Снег и Шелк

Шпаргалка имен и названий

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Чжоу Мин – генерал императорской армии.

Шэн Тао – она же Цзинь Тао, наследница клана Цзинь, жена генерала Чжоу Мина.

Цзинь Сан – наследник клана Цзинь, старший брат Шэн Тао.

Чжоу Лань – младшая сестра генерала.

Чэн Бин, Шуан Фан – сотники императорской армии, друзья и советники генерала.

Ван Ци – старший военный советник.

Си Чжи – доктор из северной провинции.

Цао Юань – мятежный князь северных и западных земель.

Дао Лян – капитан северных мятежных отрядов, приближенный князя.

Син Чжухэн – генерал, командующий северной армией.

ОСНОВНЫЕ ЛОКАЦИИ

Дуньян (东，dong = восток) – восточная провинция, резиденция императора.

Бэйчань (北，bei = север) – северная провинция, мятежники и повстанцы.

Наньхэ (南，nan = юг) – южная провинция.

Сицзе (西，xi = запад) – западная провинция.

Тайшань (山，shan = горы) – горный хребет, разделяющий северо-западную и юго-восточную части Империи.

ВОЗМОЖНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ

Гэ (哥哥, gege）– старший брат

Ди （弟弟, didi）– младший брат

Мэй（妹妹, meimei）– младшая сестра

Синшэн（先生, xiansheng）– господин

Фужэнь (夫人, furen) – госпожа

Гунцзы（公子, gongzi）– молодой господин

Шифу (师父, shifu）– наставник, мастер

Тяньцзы (天子, tianzi) – Сын Неба, император

Глава 1

От крови умирающего солнца снег покраснел, и из долин на склоны хлынула ночь. Закат позолотил далекие белоснежные вершины. Солнце стекало за хребет, оставляя за собой тусклое теплое свечение, но и его быстро поглощала синяя вечерняя мгла. Темнота сгладила все острые углы и торчащие кости хребтов, плотным покрывалом спрятала реку, оставив на память о ней лишь шум и грохот, и тепло мгновенно сменилось холодом: золото стерлось, уступив место ледяному серебру. На темное небо высыпались огромные колючие звезды.

Воздух дрогнул, как в летний полуденный зной. На узкую тропу между обрывистыми скалами из темноты вышли двое: один силуэт был высокий и худощавый, как палка, другой – пониже, фигуру скрывали летящие одежды. Осмотревшись, первый махнул рукой, и темнота расступилась, пропуская остальных. Большой отряд беззвучно проскользнул опасную расселину, вытянувшись цепью друг за другом, и начал спускаться в долину.

Крыши верхних домов плавали в синем тумане. Вниз, бесконечной лестницей к морю, уходили террасы. Провинция, утопающая в свежей влажной зелени и укрытая со всех сторон горами плавной, текучей формы, мирно спала, вздыхая далеким шумом ночного прилива.

Отряд беззвучно карабкался вниз по склонам, со звериной легкостью и грацией преодолевая крутые повороты обрывающейся вниз тропы и придерживая руками позвякивающее оружие. Перевал они перешли пешком, но в городе их должны были встретить с лошадьми – командир договорился. Измотанные долгим и непростым переходом люди с нетерпением поглядывали вдаль, приближаясь к цели.

В одном из самых ближних к склону домов горели свечи – это был дом старейшины поселка, ближайшего к дому вана, князя. Командир пообещал двум сыновьям старейшины место в императорской страже, поэтому уговорить его на помощь оказалось нетрудно. Старейшина, на самом деле не такой уж и древний старик – со вполне крепкими руками и ногами, чтобы беспрепятственно ходить по горам, и ровной, прямой спиной, встретил их за двором и тихо проводил на конюшни. Приготовленные лошади нервно топтались в стойлах, прядали ушами в ожидании дороги. За горсть серебряных лян командир выбрал самого лучшего скакуна.

– Надеюсь, ты не играешь на две стороны, старик, – командир ухватил его за воротник и, притянув к себе, заговорил свистящим шепотом. – И они не предупреждены о гостях.

– Нет-нет, ваша светлость, – заверил старейшина, на всякий случай еще старательно мотая головой, отчего длинные седые усы смешно и жалко подрагивали. – Никто не знает, я никому не сказал.

– Хорошо, – командир оттолкнул его и вывел первым из конюшни своего вороного. Остальные потянулись за ним и точно так же незаметно и тихо вышли со двора.

– Погода сегодня сухая, сегодня сухо и ветрено, остерегайтесь пожара, – оповещал из-за угла мерный и ленивый голос сторожа. Сторож вышагивал по узким извилистым улочкам и бил колотушкой в кожаный бубен, и густой и гулкий звук эхом разлетался по спящей долине. Хозяева домов закрывали окна и двери от ветра, задували свечи, и вскоре городок совсем погрузился в темноту. Спал и господский дом с большим, просторным сыхэюань и фонтаном в саду.

Отряд окружил ворота, несколько человек ушли вглубь переулка, чтобы встать у заднего выхода. Немного помедлив и прислушавшись к звукам улицы, их предводитель махнул рукой первым троим вооруженным людям, и они, с легкостью преодолев забор, ворвались во внутренний дворик, бесшумными тенями взлетели по лестнице на второй этаж и принялись обходить открытую каменную галерею. Следующие трое обосновались на первом этаже, окружив все входы и выходы, еще трое заняли позиции в саду, спрятавшись за густым зеленым кустарником, и командир со своими ближайшими помощниками вошел в дом первым, выломав дверь и бросив на пол в передней пылающий факел.

Рыжие всполохи огня замелькали за непрозрачными шелковыми занавесками. Дом сразу же проснулся, наполнился шумом, криками и женским плачем, где-то закричал ребенок. Слуги и охранники подоспели на защиту, но люди с темно-синими повязками на черных доспехах не знали пощады и, казалось, не умели уставать – чистый дощатый пол и каменные лестницы сделались темными и скользкими от крови.

Девочка проснулась от едкого запаха дыма и доносящихся снаружи грубых чужих голосов. Сквозь полудрему она слышала звон металла и шум совсем рядом, и окончательно разбудил ее полуночный холод, когда она встала босыми ногами на остывший к ночи пол. Неожиданно дверь в ее покои распахнулась, и вбежал старший брат Сан, а за ним на пороге появилась высокая, плечистая фигура отца: почему-то он был в доспехах и с мечом в руке, а брат донельзя взволнован и бледен.

– Тао-эр [1], скорее одевайся, – он бросил ей на плечи меховую накидку. – Надо спешить, если хотим выжить!

– Что случилось, гэгэ [2]? – сонно протирая глаза, девочка ухватила его за руку. – Отец, почему все кричат?

– Скорее, Тао-эр, не задавай вопросов! - брат поспешно выталкивал ее из покоев.

– Мамина шпилька! – вскрикнула Цзинь Тао и рванулась назад. – Гэгэ, подожди, я возьму ее!

Цзинь Сан подождал мгновение, пока сестра схватила со стола деревянную шпильку с нефритом, и, лишь только они успели выйти и захлопнуть дверь, как в покоях полыхнул шелк занавесок. За окном метались неясные тени, трещало пламя и слышался звон мечей. Отец, приобняв за плечи обоих, повлек их за собой в сторону тайного хода, который вел из поместья сразу к реке – когда-то его выкопали на случай пожара, но за все двадцать лет, что здесь жила семья Цзинь, случай им воспользоваться появился только теперь.

Пока они бежали, пригибаясь и прячась то за камнями, то за деревьями, то за высоким каменным бортиком фонтана, Цзинь Тао наконец разглядела людей во всем черном, с мечами, топорами, синими перьями на шлемах и синими повязками на предплечьях. Они все были вооружены и превосходно умели сражаться, а значит, нападение было не простым хулиганством.

Дом горел у них за спиной. Огонь уже перекинулся на постройки, выл и ревел, бросаясь на беззащитное дерево, и с грохотом рухнула кровля на передней части здания. Цзинь Тао испуганно вскрикнула и закрыла лицо руками, но потом раздвинула пальцы и осторожно приоткрыла один глаз, боясь потерять из виду отца и с ужасом глядя, как рушится их дом и стирается в пепел прошлая жизнь. Цзинь Сан сгреб ее за воротник ханьфу и потащил за собой в укрытие, и она послушно побежала следом, подхватив длинный и грязный подол.

– Дети, слушайте меня внимательно, – заведя их в подземный ход, князь Цзинь наклонился, оперевшись одной рукой на каменную кладку и тяжело дыша. По его хмурому лицу мелькали отблески близкого пожара. – Уходите через подземный ход к реке Наньхэ. Там, в поселке Наньлэн, найдите доктора Шэн Лина – это мой старый приятель, ты ведь помнишь его, А-Сан?

– Да, отец, – серьезно кивнул Цзинь Сан. – Дядя Шэн Лин сделал для нас много хорошего.

– Найдите Шэн Лина и расскажите обо всем, что случилось. И не возвращайтесь. Что бы ни случилось, не возвращайтесь. А-Сан, будь мужчиной. Береги сестру. Береги провинцию. Не дай прерваться роду князей Цзинь. И еще вот, возьми, – отец вложил ему в руку золотой перстень с маленькой печатью. – Сохрани его, это очень ценная вещь. Если твоя жизнь будет в опасности, отдай только тому, кому очень сильно доверяешь… Тао-эр, – тяжелая и теплая отцовская ладонь легла на макушку девочки, и Цзинь Тао, подняв на отца большие черешневые глаза, стерла со щеки слезу. – Не плачь, моя маленькая. Все будет хорошо. Мы с вами обязательно встретимся… немного позже. Будь сильной и мудрой, как матушка. А подрастешь – выходи замуж за хорошего человека. Папа вас не оставит…

Едва он успел договорить, как послышался плеск воды, разбрызганной из источника, лязг металла и хриплый голос:

– Эй, Цзинь Вэйлин! Поглядите-ка, мы выкурили старого лиса из его норы!

Отец медленно повернулся, закрывая спиной детей. Ни меч в его руке, ни один мускул на лице не дрогнули, ничем не выдавая волнения. Князь не выстоит в одиночку против десяти наемников-убийц, каким бы сильным, крепким и талантливым в бою он ни был, – это понимали все. Однако наемники подходили медленно и не спешили нападать. Главарь, высокий, сухопарый, с кожаным жгутом, перехватывающим волосы, и уродливым шрамом через половину лба, поигрывал рукоятью.

– Мы тебя отпустим, так и быть, в дальнюю глухую деревеньку, если подпишешь кровью вот эту маленькую расписку, – главарь развернул перед его лицом две бамбуковых дощечки, что скрепляли документ. – Что тебе дороже, твое княжество или жизнь? Впрочем, если ты умрешь, твою землю будет намного легче отобрать, – с этими словами он выхватил меч.

– И не мечтай, – процедил князь сквозь сжатые зубы. Остро отточенное лезвие свистнуло так близко к его горлу, что он едва успел отклониться; Цзинь Тао против воли испуганно вскрикнула, брат зажал ей рот, но было поздно – их услышали.

– О-о, так у старого лиса еще и лисята под боком! – самодовольно протянул главарь. – Эй, вы, трое, за ними!

– Бегите! – крикнул отец и первым выбросил вперед руку с мечом.

Семеро разом бросились на него, а трое, обогнув драку, кинулись вдогонку.

Брат упрямо тащил за собой сестру, не обращая внимания на ее мольбы и слезы. Она не успевала за ним, не умея бегать так же быстро и путаясь в длинном подоле шелкового ханьфу, поминутно оглядываясь туда, где остался отец, один против семерых убийц, и, наконец, споткнувшись о камень, растянулась на скользкой глине.

– Тао-эр, вставай!

– Я не могу, я больше не могу, – заплакала она, попыталась подняться, но не сумела, упала на колени в жидкую грязь. – Гэгэ, я ударилась, мне больно…

Тяжело вздохнув, Цзинь Сан подхватил ее под колени и посадил к себе на спину. Ему минуло семнадцать, а ей тринадцать весен, и хотя юная принцесса была хрупкой, юноша не мог долго бежать в темноте по узкому и скользкому переходу с такой ношей. В конце концов, едва добежав до поворота, он тоже оступился, они рухнули вместе и он чудом успел отпустить руки, чтобы не упасть всем своим весом на девочку.

За спиной уже раздавалось сбивчивое дыхание и топот, чавканье грязи под тяжелыми сапогами и звон оружия – преследователи были совсем близко, еще несколько шагов – и они увидят две маленькие фигурки, что скорчились в вязкой глине у каменной стены. Цзинь Тао потянула брата к себе, взяв за край жилета:

– Брось меня, беги один, – тихо проговорила она, чуть не плача. – Ты мужчина, ты наследник, ты должен жить. А я всего лишь никчемная девчонка.

