный фюрер. Всматриваясь с высоты холма в переливания далекого пустынного миража, он увидел другое… Его кусочки, разлетевшиеся после самоподрыва, растаскивают по норам и щелям песочные твари, а душа, терзаясь и извиваясь, летит совсем не в рай. После расстрелянных жителей в польской деревушке и зарезанного мальчика-эфиопа, которого пришлось умертвить, чтобы тот не выдал замаскированный дозор РДГ, Йозефу был доступен только ад. Горячая как эта пустыня, шкворчащая, черная, засаленная сковорода в преисподней самого черта.
Йозеф застонал, закрыл глаза и замотал головой. Так не хотелось умирать. Ни здесь, в проклятой жалкой пустыне, ни вообще. Он не был готов к такому страшному самопожертвованию. Тем более уносить с собой в ад всего одного врага, да еще обыкновенного бедного старика.
Старика!..
Йозеф открыл глаза, с трудом разлепив потные ресницы. И обомлел. Прямо перед ним почти в позе «лотоса» сидел безоружный, смуглый как приклад винтовки, старый как вон тот камень, аксакал. Он смотрел в измученное лицо лежащего фашиста, не тыча в него оружием, не осыпая скверными словами, не предпринимая никаких насильственных действий. Он просто смотрел в глаза Йозефа. В том, что это был какой-то местный старейшина, мудрый опытный аксакал, диверсант не сомневался. Часто глаза человека выдают его сущность, натуру. Вот и сейчас эти карие, но чистые глаза с глубоким осмысленным взором не несли ничего опасного и страшного, они заставляли вглядываться в них, тонуть, проникать разумом во что-то сокровенное и высокое. И следующие слова этого старика Йозеф скорее не услышал, а прочитал в своем затуманенном мозгу. Русские с каким-то смешным акцентом слова, но понятные засыпающим разумом немецкого солдата.
- Песок не хотеть твоя кушать. Никто не хотеть твоя смерть. Однако спать нада солдат. Стрелять не нада. Думать не нада. Говорить плохо не нада. Просто спать и ждать. Мать смотреть на тебя. Мать ждать тебя. Там, далеко. Где пески времен много-много лежать и ждать. Моя однако правда говорить. Нада спать солдат…
Йозеф послушно расцепил пальцы на рукоятке фаустпатрона, медленно вытягиваемого стариком, потом смутно помнил как руки того, испещренные морщинами и покрытые пигментными пятнами, раздевали и освобождали его от смертельных пут взрывчатки. Телу становилось легко и свободно, вода из фляги незнакомца полилась по горлу целительной влагой, волшебным флюидом. Мозг атрофировался и просто заснул. Как и сам его хозяин. И все плохое полетело ввысь, в розовое небо, над этими серыми камнями, над красными песками и присоединилось к уже недалекому призрачному миражу, из которого вся в шелках и цветочных венках на голове парила над барханами его родная мать. Мама-а…
Глава 17
Глава 17
Тамдытау, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Оторвав взгляд от горизонта, Мютц зло сплюнул. Он не знал обычаев местных народов, что плеваться в пустыне равносильно плевкам на зоне или в кавказских жилищах, и это не есть хорошо. Гауптштурмфюрер СС выругался, чем привлек внимание подчиненных, вставших истуканами на входе в сумеречное ущелье. Мютц забрался чуть выше, оперся на крайнюю в гряде скалу и в бинокль изучал пройденную местность. Теперь он отпрянул от оптики, желваки на его скулах заходили, острый цепкий взгляд впялился в солдат.
- Капут Йозефу! Этот слабак даже не смог взорвать себя и противника. Позорище!
- Почему вы так решили, герр капитан? – осмелился спросить Липке, задыхаясь от перехода и тяжеленого груза, опущенного пока наземь.
- Потому что я наблюдаю сейчас врага, который прошел позицию Йозефа без единого выстрела, - проворчал Мютц, испепеляя суровым взглядом военврача, - хочешь поглазеть сам, умник?
- Никак нет, герр капитан! Я вам верю…
- … А я вам? Как мне доверять солдатам, которые запуганы до смерти каким-то местным пастухом, валятся с ног и не могут исполнить приказ? Что Майер, что Йозеф… да и остальные… Я даю четкие указания опытным бравым солдатам рейха… Матерым диверсантам, черт вас подери! А в ответ только безмозглые никчемные смерти и неисполнение мало-мальских приказов. Вы…
- … Простите меня, но взорвать себя, находясь в плачевном душевном и физическом состоянии, это не мало-мальски, герр капитан. Для этого нужно быть… - дрожащим голосом прервал командира медик.
- … Молчать, щенок! Насовали мне всяких отщепенцев и сволоту, иди с ними, воюй. Проклятье! – Мютц вышел из себя, дав волю ругани и злости. – Таким темпом мы не пройдем и мили, бездарно теряя людей. Или мы с вами находимся в каких-то форс-мажорных обстоятельствах?! В пересеченной местности с кучей укрытий? В лесу, в пещерах или что? Мы в голой пустыне, недоноски, на ровном месте. А вы не можете справиться с одним… двумя вшивыми мстителями. Какого черта вы отправились на это задание? Кто вас набирал, какого…
Далекий выстрел закончился попаданием пули в скалу прямо рядом с головой Мютца, отчего каменное крошево обожгло его строгое лицо. Гауптштурмфюрер пал на колени и тут же пополз в укрытие, бросив ранец и оружие. Стоявшие ниже него солдаты переглянулись, Липке чертыхнулся и спокойно отправился вглубь ущелья, на ходу натягивая тяжелую ношу на спину и плечи. Остальные поплелись за ним, даже не удосужившись визуальным поиском все равно невидимого стрелка. Гауптштурмфюрер осторожно выглянул из-за скалы в бинокль, но, поводив им с минуту, не обнаружил снайпера на прежнем месте. Он тотчас спрятался и некоторое время размышлял над происшедшим. Голову буравили хаотичные мысли: крики на солдат, промах стрелка, оставление его, офицера, подчиненными и их уход в ущелье. Даже Ахмет, тащивший слабого Граббе, уже скрылся в кустах джузгуна. Они бросили командира наедине с его злостью на произвол народного мстителя. Подлецы!
Мютц заскрипел зубами, дернулся к подножию скалы за вещами, но оступился и больно ударился пятой точкой о плоский камень. Сразу во всех местах, ранее потревоженных ранениями, отдалось жгучими резями: нога заныла, плечо затукало, а голова закружилась, наполняя виски свинцом. Он стал грязно ругаться, но уже шепотом, грубо схватил весь свой скарб и быстро покинул страшное место.
Над ущельем парил орел, осматривая лакомую кормушку, а по вершинам горных холмов разливался свет далекого, но жаркого солнца.
***
Синцов долго не мог найти выгодную позицию на выходе из ущелья, уже меняя третью лежку и тихонько матерясь. В одном месте глаза слепили ровные, как стены, стального цвета скалы, отражающие солнечные лучи. В другом сыпучий крутой склон норовил сбросить ходока, пытавшегося вскарабкаться и залечь с пулеметом в засаде на середине холма. Сейчас он вроде бы и нашел место скрадка, но камень, торчавший на биссектрисе стрельбы, загораживал половину ущелья. А ведь позволить врагу оказаться в мертвой зоне обстрела было никак нельзя. Хитрые диверсанты могли в легкую обойти стрелка и ударить во фланг. Ну, уж нет! Сейчас, на исходе контроперации, попасть впросак и глупо погибнуть лейтенант не мог. Собрав всю волю в кулак и настроившись на нужную волну размышлений, Николай взглядом искал подходящее место. Выбор был не велик, окапываться как тогда, в бархане, он не мог за неимением песка и ткани. Одни валуны да скалы и мелкая каменная крошка. Несколько жидких кустиков цеплявшихся за жизнь саксаулов да пучки барахтающихся загоняемых ветром перекати-поле. Вот так и он, человек, пытается выжить в этой красной пустыне и удержаться на склоне осыпающегося холма. «Аллегория, твою мать!»
Синцов плюнул и не стал больше менять и искать новую позицию, оставшись на этой, только чуть сместившись влево, прямо к обрыву в ущелье. Неугодный камень на линии предполагаемой стрельбы почти остался на месте, чуть уйдя вправо, а вот мертвая зона по прежнему внушала тревогу.
- Твою мать! Хоть орлом этим пари над горой… Вот бы зависнуть также как он и бдеть сверху со стволом наготове.
Николай понял, что начал с некоторых пор говорить сам с собой и вслух, чертыхнулся от этой мысли и, предположив, что это проделки теплового удара, потянул с бока флягу. Ополоснул нагретое лицо, окатил голову, сняв запыленную мятую фуражку. Два глотка сделал внутрь. Понял, что синий околыш головного убора может выдать его на фоне пепельного цвета скал и желтеющего позади неба. Убрал фляжку, фуражку, снял косой треугольник платка, ранее защищавшего лицо и рот от пыли, натянул его пиратской повязкой на голову. Настоящий корсар, ешкин кот! Прям фотографируйся и посылай Даше в Москву карточку пустынного разбойника…
- Дашуль, как ты там у меня, милая?! Где ты… И с кем?
Грустные мысли унесли офицера в забытье, он машинально поглаживал, словно руку любимой женщины, горячий ствол пулемета и шептал слова нежности далекой-предалекой девушке. Серая в ромбиках гюрза перестала шипеть и осторожно, чтобы не навлечь на себя внимание не весть откуда взявшегося человека, потекла в сторону, прочь от этого места. Шастают тут всякие, поспать не дают! Мало им места на земле, пустыни мало стало.
Синцов не заметил как задремал – солнцепек делал свое дело, усталость и ночь без сна тоже внесли свою лепту. Лейтенант, закрытый плащ-палаткой, вырубился прямо на краю обрыва, под лучами катящегося к зениту солнца. Орел пискнул два раза, отмечая присутствие одинокого человека на склоне гряды, а затем отвлекся на тех, кто упорно и тяжело пробирался по дну ущелья. Тех, кому сейчас было совсем не легче, чем этому уснувшему на прикладе пулемета существу.
***
Агинбек сидел на камне, покрытом куском войлока, курил трубку и не сводил прищуренного взгляда с гряды. Серые, местами грязно-белые от известняковых выходов скалы и пологие холмы начинались здесь и тянулись далеко на восток, к предгорьям более высокого Памира, к истокам Сырдарьи с красивыми старинными городами Фергана и Самарканд. Там были люди, там вчера гуляли праздник Первомая. Там жили!
Здесь никого не было. Только злой побитый шайтан убегал прочь. Не юлил, не хитрил, не заметал следы, не норовил сопротивляться, а просто бежал вон из этой пустыни.
То, что враг уже не хочет и не будет делать зло на родной Агинбеку земле, он понял буквально недавно. Он читал следы уставших и падших духом шайтанов, видел глаза умирающего солдата, оставленного смертником на камнях. Он черпал ладонью песок и сыпал его обратно на склон бархана, будто бы в этой искрящейся на солнце струйке видел участь иноземных беглецов.
А он чувствовал и видел их судьбу. Только вот как скоро это случится, сказать не мог. И рок офицера Синцова тоже не мог предвидеть, хотя в голове старика иногда маячили призрачные картинки: вечер, закат, алый горизонт, улыбающийся лежащий на красном песке лейтенант с кровью на губах, бегущие к нему люди в военной форме с погонами, девушка… Почему девушка, аксакал не понимал, как и не мог ощутить уход жизни офицера в песок. Он видел, что Коля-ака умирает, изранен, слаб, но что пустыня забирает его – такое не чудилось.
Агинбек пыхтел трубкой и уголком рта, узкими щелочками глаз созерцал вход в ущелье в полукилометре отсюда и думал. Он понимал, что сесть на ишака и объехать эту гряду не составит труда, уйдет только время. Но вот нужно ли переть туда, чтобы встретить шайтана по ту сторону восхода, то есть гряды, Агинбек сомневался. Если он пойдет туда и даже каким-то чудом успеет опередить врага, то где уверенность, что беглецы не обхитрят преследователя и не вернуться обратно сюда. Опять же, если ждать все время здесь, шайтан может покинуть ущелье и уйти в Каракумы, а, значит, потеряться холмистой пустыне Туркмении. Для вечно странствующего мираба границ не существовало вообще – матушка-природа уравняла для своего отпрыска-пилигрима географию и позволила ему владеть всеми этими песками, горами, реками и даже временем. Но все решалось здесь и сейчас – идти в обход или ждать врага тут. И почему ему привиделся окровавленный Коля-ака, если Агинбек обработал его раны и оставил в ауле? Или все же русский офицер не остался отдыхать в селении и отправился догонять беглецов?