– Не говори чушь, сестра, – воскликнул Цзинь Сан и прижал ее к себе. – Я тебя не оставлю!

Из-за поворота мелькнула тень, яркий свет факела озарил небольшой и узкий переход, где спрятались брат с сестрой, и трое разбойников вышли из сумрачного зева подземного хода. У двоих лица были скрыты масками, третий, молодой и насмешливый, вскинул руку с коротким мечом:

– Прощайтесь с жизнью, мелкие ублюдки!

– Беги, я их задержу! – Цзинь Сан вскочил и преградил им путь, выхватив свой небольшой, но острый клинок. Цзинь Тао, с трудом собрав последние силы, отступила в темноту и, укрывшись под спасительной тенью холодной и грязной стены, тихо поползла прочь. За спиной кто-то вскрикнул, кто-то захрипел, быстрое, разгоряченное дыхание и звон оружия вскоре стихли и в воздухе повисла странная, непривычная, бьющая по ушам тишина – всхлипнув, девочка закрыла себе рот ладонями и вжалась спиной в небольшое углубление в стене, дрожа от судорожных рыданий. Братик… Он пожертвовал собой, чтобы она могла уйти! Милый, добрый, благородный А-Сан!

Вернуться к нему было невозможно: неизвестно еще, что стало с теми, кто напал на отца у входа, и неизвестно, правда ли эти мертвы. Захлебываясь рыданиями и изо всех сил закусив край собственной ладони, чтобы ее всхлипы никто не услышал, девочка поднялась и осторожно, медленно побрела к далекому проблеску лунного света, что виднелся с другой стороны перехода.

Идти ей пришлось долго. Сильно болело и ныло ушибленное колено, и она часто останавливалась, чтобы перевести дух и растереть ноющий сустав, и все время приходилось прятаться и прислушиваться, но из вооруженных до зубов людей больше никто, кроме тех троих, в подземном ходу не остался. Прихрамывая и придерживаясь одной рукой за стену, девочка добралась до падающих нитей лунного света. Чистое серебро проливалось с неба под землю через округлый выход, выбитый прямо среди скал, в и без того сырой проход пахнуло свежестью и холодом реки. Зябко поежившись, юная принцесса Цзинь переступила каменный порог.

Отец обещал, что здесь их будет ждать его старый друг, Шэн Лин – доктор и травник. Она хорошо его помнила, этого немногословного, но очень умного человека с добрыми глазами. Правда, у выхода никого не было; осмотревшись по сторонам, девочка никого не увидела. Неподалеку, за бамбуковой рощей, плескалась река, вдалеке лунный свет выхватывал из темноты очертания домов с загнутыми крышами, и вокруг было тихо – так тихо, что девочку напугали собственные шаги.

Опасаясь уходить далеко от надежного укрытия подземного хода, Цзинь Тао прислонилась спиной к скале и села, подтянув колени к груди и сжавшись клубком. В часы перед рассветом было холодно, пожалуй, что холоднее всего, и на траву крупными серебряными каплями выпала роса, но, уставшая от переживаний, страха и рвущей сердце боли, она почувствовала, что у нее совсем нет больше сил вставать и куда-либо идти. Если друг отца, господин Шэн, помнит о них и знает его просьбу – наверное, он ее найдет. Но зачем теперь вообще жить одинокой сироте, в одну ночь потерявшей и дом, и отца, и брата, и всех, кого она любила раньше?. Кому она теперь нужна в этом чужом и жестоком мире, где даже деньги и власть не принесли им долгой и счастливой жизни?..

Девочка тихо плакала, уткнувшись лицом в колени и дрожа от холода, и не сразу услышала торопливые шаги и шорох одежд в синеющем сумраке ночи. К входу в пещеру подошел человек в темно-красном ханьфу с серой тесьмой; его одежда вся перепачкалась кровью и грязью, пятна крови виднелись на складках подола, он прихрамывал, но, увидев маленькую фигурку, что сжалась у подземного хода, сразу же бросился к ней.

– Тао-эр! Сяо Тао! [3]

Невольно охнув от боли в раненой ноге, он помог ей встать, разжал ее изо всех сил сцепленные руки и, раздвинув спутанные длинные пряди, заглянул в лицо. Юная принцесса подумала, что сейчас на нее лучше и вовсе не смотреть, ведь она совсем не такая красивая, как раньше: покрасневшие и опухшие от слез глаза, искусанные губы, все лицо и одежда в крови и грязи…

– Господин Шэн! Вы пришли, – прошептала она, и лишь тогда силы окончательно покинули ее. Земля покачнулась, ноги подкосились, и она упала – Шэн Лин едва успел ее подхватить.

– Тихо-тихо, держись, Тао-эр, нам идти совсем недолго, – осторожно поддерживая обессилевшую девочку под руки, Шэн Лин мягко направил ее на узкую тропку среди густого бамбука. – Пойдем. Я доведу тебя.

Дорогу до дома лекаря Цзинь Тао помнила плохо: перед глазами мелькали бамбуковые ветки и блеск луны на черной глади спящей реки. Хозяин дома помог ей снять обувь, вручил шерстяную накидку, на случай, если даже с одеялом будет холодно, и, проводив ее в пустую комнату с постелью на полу, сам куда-то ушел. Цзинь Тао зябко закуталась в накидку, пахнущую лавандой и мылом, легла на мягкое покрывало, пообещав себе не закрывать глаза, а полежать лишь минутку – и сразу же забылась тяжелым, тревожным сном.

Когда Шэн Лин вошел в комнату, девочка уже спала, крепко стиснув холодными пальцами край накидки и тревожно хмурясь во сне. Он опустился на колени рядом, положил ей на лоб теплую влажную тряпицу, протер замерзшую кожу согретой водой, потом, аккуратно приподняв голову девочки, влил ей в рот несколько капель темно-красного отвара на шиповнике, перце и киновари – чтобы не простудилась и не заболела после такой долгой и холодной ночи. Девочка кашлянула, но даже не проснулась. Шэн Лин убрал с ее лица пряди волос и покачал головой:

– Натерпелась, бедная. Отдыхай. Выспись хорошенько.

________________

[1] Эр (儿，er) – традиционная приставка обращения к маленьким, младшим, детям [2] Гэгэ (哥哥，gege) – старший брат [3] Сяо (小, xiao) – “маленький”, тоже обращение к детям, которое часто добавляли к имени близкие друзья и родственники

Глава 2

Дом деревенского лекаря стоял ближе всех к реке, снизу оплетенный нежной глицинией, а сверху укрытый широкими листьями старого ореха. Крыльцо из трех каменных ступеней вело в переднюю, где всегда пахло сушеными травами, развешанными пучками под потолком: по утрам, когда солнце било прямо в бумажные окна, тени от этих пучков ложились на пол длинными полосами. Игривый солнечный луч, пробившись сквозь задернутое холстиной окно, невидимой теплой лапой прикоснулся к бледному лицу спящей девочки. Она поморщилась от яркого света, сонно потянулась, протерла глаза и резко поднялась на своей постели, испуганно озираясь – но быстро вспомнила событий минувшей ночи и тихо застонала, закрыв лицо руками.

Услышав ее голос, хозяин дома отодвинул ширму и заглянул. На нем был простой черный халат с серым поясом, на который было навешано множество мешочков разных материалов и размеров, гладкие черные волосы тщательно зачесаны в узел на затылке.

– Проснулась, Сяо Тао? Вот и хорошо, – он улыбнулся, подмигнув ей. – Наверное, голодная? У меня есть рис и гайлан, хочешь?

Она бы ни за что не призналась, но желудок протестующе заурчал. Цзинь Тао прижала руку к животу и смущенно кивнула. Шэн Лин принес две миски с ароматным дымящимся рисом и гайлан, приготовленный в соевом соусе на пару. Поставил перед девочкой горячий отвар из шиповника и мандариновой цедры, отчего по комнате потянулся запах кислых фруктов.

– Пей. Это полезно для сердца и успокаивает внутренний жар. Твоя ци вчера пережила слишком много.

– Я видела пожар, – тихо проговорила Цзинь Тао и так и не прикоснулась к палочкам. – Наш дом сгорел. Отец… он закрыл нас собой, дал нам возможность убежать. А я, глупая, не могла бежать долго. Я упала, ударилась и… брат сначала понес меня на спине, а потом нас догнали, и он… он…

Голос дрогнул и подвел, в глазах сделалось горячо и мутно, и слезы обожгли ресницы – девочка шмыгнула носом и, закрывшись широким рукавом, поспешно вытерла лицо. Лекарь смотрел на нее молча и грустно, не торопил с рассказом.

– Я не знаю, что с ним, жив ли он, – всхлипнула Цзинь Тао. – Надо вернуться туда, где я его оставила. Но я боюсь, что наемники тоже могут прийти туда… Тогда жертва отца будет напрасной.

– А-Сан знает, где я живу, и хорошо помнит дорогу, – мягко сказал лекарь и успокаивающе положил ладонь на сжатые до белизны руки принцессы. – Возможно, он ранен, а возможно, его уже нашли другие добрые люди. Уверяю тебя, он придет, как только сможет.

“Если он и вовсе выжил” – добавил Шэн Лин про себя, понимая, что и без того напуганной дочери князя сейчас этого говорить не стоит.

– Я принес тебе новую одежду, – вместо этого сказал он и положил перед собой сверток. Это был мужской ханьфу и мужские туфли из мягкой кожи, но за ночь хозяин успел его подшить, чтобы подошло и девочке. Она с благодарностью кивнула. Ее окровавленное и грязное платье, пропахшее дымом и подземной сыростью, уже ни на что не годилось.

Они позавтракали молча. Цзинь Тао говорить не хотелось, и она молча ковыряла палочками остывающий рис, ела без аппетита, зная только, что ей нужно есть, чтобы выжить. Лекарь смотрел на младшую дочь своего друга и жалел только об одном: что он не был там, что не мог сражаться с князем Цзинь плечом к плечу. Они собирались встретиться на охоте, но судьба распорядилась иначе, и вот князя больше нет, его старший сын и наследник, вероятно, тоже погиб, и осталась только девочка – девочка, чье слово ничего не стоит без слова мужчины из клана.

Князь Цзин Вэйлин просил его присмотреть за детьми не раз: когда они были совсем маленькими, его жена умерла от лихорадки, и хотя у них были учителя – мальчика с детства учили иноземным языкам и боевым искусствам, а девочку – пению, рисованию и шитью, – из близких по-настоящему у них не было никого, кроме отца, и доктор Шэн стал им вторым отцом, который был рядом, когда князь слишком глубоко уходил в государственные дела. И теперь, когда юная наследница осталась у него на руках без возможности вернуться, он решил, что нужно дальше как-то жить: поменьше тосковать, чтобы девочка тоже не падала духом, и побольше работать, чтобы прокормить случайно появившегося в доме подростка. До того он жил один и не слишком задумывался о быте, но девочке нужна была своя комната, новая, чистая одежда, бамбуковые дощечки для письма и чтения, свое мыло, косметика, что еще нужно красивым и умным девчонкам тринадцати весен от роду?..

Когда Цзинь Тао доела и отставила опустевшую миску, он сказал:

– Мне нужно уйти ненадолго. Обещаю, я скоро вернусь и ты не останешься одна. А пока что у меня для тебя есть задание. Справишься?

– Попробую, господин Шэн, – Цзинь Тао послушно опустила ресницы.

– В ящике, который в углу, – мой заказ на корни, которых не достать в этом лесу. Корень имбиря, женьшеня, солодки и ревеня. Заказ пришел вовремя, но собирал его кто-то нерадивый, все оказалось сброшено в один ящик. Сможешь разобрать на четыре разных банки?

– Хорошо, – кивнула принцесса и, помолчав, спросила: – А вы куда?

– Мне нужно по делам. Хочу проверить, созрела ли мята на дальних посевах.

С этими словами он поднялся и вышел, не в силах смотреть в лицо дочери друга и обманывать ее. Он хотел спуститься в подземный ход, чтобы проверить, не остался ли ее старший брат там, быть может, он ранен и не может самостоятельно добраться до его дома – но говорить об этом девочке, чтобы давать напрасную надежду, он не хотел.

Шэн Лин не запирал дом, но настоятельно попросил свою подопечную не уходить далеко и вообще никуда со двора не выходить – впрочем, по ее состоянию казалось, что сегодня она и вовсе не сдвинется с места.

День выдался теплым и солнечным. В бамбуковой роще пересвистывались птицы, тихо плескалась река за камышовым рядом, и ничто не напоминало о минувшей ночи, о беде и пожаре в княжеском поместье. Доктор шел и думал о том, что делать дальше. Дальних родственников у князя было множество, но далеко не все они были настроены дружелюбно: кто-то и вовсе хотел бы его смерти, чтобы не занимал очередь к престолу, и отдавать им девочку было бы безумием – долго бы она там не прожила. Искать же тех, кто и в самом деле мог бы приютить ее… слишком долго, к тому времени многое изменится. Самым правильным решением было пока что оставить ее у себя… а дальше будет видно. Вот если бы мальчишка – можно взять его в ученики, в помощники, чтобы выполнял поручения в лавке и помогал с больными. Но способна ли на такое девочка с тонкими руками и нежной кожей на ладонях, не привыкших к ножу, терке, едкому соку лекарственных растений?

Вскоре он дошел до пещеры в скалах, которая вела в подземный переход до дворца. У входа ничего не изменилось: все та же примятая трава и каменная крошка, никаких следов крови или борьбы – значит, наемники не дошли сюда. Пригнувшись под низкими каменными сводами, доктор спустился под землю. Солнечный свет проникал в узкий темный коридор, но его едва хватало, чтобы видеть перед собой на несколько шагов вперед, и он пожалел, что не захватил факел. Впрочем, коридор был не таким уж длинным, и яркий дневной свет проникал довольно далеко. Осторожно озираясь и стараясь не шуметь, доктор шел вглубь подземного хода, внимательно смотрел под ноги, но на вязкой грязи видел только затянувшиеся за ночь следы маленьких узких ног принцессы. Ни сына князя, ни его следов нигде не было.

Спустя недолгое время он вышел на более широкое место, где коридор разветвлялся: одна его часть, совсем узкая и темная, уходила в тупик, другая – тянулась до выхода в дворцовый сад. На земле, прямо в грязи и липкой глине, лежали трое. Подоткнув длинный мешающий подол одежды, лекарь осмотрел всех троих, но и среди них не было юного наследника: искривленные от боли и злобы лица, некрасивые, заросшие, испещренные ожогами и шрамами. Он вытер ладони, перепачканные землей и кровью, и растерянно осмотрелся по сторонам. Где же сын князя? Вокруг было столько крови, что надеяться на то, что он цел и невредим, невозможно, – но почему он не пришел, если сумел уйти? Опасался привести погоню? Их было больше? Пока что лекарь не мог ответить себе ни на один вопрос.

Он выбрался из подземного хода и, побродив еще немного по окрестностям, на самом деле проверил свою мяту, но она, разумеется, еще не распустилась окончательно. Попытался кое-как отстирать в ручье испачканные полы одежды, погрелся на солнце, дожидаясь, пока они высохнут, и, когда солнечный диск добрался до зенита, – вернулся домой.

Еще на подходе ко двору он услышал в доме голоса и негромкий женский смех и прибавил шагу: ему показалось странным, что принцесса смеялась, но, поднявшись на порог, он понял, что ошибался. У входа стояла чужая обувь, а из комнаты доносились негромкие голоса, плеск воды и покряхтывание маленького ребенка. Осторожно отодвинув ширму, Шэн Лин увидел, как в глубоком кресле, вытянув ноги и грея ладони о пиалу с горячей водой, сидит его давняя знакомая посетительница – молодая поселянка с младенцем на руках. Она родила минувшей зимой и часто приходила к нему за помощью, то себе, то ребенку. Малыш спокойно лежал у матери на коленях, посасывая льняную тряпицу, смоченную в теплом зеленом чае, а Цзинь Тао, которая никогда не держала в руках ничего тяжелее швейной иглы, сидела на полу и, совсем по-взрослому подложив деревянную дощечку, ловко нарезала для нее имбирь. Мельком доктор успел отметить, что все корни из его неудачного заказа тщательно разобраны по четырем прозрачным банкам и даже подписаны изящной и аккуратной тушью, а посетительница спокойна и беззаботна – значит, с ребенком все хорошо.

– А, доктор Шэн, вы вернулись, – улыбнулась она. – Вы не рассказывали, что у вас появилась ученица. Такая хорошая девочка! Умеет обращаться с детьми и лекарственными растениями. Я даже могу доверить ей сына.

– Рад, что вы с Сяо Тао нашли общий язык, – неловко кашлянул Шэн Лин. Он совсем забыл предупредить свою гостью, что в его отсутствие могут прийти больные, но она и сама неплохо разобралась: приняла, усадила, разговорила и теперь поила целебной водой с имбирем и ложкой отвара из годжи.

– И давно вы берете учеников? – снова очаровательно улыбнулась поселянка. – Возьмете моего сына, когда подрастет? Хорошо иметь своего лекаря в семье…

– Сяо Тао – дочь моего близкого друга, – покачал головой Шэн Лин. – Она приехала погостить и поправить свое здоровье, а не учиться. Учеников я по-прежнему не беру. Как и ответственность за то, что они вечно суют нос не в свое дело.

Женщина обиженно поджала губы, но лишь кивнула и ничего не сказала, вновь отвлекшись на своего сынишку. Цзинь Тао, расправившись с имбирем, бросила его в заварочный чайник, залила кипятком и поднялась, оправляя помятый ханьфу:

– Готово, госпожа. Принимайте этот настой перед завтраком, чтобы целый день пищеварение оставалось качественным. Чем спокойнее и веселее вы, тем и ребенку лучше.

Рассыпавшись в благодарностях, поселянка оставила на низком столике лян серебра, забрала склянку с отваром и ушла. Цзинь Тао вытерла нож от имбирного сока, аккуратно сложила корни и посуду и посмотрела на доктора снизу вверх:

– А вы ведь не мяту собирать ходили…

Шэн Лин устало вздохнул, опустился в кресло, еще не успевшее расправиться после ухода посетительницы, и сам отхлебнул сразу половину пиалы горячего отвара. Цзинь Тао смотрела на его ноги, и он, опустив взгляд, увидел, что плохо отстирал подол ханьфу, и на одежде остались разводы грязи и крови. Скрывать было бесполезно: рано или поздно она все равно бы узнала правду.

– Да, – кивнул он. – Я спускался в подземный ход, искал твоего брата, но не нашел. Убийцы мертвы, а вот А-Сана нигде нет. Наверное, он ушел сам.

– Но куда? – воскликнула Цзинь Тао, прижав руки к груди. – Он не мог меня бросить!

– Мы будем искать, Тао-эр, – доктор протянул руку, девочка подошла, и он привлек ее к себе, гладя напряженные плечи. – Мы его обязательно найдем… А пока расскажи мне, откуда ты знаешь, что делать с безостановочно плачущим ребенком?

Девочка пожала плечами.

– Я видела, как у нас служанки успокаивают своих детей. Смачивают тряпицу теплым молоком или чаем, сворачивают и дают малышу. Много чая и молока ребенку нельзя, а пару капель не повредит. К тому же, у этой женщины слабый желудок и беда с пищеварением, ее все время тошнит. Поэтому я дала ей настой из ягод и меда – сладкий вкус успокаивает, дает ощущение сытости. Еще какое-то время она не захочет есть, а лекарство успеет подействовать.

Шэн Лин задумчиво кивал, слушая ее. Девочка все сделала правильно, хотя не училась медицине. Он не брал учеников после того случая, как один парнишка отравился и мучительно умер, перепутав засушенный аконит с шалфеем, но что делать с талантливой девочкой, решительно не знал: она хорошо разбиралась в корнях, травах и назначениях, как будто ее этому учили, да и выглядит разумной и не слишком любопытной, но что, если тот несчастный случай повторится? Кроме аконита, в доме лекаря всегда достаточно сильных ядов и опасных порошков. Но ведь на одну голову дважды камень не падает?

– Если пообещаешь, что будешь слушаться меня во всем и никогда ни одним пальцем не трогать склянки, на которых нарисован красный цветок, я согласен тебя учить, – негромко проговорил доктор, глядя в сторону.

– Но не вы ли только что сказали, что не берете никого в ученики? – едва уловимо улыбнулась принцесса. Доктор Шэн усмехнулся.

– Ты талантливая, Сяо Тао, и очень умная девочка, – серьезно ответил он. – Да, я не хочу, чтобы ученики по неопытности или нелепому случаю умирали у меня на руках, но я надеюсь, что ты будешь внимательной и не станешь пробовать лекарства ради любопытства. Великий целитель Шэнь-нун умер от того, что проглотил стоножку, не заметив, что каждая ее ножка превратилась в червя.

Девочка сдержанно усмехнулась.

– Обещаю не вредить ни себе, ни кому бы то ни было, – произнесла она, сложив руки у груди ладонью к ладони. – И обещаю помогать вам во всем, как помогала бы родному отцу.

Ее голос дрогнул и прервался, и она умолкла, опустив глаза. Доктор Шэн ласково тронул ее за плечо:

– Вот и хорошо. Только… твое имя. Мы не можем тебя раскрывать. Если еще живы те, кто вчера напал на вас, ты еще не в безопасности. И, раз уж ты теперь моя ученица, буду звать тебя Шэн Тао.

– Слушаюсь, наставник Шэн, – она церемонно поклонилась, и доктор невольно грустно вздохнул, глядя на ее строгие и утонченные дворцовые манеры. Здесь, в небольшой деревеньке между горами и лесом, где никто никогда не видел приемов и церемоний, ей бы следовало обо всем этом забыть и на долгое время распрощаться с прошлой жизнью – если не навсегда.

Вскоре все привыкли к тому, что у лекаря Шэн Лина появилась дальняя родственница, которую он называл своей ученицей в качестве исключения. Она помогала ему разбирать заказы из других провинций, сортировала корни и травы, расталкивала лечебные препараты в порошки и рассыпала их по склянкам, готовила несложные отвары и убиралась в доме после приема тяжелых больных, окуривая комнаты благовониями и полынью. Иных просителей она могла принимать и самостоятельно: кому вытащить занозу и обработать рану, кому проверить и обеззаразить укус неизвестного насекомого. Простые травмы, простуда и кашель, колики и режущиеся зубки у детей – она со многим неплохо справлялась, и вскоре женщины несли ребятишек и шли со своими проблемами именно к ней, не стесняясь говорить о женском с девчонкой, да и малыши ее любили, меньше пугались, чем высокого и строгого доктора с сильными руками. А у девочки для плачущего ребенка всегда находились добрые улыбки и песни, леденец с мятным сиропом, безделушка из дерева или кости, гладкий речной камушек необычного цвета.

Однажды утром лекаря и его ученицу разбудили крики, конский топот и громкий стук в дверь: колотили так, будто намеревались снести ее с петель. Наскоро запахнув халат, Шэн Лин вышел на порог и увидел небольшой конный отряд: воины в черных одеждах с красными перьями и поясами спешились, держа на самодельных плетеных носилках израненного товарища. Он почти не дышал, бледное восковое лицо покрылось крупными каплями испарины, а кровь заливала всю правую сторону тела.

Шэн Лин только молча кивнул и жестом приказал заносить раненого в дом. За носилками каплями тянулись кровавые дорожки. Ученица уже оделась, заколола шпилькой волосы и подготовила горячую воду, холодную и ложе на ровных деревянных брусках.

Раненый был совсем молод. Его лицо тоже заливала кровь, но, стирая запекшиеся темные пятна и обрабатывая раны и порезы, Шэн Тао мельком увидела, что он благородно красив: высокие острые скулы, прямой нос, пересеченный кровавой царапиной, длинные ресницы и заостренный подбородок. На груди у него, из-под доспехов, виднелась подвеска с круглым знаком императорского дома. Когда девочка потянулась, чтобы снять, он вдруг тихо застонал и, с трудом приподняв руку, прикоснулся к ее пальцам своими:

– Не трогай… – еле слышно прошептал он. Шэн Тао на мгновение замерла: до того теплыми и нежными оказались его руки, руки воина – и красивого молодого человека. Однако отвлекаться было некогда: наставник уже послал ее за льняными тряпицами для перевязок и шелковой нитью, чтобы зашить большую рану на боку, и, бросив взгляд в сторону раненого, девочка поспешно убежала. Перед глазами все еще стояли его заостренные скулы, ресницы, тени на осунувшемся лице.

– Как он? – у двери ее поймал самый младший из отряда, круглолицый лопоухий парнишка. – Будет жить?

– Доктор Шэн и не таких на ноги ставил, – заверила ученица и ободряюще улыбнулась. – А что случилось?

– Мы были в дозоре на горной границе, – хмуро ответил парнишка. – С севера пришли люди. Много солдат в синих одеждах, с золотыми перьями. Они напали без всякого предупреждения, ударили с перевала, когда мы совсем не ждали боя. Он – наш предводитель. Не смотрите, что он так молод… Он сын генерала, знаменитого генерала Чжоу Цаня…

– Я его не знаю, – простодушно ответила девочка, не забыв соврать, чтобы не выдать себя. На лице юноши отразилось изумление, но он промолчал, понимая, что деревенская травница может и не знать великого полководца.