Аксакал докурил трубку, бережно сложил кисет, убрал курительный скарб в закрома и погладил бороду. Он еще раз посмотрел на орла, кружившего дальше по ущелью, там, куда, видимо, продирались сквозь заросли распадка шайтаны. Им будет трудно и даже больно, но они выберутся. Так виделось старому мудрому Агинбеку, но что-то заставляло его тянуть время и ждать сигнала. Чьего и от кого, он еще не понимал, но чутье вечного странника не обманывало его – нужен был знак. И он не заставил себя ждать…
***
На старшего группы уже никто не обращал внимания – солдаты сами решили сделать привал в тени разросшегося тамариска, выгнав из-под него двух влюбленных скорпионов и серого варана, который мило дремал среди двух камней. Мютц, кое-что смысля в неуставных отношениях, появляющихся во время неудачных операций, не стал грозить пистолетом и брызгать слюной, пытаясь вернуть былой авторитет. Да и слюны-то не было, потому как проклятая пустыня выжгла не только мозг и кожу, но и высушила все железы в организме, как тот кизяк, лепешками наваленный на тропинке, будто мины на дороге войны.
Мины!
Здравая мысль обожгла раскаленной спицей. У группы имелись две противопехотные мины, гранаты «колотухи» и моток проволоки. Можно устроить отличную ловушку со смертельным исходом. В лучшем случае для преследователей их не убьет так покалечит, что, несомненно, собьет с настырного участия в догонялках. Там, на просторах пустыни, ставить подобного рода западни не было смысла, так как враг мог спокойно миновать их, не шагая след в след беглецам. Здесь же, в узком проходимом месте между валунов и колючих кустов, растяжка и мина могли сыграть злую шутку.
- Отто, прошу тебя… Установи вон там и там сюрпризы этим глазастым ковбоям. Они не смогут пройти мимо, не задев ловушку. Привал десять минут. И не дайте местной фауне снова поживиться вами!
Все отметили совсем другой тон командира, Липке даже криво усмехнулся, вошкаясь с Граббе. Что-что, а свои обязанности, функции медика, он исполнял всегда исправно. Отто кивнул вместо привычного «яволь» и полез в рюкзак, Ахмет с закрытыми глазами, утирая обильный пот с шеи, полулежал спиной на ящике с динамитом и прикладывался к фляжке. Мютц грустно осмотрел свое невеликое замученное воинство, тяжело вздохнул и заковылял к ближайшему камню. Уселся, внимательно осмотрев его подножие на предмет гадких насекомых, и, удовлетворенный проверкой, достал сигарету.
Какая-то птичка залилась трелью в кроне куцего кривого деревца, в жухлой по колено траве кто-то зашуршал, унося тело прочь от нежданных людей, неприятного вида сколопендра юркнула между остроугольными камушками, прячась в прохладу тени. Мютц пускал облачка дыма и поглядывал на орла, кружившего в вышине. Он думал сейчас все о той же проблеме, которая корежила мозг и не отпускала, давя похлеще тройного БК. Субординация, неуставные отношения, молчанка, игнорирование. Все это из-за его тяжелого характера, неудач рейда и прокола со снайпером, когда пришлось падать и ползти на коленях долой. Наверное, это выглядело смешно и нелепо? Да конечно смешно! Командир, с пеной у рта орущий на подчиненных, при первой тревоге удирал, ползая на четвереньках. Со стороны это, наверняка, смотрелось комично и глупо. «Черт! Мысли уже переплетаются, путаются. Нужно возвращать былое уважение, напомнить, что есть лидер в команде, что необходимо живыми выбраться из этой смертельной глуши, встать на ноги, дойти до цели… Какая, к чертям, цель?! Нам не пройти этих полста миль по горящей сковороде. Нам не выстоять против заслона русских, которые уже точно мобилизовали все силы для отпора врага. Нам не выжить здесь!»
Липке оторвался от насущных дел, искоса поглядывая на командира, поднялся и, вытирая руки, смущенно произнес:
- Герр капитан, прошу прощения за нарушение субординации! Действительно произошел сбой какой-то… Не знаю, как так… Но мы все уже поняли, что это наш последний рейд и… Короче, нам не выжить здесь!
Ковыряющийся на тропе Отто обернулся и через плечо посмотрел на медика и командира, Ахмет открыл глаза и скосил взгляд на говорившего. Даже Граббе, лежащий в полубеспамятстве возле своей родной рации, шевельнулся и выставил ухо, вслушиваясь в разговор. Лица всех солдат выражали беспокойство и в то же время обреченность. Крайнюю степень напряжения. Печаль. Все, кроме позитива и веры в удачу.
- Липке… - Мютц с трудом подавил удушающий спазм в горле и сломал в напряженных руках веточку. – Мы все знали, на что идем. Мы все добровольно записались, по собственной воле вступили в ряды сил особого назначения. И в этот рейд нас тоже силком никто не тащил. Предлагаю принять этот рок как должное. Не отступать и не сдаваться перед любым врагом, будь он двуногий или ползучий. Если нам суждено умереть в этой пустыне, то хотя бы не безмозглыми манекенами, не мишенями для пулевой стрельбы каких-то местных героев, а до конца выполняя свой долг. Долг сыновей Германии, верных солдат рейха. Не сдохнуть от истощения и печали, а погибнуть в бою. И как можно больше забрать на тот свет противника. Я готов пожертвовать своей жизнью во имя фюрера и ради его великого дела! Мы крестоносцы на этой чужой земле. Как и наши предки, мы дошли до сердца противника, мы показали, как далека рука-владычица, как стойки ее солдаты. И пусть Советы не содрогнутся от нашей операции, но отчизна моя запомнит наши имена… Впишет золотыми буквами в гранитную твердыню вечной памяти. Мы будем бороться, мы будем стоять насмерть и… Мы не дадим себя победить!
Ахмет дождался конца этой пафосной речи и ехидно скривился:
- Извини, командир, но это ваши имена, как это… арийские… впишут в какой-то там гранит. И то, если русский не придет в Берлин и не выбьет к шайтану эти золотые буквы из камня. Я лично не хочу погибать тут вот так глупо и безымянно, исполняя долг чужестранца перед вашей Германией… или Австрией, или там Пруссией… Один бес!
- Еще что? Я за одни твои слова поганые сейчас расстреляю тебя прямо здесь, - зарычал Мютц, но, поймав укор Липке, чуть сбавил обороты, - я ему про долг и героизм, он мне про русского в Берлине. Послушай, мой милый друг, спустившийся с гор… За одно это там, - эсэсовец показал рукой на запад, - к стенке ставят или вешают без суда и следствия…
- … Попробуй! – спокойно вставил Ахмет, скрестив руки на груди и хмыкнув.
- Что-о?!
Липке встал на пути между командиром и зарвавшимся наемником из Среднеазиатского легиона, предчувствуя взрыв эмоций и возможную стрельбу, жестом показал успокоиться обоим.
- Перестаньте тут устраивать театр плохого актера! Мы все понимаем, в какой заднице оказались. И что, судя по всему, выхода из нее нет…
- Выхода из задницы?! Ага, вон какая кишка это ущелье, как раз анус большого рейха напоминает, - снова встрял Ахмет.
- Закрой пасть, «шоколадка»! – рявкнул Мютц, багровея и хватаясь за кобуру.
- Уймись, Ахмет! – бросил лежавшему в полной прострации бойцу Липке. – И следи за языком своим болтливым. Здесь все, кроме тебя, немцы… И мы не позволим нести какую-то ересь про нашу Родину. А ты, командир, перестань брызгать слюной и хвататься за пистолет. Все мы тут… умеем хвататься и злиться. Не время и не место выяснять отношения и взгляды на неудачи. И так понятно, что захлебнулась наша операция, как котенок в луже. Кто виноват в этом, и кого судить будут потомки, решать нашему руководству на Большой земле. Сейчас нужно скорее выбираться отсюда, бросив все лишнее и начхать на недостижимую цель. Это мое мнение.
- Мое тоже, - пробурчал Ахмет, чуть открыв глаза и посмотрев на Отто, ожидая и его поддержки.
- Я… я как все… Как большинство, - промямлил взволнованный диалогом товарищей ефрейтор.
- Кто все? Эти два смутьяна?! – Мютц пальцем показал на медика и проводника. – Мне как командиру подразделения, направленного для выполнения определенных задач моей страной и фюрером, надлежит, во что бы то ни стало добиться цели секретной операции и…
- … Прости, командир, но операция уже давно не секретная… - Липке смотрел куда-то поверх гауптштурмфюрера и раздувал ноздри как бык перед тореадором. – Русские раскусили нас и сообщили, куда следует. Нас уже везде ждут и ищут.
- С чего ты взял? Что ты несешь, Липке? Откуда тебе знать… - Мютц затряс руками, еле сдерживая себя, чтобы не кинуться и не оторвать солдату голову.
- Посмотрите, герр капитан.
Военврач указал рукой на небо позади офицера, туда, откуда они притопали в ущелье. Мютц резко повернулся, несколько секунд вглядывался в голубеющее небо и легкие перистые облака далеко на севере. И вскочил, завидев быстро растущую черную точку. Самолет. Он летел почти прямо на группу диверсантов, превращаясь из черного пятнышка в зеленого цвета крестик. Он приближался.
Глава 18
Глава 18
Тамдытау, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
- Проклятье! Все в укрытие. В заросли бегом, - скомандовал на ходу Мютц, хватавший свою амуницию.
Вмиг тропинка в горном распадке опустела, только шевелившиеся на сквозняке ущелья кусты продолжали извечное движение. У-2, чуть меняя потолок полета, но, почти не сбиваясь с прямолинейного курса, стал слышен звуком вращающегося пропеллера. Вот донесся рык мотора, блеснули дюралюминиевые элементы транспорта, стали видны красные звезды на защитного цвета борту и крыльях.
Самолет-разведчик. Облет территории для поиска объявившейся и пропавшей РДГ Ваффен-СС. Это диверсанты поняли сразу и без колебаний. Они провожали тело пролетающего самолета взглядами и стволами автоматов, застыв каменными изваяниями. До тех пор, пока тот не исчез за грядой. К тому же летчик на время снизил скорость и высоту именно над ущельем, чтобы лучше разглядеть заросшую темнеющую долину.
Фашисты не смогли расслабиться и получить от офицера команды «отбой» - У-2 вновь появился над распадком с нервирующим жужжанием и устремился обратно, на север. Солдаты, затаив дыхание, смотрели за действиями воздушного разведчика, пытаясь понять его планы. Биплан стал кружить над высоким крайним барханом, метров четыреста-пятьсот от гряды и засевших в ущелье диверсантов. Наблюдая, как самолет сделал третий круг, гауптштурмфюрер не выдержал:
- Что он там обронил? Какого черта кружит?
- Или нашел что-то… А, может, кого-то! – вставил Отто.
Все повернули головы сначала к нему, потом на застонавшего Граббе, который, очухиваясь, пытался повернуться со спины на бок.
- Скорее всего, там наши погонщики, - промолвил Ахмет позади Мютца, кусавший галету, - выстрел оттуда был, герр капитан?
- Да.
- Ну, вот. Самолет их и обнаружил. Бомбу кидать не станет на своих, а по наводке сейчас снова полетит к нам и разгрузится на ущелье, прямо нам на головы.
- Заткнись…
- … Он верно говорит. Нужно уходить.
- Ты спятил, Липке? Выйти из маскировки в чистое поле… тьфу… пустыню и быть расстрелянными там?! Ты, медик, настоящий стратег!
- Смотрите, - перебил всех Отто.
В том, что глазастый солдат лучше всех видел в темноте, никто не сомневался, но вот разглядеть ниже самолета на вершине бархана живую точку – это Мютц смог только в бинокль. Он вдавил оптический прибор в лицо, разглядывая фигуру на песчаном холме, и обомлел. Обыкновенный старик, пастух или караванщик, оказался тем самым снайпером, который выкосил половину взвода паратрупер СС и теперь знаками показывал летчику направление полета. Прямо на засевшую в ущелье группу Мютца. Тыкал винтовкой, махал руками, пинал ногой песок в сторону гребня. И ведь пилот понял его. Биплан взмыл ввысь, резко набирая высоту, и взял курс на темный распадок.