– Император во главе с ним посылает нас охранять границы на северо-востоке. В этот раз мы сумели отбиться.

– Но вас так мало!

– Здесь далеко не все, – улыбнулся юноша. – Мы взяли самых быстрых коней и поспешили вниз, чтобы нашему командиру помог настоящий лекарь.

– Неужели у вас в армии никто не умеет лечить? – пришел черед девочки удивляться. Молодой воин удрученно покачал головой, и она еще больше прониклась жалостью к раненому командиру.

Несколько долгих часов она помогала наставнику, бегая с поручениями, придерживая края шелковой нити, подавая раскаленные иглы, раз за разом обносила комнаты тлеющими скрутками полыни, заливала в тазы чистую воду, кипятила, мыла, оттирала кровь – а пальцы все еще помнили легкое, невесомое и очень теплое прикосновение чужой руки.

Учитель закончил, когда дело клонилось уже к вечеру, закат разлился над рекой, окрасив воду и небо в золотистый цвет. Раненый забылся глубоким сном за ширмой, а его спутники все это время дожидались во дворе. Доктор Шэн вымыл руки, вытер чистой тряпицей, но задержался у выхода, пошатнулся и, облокотившись на стену, схватился за грудь.

– Наставник! – Шэн Тао подбежала, подставила плечо. – Что с вами?

Он молчал и только дышал тяжело и часто, будто после быстрого бега. Его смуглое лицо побледнело, на висках выступили капли испарины. Девочка осторожно помогла ему выпрямиться, поднесла пиалу воды.

– Спасибо, Сяо Тао, – прошептал он тихо и хрипло и с трудом улыбнулся, но ей было не до улыбки. Она смотрела на него со страхом и тревогой, и рука наставника впервые была холодна, как нефрит. Она никогда раньше не замечала его слабости, но он и сам всегда бодрился и делал вид, что никогда не устает, однако все чаще пил имбирь с мятой, мелиссой и веточками эвкалипта, заваривал зеленый чай крепче обыкновенного, пораньше ложился спать, если не было под вечер больных – все это говорило о том, что его сердце устало за долгое время тяжелой работы.

– Я в порядке, Сяо Тао, не переживай ты так, – доктор легонько потрепал ее по макушке. – Просто и в самом деле устал. Давно не приходилось возиться с одним так долго.

– Он сын командира из императорской армии, – невпопад сказала Шэн Тао, устроившись у ног учителя, когда он наконец опустился в кресло. – На границах неспокойно…

Доктор Шэн ничего не ответил. Но точно знал: опасность никуда не ушла, а лишь затаилась, чтобы выждать момент и ударить в спину последней наследнице клана Цзинь.

Глава 3

Море бушевало и пенилось, рыча и набрасываясь на песчаную отмель крупными волнами. Монотонный шум то нарастал, то вновь затихал, но ненадолго – только чтобы набраться сил и с жутким стоном вышвырнуть на берег деревянные обломки, большие осколки раковин и темные косматые водоросли. Казалось, будто весь мир качается в огромной колыбели, и кто-то там, в глубине земли и моря, раскачивает эту колыбель.

Это был всего лишь сон. С трудом попытавшись пошевелиться, Цзинь Сан тут же об этом пожалел: перед глазами сразу поплыли темные круги, виски сдавило и в голове сделалось так горячо, будто он окунул ее в кипяток. Когда темнота и звон в ушах отступили, он смог осмотреться и обнаружил, что привязан поперек лошади, причем очень неудобно, вниз головой. Перед взглядом мелькали стремена и копыта, и боком он прижимался к чьей-то спине в холодном металлическом доспехе.

Почуяв его возню, всадник остановился, спрыгнул из седла сам и в два движения сдернул и его. От ран и долгого неудобного положения юноша не смог удержаться на ногах и, пошатнувшись, рухнул в серую дорожную пыль, и его синий ханьфу, некогда красивый с богатой вышивкой, совсем потемнел от крови и грязи. Воины, собравшиеся вокруг, весело расхохотались. Как ни странно, речь их была не чужеземной, лишь с небольшим, отрывистым акцентом северных провинций.

– Полюбуйтесь, наследник великого клана Цзинь! Валяется на дороге, как побитая собака, – предводитель, с длинным шрамом на лбу и кожаным шнурком, перехватывающим волосы, как у разбойника, с размаху пнул его сапогом, и Цзинь Сан захлебнулся кашлем, отплевываясь от земли и пыли. – Вставай, слабак! Или сынок еще слабее, чем папаша?

Услышав про отца, Цзинь Сан стиснул зубы, рванулся вперед, но от слабости кружилась голова, и больше двух шагов сделать ему не удалось: командир от души пнул его коленом, и он снова упал на дорогу, но на этот раз даже не пытался подняться. Все болело и ныло, открылась рана на бедре, и, как он ни пытался сдерживаться, против воли вырвался сдавленный стон. Разбойники загоготали, предвкушая интересную игру с добычей, но неожиданно молодой воин с хмурыми глазами, тот, который до сих пор вез пленника на своей лошади, выступил вперед.

– Хватит, – подал он голос, и от удивления, как будто заговорила вещь, все разом умолкли и посмотрели в его сторону. Он же будто совсем не боялся ни командира, ни его дружков. – Вы убьете его раньше, чем князь с ним поговорит. Господин будет недоволен.

– Тогда свяжи его и брось обратно, чтоб не мозолил глаза! – рявкнул командир. – Я его, между прочим, не трогал, пока он не свалился под ноги моей кобыле.

Молодой солдат ничего не ответил. Поднял из дорожной пыли веревку, что упала с рук пленника. Взглянул на него так хмуро, как на досадную помеху.

– В седло залезть сможешь? – спросил он так же неожиданно, как и заступился парой мгновений ранее. Цзинь Сан задумчиво посмотрел на лошадь, на высокое стремя, попытался, но подняться на руках не хватило сил. Тогда юноша вскарабкался в седло первым и, крепко ухватив его за пояс, втянул за собой. Цзинь Сан ткнулся лбом ему в спину.

– Только попробуй свалиться, – буркнул молодой всадник. – Дао Лян прибьет и тебя, и меня заодно. Держись.

– За что? – Цзинь Сан растерянно развел руками, не дотягиваясь до поводьев.

– За меня! – сердито фыркнул незнакомый благодетель и пустил коня шагом, не дожидаясь, пока его пассажир зацепится поудобнее.

Отряд шел через замерзшие и не оттаявшие еще перевалы, через лиственные леса, которые пока что напоминали голые скелеты, не успев обзавестись листвой – обнаженные серые ветки стучали друг о друга на ветру, как кости. Земли, что простирались вокруг безмолвным и унылым серым полотном, они с отцом когда-то давно проезжали: раньше это был красивый, суровый край, куда раньше всего приходила зима, где холмы и равнины плавно перетекали в высокие неприступные скалы и обрывы, выходящие прямо к морю. Раньше здесь жили люди – такие же мрачные и сильные, они рубили лес, строили корабли, охотились на крупного пушного зверя, что водился в этих лесах и горах, но теперь земля опустела: редкие поселения, которые попадались на пути, выглядели заброшенными, покосившиеся глинобитные дома, пустые загоны для скота, пересохшие колодцы давно уже не видели хозяйской руки. Изредка на дороге попадались крестьяне с корзинами и мешками, но и они кланялись и спешили скорее уйти, завидев военный отряд.

Отряд на самом деле был небольшим: всего шесть человек и командир, все сравнительно молодые, одетые по-северному – кожаные доспехи с металлическими пластинами на плечах, груди и спине, меховые накидки, высокие сапоги. Их кони, сильные, мохнатые, специально выведенные для холодов, размеренно чавкали копытами по дорожной грязи. Цзинь Сан помнил минимум десятерых, и их было даже больше, но, видно, отец дорого продал свою жизнь, уведя с собой еще нескольких. А двоих убил он сам, тогда, в подземном ходе, выигрывая время для сестры. Что же там Цзинь Тао? Удалось ли ей убежать, найти доктора Шэна? Он обязательно найдет ее, как только сумеет освободиться. Бежать пока слишком рано, слишком много неизвестного, и если он хочет что-то предпринять, то стоит вникнуть в происходящее.

Но солдаты все время трепались о пустяках: о доме, еде и женщинах, о жаловании, которое задерживают, о том, что зима в этом году уж очень суровая, и хотя Праздник Весны давно справили, все равно никак не приходит тепло. О том, что провизия, которую взяли с собой из деревни, с каждым днем исчезает, а Дао Лян не разрешает покупать еду в окрестных селениях — «нечего тратить серебро на этих грязных землепашцев». О том, что на востоке собирает силы генерал Чжоу – верный пес императора, а значит, к войне готовится не только Цао Юань.

Впрочем, и отсюда удалось узнать достаточно. Несмотря на гибель одного из верных кланов, император Хуан Шанди не сдался и собирается дать северянам отпор. На севере все время тянулась какая-то гражданская война: то за землю, то за налоги, то кто-то опять не поделил границу, однако князь Цао Юань в этих распрях не только сумел удержаться на троне и укрепить свои владения, но и перессорил ближайших соседей, чтобы те, увлеченные дележкой горной и равнинной территории, не интересовались его землей и армией. В северных провинциях царит разлад, хотя опытные командиры и мятежные генералы объединяют войско, этого еще слишком мало, чтобы пойти войной против императора. А значит, император еще достаточно силен.

Пока что у самого Цзинь Сана было слишком мало сил, чтобы самому что-то предпринять – поэтому он молчал, терпел и слушал.

На четвертый день пути они остановились у горной реки. Вода была черная, холодная, шипя и грохоча, она перескакивала через торчащие камни, и никто не рискнул окунуться, но зато здесь появилась возможность постирать вещи и обувку, остудить разгоряченных долгим подъемом лошадей. Грубо спихнув с лошади, Цзинь Сана снова связали, бросили в тени большого камня у ручья, и ледниковая вода, холодная и чистая, плескалась так близко, и ему страшно хотелось пить, но скрутили его так туго, что не осталось никакой возможности пошевелиться. Он закрыл глаза и попытался не думать о жажде.

Солдаты расположились на пологой поляне, сварили острый бульон, по очереди макали туда вяленое мясо, клейкие рисовые шарики и сушеных моллюсков, ели, шумно прихлебывая, обжигаясь и со свистом втягивая холодный воздух сквозь зубы, громко хлюпали бульоном, смеялись, переговаривались. Однако все тот же юноша с хмурым лицом вдруг отделился от своего отряда, взял миску, палочки, кусок пресной рисовой лепешки и подошел к большим камням у ручья. Отцепив от пояса тыкву-горлянку, наполнил ее водой, принес пленнику и своим ножом разрезал веревки на его руках и ногах. Цзинь Сан с наслаждением потянулся, растирая затекшие запястья, и с жадностью набросился на воду. Пить ему не давали почти все это время в пути, и в горле будто скребли разъяренные тигры, а на обветренных, сухих губах скрипел песок.

– Хватит, – молодой незнакомец настойчиво опустил его руку, что крепко сжимала горлышко фляги. – Плохо будет. Возьми, поешь.

Солдат протянул ему палочки. Цзинь Сан взглянул на него исподлобья, словно он предлагал ему отравленные стрелы.

– Тебе надо поесть. Если ты будешь слишком слаб, капитан Дао Лян не станет больше церемониться. А тебе хорошо бы добраться до столицы живым.

– Зачем? – сердито откликнулся юноша. – Чтобы палачи князя позабавились?

– Князь Цао Юань неглуп. Если перебить членов клана Цзинь всех до единого, то престол достанется кому-то другому. А это значит, с новым правящим кланом придется либо заново договариваться, либо воевать бесконечно. Он может заставить тебя покориться, запугать, завлечь обещаниями. Именно так он поступил с западными землями Сицзе. Но так или иначе, пока ты жив, еще ничего не потеряно.

– Я потерял отца и сестру… – тихо ответил юноша, опустив взгляд в землю. – Быть может, она еще жива, но как она справится без нас?.. К тому же, в северных землях меня не ждет ничего, кроме позора.

– Что угодно вытерпишь, когда есть, ради чего, – откликнулся его собеседник и ткнул ему в руки еще горячую миску. – Давай ешь. Не бойся, не отравлено.

С этими словами он сам запустил палочки в белое облачко риса и запил водой. Осторожно принюхавшись к пару от горячей каши и не почувствовав непривычного запаха, который мог бы указывать на яд, Цзинь Сан тоже принялся за еду. Они ели из одной миски, как братья или старые друзья, пили из одной фляги и даже не знали имен друг друга.

– Зовут-то тебя хоть как?

– Цзинь Сан. Цзинь как “золото”, сан как “фундамент”. [1]

– Красиво. И в самом деле княжеское имя, – кивнул солдат. – А я Гун Цзе. Почти как мудрец [2], только не Кун, а Гун. Не вышло из меня мудреца.

Цзинь Сан сдержанно улыбнулся в ответ на шутку. Он не спешил доверять незнакомцу: все-таки сильны были воспоминания о том, как семеро наемников бросились на почти безоружного отца, как загнали в угол их с сестрой, не посмотрели на то, что сестра еще совсем ребенок, и он, наверное, был среди них, этот молодой парнишка с хмурыми и печальными глазами, как грозовое небо над перевалами. Может быть, он и не рвался первым на это грязное, кровавое дело, однако и не протестовал, судя по тому, что до сих пор был в отряде и причем не на самом низком положении. Впрочем, отвергнуть помощь проще простого, а вот обрести союзника – самое тяжелое на войне.

Некоторое время оба молчали, и только палочки стучали по деревянной миске. Вскоре посудина опустела, они разделили на двоих пресную рисовую лепешку, и Гун Цзе принес еще воды и оставил флягу рядом с пленником.

– Береги себя, хотя бы ради сестры. Не надо лишний раз совать голову под меч.

– Эй, благодетель! – окликнули его товарищи из отряда. – Забирай его, выезжаем!

Гун Цзе посмотрел на веревку, валяющуюся на земле, потом на пленника, бледного, осунувшегося, и без того измотанного ранами и дорогой, и только молча дернул подбородком в сторону лошадей. Цзинь Сан понял его без слов и сам послушно последовал за ним. Все-таки лучше, когда есть, кому можно доверять, и не стоит сразу же обрывать эту тонкую нить доверия из-за того, что их семьи стоят по разные стороны границы.

Лошадь была явно недовольна тяжестью двоих, поэтому Гун Цзе плелся в хвосте отряда, но для обоих парней так было даже лучше: поначалу они могли разговаривать, не боясь, что капитан все время станет одергивать. Правда, Цзинь Сан так ослаб, что у него не хватило сил на большее, чем поблагодарить своего нового знакомого и, уткнувшись лбом в его кожаные щитки на спине, провалиться в сон.

К закату солнца, преодолев реку и последний перевал со скучным, пологим спуском, отряд доехал до маленькой деревни на берегу озера с камышовыми зарослями. В этом полуразрушенном, бедном поселке жили рыбаки, и командир приказал пополнить запасы перед долгими горными тропами без селений: здесь можно было взять вяленую и свежую рыбу, икру, ракушки, а также пшено и просо. Крестьяне не возражали: увидев военный отряд, они поняли, что спорить не стоит, и несколько жителей – старших мужчин – беспрекословно вынесли два мешка зерна, связки рыбы, сушеные палочки икры. Юный наследник смотрел на это спокойно, такие налоги уже никого не удивляли: воины защищали князя и поселян, а крестьяне кормили армию с полей, террас, рыбалки и охоты. Все было честно, так поступали и при отце. Но когда один из отряда, молодой парень с презрительным лицом, больно толкнул старуху, которая пыталась незаметно проскользнуть мимо солдат, унося под полами халата мешочек риса, Цзинь Сан вскинулся и возмущенно окликнул его:

– Не тронь старого человека!

Гун Цзе толкнул его локтем, чтобы замолчал, но было поздно: парень подошел вразвалку, сдернул пленника с лошади и в очередной раз бросил на колени на землю.

– А то что? – поинтересовался он, поддев его подбородок плоским лезвием меча. – Кто-то хочет меня за это наказать? Может быть, ты?

Цзинь Сан выпрямился и плюнул ему на сапог. Парень замахнулся, но ответить на оскорбление не успел: жесткая рука командира цепко схватила его за запястье.

– Не пачкай руки, – отрезал Дао Лян. – И в самом деле, нечего обижать местных. Нам еще не раз проезжать эти земли, хочешь, чтобы эта бабка тебе в рис подсыпала дохлых сороконожек?

Солдат позеленел, сжал губы, помотал головой и поспешно ретировался. Дао Лян повернулся к пленнику. И если он видел резон в том, чтобы защитить местных жителей от произвола своих людей, то за пленника и сына своего врага заступаться не собирался.

– Твой отец, – произнес он, глядя на него сверху вниз, – и жил, и умер благородным дураком. Он считал, что крестьяне – это такие же люди, как и мы. Что надо давать им серебро за то, что они обрабатывают нашу землю, которую князья-ваны так великодушно им дают. Знаешь, к чему это привело? У твоего отца была настолько скудная армия, что ваш дом охраняла лишь жалкая горстка людей. И теперь твоего отца убили, а землю разорили. Теперь крестьяне платят налоги Цао Юаню и знают свое место. Ничего не изменилось. И знаешь, чего ты добьешься, если будешь вот так вот выступать? – он опустился на корточки и, пристально глядя юноше в глаза, крепко взял его за подбородок и дернул к себе. – Что ты сдохнешь так же, как он.

– Мой отец погиб героем, с мечом в руках! – зло выплюнул Цзинь Сан. – И я буду рад умереть, как он!

– Да кто тебе даст меч, ублюдок? – презрительно усмехнулся один из солдат, что наблюдал всю эту позорную сцену. – Еще неизвестно, достоин ли ты меча. Мы ведь не видели твою матушку, неизвестно, какой по счету наложницей она была у князя…

– Не смей так говорить о моей матери! – зарычал Цзинь Сан и рванулся вперед, но командир со всей силы ударил его плетью под колени, он упал ничком, и удары градом посыпались на него со всех сторон. Он закрыл голову руками, но каждый словно нарочно старался зацепить побольнее, вырвать хотя бы один стон или крик, но юноша сжал зубы и терпел, пока кто-то не ударил сапогом в висок. Мир взорвался болью и провалился в темноту.

В следующий раз чувства вернулись к нему нескоро. Голова была тяжелой, словно свинцовой, шевелиться было больно и трудно, во рту держался стойкий вкус крови, а на лбу ощущалась холодная повязка. С трудом приподнявшись на локте, Цзинь Сан увидел, что он лежит почти там же, где его и бросили, только кто-то заботливо оттащил с дороги на траву и подложил под спину старый потрепанный плащ. “Кто-то” тоже сидел рядом и задумчиво переплетал между собой длинные стебли желтых цветов.

– Я уж думал, ты не жилец, – проговорил Гун Цзе и, нахлобучив желтый венок себе на голову, принялся менять ему повязку.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Цзинь Сан тихо и хрипло. От глубокого вдоха заболело в груди.

– Теплая вода расслабляет и успокаивает. Гун Ху ударил тебя по голове, это может быть опасно. А если раскрыть меридианы, то и кровь, и твоя ци будут двигаться быстрее, и тебе не будет так больно.

– Спасибо, – криво улыбнулся Цзинь Сан. – Но я не об этом. Зачем ты вообще мне помогаешь? Не боишься, что тебя заподозрят в сговоре со мной?

– Какой тебе сговор, ты на ногах не стоишь, – невольно улыбнулся лучник. – А если честно, то назло брату.

– Гун Ху – твой брат?!

– Да, – опустил голову Гун Цзе. – Он безжалостный и наглый. И хитрый, как лисица. Все время подставлял меня, если просыпал дозор или забывал о своих обязанностях. А теперь злится, что я его позорю перед командиром. И вообще… мне тебя жалко. Мы с тобой почти ровесники, мне девятнадцать весен. Думаю – а что, если будет большая война и я попаду в плен к твоим людям? Было бы хорошо, если бы меня тоже кто-нибудь пожалел.

Цзинь Сан улыбнулся. В венке из желтых цветов и кровавой царапиной на щеке Гун Цзе походил на героя легенды и говорил такие слова, которых юноша уж точно не ожидал услышать здесь, среди врагов.

– Я не могу тебя отблагодарить должным образом…

– Отблагодаришь когда-нибудь потом, – серьезно сказал Гун Цзе, встал, отряхнулся и ушел в хижину, откуда доносились приглушенные голоса расположившихся на отдых солдат.

_______________

[1] В Китае принято давать имена, которые пишутся красивыми иероглифами и имеют благозвучное значение.

[2] Имеется в виду Конфуций, по-китайски Кун Цзы.

Глава 4

Бэйчань, город камней и снега, открылся перед ними на десятый день.

К этому времени дорога изрядно утомила всех, и на слабость пленника уже никто не обращал внимания, зато на него с любопытством косились все остальные жители города, иные даже останавливались, провожая взглядом лошадь, которой правил Гун Цзе, и обсуждали, бесцеремонно тыкая пальцем вслед.

Цзинь Сан мучился от жажды, потому что простой, чистой воды ему не давали, а того, что изредка Гун Цзе удавалось набрать для него – категорически не хватало, и от лихорадки, которая накатывала тяжелыми, удушливыми волнами озноба и жара одновременно. Несмотря на то, что в преддверии лета даже в северной столице было тепло, от ран и усталости его ци ослабла, все время бросало то в жар, то в холод, продирая ознобом по коже и раскаляя сердце до горячего шума в ушах. Впрочем, одно хорошо: командиру уже не было до него дела, он только изредка бросал на пленника скользящие, скучающие взгляды, только проверяя, жив ли он.

Командир торопился представить князю ценный трофей, поэтому отпустил всех, когда отряд вошел вглубь города, оставил при себе только братьев Гун. Старший был его верным помощником, младший – просто отвечал за пленника. Дворец вана Цао Юаня и сам напоминал неприступную скалу: сложенный из темного камня, с приземистыми, толстыми стенами, опоясывающими двойным кольцом. Над воротами развевались стяги северной провинции: черно-синее поле с красной полосой сбоку и красным иероглифом “Лед” посередине. В городе было тихо, и ветер трепал их с такой силой, что ткань хлопала и гудела, как боевые барабаны.

Самые главные двери оказались выше любых дверей, который Цзинь Сан когда-либо видел. Искусные мастера вырезали их из дорогого черного дерева и украсили золотыми инкрустациями – волки, бегущие по спирали. Двое угрюмых стражников отперли ворота, и остатки военного отряда во главе с донельзя довольным собой Дао Ляном вошли внутрь. Юноше связали руки за спиной и, держа за локти, потащили вверх по лестнице: каменные ступени казались бесконечными, каждый шаг отзывался болью в коленях и босых ступнях. Однако все когда-нибудь заканчивается; закончился и этот трудный подъем, и, наконец, командир и Гун Ху ввели его в тронную залу.

На тронном возвышении красивая наложница в розовом ханьфу наливала чай и раскладывала на блюде незнакомые разноцветные кубики, но вану Цао Юаню не было никакого дела ни до чая, ни до заморских сладостей, ни до красивой девушки. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и смотрел, как из-за горного хребта на город наползает тяжелая синяя туча. Весна была уже в самом разгаре, однако на севере каждый день ожидали снега.

Князь оказался высоким, сухопарым человеком лет пятидесяти с круглым, гладко выбритым лицом. Его гладкие черные волосы будто посеребрило инеем, но не от старости – он был не стар еще, но корона провинции оказывается тяжелой для любой головы. Одежда у князя выглядела сдержанно, но дорого: струящийся красный ханьфу с белыми оторочками и широким шелковым поясом, золотая шпилька в гладко зачесанном узле.

– Оставьте нас, – проговорил правитель северных земель, не оборачиваясь, и его голос прозвучал под высокими сводами глубоко и вкрадчиво, как гул мощного водопада.

Командир и его спутник бросили пленника на пол, вздернули на колени и отступили за дверь, но он отчего-то чувствовал, что они не ушли и ловят каждое слово за стеной. Цзинь Сан разглядывал трещины на плитах каменного пола. Положение было донельзя унизительным, и в те минуты он ненавидел и князя, и капитана, и самого себя, однако помнил, что не стоит показывать свою слабость врагу – тем легче ему будет надавить, тем больше он будет уверен в собственном превосходстве.

Князь Цао Юань подошел вплотную, так, что юноша увидел до блеску вычищенные носы его сапог. Поддел его подбородок узким коротким клинком и повернул голову из стороны в сторону, разглядывая, словно занятную вещь.

– Ты похож на мать, – наконец изрек он, медленно опуская клинок, но тут же прижал лезвие к шее. Цзинь Сан вздохнул коротко и судорожно, не отводя глаз от его сильной и ловкой руки. – Такой же хорошенький и мягкосердечный. Как жаль, что добрые долго не живут.

– Не тебе судить о моей матери! – вскинулся Цзинь Сан. – Грязный трус, ты отсиделся за стенами, пока твои люди сражались!