- Ч-черт! Он навел бомбардировщик на нас. Живо в укрытия. И чтобы ни звука, - крикнул офицер, бросаясь в сторону.
- Жаль, что нет ни пулемета, ни оптики! – проворчал Ахмет. – Срезать бы этого «доброго» аксакала, да и «птичку» за одним. С автоматами нашими не навоюешь.
- Никакой стрельбы! Спрятались и молчим в тряпку. Тихо! – Мютц приложил палец к губам, затем низко присел за большим валуном и вжался в него всем телом.
Его примеру последовали и остальные, Липке успел оттащить корчащегося радиста к скале, обвитой каким-то ползучим растением, как У-2 налетел на их головы. Биплан быстро исчез на южной стороне гряды, видимо, делая разворот, а несчастный Граббе вновь заорал благим матом. Отпрыгнувший от него военврач, вслух проклиная местную тварь, вскинул МП-40 и чуть не выпустил очередь в уползавшую кобру. Змея, потревоженная людьми, только что атаковала ближайшую жертву, коим опять оказался бедолага Граббе, на расстоянии метра плюнувшая ему в лицо порцией яда. Такой вид кобр встречался изредка в Средней Азии местными жителями, но немецкие диверсанты столкнулись с ней впервые. Отчего шарахнулись в стороны и ужаснулись.
- Не смей стрелять! – заорал Мютц медику, пытаясь перебить крик извивающегося в траве радиста. – И заткни пасть этому дохляку.
- Самолет возвращается! – сообщил Отто, выбирая себе новое место укрытия, спотыкаясь о камни и осматривая их на предмет наличия гадов.
- Это какой-то кошмар! – пролепетал Липке, бросая вслед удиравшей змее камень. – Сколько же здесь тварей?! Они всюду. Черт! Мразь…
Граббе утирал лицо грязными руками, выл, брыкался в объятиях товарища и причитал. Солдаты вместе с командиром обреченными взглядами уставились на несчастного, нет-нет, озираясь вокруг и поглядывая под себя.
Пилот воздушного разведчика смекнул, что враг, на которого хаотично указывал тот одинокий охотник с бархана, соскочивший с ишака, скорее всего, находится в ущелье. Поэтому, сделав облет гряды и не обнаружив диверсантов на той стороне, он мудро рассудил, что нацисты запрятались в «зеленке» распадка. Покружив некоторое время над местом предполагаемого схрона, и доложив по рации в центр, летчик получил команду на бомбометание ущелья вслепую и возвращение для дозаправки на базу. Что он и сделал.
По регламенту самолеты такого типа, исключая штурмовики: санитарные, связные, разведчики, транспортники тылового обеспечения на вылетах не должны иметь бомбовый запас, но в особых случаях, например, сегодня, в поиске и ликвидации РДГ врага, техники на аэродроме успели подцепить ему пару малых ФАБов (прим.автора – фугасная авиационная бомба, 50 либо 100 кг весом) вместо положенных четырех. У-2 набрал высоту в 250 метров, дабы не оказаться в досягаемости стрелкового оружия немцев, и произвел бомбардировку горного распадка.
Две пятидесятикилограммовые смертоносные болванки отделились одна за другой от тела биплана и устремились вниз. Отто, успевший увидеть это, стал шептать молитвы и уткнулся лицом в ранец лежавшего рядом Ахмета. И через секунду земля содрогнулась в ужасающем грохоте, посыпались камни, вспыхнули деревца и кустарник, огненно-взрывная волна окатила ущелье, оглушая людей нетерпимым звуком.
- Чертова «кофемолка» (прим.автора – на сленге немецко-фашистских солдат название У-2 за ее специфичный звук двигателя и крутящегося винта)! – Мютц стал сыпать проклятия, отползая от горящего саксаула и сбивая с себя пепел и пыль.
К его контузии добавился еще и гул после двойного взрыва, черепная коробка готова была расколоться теперь даже от чьего-либо кашля или чиха. Солдаты зашевелились, тихо ругаясь и приводя себя в порядок. Если бы бомбы пали метров на пятьдесят ближе, то неудачная во всех смыслах операция «Скорпион» закончилась бы прямо сейчас. Невезучий Граббе умудрился влипнуть и сейчас – упавший сверху камень расплющил ему левую кисть. Но солдат уже не орал и не метался в горячем бреду, а просто стонал и качался всем телом, сидя на коленях в клубах дыма. Сказывались то ли последствия укола новокаина, то ли организм уже атрофировался к постоянной боли. Липке не торопился оказать медпомощь товарищу, потому что сам маялся от контузии и тушил на себе левый рукав комбинезона.
- Еще пара сбросов, командир, и из нас получатся отличные рульки, - пробурчал Отто, подтягивающий к ногам ящик с динамитом в мягкой обивке, - хорошо, что взрывчатка не сдетонировала. Тогда бы все отправились на небеса!
- Скорее в ад кромешный! – поправил Ахмет, собирая разбросанные при бегстве в укрытие вещи.
- Отставить демагогию! – гауптштурмфюрер помотал головой, снова сморщившись от боли, облизнул пыльные сухие губы. – Кажется, у меня созрел план.
- Как? Еще один очередной утопический вариант?! – съязвил Липке, достав фляжку со шнапсом и делая два больших глотка. – Герр капитан, это бомба всколыхнула вам мозг?
- Липке!!!
- Прошу прощения, командир! Она, кажется, и на меня подействовала, - наигранно виновато парировал медик, чуть поклонившись, - я даже захотел по большому прямо сейчас.
Ахмет хихикнул, у Отто нервно заелозила нижняя челюсть.
- Если выберемся, я тебя на Шпицберген отправлю, медведей трахать и опоззнак страны охранять, черт тебя побери! – Мютц даже не кричал, не бесился, а просто говорил это. Будто с другом лучшим беседовал. – Слушайте сюда, господа суслики пустынные! Выбраться пешком отсюда мы не сможем. Быть зажатыми в поганом ущелье местными охотниками и ловить сверху бомбы их летунов мы тоже не сможем. Получается, нужно искать другой выход отсюда. Так?
- Пещеру что ли? – шутканул Липке.
- Не томите, герр капитан, что вы там придумали уже? – вяло прошептал Ахмет, кислой физиономией глядя на мучения радиста, бинтующего себе окровавленную руку.
- Нет, не пещеру. Мы захватим этот самолет и улетим в Афганистан.
Липке взорвался диким хохотом, сразу перешедшим в кашель, Отто скривился от нелепой мысли офицера, а с иронией улыбающийся Ахмет позволил высказаться вслух:
- Герр капитан, вы бомбу башкой словили? У вас крыша поехала?
- Я сейчас тебе лоб прострелю, обезьяна! Ты у меня пулю языком длинным своим ловить будешь. Следи за ним, рядовой! – Мютц было взбесился, но, вспомнив недавний конфликт с подчиненными и свое патовое положение, осекся и продолжил. – И ты, Ахмет, сыграешь в этом плане главную роль.
- Говори, командир. Слушаем, - Отто нахмурился и уставился на офицера.
- Наш Ахмет единственный в форме солдата РККА. Поэтому он будет играть роль конвоира. Так как я и Граббе самые слабые в группе из-за ран и увечий, бегать не можем, только ковылять, то сыграем подставную утку. Ахмет во всеоружии ведет нас на юг. Мы раздеваемся почти до гола, без оружия и амуниции топаем с поднятыми руками. Возможно, идти придется долго и по жаре. Для собственного успокоения сунем за ремень сзади по пистолету и по гранате в карман. Чтобы не выпирали длинные М24 и не выдали наши намерения, используем «яйца» (прим.автора – осколочно-фугасная ручная наступательная граната М39, видом похожая на большое яйцо).
- Дальше, командир… Не томи. Давай без этих подробностей.
- Липке, ты как всегда… выскочка и баламут. Потерпи немного. В нашем деле любая мелочь важна и нужна, - Мютц недовольно фыркнул и продолжил. - Ты, Липке, и ты, Отто, как самые здоровые и быстрые, сидите в укрытии на выходе из ущелья и ждете моего сигнала. Скорее, ракету или солнечного зайца. Биноклем сильно не бликуйте, наблюдая за нами, а то выдадите нашу затею. Ахмет ведет нас в сторону Зарафшана якобы сдать властям… ну, или местному старейшине, кто там у них за главного… Самолет прилетит снова, вот увидите. Он теперь в курсе, где мы находимся. Спасибо этому пастуху! Возможно, прилетит не один, а возьмет на борт пару чекистов или пограничников. Больше не сможет взять.
- А он точно прилетит, шеф?
- Уверен, Отто. Я бы на их месте сделал также. Знаешь ли, одним старым аборигеном гнать матерых диверсантов как-то не здорово… Не реально.
- А тот русский офицер? Его разве можно списать со счета?
- В оптику я его не видел. Пастух, вероятнее всего, остался один. Чекист либо погиб в завалах, либо умер от ран. Но ему точно не на чем прискакать сюда так быстро, даже допустив, что он еще жив. Итак. От того, как Ахмет будет играть роль русского конвоира, зависят наши судьбы.
- Ну, вы на меня сейчас все ярлыки вешать начнете! – азиат хмыкнул и воткнул нож в грунт, играя им ловко, словно всю жизнь не выпускал из рук.
- От нас с Граббе тоже будет многое зависеть.
- Радист никакой. Посмотрите на него! Какой из него актер?
- Ничего. Зато реалии добавит своими ранами и немощью. Я сработаю как надо. Ахмет поможет огнем, - Мютц дрожащими пальцами пытался достать и зажечь от тлеющей под ногами ветки сигарету, - самолет сядет, никуда не денется. Увидит сверху пленных и «своего» солдата и сядет.
- Где же он в песках этих сядет? Тут нет посадочной полосы.
- Липке, ты как всегда!.. У-2 русских, поверь мне, сядет даже на твою голову, если надо. У них даже бабы умеют летать и крошить наших солдат, будто всю жизнь этому учились. И я смогу управлять этой «кофемолкой». Нужно только принудить ее сесть и захватить. Другого пути у нас нет, солдаты! А чтобы У-2 сел нормально и безбоязненно, Ахмет поведет нас на юго-запад, там, судя по карте, нет скал и барханов, там солончаки и пустоши. Все ясно? Вопросы есть?
Диверсанты задумались, один лишь Отто согласно кивнул. Самые ретивые и борзые в группе, медик и проводник, лихорадочно соображали над планом командира. Действительно, другого выхода у них не было, как пойти ва-банк и обхитрить противника.
- Я «за»! – шепнул военврач.
- Попробуем, герр капитан, - вяло ответил Ахмет.
- Хорошо. Тогда сейчас готовимся к проходу по ущелью на юг. Отто, проверь мины, не снесло ли их ударной волной авианалета и замыкаешь группу. Динамит на тебе. – Мютц встал с корточек, зашипел от боли в раненой ноге, стал растирать бедро выше повязки. – Ахмет, ты собери оружие и рацию. Липке, на тебе Граббе. Чего он стонет, вколи ему там порцию кайфа.
- Он вообще-то ранен, герр капитан! И не один раз. И у меня нет больше обезболивающих препаратов. По вашему распоряжению я использовал последнее средство тому же Граббе.
- Черт! Ясно. Тогда дай ему шнапса и побольше. Пусть на время затихнет. Нам оставь по глотку в самолет. Отметить потом удачный захват и нормальный полет.
- Есть.
Пока солдаты занимались суетой, Мютц оторвал взгляд от обезображенного лица радиста, которое испытало солнечный ожог, яд плюющейся кобры и огонь пожарища, покрывшись волдырями и язвами, и задумался. Все ли он продумал правильно.