Вместо ожидаемого удара князь Цао вдруг усмехнулся, презрительно дернув верхней губой.

– Скажи, если можно пожертвовать солдатом, станешь ли ты подставлять под удар генерала?

Цзинь Сан ничего не ответил. С одной стороны, князь Цао был безусловно прав: жизнь высокопоставленных чиновников, генералов и ванов, несомненно, дороже жизни простых крестьян и воинов, и даже если придется выбирать из одного чиновника и десятка солдат, то император, скорее, выберет послать на смерть солдат. Но с другой стороны – плох тот правитель, который не знает своих подданных, и еще хуже тот правитель, который сам никогда не был подданным. Дети обязаны почитать родителей, но если родители покажут им хороший пример, относясь с уважением к старикам и предкам – они будут делать это с куда большей охотой и искренностью. Если правитель сам сможет повести в атаку, выиграть битву, не боясь огня, стрел и свистящих камней, если он делит трапезу с солдатами и не гнушается быть с ними и в праздник, и в тяжелых условиях – солдаты ему доверяют и уважают, а без уважения в войске не будет никакого порядка. Так учил отец и так было всегда, но Цао Юань наверняка умел заставлять и приказывать по-другому.

Князь тем временем отошел к окну, заложив руки за спину, задумчиво посмотрел на туманный город. В его фигуре не было картинной идеальности, и, если бы не обстоятельства, юный наследник не считал бы его своим врагом.

– Я невольно сам себе напомнил о твоей матери, – неожиданно тихо и глухо проговорил он. – У нее были такие же глаза, и она точно так же, как ты сейчас, хмурилась, когда грустила или злилась. Я помню ее еще с тех пор, когда ты доживал свою предыдущую жизнь. Она была самой красивой невестой западного княжества. Я сватался к ней и привозил богатые дары, но она выбрала твоего никчемного отца…

– Мой отец был великим человеком!

– Уже слышал, – поморщился князь Цао. – Не спорю, может быть, он был смелым, но еще он был непроходимым глупцом. Верил в то, что провинции могут жить мирно, причем все пять. Служил старому императору, пока сам не захлебнулся кровью. Женщины любят героев. И просто обожают благородных дураков.

– Хватит оскорблять память моих родителей! – Цзинь Сан рванулся, но путы держали крепко, и он, сделав над собой усилие, все-таки исхитрился подняться и гордо вскинуть голову. – Если тебе так нравится поливать кого-нибудь грязью, я внимательно тебя слушаю!

– Больно надо, – презрительно фыркнул правитель. – Клан Цзинь и так уже пал ниже некуда, а теперь еще и развалился. Но ты подумай: твой такой хороший, отважный и благородный отец умер в собственном доме от рук заговорщиков, твоя матушка умерла от обыкновенной болезни три года назад, а я до сих пор жив и даже сижу на троне северных земель. При том, что императору я не служил и не собираюсь. Уже тогда я говорил, что империя слаба, как старая кляча, и хромает на все четыре ноги. Чтобы объединить земли, нужна большая территория и сильный вождь.

Цао Юань развернулся на пятках, прошел вдоль стены и встал перед пленником лицом к лицу. Цзинь Сан был высоким, в свои семнадцать оказался одного роста с ним и мысленно порадовался, что может не смотреть на князя снизу вверх. Теперь правитель смотрел на него не с презрением, а с любопытством, как на очередной шарик вэйци, попавший к нему в руки. Куда будет его поудобнее поставить, чтобы захватить побольше территории на клетчатой доске?

– Я могу замучить тебя в яме с отбросами. Заморить голодом в подземном каменном мешке. Могу приказать казнить тебя и наслаждаться, как последний щенок клана Цзинь дергается в предсмертных муках. Но мы же оба понимаем, что так я не решу вопрос, кому принадлежит южная провинция Наньхэ. Поэтому, если ты согласишься служить мне, я верну тебе твои земли. Ты будешь править в провинции своего клана, южные крестьяне будут платить налог тебе, а ты – долю от него мне. Твой отец изначально сделал неправильный выбор и проиграл. Ты можешь поставить на единство наших земель и выиграть. Или, – он развел руками с напускным равнодушием, – можешь повторить судьбу своих родственников. Выбор за тобой.

Цзинь Сан опустил голову и незаметно сжал кулаки за спиной. Во время разговора внутри все время что-то дрожало, то ли страх, то ли гнев, то ли невозможная обида за себя и свою семью, и, когда князь Цао умолк, эта струна лопнула с протяжным звоном. Он бы заплакал, если был один. Со слезами легче жалеть себя и вздыхать о тяжелой судьбе. Но перед врагом всегда стоит держать лицо.

– Я тебе не слуга. Предать клан и императора ты меня не заставишь, – промолвил он тихо, но твердо, глядя правителю прямо в глаза. – И если мне суждено умереть, как мой отец, я горжусь тем, что был его сыном.

Цао Юань замер. Лицо его не изменилось, но глаза стали холоднее.

– Ну и Небеса с тобой, – произнес он как будто бы тоскливо. – Посмотрим, как тебе поможет твой император, за которого ты так рвешься умереть.

Он отвернулся, окончательно потеряв к пленнику интерес, и сделал знак страже. Двери распахнулись, и вошли его давние знакомые – капитан Дао Лян и Гун Ху, словно и вправду все это время подслушивали с другой стороны.

– Заберите его, – равнодушно махнул рукой Цао Юань. – Только не убивайте. Он нам еще пригодится.

Получив полную свободу, командир Дао отвел душу – не зря его родовое имя означало “нож”. На этот раз пленнику досталось сполна: и за попытку бегства вместе с сестрой, и за гибель доброй половины отряда, и за все обиды, которые когда-то клан Цзинь так или наче нанес клану Цао. Они вдвоем били как все двадцать, словно бы продуманно и выверенно: каждый удар отзывался глубокой и долгой болью. Когда он переставал шевелиться, его окунали головой в ледяную воду, снова швыряли на каменный пол, пока пленник не лишился сознания, и это на время его спасло.

Дао Лян брезгливо поморщился и отшвырнул его к стене. Стражники подхватили и поволокли вниз, по бесконечным галереям и лестницам, и воздух вокруг становился все более густым и влажным, а тени сгущались. За последней дверью, обитой железом, его наконец бросили на связку отсыревшего бамбука.

Вскоре шаги смолкли вдалеке, звякнул ключ, и стало так тихо, что в голове звенело от этой тишины. Во рту снова появился железный привкус крови, а перед затуманенным взглядом все двоилось и плыло; Цзинь Сан закрыл глаза, откашлялся, выплевывая остатки горькой воды, и смог отдышаться лишь спустя долгое время. Все тело стало одной сплошной болью: правое плечо не шевелилось, колени ныли так, будто он на четвереньках полз по раскаленным углям, в груди все горело и кололо иглами при каждом вздохе.

Казалось, жизнь кончена. Его окружали три глухих каменных стены и четвертая – с толстыми прутьями решетки, темный коридор уходил вдаль и исчезал в темноте, единственным источником света была крохотная масляная лампа на стене, но толку от нее было чуть – только длиннее и страшнее становились тени, когда свет колыхался от малейшего сквозняка. В этой кромешной тьме едва удавалось разглядеть собственную бамбуковую подстилку. Цзинь Сан лежал, уставившись в потолок, и думал о том, как страшно и неправдоподобно должно быть умирать в семнадцать лет. Он обещал отцу сохранить провинцию, продолжить клан и позаботиться о сестре, но пока что выходило так, что и о себе он позаботиться не мог, а о свободе и борьбе пока не могло быть и речи. От досады он заскулил, прикусив губу, зажмурился, прогоняя из глаз предательски навернувшиеся слезы. Только бы сестренка встретилась с доктором Шэном и хотя бы у нее все было хорошо – от одной мысли о том, что над ней могли так же издеваться проклятые северяне, у него все внутри скручивалось в тугой колючий клубок. Однако вскоре усталость взяла свое, и он уснул, не в силах даже стереть кровь и грязь с лица. В темнице на грязном бамбуке, подтянув колени к груди и съежившись от холода, спал худой, бледный и измученный мальчишка, и в нем с трудом можно было бы узнать наследника великого клана.

Три следующих дня он не запомнил: они слились в одно непроглядное и тусклое марево, как воздух, дрожащий от жары. На холодных камнях и сырой траве он простудился, и его страшно лихорадило, бил озноб, донимал жар, недолгие минуты без сна сменялись провалами в беспамятство, и ему чудилось, что отец подходит, садится на колени рядом, касается его лба ласковой ладонью: “Вставай, Сан-эр, пойдем со мной. Вставай, я покажу тебе, куда идти”.

Всякий раз видения обрывались недосказанными, но однажды отцовские черты оказались такими близкими и такими ясными, что он смог удержать его и увидеть знакомые темные глаза, густые брови домиком, аккуратно подстриженную короткую бороду и усы, так похожие на те, что носил отец. Цзинь Сан потянулся к нему, но рука ожидаемо схватила воздух и бессильно упала на землю.

“Слушай меня, Сан-эр. Слушай мой голос и иди за мной”, – князь Цзинь поднялся, проскользил по каменному полу, словно бестелесный дух, и двинулся к выходу, где слабо тлел золотистый источник света. Цзинь Сан мысленно последовал за ним. Отец вел его по бесконечным темным коридорам, пока солнечный свет больно ударил по глазам. Отец мягко положил руку ему на плечо, но юноша ничего не почувствовал – только легкое прикосновение ветра.

“Ты все сделал правильно. Это хорошо, что ты не согласился ему кланяться, – задумчиво промолвил отец. – Не страшно пострадать за правду, страшно узнать, что твоя правда на самом деле для кого-то – ложь. Цао Юань слаб. У него небольшое войско и жестокие методы. Если люди в этом убедятся сами, взглянув на его правление со стороны, то они сами его свергнут. Подумай об этом.”

“Но война внутри намного хуже, чем извне, – недоумевающе нахмурился юноша. – Неужели для людей будет лучше, если заставить их воевать друг с другом внутри провинции?”

“Если все жители провинции разом поднимутся против князя Цао, войны не будет, – отец задумчиво провел ладонью по подбородку, оглаживая бороду. – У меня была такая мысль, но осуществить ее я не успел. Для этого было необходимо самому приехать в земли Бэйчань и слиться с народом, стать его частью, а я для такой роли слишком заметен, да и не мог оставить свою провинцию без правителя. Они бы сразу разорвали ее в клочья. Сейчас этим можешь заняться ты. Ты мой герой, сынок. Я в самом деле тобой горжусь.”

Цзинь Сан потянулся к яркому свету, хотел обнять отца, но руки снова скользнули в пустоте, и солнце, что светило отовсюду, слепило глаза.

“Я люблю тебя, – прошептал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я тебе верю. Но, отец… Как я могу что-то сделать, если меня заперли под землей?”

“К любому замку есть ключ, – туманно отозвался князь. – Нужно только подобрать правильный.”

С этими словами он исчез, тенью растворившись в плывущем солнечном мареве. Свет вспыхнул еще ярче, заставив юношу зажмуриться, а когда он в следующий раз открыл глаза, то обнаружил, что он и вправду лежит в просторной и светлой комнате, на сухих и чистых бамбуковых циновках, правая рука закреплена вдоль тела между двумя дощечками, на груди, через ребра крест-накрест, на ноге, там, где была рана, и на одном колене белеют чистые тряпичные бинты, а у изголовья стоит кувшин с теплой водой, и чуть поодаль у стены, разложив на полу партию вэйци, сидят два человека.

Цзинь Сан улыбнулся от радости. Хотел окликнуть, но голос не слушался, подвел, и вместо радостного возгласа вырвался только хриплый шепот:

– Гун Цзе!..

Отвлекшись от хода, тот обернулся и тоже засиял, как начищенный лян серебра. Оба подошли и уселись рядом; второй человек, немолодой, но и еще не старый, круглолицый, с седыми прядками в аккуратно заколотых темных волосах, взял его руку в свою, прижал два пальца к запястью, отыскивая пульс.

– Ты пойдешь на поправку. Твоя ци очень ослабла, но ты молодой и сильный, справишься. Правда, придется еще лежать. Они сломали тебе кость в двух местах и пару ребер, рука будет восстанавливаться долго и, может, не восстановится до конца. Рана сильно загрязнилась, поэтому тебя так лихорадило. Но самое тяжелое уже позади. Тебе нужен покой и тепло. Пей горячую воду, – доктор мягко кивнул в сторону кувшина. – И отдыхай.