«Еще раз и по порядку. Моя группа в ущелье. Сами ретироваться отсюда под присмотром настырного меткого аборигена и вскоре прилетающего самолета мы не сможем однозначно. Либо закидают фугасами, либо перестреляют как зайцев, стянув силы к ущелью. Значит, мой вариант спасения имеет право жить. Так. Ахмет ведет нас, двух раненых пленных, в сторону солончаков. Не спеша, потихоньку, дожидаясь возвращения биплана. Отто и Липке ждут на южном выходе ущелья. Тогда мне нужна ракетница для сообщения им о захвате самолета?! Громоздкий пистолет. Не годится. Летчик на легком транспортнике сразу заметит, планируя совсем близко к земле. Тогда другой знак. Например, взрыв гранаты. Все равно я не смогу ее использовать, чтобы не повредить самолет. Есть. Русский садится, мы его ликвидируем, захватываем и готовим биплан к полету, взрываем в стороне гранату, ждем солдат и улетаем. Так… Какой маршрут у нас самый короткий и безопасный? Карта… Черт, стала похожа на туалетную бумагу. Пунктиром граница между узбеками и туркменами. Плоскогорье. Каракумы. Ага… Вот Зарафшан, там Тамдыбулак, а там железка. Река… Та-ак. Значит, нужно взять курс сюда… Между мостом и озером на Копетдаг. Через Каракумы. Здесь нет… не должно быть постов оповещения и зенитных батарей русских. Будем лететь с низким потолком, прямо и без лишнего веса. Насколько хватит горючки. Поэтому скинем бомбы и динамит на какой-нибудь объект Советов. Какой? Вот здесь должна быть база…»
- Командир, мы готовы, - доложил Отто, присевший под грузом взрывчатки и БК, - мины на месте, парни ждут. Граббе пьян, солнце в зените.
- Хорошо, Отто. Благодарю. Нам бы лучше лететь в ночь, чтобы лишние глаза не мозолить своим видом. Но, это зависит уже не от нас, а от прилетевшего биплана.
- Вы думаете, он явится снова? – Отто взглянул на небо, ограниченное склонами ущелья и сизым дымком горящих кустарников.
- Уверен на все 99. Главное, чтобы уже никто не помешал нам.
- Вы про этого стрелка-мстителя?
- И про него тоже… - Мютц нахмурил грязный от сажи лоб, потер переносицу. В голове защипало, сдавилось, что-то напрягло его. Будто мозг пытался чему-то сопротивляться, а интуиция пилила его каким-то безмолвным сообщением. Он выдохнул и примкнул к отряду. Через пять минут диверсанты покинули пятачок привала и двинули по замусоренной после взрывов тропе дальше.
Глава 19
Глава 19
Тамдытау, Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Полчаса понадобилось Агинбеку, чтобы обогнуть на ишаке крупный и протяженный бархан, и выйти к ущелью сбоку. Теперь он очутился не под укрытием огромного песчаного холма, а на просторном месте у подножия гряды, с которой в любой миг могли выстрелить и уложить одинокого охотника. Но аксакал понимал, что враг не сможет преодолеть отвесные склоны распадка и занять снайперские позиции наверху. Ему оставалось только уходить по ущелью на юг либо сделать засаду здесь, на входе.
Старик снова посмотрел на север, туда, где он прятался недавно и стрелял в немецкого офицера, и где его нашел этот смелый летчик. Жестами мираб показал пилоту направление отхода шайтана, после чего самолет рванул туда и сбросил в распадок свой смертоносный груз. Агинбек сомневался, что шайтан погиб весь целиком, но знал точно одно – загнанный волк-подранок сейчас кратно злее и опаснее. Поэтому он медленно продвигался вперед, внимательно оглядывая склоны гряды и особенно горную выемку, куда ему предстояло проникнуть.
Вот и скала с отметиной от пули, которую пустил Агинбек в офицера. Крови нет, да и не должно было быть – охотник всегда чувствовал, попал в цель или нет. Но хоть спугнул и то ладно. Злой хитрый шайтан мог нагадить как тот сайгак, который испражнился прямо на тропе. Его кизяк давно стал сухой, а вот свежие следы вокруг примятой травы и на мелких камушках говорили о наличии здесь чужих.
Эти полста метров по ущелью, слегка задымленному и с запахом горелой растительности, дались старику не скоро. Он потихоньку пробирался по тропе, держа винтовку наготове, а следом за ним послушно плелся ишак. Орел, пропавший было перед налетом биплана, вновь вернулся и стал кружить вверху, чуя, наверное, запах обгорелых представителей фауны и пытаясь высмотреть таковых.
Агинбек остановился, заметив несуразицу в следах. И долго вникал в суть того, что здесь происходило. Отпечатки бот немцев там и сям в одном месте резко исчезали, пропав так, на полподошвы, будто их стерли веткой. Мираб склонился над пятачком земли, изучая отпечаток каблука, но со стертой стопой. А вон еще такой же. Он, конечно, слышал от пограничников рассказы о том, что особо изворотливые и хитроумные шпионы переходили контрольную полосу на специальных ходулях или приспособлениях на обуви, оставлявших на песке отпечатки копыт животных или лап снежных барсов, но здесь… Диверсанты-парашютисты не могли сейчас, в такое трудное для них время, повторять опыт тех шпионов. Этим нужно как можно быстрее уходить прочь, они уже обнаружены и гонимы, зачем вдруг начинать скрывать свои следы, да еще так грубо.
Агинбек аккуратно потрогал грунт, поводил ладонью вокруг, нежно задевая редкие травинки и мелкие камушки. Не нравились ему эти следы. И почва тоже не нравилась. От нее пахло смертью и веяло разрушительной силой. И здесь явно что-то подметали. Вон и небрежно брошенная в стороне ветка. По старой привычке знатока-поисковика подземных вод и зыбучих песков мираб вынул нож, выбрал в опаленных кустах ветку потолще, срезал ее, очистил до состояния вехи и воткнул посередине тропы. Затем покопался в бауле на смиренно стоящем позади ишаке, выудил черную тряпочку и привязал ее к палке. Теперь любой местный будет знать, завидев эту метку, что здесь западня, опасная ловушка.
Агинбек взял под уздцы своего верного помощника, провел по краю тропы, обойдя нехорошее место, и дальше снова пошел очень медленно и осторожно, все больше ощущая присутствие чужеземцев. Он изучал внимательным взглядом местность, вдыхал запахи и анализировал. Враг, гонимый преследователями, до того распоясался и стал пренебрегать методами скрытности, что уже не закапывал отходы питания как это делал в песках вчера-позавчера, не заметал следы ног, а грубо ломал ветки и мял траву, бросал окурки и кровавые бинты. Старик понял одно – теперь шайтан плюнул на маскировку и осторожность и только трусливо бежит прочь. А потому сейчас он может выкинуть какой-нибудь неприхотливый финт, игнорируя меры предосторожности.
Вдруг невдалеке глухим, долго носимым по ущелью эхом, прокатилась пулеметная очередь. Орел дернулся в сторону от плавного круга облета и поспешил покинуть опасную территорию. И Агинбек понял, что там началось и кто виновник нарушения тишины.
***
Николай давно уже не спал. Да, он непростительно для офицера-следователя, чекиста-ищейки, даже просто бдительного советского гражданина заснул на боевом посту. Тем более поджидая противника в засаде. Крайне безалаберно отнесся к выполняемой задаче, поставленной самим же себе. И сейчас распекал себя всеми матерными словами, проклинал свою слабость и невнимание. Да, этому были оправдания в виде множества ран и увечий на теле, потери крови, колдовского зелья и лечения Агинбека, изнуряющей жары и обезвоживания организма. Да и просто от дикой усталости с долгого мытарства по пустыне и бессонных ночей.
Он закусил и без того разбитую сухую губу, до боли, до звездочек в глазах. Достал последнюю воду и смочил лицо, красное от солнца и ссадин. Ему нельзя было спать и даже дремать с открытыми глазами как это делают, судя по байкам, настоящие разведчики. Грохот взрывов, последовавший за летавшим самолетом, вернул его на неопределенное время в страшные реалии борьбы. Языки огня, пробежавшие по распадку и пожиравшие зелень, должны были умертвить там все живое. И врага в том числе. Но самое главное то, что внезапно прибывший биплан, видимо, обнаружил врага, раз произвел бомбардировку ущелья. А это дорогого стоило! Значит, немцы уже тут и совсем рядом, пытаются выбраться и, если выжили после взрывов, то на всех парах поспешат смыться. Хотя возможно и досидят до ночи, чтобы скрыться в темноте в безликой и обширной пустыне.
Синцов сильнее прижал приклад к плечу, обжигая пальцы о стальную коробку пулемета. Но мысли все лезли и лезли, будто ждали, когда же проснется этот зазевавшийся воин. «До ночи сидеть им выгодно, но страшно – замеченные самолетом они дождутся прибытия основных сил противника. А это верная погибель! Чесать из ущелья пехом сейчас? Под палящим солнцем и по открытой местности? Чревато дальнейшим преследованием и вообще уничтожением с воздуха вновь вернувшимся У-2. Ну, если конечно не собьют его удачным выстрелом! А ведь сбить легко могут. Парни стреляют отлично, и хотя не имеют в своем БК ни снайперских винтовок, ни пулеметов, но попасть в низколетящий биплан труда особого не составит. Авианалеты на фронте и в тылу врага показали, что это самое слабое место «ночных бабочек» - с зениток и истребителей их сложно срезать, а вот из стрелкового оружия в моменты пикирующих атак дело даже удачное. Фрицы, говорят, Железные кресты получают за каждый сбитый У-2, что-то такое я слышал из сводок и разговоров фронтовиков. Сбить самолет – это одно! Ему прилетит на смену другой. А вот как фрицам уйти невредимыми за бугор?! В смысле, через всю пустыню и далее, за рубеж – вопрос острый. Как?»
Лейтенант перевернулся на спину, хоть немного давая остыть ей от беспощадных лучей солнца. Еще ниже натянул тканевую повязку на лоб, сжал губы, чтобы песок, гонимый ветром, не попадал в рот. Зажмурился. «Думай, летеха, думай. На что способны эти гады в момент крайней степени опасности? Чего смогут выкинуть, как изловчиться? Метнуться к Зарафшану, туда, где скопились жители аула, взять заложников и отходить под их прикрытием? Вариант. Слабый, но возможный. Раз. Что еще, если не вернуться или не остаться в ущелье смертниками? Тупо двинуть на юг в надежде, что до темноты успеют? Тоже не исключено. Запеченные мозги фрицев сейчас могут принять любое решение. Но за ночь они далеко не уйдут: выдохшиеся, раненые, с грузом и по пустыне без отдыха и воды. А оказаться просто так расстрелянными на равнине – это не метод диверсантов. Сдохнут другим способом, но героическим или шумным. Они, конечно, мечтают заиметь колеса или хотя бы копыта, да любой транспорт, хотя тут другого и не имеется на сотни километров… Стоп!»
Синцов заметил в небе вернувшегося на боевое дежурство орла и тотчас подумал про самолет. Что-то неприятное кольнуло его мозг, офицер рефлекторно вскочил и уселся, обхватив голову руками.
«Самолет! Как могут использовать этот транспорт удирающие фрицы? Сбить или как-то принудить сесть нашу птичку они не смогут однозначно. Летчик не идиот снижаться к группе противника, вооруженного до зубов. И на сбитом, упавшем У-2 диверсанты не в состоянии улететь. Вызвать по рации из-за бугра свой транспортник? Дождаться его и улететь? А что?! Почему нет? Уже наверняка так сделали, а теперь ждут прилета подмоги. Блин!»
Но душа все равно не находила места, интуиция рвала мозг на кусочки. Что не так, почему трещит голова? Контузия?
Николай вновь уставился на орла, тревожный клич которого изредка раздавался в небесах. «Орленок, орленок, взлети выше солнца, и степи с высот огляди… Ишь, паришь себе в вышине, орелик! Как аэроплан… Биплан. Самолетик! Если немцы вызвали помощь, то скоро за ними прилетят. Как предотвратить их бегство на самолете? Как помешать? Ну-ка, ну-ка…»
Лейтенант НКВД Синцов, разумеется, не догадывался, что в этот самый момент примерно такая же мысль посетила и гауптштурмфюрера СС Мютца. Они оба сейчас размышляли о самолете и дальнейших действиях, связанных с ним. Один строил и озвучивал своим подчиненным план побега на трофейном У-2, другой придумывал, как перехватить транспортник, уже спешащий на помощь осажденным соратникам. И только глазастый орел-змееяд все кружил и кружил над задымленным ущельем в поисках легкой добычи.