– Если бы я не видел, какие чудеса умеет делать доктор Си Чжи, то давно бы решил, что ты стал небожителем и вернулся к нам, – весело сказал молодой лучник, восторженно блестя черными глазами. – Вчера доктор очень долго не мог нащупать твой пульс, и ты почти не дышал. Мы думали, что ты умираешь.

– Я бы тоже так думал… – криво усмехнулся он. – Если бы я вчера думать мог. А как вы… Как меня освободили?

– Капитан Дао спустился на второй день, когда князь Цао Юань снова захотел тебя видеть. Но ты лежал без памяти и бредил, будто разговаривал с отцом. Князь не хочет твоей смерти…

– …Раньше времени…

– Он приказал тебя вылечить, – продолжал Гун Цзе, пропустив мимо ушей мрачное предположение. – Похоже, он сменил гнев на милость и заодно – способ договориться с тобой.

– Пусть не мечтает, – буркнул Цзинь Сан. – Отец сказал мне, что нужно делать.

Гун Цзе и доктор Си Чжи переглянулись и с интересом пересели поближе.

Глава 5

5 лет спустя

Гроза над горами собиралась быстро: тяжелые облака, темные, почти, черные, напитанные дождем, наползали с трех сторон, заволакивая долину и закрывая солнце. Вечер еще не наступил, но в долине стремительно темнело, не прошло и получаса, как первые крупные капли тяжело шлепнулись на землю, а потом хлынул дождь. Шэн Тао, подобрав бамбуковую корзину с мятой и молодыми побегами риса и пшеницы, накрыла ее полой жилета и побежала к дому. Тропинка текла под ногами липкой грязью, глина налипала к туфелькам, совсем как тогда, в бесконечно длинном подземелье, пять лет назад.

За пять лет брат Цзинь Сан так ни разу и не объявился. Она почти потеряла надежду на то, что он мог выжить в схватке с наемниками: был бы жив, давно бы ее нашел. Она привыкла жить у доктора Шэн Лина и считать себя его ученицей. Доктор относился к ней так хорошо, как мог бы относиться к родной дочери, заботился, когда она болела, утешал, когда она плакала и тосковала, вспоминая семью. Сперва он дал ей кров, еду и защиту, в которых она так нуждалась, позже – и знания, с которыми она нашла свое любимое дело. Во дворце ей не позволялось заниматься ничем, что не соответствовало принцессе, и она даже подумать не могла, что такой приятной бывает простая человеческая благодарность за помощь, оказать которую ей было не так уж и трудно. А когда удавалось спасти тяжелого больного, она и вовсе чувствовала себя счастливой.

Доктор Шэн помогал бесконечным просителям, никогда и никому не отказывал, с утра до ночи работая, и хотя девушка ему помогала и многое брала на себя – его силы были уже не такими, как раньше, он чаще уставал и раньше ложился спать, а по ночам, особенно после полуночи, она слышала, как его мучает бессонница, и он ходит в своих покоях, тихо, чтобы не будить ее, заваривает чай и уходит на каменные ступени – смотреть на большие весенние звезды.

Прошло пять весен с той поры, как он назвал ее своей ученицей. Она и раньше любила его, как старого доброго знакомого, но теперь совершенно искренне к нему привязалась, и в слове “учитель” для нее было больше, чем в слове “дом”. Жалея его, она брала на себя всю работу по дому, но, пока она не видела, он сам подметал двор и красил облупившиеся фигурки на стенах, вполне резонно полагая, что так руки потеряют всякий навык, а ведь он далеко не стар еще. Да, он еще не был стариком, но за последнее время его сердце сильно сдало, раздав всю энергию и жизненную силу больным.

Как и обыкновенно в непогоду, наставник встретил Шэн Тао на пороге, пропустил в дом и забрал не такую уж и тяжелую корзину. Ее уже ждали нагретый чайник, свежая заварка согревающего чая и сухая одежда. Шэн Тао всякий раз с умилением замечала, что доктор не забывает ничего, что связано с ней.

Гроза разыгралась не на шутку. Крупные капли дождя молотили в бумажные окна, словно намеревались их разорвать, сверкали молнии, в глубине гор ворчал и тяжело переваливался с боку на бок гром. Резкие порывы ветра свистели над крышей, за стеной скрипел и гнулся бамбук, а в доме было тепло и сухо, и приятно пахло полынью и дымом.

Наставник разлил чай, пока Шэн Тао переодевалась в сухое, и некоторое время они пили чай в молчании, слушая, как шумит в горах майская непогода. За окнами совсем потемнело, как будто уже наступил вечер, и от громких звуков и глухих раскатов, казалось, дрожало пламя свечей. Наставник молчал, но его взгляд то и дело останавливался на ученице, и она, наконец, не выдержала:

– Учитель, вы хотите что-то спросить?

– Скорее, сказать, – негромко ответил Шэн Лин. – Сяо Тао… уже не совсем правильно тебя так называть. Тебе уже девятнадцать.

– Почти, – улыбнулась девушка.

– Я многому научил тебя. Ты знаешь достаточно, чтобы самостоятельно лечить людей. Но недостаточно, чтобы самостоятельно выжить.

– О чем вы? – улыбка на ее лице тут же сползла, сменившись тенью. Между ними в доме было не принято говорить о смерти, потому что в этом доме жила чистая, светлая энергия жизни, но о том, что доктор и сам думает о конце, Шэн Тао никогда не подозревала.

– Ты прекрасно знаешь, о чем, – вздохнул он. – У меня больное сердце. Я лечусь, как могу, но сердце – штука непредсказуемая. Придет время, когда я тоже тебя оставлю, моя девочка, и это не изменить.

– Вы проживете еще сто лет, учитель! – воскликнула Шэн Тао, и он лишь улыбнулся и покачал головой.

– Спасибо, Сяо Тао, но мы оба знаем, что это не так. Поэтому я решил, что тебе пора выходить замуж. Ты красивая, умная, скромная. А еще – хороший врач. Твоя семья будет счастливой. К тому же, твоей руки уже просил один человек. Я долго думал и взвешивал, стоит ли дать ему согласие, и понял, что в твоем положении замужество будет лучше одиночества. Подумай, что станет с тобой, когда я умру? Тебе не позволят держать лавку, не позволят работать самой, только если тайно, все время скрываясь. Будучи замужем, ты сможешь работать, откроешь свою лечебницу, будешь принимать больных, ничего не потеряешь – только приобретешь. А позже у вас появятся детки, и вы станете хорошей семьей.

– Но я потеряю вас, учитель…

– В мире есть вещи, которые нельзя изменить, – тихо сказал Шэн Лин. – И первая в их числе – это время. Оно дает нам ровно столько, сколько задумано там, на небесах, ровно столько, сколько отмерено нам жизненной энергии ци. Моя ци давно уже очень слаба, Сяо Тао. Нам придется расстаться, хотим мы этого или нет. Поэтому я не хочу, чтобы это случилось внезапно, и чтобы ты от этого пострадала еще больше. Я хочу, чтобы ты была счастливой.

– Счастливой? – Шэн Тао горько усмехнулась и вскочила, сжав кулаки так, что ноготки впились в ладони. – С чужим человеком, нелюбимым мужем? По расчету, да?

– Этот расчет не только выгоден, но и в самом деле неплохое решение, – устало вздохнул Шэн Лин. – Я не бросаю тебя на произвол судьбы, Сяо Тао, твой жених – хороший и честный человек. Я бы не отдал тебя негодяю.

– Но вы даже не спросили меня… – растерянно прошептала Шэн Тао. – А что, если он окажется мне противен? А что, если он увидит меня, и я ему не понравлюсь?

– Ты красивая и добрая девушка. У тебя хорошие манеры и кроткое сердце. Покажи мне хотя бы одного человека, которому ты бы не понравилась.

Шэн Тао почувствовала, как слезы досады обожгли лицо, и сердце застучало от волнения где-то в горле.

– Как плохо было родиться женщиной! – прошептала она. Похолодевшие пальцы нервно скомкали полу жилета. – У меня даже нет выбора!

– Генерал Чжоу приедет уже завтра, и ты с ним познакомишься до свадьбы. Это лучший выбор, какой можно представить, – улыбнулся доктор.

– Генерал Чжоу? – ахнула девушка, задохнувшись от возмущения. – Генерал?! Учитель, но… Но он же старый!

Он хотел было сказать что-то еще, но, не дослушав, Шэн Тао выскочила из комнаты, не забыв, впрочем, аккуратно и негромко задвинуть ширму. Подумать только, генерал! У него множество наград, почет и слава, но наверняка кривые ноги, большой живот и седая, лысеющая голова…

Шэн Лин устало потер виски двумя пальцами и опустился в позу медитации. Сегодня, как и много других вечеров, он просил не за себя – а за нее, за то, чтобы ее сердце успокоилось, нашло верное решение. В такие времена, неспокойные и тяжелые, молодой девушке не выжить в одиночку. Муж не только станет ее поддержкой и опорой, но и просто-напросто сможет защитить от внешней угрозы. Муж-генерал – прекрасная кандидатура, тем более, что он и сам просил ее руки. Богатый выкуп волновал доктора меньше всего: ему хотелось лучшего для своей единственной ученицы и дочери покойного друга. Пусть даже это пришлось бы сделать, не спрашивая ее саму. Он сказал ей, надеясь, что они смогут поговорить и он сможет дать ей надежду на счастливое будущее, но девушка только испугалась и обиделась – наверное, стоило дать ей ночь на размышления.

Заперевшись у себя, Шэн Тао металась по покоям, как загнанная в клетку пантера. Она и не думала о свадьбе, и в ближайшее время никак не планировала выходить замуж – ей еще столько нужно успеть! Пожить с нелюбимым мужем, в чужом доме, потосковать и наплакаться она всегда успеет, а вот получать опыт в целительском искусстве потом будет уже поздно. А потом родятся дети… а если еще придется мириться с матушкой жениха, престарелой тетушкой-генеральшей, которая ее невзлюбит с первого взгляда…

Шэн Тао упала на колени и заскулила, вцепившись зубами в рукав. Не хотелось огорчать доктора, который, быть может, и в самом деле хотел для нее добра, но оставаться и ждать печальной судьбы тоже ее не прельщало. Недолго подумав, она нажала на одну из половиц – та подалась, открывая тайник и небольшую связку монет, накопленных с приема собственных больных. Пересчитав свои сбережения, Шэн Тао довольно улыбнулась и, обернув их в тряпицу, спрятала в маленький кошель. Собрала нехитрую смену платья, взяла немного еды, замерла у окна, прислушиваясь к притихшему дому, но ничего не услышала – и выскочила наружу. Она не собиралась убегать насовсем. Но оставаться в четырех стенах стало тяжело.

Дождь еще не прекратился, хотя стал намного тише, и ветер уже не бушевал так страшно. Тропа начиналась сразу за небольшим садиком. Днем здесь было почти уютно: листья бамбука тихо шуршали друг о друга, солнечные пятна играли на земле. Ночью все становилось другим: густые тени наползали на дорогу, корни деревьев высовывались из земли, как руки мертвецов из старых сказок, и луна, как ни старалась, могла просочиться сквозь лиственный свод лишь редкими проблесками света.

Шэн Тао не боялась темноты. Пять лет назад маленькая девочка боялась всего: громких звуков, резких движений, запаха дыма и ярких вспышек. Теперь она знала: страх – это просто замирание энергии ци, холод в груди и дрожь в коленках, и все это проходит, если не останавливаться. Она шла.

Тропинка вывела из бамбуковой рощи и потянулась вниз, к реке. Там, у брода, можно было свернуть на юг, к главному тракту, или пойти по берегу на восток, в сторону границы с восточной провинцией Дуньян. Шэн Тао еще не решила, куда податься. Единственное, что она знала точно – сейчас она пойдет подальше от дома, от свадьбы, от генерала с его правами и притязаниями, от всей этой имперской лжи и войны, которая уже однажды забрала ее семью.

Вскоре темный лес расступился, и Шэн Тао вышла на поляну, освещенную серебряным светом луны. Здесь росла старая сосна с расщепленной молнией верхушкой – ориентир, по которому они с наставником всегда поворачивали, когда ходили за грибами, а от этой сосны начинался спуск к реке. Здесь в ушах звенело от ночной тишины, только вскрикивала где-то ночная птица, и ветер шелестел по пышным древесным кронам.

Шэн Тао достала из узла флягу, сделала глоток. Вода была теплая, с травяным привкусом — она заварила в дорогу слабый настой лимонника, как учил он. При мысли о наставнике в груди опять заныло: она представила, как он придет к ней под утро, заглянет за ширму с пионами, но увидит лишь пустую постель и распахнутое окно. Вздохнет печально, но не станет ее искать. Может быть, просто выйдет на крыльцо и будет стоять там, глядя на лес, пока солнце не поднимется над далекой сизой пеленой гор.