Николай, наконец, сделал какие-то выводы и даже вроде бы удовлетворился задумками, потому что лицо его стало светлее, морщины чуть разгладились, пальцы перестали теребить ремень пулемета. Он побулькал флягой, поняв, что она уже пуста, выцедил последний скудный глоток и бережно убрал емкость на пояс. Затем снова осмотрел небо и местность, кивнул сам себе и приник к оружию. И сделал это очень даже вовремя…
Первым шел Отто, автомат впереди, на спине ящик с динамитом, сверток брезента, двойной БК и наполовину опорожненная пятилитровая фляга. С последней водой, с НЗ. Он внимательно осматривал «зеленку», скалы и склоны гряды, тропу на предмет следов, просвет впереди, между кустами. За ним на отдалении в двадцать шагов плелись Липке с Граббе в обнимку, потом вереницей Мютц и Ахмет. Двести метров позади них чуть медленнее, чем фашисты, двигался Агинбек, изучавший тропинку.
Сначала Синцов заметил авангард РДГ, но не стал торопиться стрелять на поражение. Он терпеливо застыл на позиции, вжимаясь в пулемет, и ждал. Пусть больше народу выйдет под прицел, пусть ошибутся.
Отто щурился от солнца, как раз вставшего напротив ущелья и свысока слепившего идущих. Тень и прохлада отступили, оставшись позади, а впереди уже стал виден выход из распадка. Солдат приостановился, уделив внимание даже орлу, как раз зависшему над ним и ущельем.
- Вали отсюда, пернатый! – сказал диверсант вслух, но негромко, криво усмехнулся и пошел дальше.
- Идиот! – пробурчал Липке, зря напрягшись от остановки впередиидущего, показал жестом остальным товарищам отбой тревоги и поплелся с радистом дальше, поддерживая его через плечо.
Они сделали несколько шагов еще, когда Отто вновь остановился и задрал голову. «Опять этот экскурсовод любуется птичками!..», - подумал было медик, на этот раз не останавливаясь и продолжая идти и сокращая дистанцию до авангарда. И тут Отто вскрикнул, резко задирая ствол автомата:
- Внимание, противник слева на…
Договорить солдат не успел – пулеметная очередь откуда-то сбоку и сверху прострочила дно распадка поперек справа налево, зацепив и Отто. Он пал на спину, ящиком на землю, широко раскинув руки.
- Проклятье! Всем назад, - заорал Липке, краем глаза заметив на склоне огонек стреляющего пулемета и понимая, что вместе с радистом тоже попадает под его раздачу.
Он машинально дернулся назад, под прикрытие вставшего истуканом Граббе, что, впрочем, спасло ему жизнь – пули второй длинной очереди вздыбили фонтанчики грунта и пару раз рванули тело солдата. Одна, пробив живот радиста, впилась в бедро военврача. Липке заорал благим матом, бросив все еще стоявшего товарища, и метнулся в кусты. Мютц с ужасом смотрел как пал Отто, как дергается в смертельном танце Граббе, в которого попало уже несколько пуль, как кричит и ползет, не разбирая дороги, медик. И тут рука Ахмета схватила оторопевшего командира за шкварник и потянула вбок, в укрытие серого валуна.
Пулемет замолчал после того как истерзанное очередями тело радиста все же рухнуло на всклокоченную тропу. Липке приполз на зов Ахмета, вскинувшего автомат и готового прикрыть раненого. Медик стонал и зажимал рану на ноге, все еще бросая проклятия в адрес неизвестного стрелка. Свой груз он бросил возле тела Граббе, и теперь разгневанный Мютц пялился на ящик переносной радиостанции с расстояния в десять метров. Предполагая, что сейчас может случиться, и о чем думает противник. Умный противник!
Новая меткая очередь пробила рацию, потом пули стали выкашивать заросли цветущего тамариска и пышного джузгуна, окружавшие валун с троицей диверсантов.
- Наш, МГ-34! – констатировал Ахмет, помогая медику разделаться с раной.
- Проклятый русский! – сделал вывод Мютц и влепил ребром ладони по камню, другую сторону которого щелкала пулеметная очередь. – Это он. Только он мог оказаться здесь с трофейным оружием и поджидать нас как крыс в мышеловке.
- Что там Отто и Граббе? – бросил через плечо Ахмет, перетягивая бедро военврача жгутом.
- Мертвы. Оба.
- Кажется, у него кончилась лента, - предположил проводник, прислушиваясь к наступившей тишине.
- Кончилась эта… появится другая. Как… какая к черту разница?! – прошипел Липке, закатывая от боли глаза. – Все равно мы тут влипли. Сдохнем. Все мы здесь сдохнем!
- Да сиди ты тихо, идиот! – бросил Ахмет и косо взглянул на командира. – Что теперь делать будем? План с самолетом сорвался?
Мютц прислонился спиной к камню, который приятно холодил тело. Амуниция и БК лежали рядом. Автомат в руке. Но он думал о другом. Что и озвучил:
- Если этот гаденыш еще раз потеребит тело Отто, то динамит разнесет половину ущелья. Вместе с нами.
- Иисусе! – медик сморщился и заплакал. Слезы градом сыпанули из воспаленных бессонницей глаз и неровными рытвинами разъели его пыльное несчастное лицо.
- Отставить истерики! Держи себя в руках, Липке. – гауптштурмфюрер грубо осадил солдата. - Ты только что гнул пальцы передо мной и дерзко язвил, рьяно разжигая смуту, а сейчас вопишь и ноешь как теленок под ножом.
- Замолчите… Вы… Вы не достойны звания офицера… Вы сгубили отряд! Вы слабое звено в команде… Какой к черту опыт?! Вы ничто и никто…
Ахмет два раза хлестнул ладонью по лицу медика, отчего тот замолчал, но стал тихо скулить, согнувшись в три погибели.
- Мерзавец! Набрали в рейд дерьма всякого, бездарных особей… - Мютц сплюнул и хотел сказать еще что-то, но по ущелью пробежало эхо слов, брошенных противником.
- Хендэ-э-э хо-о-х-х! Дас-с ист энде-е… Сдавайтесь-с-с-с…
Фашисты переглянулись. Ахмет выругался на своем родном языке, смысл стал понятен и без перевода. Липке отпихнул товарища и проворчал:
- Может нужно сдаться? Может быть так лучше? Всем лучше. Нас обменяют на советских разведчиков, взятых в плен, или посадят в тюрьму, но расстрелять… расстрелять не должны. Нельзя так!
- Кто тебя там спрашивать будет, гуманист чертов?! – Ахмет достал какую-то травяную жвачку и забросил в рот. – Ты сам-то жалел кого-то, сжигая деревни и перерезая горла? Там все припомнят…
- … Замолчите оба! Подонки. Пристрелю сразу за разговоры о сдаче в плен. Слушайте сюда, - Мютц сжал кулаки. – Ахмет, придержи пока тыл, там где-то елозит местный абориген с винтовкой, не хватало еще нам пулю в спину. План не меняется. Сейчас ты, Липке, встаешь и идешь к этому русскому. Да-а! Ты не ослышался. При всем твоем неуважении ко мне, к человеку и командиру, это не просьба, а все еще приказ. И будь добр исполнить его. Будешь сдаваться в плен. Понарошку. Скидывай с себя амуницию и излишки боекомплекта. Под жилет комбеза сунь на поясницу пистолет, в набедренный карман запасную обойму. Нож припрячь тоже. С поднятыми руками ты сейчас…
- … Герр капи…
- … Слушай сюда и не перебивай, солдат! С поднятыми руками выходишь на тропу и с белым платком в правой руке ковыляешь вперед. Можешь кричать врагу все, что угодно. Сдаешься, боишься, не хочешь умирать в этой проклятой пустыне, готов выдать секреты операции и так далее. Загрузи голову русского всякой чепухой.
- А что дальше?
- В кулаке с платком зажмешь гранату. «Яйцо» с выдернутым кольцом. Малогабаритная М39 будет незаметна под платком. Как только поравняешься с противником или выйдешь на расстояние меткого броска, кидай гранату и сразу прыгай в сторону. Желательно влево, в мертвую зону врага. Если допустить, что взрыв не убьет или не покалечит русского, то уж точно собьет его напряжение и планы. В случае чего стреляй из табельного и не давай ему высунуться. Сам тоже берегись. Я в это время метнусь справа, вон к тому камню, возле Граббе. Оттуда буду прикрывать тебя, не давая русскому высунуться. Я тебя, ты меня прикрываешь. Понятно? Так. Ахмет. Отдай мне МП-40, возьми лучше советский автомат. С ППС-43 погибшего Гюнтера и в форме РККА ты вообще будешь выглядеть их солдатом, особенно, для летчика. Ты левым флангом по моему сигналу кидаешься вперед, то есть к Липке. Далее, страхуя друг друга, пробираетесь на выход, заходите в тыл врага и либо гранатами, либо огнем стволов уничтожаете его. После этого я хватаю динамит и БК Отто, нагоняю вас и дальше по прежнему плану – уход в солончаки, ожидание самолета под видом конвоира и двух пленных. Все ясно?
- Да, командир, - кивнул Ахмет, высматривая тыл.
- Тебе-то да, а мне что? Жизнью рисковать? Под пули русского лезть? – Липке скривился, уже не от боли, а негодования и страха.
Со стороны склона с Синцовым снова послышалась команда сдаваться и выходить по одному. Немцы переглянулись.
- Интересно, у него патроны в МГ закончились? – прошептал Ахмет, почесывая бровь.
- Не беспокойся, на твою шкуру хватит! – пробурчал медик и осекся, увидев пламенный взгляд азиата.
- Липке, здесь никого не волнуют твои страхи и инстинкты, - Мютц потер саднящее плечо, - тебя уже не заставляют выполнять цель операции. Теперь задача другая - выжить всем и выбраться из этого проклятого места. Ты начинаешь, мы заканчиваем. И от того, как ты сыграешь эту роль, зависят все наши жизни. Понятно излагаю?
- Да понял я, понял. Я же ранен, то есть слабое звено в цепи. Ты командир, Ахмет невредимый. Значит, мне геройствовать и идти смертником. Что тут не ясно?!
- Ахмет, - Мютц обратился к проводнику, игнорируя словесный понос военврача, - ты жаждешь убить русского больше нас, знаю.
- Я кишки ему выну и заставлю… - Ахмет снова вспомнил трагическую сценку в логу у термитника, где чекист обхитрил его и Гюнтера, победив в поединке. – Я его…
- У тебя все права на это и выгода, - продолжил офицер, - мышкой ныряешь вперед, заходишь в тыл и делай с ним, что хочешь. Но, смотри, не проиграй ему снова!
- Есть! Сделаю.
Когда Липке приготовился, Мютц кивнул, переводя автомат на боевой взвод, выглянул из-за валуна и крикнул в пустоту на ломаном русском:
- Ми здаёмься! Ми выхадить. Нихт шиссен. Не стрелять. Ми здаёмься…
Липке уловил жест командира и разогнулся, застонал от боли в бедре, постоял полминуты, решаясь. Потом поднял руки, правую с пучком чистого бинта из вскрытого пакета своей медсумки и гранатой под ним, обернулся к товарищам:
- Я слышал рассказы фронтовиков вермахта, как русские, якобы сдаваясь в плен, подрывают себя и наших солдат… Я сразу говорю вам… Даже не надейтесь на подобное от меня! Я не камикадзе и не русский сумасшедший. Я сделаю все так, как ты, командир, спланировал.
- Если он приблизится к тебе, действуй по обстоятельствам. Граната, пистолет, нож… Ты неплохо владеешь рукопашным боем.
- Ага. Раненый в ногу против пулемета?! Очень заманчиво, - медик сплюнул и вышел за валун.
Глава 20
Глава 20
Узбекская ССР, 7 км от Зарафшана, 2 мая 1944г.
Наступил момент истины.
Липке медленно двигался вперед, помахивая белыми бинтами, его напряжение ощущалось за километр. Мютц изготовился к броску вправо, Ахмет вышел на исходную слева. И стали ждать. Нервно и томительно потекли минуты. Русский что-то крикнул медику, но Мютц не разобрал, моля бога о том, чтобы военврач прошел как можно дальше. Вот он поравнялся с трупом радиста и искалеченной рацией. Приостановился, судорожно глотая воздух, будто тонул. Бледность его щек стала видна Ахмету, который мысленно обратился к Аллаху и прицелился в кромку обрыва слева, где предположительно засел враг. Липке продолжил движение, вяло махая бинтом. Еще немного, и его онемевшая рука опустится. Мютц заскрипел зубами. Еще два шага. Еще шаг.
Противник позволил немцу дойти даже до мертвого Отто и сделать два шага дальше, после чего его злой окрик настолько напугал медика, что он чуть не запнулся. Русский попросил диверсанта обернуться вокруг оси, показать, что он пуст и безопасен. Мютц напрягся пуще прежнего и вжался щекой в теплое железо МП-40. Он готов был дать очередь в цель, как только она появится на горе, и сразу бежать вправо. Несмотря на раны, он мог бежать и неплохо стрелять во врага, лишь бы тот появился и подставился.
Но противник не подставился, хотя и появился…
Синцов оценил ситуацию с возможными последствиями этой неожиданной сдачи в плен матерых диверсантов СС и подготовился. Остывающий после стрельбы пулемет с пустой магазинной коробкой он положил так, чтобы ствол торчал над краем обрыва, а сам чуть сдал назад, всего на пару шагов, и с ППШ выглянул наружу. Рядом лежала немецкая «колотуха», за поясом торчала РГД-33 без запала, МП-40 висел на спине, пистолет на пояснице.
Раненный фашист с белой ветошью в руке исполнил приказ Николая и покрутился. Вроде чисто. Лейтенант выглянул чуть больше, проверяя тыл немца, но кроме двух трупов, трех больших камней и куцых кустов, поникших после огненно-ударной волны взрывов, ничто не бросилось ему в глаза. «Эх-х, Агинбека бы сюда сейчас! А еще лучше в тыл к фрицам, для прикрытия». Синцов крикнул, чтобы пленный медленно шел прямо вперед и не смел выкинуть никакой финт. Иначе его ждет участь тех двух товарищей. И всей группы вообще.
Липке яростно закивал головой, ковыляя по тропинке. Николай быстро обернулся. Всего на секунду. Никого. Валун позади него и покатая осыпь. Метров пятьдесят. Орел, не решаясь в третий раз вернуться к сильно громогласному ущелью, витал невдалеке, над оранжевыми барханами. Лейтенант снова уставился на шагающего пленника и вздрогнул – фриц замахнулся рукой с белым бинтом и тотчас кинулся в сторону. А из глубины ущелья в ту же секунду раздалась автоматная очередь.
Лейтенанта словно кипятком обдало. Два раза. Сначала от внезапного страха летящей гранаты, потому что в мелькнувшем сером камушке мозг чекиста распознал именно ее. И машинально выпущенная им из ППШ очередь кажется даже не задела отскочившего диверсанта. А вторая горячая волна уже окатила офицера от взрыва гранаты. Сильнейший звук и удар. Осколочек размером со спичечную головку пронзил предплечье, но этих осколков могло быть и больше в теле Николая, если бы не валун, за который он метнулся. Больно ударился плечом и головой, остро шибанул себя своим же автоматом, но еще больнее резанула мозг мысль о потере бдительности и провале поединка. Да и какой там поединок, даже в плен не смог взять нормально!
Он скатился по склону ниже валуна на три метра, часто моргая запыленными глазами и открывая рот после оглушения. Затем стал карабкаться обратно к спасительному камню, который вновь закрыл человека от погибели. Две гранаты М24 плюхнулись в склон, одна отскочила и взорвалась где-то внизу, под обрывом, другая сработала возле лежащего пулемета.
Фонтан камней и песка, новая волна свалила офицера, а гадкий осыпающийся склон потянул его вниз. Синцов на мгновения замер, упираясь лицом прямо в грунт, даже мелкие камушки ощутил во рту. К нему скатилась немецкая граната и застыла перед глазами. Синцов зажмурился, не в силах уже что-то сделать. Сейчас оболочка «колотухи» разорвется и оторвет ему голову. И уже на четвертой секунде мозг осознал, что это промах. Почему? Колпачок на деревянной рукоятке МГ24. Он был на месте… Пятая секунда. Открыл глаза. Шестая. Граната лежит и не собирается взрываться. Седьмая. Восьмая…
- Моя-я, трофейная! Еб… вашу мать!
Синцов вскочил, забыв про раны, легкую контузию и осыпь, и тут же поплатился за резкое движение. Адская боль пронзила тело от затылка до пяток, а предательский склон снова потащил его вниз.
Он громко выругался, хватаясь пальцами за дресву и обдирая ногти и кожу. Короткие очереди из автомата и пистолетные выстрелы нисколько не тревожили его, потому как беспорядочно выпущенные пули ложились выше. Видать, фрицы просто отстреливались и не давали высунуться врагу. Так делают, когда прикрывают подход или отход остальных!
- Черт!
Николай сиюминутно перевернулся на спину и с мутнеющим от невыносимой боли сознанием пополз вверх к валуну, упираясь пятками в склон. Но осыпающийся грунт и автомат на лопатках мешали быстрому продвижению, а враг не ждал.
Ахмет очутился в тылу чекиста, у подножия гряды, в тот момент, когда Синцов только обогнул валун и засел за него. Рядом с торчавшей ногой от выстрелов снизу вздыбились фонтаны дресвы. Николай держал гранату и хаотично размышлял, бросать ее или еще придержать. Так сказать, для крайнего случая. Мозг после болевого шока и выплеска адреналина отказывался подчиняться и выдавать здравую мысль. Лейтенант подогнул в колене ногу, выводя ее из-под обстрела, подтянул за ремень ППШ с пробитым березовым прикладом и замер. Сейчас полетят гранаты и ему хана! А противник наверняка уже занимает исходную позицию внизу, и уже ничто не спасет офицера-чекиста от неминуемой смерти. Глупой смерти!
И вот промелькнула первая ясная мысль. Пистолет. Нужно достать пистолет и орудовать им. Потому что расхолаживаться на валуне и высовываться с громоздким автоматом ему не позволит враг, а кисть с пистолетом менее уязвима. «Действуй, летеха!»
Ахмет держал под прицелом ППС-43 серый валун, за которым укрылся чекист и жалел, что выбросил обе гранаты. От одной, кстати, он сам чуть не пострадал, потому что неудачно бросил ее, а, отскочив, она пала позади бегущего фашиста. Его спас ранец на спине, набитый всяким скарбом, в котором застрял единственный попавший в удирающего солдата осколок.
Диверсант дал еще очередь в то место, где только что торчал пыльный сапог русского. «Пусть нервничает и ошибается. Пусть боится! Сейчас подойдут Мютц и Липке, и втроем окучим этого засранца».
Ахмет не сразу понял, что в треске пальбы прозвучал отдельный винтовочный выстрел, изменивший ход боя. Замолчали и пистолет медика, и автомат Мютца. «Дьявол! Это же тот чертов стрелок, что гнал их до сих пор с севера… Неужели командир прошляпал его?! Сам же предупреждал… В горячке перестрелки мог на время и забыть про опасный тыл… Черт! Черт! Проклятье! Но… Но не мог же снайпер одним выстрелом снять две цели? Вот же…»
МП-40 гауптштурмфюрера вновь застрочил, но уже куда-то в другую сторону. В тыл. Ахмет сам пальнул в валун, охлаждая радость чекиста от прибывшей помощи. И тут в него полетела граната.
- Граната, ахтунг! – крикнул по инерции диверсант и прыгнул с края распадка вниз.
Вверху громыхнуло, посыпалась обильная каменная крошка, по ушам ударило звуковой волной. Ахмет не очень удачно приземлился на пятки, взвыл от боли, ощутив острый кол в позвоночнике. Завалился на бок и затих, прокачивая организм на предмет повреждений. Потом, минут пять спустя, он встанет сначала на четвереньки, затем на ноги и, тяжело припадая на порядком ушибленную левую ногу, поплетется на прежнюю позицию.
А сейчас Мютц, посылая одну за другой очереди в темневший кустарник, ловко меняя магазины МП-40, пытался хоть не свалить, так спугнуть укрывшегося там охотника. Он беспрестанно ругался, плевался и нервно дергался, но победу пока приблизить этим никак не мог. Второй раз глянув на Липке, лежащего на траве с дыркой в шее чуть ниже затылка, гауптштурмфюрер скривился в негодовании и отвращении. Ему никогда не импонировал этот медик, а теперь и подавно, мертвый, с перебитой шеей, в нелепой позе.
- Ну, хоть на ногу жаловаться больше не будет! – мелькнула странная мысль.
Мютц стянул с убитого Отто ящик динамита, подобрал подсумок с запасными магазинами и заметил жестяной бутыль с водой, пробитый в одном месте. Драгоценная вода толчками покидала емкость через отверстие и питала сухую каменистую землю. Офицер наклонился, прильнул ртом к искусственному родничку и сделал несколько больших глотков. Боясь атаки врага из тыла, вскочил и поплелся к выходу из ущелья.
Сверху посыпались камни, Мютц вскинул автомат и дал очередь. Повел стволом, прострочил край обрыва в другом подозрительном месте. Очень мешали слепящее солнце и какая-то поволока в глазах. То ли от дымки в распадке, то ли от усталости и бессонницы. Он натянул тактические очки, просто опустив их с кепки, утер потное лицо плечом и медленно стал приближаться к лежащему Ахмету.
- Неужели и этого грохнули?! Как же так?..
Проводник шевельнулся и вскочил, в его руке появился пистолет.
- Тьфу на вас, герр капитан! Напугали, - Ахмет громко выдохнул и тотчас сморщился от боли в ноге, показывая стволом «нагана» наверх. – Будьте осторожны, он все еще там живой.
- Знаю. Будем выбираться. У него автомат и пистолет. Больше, видимо, ничего дальнобойного нет. Отходим на двести-триста метров, и там он нас уже не достанет.
- Как это сделать? Он теперь контролирует выход из ущелья огнем.
- Тем же шахматным способом, что и прежде. Имей под рукой магазин, чтобы быстро менять. Вот тебе граната. И мне одна осталась. Динамит я сам понесу пока. Вон тот камень твоя цель. Я прикрываю огнем, ты туда. Потом наоборот. Моя цель – выход из распадка и вон тот скелет верблюда или лошади, черт его разберет отсюда. Как-нибудь укроюсь и отстреляюсь. Дальше бегом и огонь вприсядку. Меняемся постоянно. Уходим сначала за тот ближайший бархан, группируемся, перезарядка и вправо, к солончаку. Там он нас не достанет, а выход ущелья как на ладони будет. Ясно?
- Так точно. А тот, что в тылу? У него, кажется, винтовка.
- Время, время, солдат! Фортуна нам на руку. Вперед, Ахмет.
Граната, вертясь в воздухе бумерангом, улетела наверх, солдат сразу заковылял до камня, благополучно достиг его, засел и изготовился к стрельбе. Дал знак, и Мютц побежал, превозмогая боль в теле и тяжесть груза. За все время, пока он двигался к своей точке, Ахмет выстрелил одной короткой очередью. Потом они стали повторять комбинацию. Во всем чувствовался опыт диверсионных рейдов и многочасовых тренировок на базе.
Синцов ждал чего-то этакого, поэтому встретил фрицев подобающе бойцу, давно ожидающему атаки противника. Даже гранату ждал в свой сектор, поэтому стоял возле побитого пулями и осколками валуна, неоднократно спасавшего жизнь чекиста, и следил за кромкой обрыва. И она прилетела. Бросок влево, группировка тела, острая боль в руке. Стон, заглушаемый грохотом взрыва. Камень стоически выдержал удар, даже не шелохнувшись – видимо, не просто лежал на покатой плоскости гряды, а являлся частью скалы под холмом. Синцов скатился на ягодицах по склону вниз на пяток метров, замер. Только пыль столбом поднялась и присоединилась к серому облаку, образованному взрывом гранаты. Он сжал ППШ, начал часто моргать, разлепляя слипшиеся от пота и грязи ресницы. И прислушался. Шорохи и топот ног. Пора!
Николай швырнул камень в распадок, отвлекая внимание врага на фальшивую гранату, а сам, выждав две секунды, повернулся на бок и оказался прямо на уступе скалы. Вниз посыпалась дресва, но прицел уже нашел цель. Огонь.
Очередь. Еще. Уход с кувырком. Адская боль в голове и ноге. Вскочил и снова дал очередь. ППШ слыл машинкой податливой, скорострельной. Веер пуль в одну секунду туда, горсть сюда. Диск опустел, но на его место встал другой, последний.