У нее его фамилия, но она не забудет свою прежнюю семью. А отец учил ее никогда не сдаваться, и мама говорила, что у нее хорошая судьба.

Шэн Тао подняла узел, поправила его на плече и снова двинулась в путь. Тропа пошла круто вниз, под ноги начали попадаться камни, обросшие скользким мхом – приходилось ступать осторожно, цепляться за ветки кустов и аккуратно соскальзывать по траве. Спускалась она долго и вышла к реке, когда уже начало светлеть, и темная ночная мгла рассеялась, уступая место голубым предрассветным сумеркам.

Вскоре тропа вынесла ее на берег – пологий, заросший камышом, ивой и молодым тростником. Река бежала широко и плавно, перекатываясь через гладкие валуны у дальнего берега. С наслаждением скинув узелок, Шэн Тао подошла к воде, умылась, кое-как разобрала спутанные волосы и выпила воды прямо из пригоршни. Шэн Лин не раз говорил, что вредно пить сырую холодную воду, но ей было так жарко и тревожно, что обо всех советах она забыла.

За горной грядой разгорался рассвет. Золотистые полосы тянулись по небу, раздвигая ночные тучи и пробивая дорогу солнцу. Река почернела, потом посветлела, в ней отразились облака и дрожащие ивовые ветки, на том берегу в зарослях камыша зашуршало семейство мандаринок.

Даже у несмышленых утят была своя семья и свой камышовый дом…

– Как бы ты ни был хорош в бою, генерал, моя крепость тебе не по силам, – хмыкнула Шэн Тао и с досадой швырнула в воду плоский камушек.

Хруст ветки неожиданно повис в воздухе. Он родился в густой тени плакучей ивы и затих так резко, словно тот, кто там прятался, замер на месте, поняв, что его услышали. Шэн Тао еще не видела фигуры среди стволов, но уже знала, что там кто-то есть. Не зверь – зверь не стал бы прерывать движение на полушаге. Человек.

Пальцы сами собой сомкнулись на костяной рукояти ножа, спрятанного за поясом. Она не стала выдергивать оружие сразу: наставник учил ее никогда не торопиться, но тело реагировало на опасность быстрее разума.

– Выходи, – сказала Шэн Тао ровно, без эмоций. Голос прозвучал громче, чем ей хотелось, но утренний туман приглушал слова. — Ты уже не спрячешься. Я тебя услышала.

В ответ раздался короткий и легкий смешок: так смеются люди, которых застали за невинным занятием. Ветви ивы раздвинулись, и из тени выступил молодой мужчина.

Девушка изумленно опустила нож и попятилась на пару шагов, едва не угодив туфелькой в воду.

Он не походил на разбойника или вора. Высокий, стройный, как тростник, с прямой спиной, точеными скулами и длинными гладкими черными волосами, на простого деревенского парня он тоже не был похож. В глубине его узких глаз плясали насмешливые искорки.

– Я напугал тебя, прости, – произнес он и улыбнулся одним взглядом: нижняя часть его лица была скрыта платком-маской – такие носили в юго-восточных провинциях, защищаясь от пустынного ветра и пыли. Однако голос юноши оказался на удивление приятным. – Я тоже прогуливаюсь по ночам, когда у меня в голове слишком много мыслей. Ночная роса успокаивает.

– А вот меня не очень, – вздохнула девушка.

– Разговор с небесами тоже иногда помогает. Я услышал, как ты жалуешься, и решил задержаться. Прости мне мое любопытство.

Шэн Тао почувствовала жар, будто краска бросилась ей в лицо, и сама не заметила, как пальцы, сжимающие рукоять ножа, сами собой ослабли. Он слышал. Слышал все, что она говорила. Про генерала, про свадьбу, про крепость и оборону. Слова, брошенные все принимающей и уносящей утренней реке, нашли слушателя.

– Подслушиваешь? Тебя что, в детстве не учили, что это невежливо?

– Учили, – согласился он без тени раскаяния. – Но еще учили, что, если у реки прекрасная девушка жалуется небу на свою горькую судьбу, нужно хотя бы спросить, не нужна ли ей помощь.

Он подошел ближе и сел рядом на песок. Одна его ладонь скользнула в рукав, извлекая небольшую флягу из темной тыквы-горлянки.

– Замерзла? – спросил он спокойно, протягивая флягу ей. – Утро на реке всегда холодное. Я из долины Линь, у нас там делают отменное рисовое вино с травами. Согревает и проясняет голову. Попробуй.

Точно, южанин. От незнакомца веяло удивительным спокойствием и теплотой, воздух вокруг него пах полынью, сухим деревом, выделанной кожей и немного сандалом, отдаленно напоминая дом. Она взяла тыкву-горлянку и нерешительно сделала глоток. Вино оказалось почти горячим оттого, что фляга хранилась в тепле, и действительно согревало мягким, пряным вкусом с долгим рисовым отзвуком на языке.

– Спасибо, – пробормотала она, возвращая сосуд. И, помедлив, добавила: – Я не жаловалась. Я просто…

– Размышляла вслух, – подсказал он и тоже отхлебнул немного вина.. – Весьма громко и убедительно. Особенно про неприступную крепость мне понравилось. Ты, случайно, не из ученой семьи? Слог выдает образование.

Он говорил без насмешки, скорее, с легкой иронией, от которой невозможно было обидеться, и одновременно его слова выдавали образованного человека в нем самом: он не спросил «кто ты такая», но почти угадал ее происхождение по манере говорить.

– Я… меня зовут Ван Мей, – память услужливо подбросила фамилию клана покойной матушки. – Я из поселка Наньлэн. А ты? Приехал издалека?

– Да, мы сопровождали торговый караван, и вот я возвращаюсь домой, – обхватив колени руками, он мечтательно запрокинул голову. – Мои друзья спят на поляне выше по течению, а я решил немного пройтись. Дни в седле отнимают много сил… Ты сбежала из дома, – заметил он, оглянувшись в сторону узелка с вещами. – Почему? Я слышал что-то про генерала, но не с самого начала.

Шэн Тао задумчиво повертела в пальцах длинную темную прядь. Могла ли она доверять сердечные тайны случайному знакомому? Но если этот юноша – охранник караванов, то к генералу он не имеет никакого отношения и не выдаст ее.

– Мой наставник и второй отец тяжело болен. Чтобы я была в безопасности, он выдаст меня замуж, – вздохнула девушка. – Но жених старый и седой, как луна. Он командует армией и все время на войне либо во дворце императора, решает государственные дела. А еще говорят, что он жесток и никогда не улыбается. Я никогда не мечтала о таком муже, как генерал Чжоу…

– Генерал Чжоу? – юноша изумленно приподнял бровь, взглянул ей в глаза, и от этого пристального взгляда по спине вдруг проскользнул холодок. – Расскажи мне о нем.

Глава 6

– Странно, что ты о нем не слышал, – недоверчиво покосилась Шэн Тао. Нижняя часть лица юноши была скрыта платком, но она могла бы себе поклясться, что он улыбается.

– Мы водим караваны, и я нечасто бываю дома, – он пожал плечами. – Генерал – человек известный, но мне интересно, что именно ты о нем думаешь.

– Я понятия не имею, каков он, – вздохнула девушка. – И если честно, даже не хочу узнавать. Люди говорят о нем… всякое. Что он жесток, как цзянши, что он не знает пощады и не умеет прощать. Не забывает обиды и возвращает их в тысячу раз более изощренной местью. Что его армия непобедима благодаря суровой дисциплине, но от этого же страдают его воины. Вроде как… бить своих, чтобы боялись чужие. Говорят, что он может избить за оторванную пуговицу и недостаточно прямую спину. Что его конь ест сырое мясо, а он не доверяет поварам и готовит исключительно сам.

Юноша молчал, но девушка, заглянув ему в лицо, увидела, как смеются его глаза.

– Ты надо мной потешаешься! – возмутилась она, задохнувшись от негодования, и вскочила. – Сам попросил меня рассказать, а теперь смеешься?

– Но это и в самом деле забавно, – проговорил парень. Вокруг его глаз разбегались лучики морщинок, и под маской пряталась улыбка. – Хищный конь… Как можно верить в такие сказки? Послушать тебя, так генерал Чжоу – настоящее чудовище.

– А что, разве нет? – насупившись, Шэн Тао села обратно и обхватила колени руками. – Я не видела от него зла, но и добра тоже не знала, поэтому пока что верю на слово. Он забирает меня у учителя, хотя я могла бы стать хорошим врачом и сама работать, когда учитель не сможет.

– Но будем смотреть правде в лицо, – произнес юноша неожиданно серьезно и взял ее за руку. Шэн Тао вздрогнула: до того теплой и сильной была его сухая и жесткая, но в то же время бережная рука. – Учитель немолод, и что станет с тобой, когда он уйдет к предкам? Если у тебя будет муж, ты сможешь держать свою лавку, принимать больных, у тебя будут средства, дом, разрешение на проживание и все, что только пожелаешь. Я не думаю, что генерал стеснен в серебре или станет в чем-то отказывать молодой и красивой супруге. Но я уверен – если ты останешься одна, ты очень быстро потеряешь все, что имела.

– Это угроза? – горько усмехнулась Шэн Тао. Спорить ей хотелось все меньше, и хотя в словах незнакомца она видела правду, все равно отчаянно не хотела признавать собственные ошибки.

– Это честность, – мягко ответил юноша. – Ты красивая, Ван Мей, и умная девушка. Знаешь, я… на месте генерала я бы не посмел тебя обидеть. А внешность… Не суди, пока не увидишь. Быть может, он все еще силен и хорош собой. И чаще всего слухи – это всего лишь завистливые сплетни тех, кто предпочел бы вместо обидных слов воткнуть в спину генерала отравленный нож. Дисциплина – это не насилие, а уважение. Генерал уважает своих солдат и не хочет, чтобы они превратились в бродяг и пьяниц. Солдаты уважают генерала за то, что он умеет принимать правильные решения… иногда. И это решение со свадьбой… Я уверен, что генералу ни к чему обижать сироту. И если он выбрал тебя, значит, у него на то были причины.

– Защищаешь его?

– Защищаю правду, – серьезно сказал незнакомец. Шэн Тао знала его меньше одного дня, но сразу же прониклась уважением, слушая, как хорошо и правильно он умеет рассуждать. Он не осудил ее за доверие слухам, но почти что смог доказать обратное, и ей все-так было приятно, что хотя бы кому-то на ее мнение не наплевать. – Возможно, слова, которые я сейчас скажу, ты захочешь бросить мне обратно в лицо, но… Твой учитель наверняка желает тебе добра. Иначе он не приютил бы чужого ребенка и не стал делать ради тебя исключений. Если другой человек не любит тебя так, как тебе бы этого хотелось, это не значит, что он не любит тебя совсем. Дай шанс им обоим. И учителю, и генералу.

– И что мне делать? – растерянно прошептала принцесса.

– Правильный выбор, – резонно ответил ее таинственный собеседник.

– Я слишком многим обязана доктору Шэн Лину, – вздохнула девушка. – Если я убегу из дома, он потеряет лицо перед генералом и соседями.

Внимательный и пристальный взгляд юноши потеплел. Под темным платком Шэн Тао не видела улыбки, но точно знала, что он улыбается. Протянув руку, он помог ей подняться и задержал ее ладонь в своих немногим дольше, чем того требовали приличия. Песок под ногами вдруг сделался зыбким, а рассветные блики на реке вспыхнули ярче солнца. Она смотрела на него снизу вверх и не видела больше ничего – только его миндалевидные темные глаза, высокие скулы и короткие черные пряди, спадающие на лоб из высокого гладкого хвоста.

– Ты преподал мне урок. Спасибо, – она поклонилась уважительно, как старшему.

– Лучшей благодарностью для меня будет твоя улыбка.

Солнце протянулось сквозь прибрежные заросли тонкими золотыми лучами-струнами. Река тихо плескала на берег легкими волнами, сонно ворчала и перекатывалась по мелкой серой гальке, в глубине бамбуковой рощи уже проснулись птицы, заливаясь утренней трелью. Издалека было слышно, как пастух в деревне кричит свиньям и овцам, и как кудахчут взбудораженные утренним кормом куры. А здесь, в прохладной тени воды и ивы, было так хорошо и спокойно. Ветер тихо шуршал бамбуковыми листьями, незнакомец задумчиво рисовал иероглифы на песке.

– Я пойду, – негромко сказала девушка, поднявшись и отряхнув одежду. Он тоже встал, не отводя глаз. Еще недолгое время они смотрели друг другу в глаза, щурясь от солнечных бликов, но Шэн Тао опомнилась первой.

– Мне