Смена позиции. Ответные выстрелы противника правильно находят источники ведения огня, но поздновато. Снова автоматная перестрелка, уход, огонь.
Склон кончился вместе с опустевшим магазином. Треснувший приклад не мешал стрельбе, но автомат без патронов – это просто дубина. Синцов с сожалением попрощался с ППШ и положил его на камень стволом к врагу. Сам отпрянул и побежал прочь от ущелья, на восток, за ближайший валун. Споткнулся, вскрикнул и заковылял снова. Медленнее, но верно. На пятачке с оставленным ППШ громыхнул взрыв. Отвод глаз сработал!
А вот и фашист появился из распадка. И сразу начал вести огонь. Лейтенант успел добежать, схлопотав одну из пуль в короткую рукоятку МП-40. Клетки мозга чуть не взорвались от резкой боли и чувства, что спине капец. Николай нырнул за камень и еще долго слушал цокающие шлепки в его надежное укрытие.
Теперь можно было несколько минут отдохнуть, зализать раны, посчитать минусы и плюсы. И все это сделать одновременно. Лейтенант закрыл глаза, вытянул гудящие ноги и стал выравнивать дыхание, как его учил мудрый Агинбек.
Глава 21
Узбекская ССР, 2 мая 1944г.
Летчик Степан Ивушкин никогда не был на фронте и в свои девятнадцать лет не успел повоевать, защищая Родину и гоня врага с земли русской. Он добросовестно служил в авиационном полку в глубоком тылу, там, куда его послала родная страна прямо из летной школы. Возил почту на У-2, служа в САВО, доставлял в отдаленные районы Средней Азии различные грузы, врачей скорой помощи, работников спецорганов и партии. Иногда выполнял особые поручения руководства: проводил детальную разведку того или иного района с аэрофотосъемкой либо прибором геодезической картографии. Настоящих дел не было, да и не предвиделось – фронт далеко, последних моджахедов из пустыни выбили несколько лет назад, недобитки их ушли в горы за рубеж, куда летать пилоту категорически запрещал регламент.
Поэтому Ивушкин, обленившись от скуки и отсутствия драйва, вяло, но покорно выполнял все тыловые задания в этой дыре, считая, что когда-нибудь Родина отметит его заслуги и отправит на Большую землю. И вот в один прекрасный момент, когда в душе защипало от известия про группу опасных диверсантов, а сердце бешено заколотилось после приказа вылететь в такой-то район и обнаружить противника, Ивушкин понял – это его счастливая карта. Нужно хватать ее и обязательно отличиться. Как? Найти, кровь из носа, врага, навести на него поисковые группы НКВД и погранцов и сделать самому все, что возможно.
Поэтому мысль сбросить бомбы, которые ребята на аэродроме успели подвесить к его «утенку», уничтожив или хотя бы выкурив из ущелья злых фашистов, он водворил в жизнь, млея от удовольствия и гордости. Топлива после налетанных сегодня часов оставалось мало, но в Зарафшане можно было заправиться у Саида, завгара и завтехникой в местном колхозе. Неприхотливый и приспособленный садиться в любом месте уголка Земли У-2, мог присесть и здесь, в пустыне. Отбомбившись в точке, указанной с земли каким-то пастухом-охотником, Ивушкин сделал пару кругов над задымленным ущельем и взял курс на север. По радиосвязи ему сообщили, что из Кызылкудука на юг движется не только РДГ противника, но и преследуемая ее группа НКВД, захватившая в плен трех диверсантов. Из штаба поступил приказ – в связи с крайне плохим самочувствием пленных, обладавших важной информацией, необходимо подскочить к аулу, забрать их и доставить в расположение авиаполка. Летчик мысленно козырнул и пошел на Кызылкудук.
В ауле действительно находились пленные под присмотром двух ополченцев. Спешно погрузив их, хорошо связанных, без охраны, Ивушкин разогнал свой У-2 по солончаку, примыкавшему к селению, и сначала направил транспорт на восток. Три еле живых верзилы в форме паратрупер СС мирно лежали в грузовом отсеке позади кабины пилота. Ивушкин периодически оборачивался, держа кобуру с пистолетом открытой, на всякий случай, и продолжал управлять самолетом. Заметив с воздуха поисковую группу НКВД, пешком направлявшуюся в сторону ущелья, Степан хмыкнул. «Иди, иди, пехота! Собирай головешки фашистов после моих ФАБов. Если чего там найдете. Хоть какого-то фрица я положил в военное время!»
Сумасшедшая мысль взглянуть на горную гряду и положение дел там пришла в голову молодого пилота как-то неожиданно. Почему он сначала посчитал ее безумной, Ивушкину уже некогда стало анализировать – У-2 уверенно сменил курс и полетел к виднеющемуся плоскогорью. Интуиция, видимо, подвела юного амбициозного летчика в его намерении отклониться на десять минут и несколько километров от маршрута, заданного штабом. И погубила…
«Старого знакомого», того охотника с ишаком, перед входом в ущелье не оказалось, как и внутри него – У-2 летел низко, позволяя летчику хорошо просматривать тропу. Но что ожидало Ивушкина за грядой, он даже не мог себе представить ни наяву, ни во снах, в которых маршал авиации Новиков лично вручал Степану Звезду Героя. Он помотал головой, снова отбрасывая в сторону наваждения, и стал пристальнее всматриваться в происходящее внизу. Там, на открытой местности разворачивались события, от которых пилоту стало холодно, несмотря на сильную жару. Он внимательнее вгляделся в людей под крыльями своей «птички» и неадекватно воспринял полученную информацию.
По распадкам и гребням барханов прочь от ущелья уходили двое, в коих летчик с высоты триста метров разглядел безоружного диверсанта в комбинезоне паратрупер СС с поднятыми руками, бредущего под присмотром вооруженного красноармейца. Смуглый и явно азиатского происхождения солдат в форме РККА с автоматом ППС-43 подгонял пленного и торопился. На отдалении метров двухсот-трехсот за ними двигался боец. И не просто двигался, а догонял, преследовал! Это Ивушкин определил сразу, как и то, что он оказался диверсантом – тот периодически стрелял из немецкого МП-40 в сторону беглецов, прятался от ответных выстрелов конвоира-азиата и был облачен в странную одежду: вместо головного убора грязная повязка, разодранная коричневого цвета форма, слабо напоминавшая военную, весь в кровавых бинтах.
Боец-конвоир махал пролетающему биплану и знаками показывал сесть, даже направление давал. Ивушкин проследил за его жестами и заметил невдалеке ровную площадку, достаточно обширную для посадки и взлета не то, что У-2, но даже истребителя. Солончак, местами такыры. Высохшая потрескавшаяся почва, годная для приземления У-2. Ивушкин и не на таких грунтах садился.
Степан сделал еще один круг и поближе к беглецам, дабы не стать мишенью для автомата преследователя. И понял одно – солдат Красной Армии пытается уйти от настигавшего его диверсанта, при этом спасая другого, в униформе парашютиста Ваффен-СС. Ивушкин обернулся – пленные смиренно лежали на своих местах, один из них, в комбинезоне паратрупер СС, стонал. Летчик на третьем круге принял то роковое решение, ошибочное, которое зачастую стоит жизни. Он еще раз убедил себя, что нужно спасать отступающих, забрать этого пленного вместе с оставшимся советским героем-солдатом и всех доставить на аэродром в родной полк, как яблочко на тарелочке с голубой каемочкой.
Но что делать с единственным выжившим после бомбежки ущелья диверсантом? Его, конечно, нагонит поисковая группа НКВД, возможно, и тот охотник поможет, которого Ивушкин заметил только сейчас, на выходе из ущелья. Но вот припугнуть гада, наглого злого врага, покусившегося на землю русскую в глубинке Советского Союза, остановить его или уничтожить – дело святое. Ивушкин на третьем круге взял курс на одинокую фигуру, стрелявшую в беглецов, занял устойчивое положение биплана, перейдя на самый малый газ и наконец-то опробовал в боевых условиях ШКАС (прим.автора – авиационный пулемет Шпитального-Комарицкого, скорострельный синхронный, калибр 7,62х54 мм).
Пулемет ударил в бархан, по кромке которого бежал «диверсант», выпустил порядка полусотни пуль, затем самолет взмыл ввысь и стал заходить на очередной вираж. Пролетая над парой беглецов, биплан помахал им крыльями, показывая приветствие, ему с земли солдат-азиат ответил благодарственными жестами. Он целеустремленно гнал пленного к такырам, надеясь на помощь летчика. «И он получит ее!», - принял твердое решение Ивушкин и зашел на боевой курс.
Мишень на песке замахала руками, даже положила автомат под ноги, показывая, что сдается или просит не стрелять, но пилот уверенно нажал гашетку пулемета. ШКАС снова застучал, выплевывая смертоносные пули вперед и рассыпая пустые гильзы вниз. Фигура на бархане отскочила в сторону, покатилась по склону холма, преследуемая высокими фонтанами песка. «Кажется, попал! Лежит, не шевелится. Так тебе, курва!»
Ивушкин, ухмыляясь, развернул машину и взял курс на солончаки. Теперь ему полагался орден, а не медаль. Как все легко и замечательно! Довольно улыбаясь, Степан повел У-2 ровнее, уже никого не опасаясь с земли. И только одинокий охотник с винтовкой вскочил на ишака и помчался в сторону лежащего «диверсанта».
***
Такой злости и негодования Николай не испытывал никогда. Быть расстрелянным своим же самолетом после всех мытарств погони – это заслуживало большего, чем набить морду этому тупорылому пилоту. «Ох, попадешься ты мне под руку, герой, твою мать!»
Синцов мучительно застонал – боль в ноге стократно усилилась от новой раны, полученной вдобавок к старой, прямо рядом с ней. Пуля ШКАСа порядком зацепила бедро, вырвав кусок плоти по скользящей. Кровь, и без того изрядно покинувшая организм за эти два дня, обильно хлынула из рваной раны. Николай, зажимая ее ладонью, пополз на верх бархана. Этот десяток метров дался ему нелегко: песок целыми пластами сдвигался вниз, сопротивляясь восхождению человека. Лейтенант стонал, матерился, но упорно полз. Умереть сейчас, вот так глупо, почти не достигнув цели, казалось чекисту верхом слабости и позора. «Хоть бы организм выдержал шок и боль ран, хоть бы кровь вся не покинула меня! Держись, Колян, ты еще не все сделал».
Ремень от МП-40 пригодился в качестве жгута выше раны, последний бинт и стрептоцид спешно пошли в дело, отсутствие воды удручало, но сильнее мучала душевная боль. «Как же так?! Какого хрена он не разобрался и срезал меня, напал на офицера НКВД, преследовавшего врага!.. А с чего летчику взять, что я офицер, да еще и силового ведомства? И что я вообще свой».
Синцов тотчас все понял. И ошибку пилота, принявшего преследователя за диверсанта, якобы спасавшего из плена своего товарища. И то, что еще мог вытворить этот чертов летчик.
- Не-ет. Только не это!
Он оценил ущерб, нанесенный пулеметным огнем – кроме раны, которая вообще не позволяла идти дальше из-за дикой боли, автомат оказался поврежденным от попавшей в него тяжелой пули ШКАСа. Затвор отказывался ходить, и сейчас три оставшихся магазина и ствол стали бесполезным барахлом. Синцов замычал, схватившись окровавленными руками за лицо. С одним «парабеллумом» и гранатой без запала догонять двух вооруженных диверсантов с прикрытием в виде самолето-пулемета выглядело теперь наихудшей мыслью. Невыполнимой. Безумной.
Но преследовать злого врага, вторгшегося на чужую территорию, на свои земли, он, Синцов, лейтенант НКВД, был обязан. Ползти, подыхать, но доставать, рвать, страшить противника. И он пополз.
От боли застило глаза темными пятнами, острые радужные круги бегали в голове, конечности немели, норовя навсегда оставить тело без движения. Уже не жара стала главной проблемой, а его собственная кровь, покидающая организм, теперь являлась главным бедствием и врагом.
Он молил матушку-природу и Бога, в которого никогда не верил в силу своих партийных убеждений, помочь ему выдержать еще немного. Пусть потом обморок, пусть жизнь вытечет из вен, но сейчас ему нужна была победа. Та, за которую он ценой не постоит. Ценою жизни.
И он полз, иногда пытался вставать и идти, снова падая, вскрикивая, но опять полз и, сплевывая песок, бормотал одно:
- Дойти, дойти, дойти-и!
Он забыл про Агинбека, способного помочь в очередной раз пострадавшему другу, не обращал внимания на снующих там и сям пауков и скорпионов, на то, что враг может за очередным бугром встретить огнем. И на этом все закончится. Он тупо полз вперед, рвал рябь песка сапогами и локтями, мотал головой, стряхивая песчинки с лица, и продолжал этот бой. Бой всей его жизни!
И даже когда впереди послышались выстрелы, а сердце готово было выскочить от мысли, что самолет все-таки сел, захвачен хитрыми диверсантами, которые сейчас благополучно покинут эту грешную землю и скроются, Синцов еще яростнее стал двигать тело вперед, толчками, рывками, через адскую боль.
На очередном гребне самого высокого крайнего бархана лейтенант сквозь черные полосы в глазах и резь в них от песка увидел страшную картину своего затухающего сознания. Самолет вращает винтом, на глинистом такыре лежит убитый летчик, а оба диверсанта пытаются влезть в кабину. Тот, что посильнее и здоровый, пихает раненного командира, подсаживая его с качающегося крыла. И часто оборачивается. Он боится пули в спину в последний момент, тогда, когда все уже схвачено и сделано, финал близок, а фортуна все же улыбается им, диверсантам.
Но Синцов не может сделать этот выстрел из поганого трофейного пистолета на расстоянии в сотню метров. Он злится и стреляет в противника, но понимает, что не попадает и даже не достает его. И мир катится к праху, жизнь выглядит гребаной и бесполезной. Все не так, не то. Будь проклята…
Одинокий выстрел решает все. Спасительный, долгожданный, меткий. Винтовочная пуля пробивает поясницу фашиста в форме РККА, который уже почти подсадил своего тяжелораненого командира. Ахмет дернулся, оглянулся и на миг выпученными от удивления глазами уставился вдаль, туда, где на гребне бархана торчит голова пастуха-охотника и целится в оптический прицел. В него, Ахмета.
Фашист рухнул вниз, увлекая и слабое тело Мютца, оба грубо повалились на высохшую глиняную почву. Синцов ахнул, заметив это сквозь туманную с красными прожилками пелену, повернул голову направо и, с трудом улыбнувшись Агинбеку, без сознания уткнулся лицом в горячий песок.
***
Он открыл глаза. Веки, налитые свинцовой тяжестью, долго поднимали короткие, выгоревшие на солнце ресницы. Он ненадолго очнулся, вернулся из забытья, внемля тихим азиатским напевам. Сначала увидел очертания большой плоскости самолета, в тени которой и лежал, головой на бедре того, кто шептал молитвы и заклинания, пел песню вечного странника и ссыпал из вытянутой руки тонкой струйкой песок.
Агинбек!
Старик сидел на коленях, положив друга рядом, головой на свои бедра, раскачивался в такт молитвенным слогам и смотрел вдаль. Он улыбался. Вообще редко, но сегодня, сейчас, радушно и широко. Даже морщины стали веселыми, разбежавшись во все лицо.
Николай разлепил губы, больше не ощущая их сухость, так как мираб окропил их водой. Он силился что-то сказать аксакалу, поблагодарить его, спросить про судьбу диверсантов, всплывших в памяти, но не смог пошевелить языком. И конечностями тоже. Да и понял, что все хорошо, все уже позади, и они победили. Они, лейтенант НКВД Николай Синцов и старый мираб, пастух-охотник и странствующий кочевник Агинбек.
Офицер снизу вверх взглянул на друга, на его бороду и усы, морщины, взгляд. В одну точку, вперед. И попытался посмотреть туда же.
Там, с вершины бархана, к ним спешили, спотыкались, падали, катились в струях песка вниз, но снова бежали и бежали бойцы. Разношерстная ватага из солдат НКВД и народных дружинников-ополченцев, возглавляемая капитаном Делягиным. Даже Гугуш с ними! Они махали оружием, пилотками, просто руками и спешили на помощь. От этого на душе лейтенанта стал расцветать тамариск, голова становилась легкой, сознание прояснялось. А губы наконец-то издали звуки, и Агинбек замолчал, услышав знакомые уже куплеты, так любимые его другом:
Орлёнок, орлёнок, товарищ крылатый, Ковыльные степи в огне. На помощь спешат комсомольцы-орлята, И жизнь возвратится ко мне.
Орлёнок, орлёнок, идут эшелоны, Победа борьбой решена. У власти орлиной орлят миллионы, И нами гордится страна!
Глава 22
Вместо эпилога
Москва, 9 мая 1945г.
День Победы здесь, в столичных закоулках и подворотнях, еще не ощущался воочию. Да, в квартирах, где были раскрыты настежь окна и балконы, слышался звон стекла фужеров и граненых стаканов от частых чоканий, радостные крики и песни лились со всех домов и тротуаров, народ гулял и праздновал, готовился к вечернему салюту. Всеобщая эйфория, охватившая Москву, накалялась, кто-то уже двинул на парад, не зная еще, что простых смертных туда не пустят, но поглазеть издалека можно попробовать.
Мальчик семи лет играл в песочнице, поливая водой из синего ведрышка сухой песок и возводя из получившегося мокрого фигурки и крепостные стены. Другие пацаны, бритые под полубокс, носились по двору и катали обод, девочки скакали, играя в классики, солнце пробивалось сквозь листву вязов и озаряло треть площадки. Воробьи будто с ума сошли – чирикали на все лады, вызывая хищнические взгляды рыжего кота, затаившегося на телефонной будке.
- Чего строим, мужик?
- Кремль, - охотно отозвался мальчонка, подняв взгляд на военного с тростью в руке, незаметно подошедшего сзади. – Дядя, а ты кто и как тебя величать?
- Я-то?! Николаем кличут, - Синцов широко улыбнулся, прихрамывая и опираясь на трость, обошел песочницу и осторожно, дабы не навлечь боль на старые раны бедра, присел на краешек. – А тебя как, гвардеец?
- Димка я. Заваров. Из тринадцатой квартиры. А ты к кому, дядя Коля? Не к Абрамовым в восьмую?
- Нет. А почему ты так решил, что туда?
- Там военные тоже собрались. Гулять будут. Опять до ночи. Водку пить да женщин обнимать, - невозмутимо ответил пацанчик, продолжая строить из перевернутой немецкой каски гору. Воткнул импровизированный флажок из ветки с листочком от вяза, с гордостью осмотрел сооружение и вновь оглядел военного.
- А ты что ли майор?
- Так точно. А как узнал?
- Че я, совсем маленький что ли?! Знаю, одна звезда в погоне – это майор, - со знанием дела заявил мальчик, наигранно надув щечки.
- А вдруг лейтенант? Младший. У него тоже одна звезда.
- Странный ты, дядя майор! У лейне… лейтенанта, - с трудом выговорил малец, - одна маленькая такая. А у тебя средняя. Значит, майор. А у генерала еще больше звезда. Я знаю.
- Молодец! Значит, Кремль строишь? А этот бархан с флагом что означает? – взгляд Синцова превратился из радостного в грустный, морщинки на смуглом лице выровнялись, исчезли. Он зачерпнул рукой горсть сухого песка, сжал в кулаке и стал сыпать его через тонкую щель между мизинцем и ладонью.
- Какой такой бархан? Не знаю никакого барана-бархана. Это рестаг. Там солдаты воевали за нас, за Родину, и погибли. А над рестагом флаг Победителей. Вот…
Николай смотрел на этого конопатого смышленого пацана, построившего рейхстаг с водруженным на нем стягом, и думал о том, как ему не довелось побывать в Берлине и наяву увидеть победное зрелище. Он вспомнил свой рейхстаг, свою победу там, в пустыне Средней Азии, невольно опустил взгляд на грудь кителя, на серебряный орден Кутузова III-ей степени, врученный ему самим Берией. С формулировкой «… за ликвидацию узла сопротивления противника при условии минимальных потерь собственного личного состава, за грамотное преследование врага, сопряженное с процессом уничтожения его сил и проявленный героизм…». Как Даша тогда сказала: «Могли бы уж и Героя дать за такие заслуги!». Хотя кроме ордена ему не только вернули прежнее звание, но и дали внеочередное.
А еще он вспомнил старого друга Агинбека, получившего медаль «За боевые заслуги», который долго стеснялся подойти к командующему САВО, теребил тесемку парчового халата и кряхтел, когда ему вешали на грудь награду. Но как он радовался тому, что остался владельцем винтовки «маузер 98 К», да еще и получил от обкома партии надел земли в райцентре Тамдыбулак и верблюда в придачу. Аксакал навещал Синцова в госпитале, иногда подсылая Гугуш, которая краснела всякий раз, заходя в палату к раненому. Получив письмо от Даши с известием, что та едет к нему, Николай поделился радостной вестью с внучкой мираба, но та почему-то не встретила его новость с радушием, а, взгрустнув, удалилась.
Пленных немцев, изъятых из биплана, сначала допрашивали в штабе Военного совета САВО, потом подлечили и увезли в Москву. Один из них умер от ран еще при доставке в райцентр, но сам Мютц выжил. Однажды Синцов пересекся с гауптштурмфюрером СС в Управлении НКВД буквально на одну минуту, получил визуальную дозу презрения, но впоследствии узнал от капитана Делягина, что на допросе тот даже похвалил действия чекиста и назвал их «подвигом настоящего офицера».
Потом были столица, послеоперационный профилактический отдых, награждение, свадьба с Дашей…
Синцов в ожидании молодой супруги, на минуту забежавшей к подруге, сидел на краю песочницы, слушал детский лепет мальчонки и смотрел на тонкую струйку песка. Она лилась из кулака бесконечно долго, не распыляясь, а неумолимо продолжая образовывать на другой ладони ровную кучку. Прямо так, как говаривал мудрый Агинбек:
- Если песок сыпется долго и ровно, значит, все будет хорошо. Песок времен вечен. Песок – это время, время – это жизнь, а жизнь – это любовь. Люби и будешь жить вечно!
Тюмень, апрель – август 2017г.
Список сокращений по тексту:
- НКВД – Народный комиссариат внутренних дел СССР;
- Абвер – орган военной разведки и контрразведки Третьего рейха в составе Верховного командования вермахта;
- РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия (в другой транскрипции - Красная Армия);
- СС – силовой орган и военизированное формирование Третьего рейха, спецслужба НСДАП;
- РДГ – разведывательно-диверсионная группа;
- ТТ – советский армейский самозарядный пистолет, т.н. пистолет «Тульский Токарева», 7,62 мм;
- МП-40 – немецкий пистолет-пулемет Фольмера, 9 мм;
- ППШ-41 – советский пистолет-пулемет Шпагина образца 1941 года, 7,62 мм;
- ППС-43 – советский пистолет-пулемет Судаева образца 1942-1943 годов, 7,62 мм;
- МГ-34 – немецкий пулемет образца 1934 года, 7, 92 мм;
- ОСНАЗ – отряд особого назначения НКВД СССР;
- НКПС – Народный комиссариат путей сообщения;
- ПВО – противовоздушная оборона;
- БК – боекомплект.
Звания в СС:
- обергруппенфюрер СС – генерал рода войск в вермахте;
- штурмбаннфюрер СС – майор в вермахте, обычно командир батальона в вермахте;
- гауптштурмфюрер СС – капитан в вермахте, обычно командир роты;
- унтерштурмфюрер СС – лейтенант в вермахте, обычно командир взвода.
При работе над книгой автором были использованы следующие источники:
Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск №5. Военное издательство НКО, М.: – 1943. Хауссер П. Войска СС в бою (Waffen-SS im Einsatz). – М.: Издатель Быстров, 2006. – 320 с.Уильямсон Г. СС – инструмент террора. – Смоленск: «Русич», 1999. – 416 с. («Мир в войнах»).Чертопруд С. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне, т.3, кн.1 «НКВД-НКГБ» в годы Великой Отечественной войны».Очерки истории Коммунистической партии Узбекистана. Ташкент, 1974, стр. 442-443, 447-448.Советский тыл в Великой Отечественной войне. Кн.2. М., 1974.История второй мировой войны 1939 – 1945. Том 8. Воениздат, Москва, К-160, 1976.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге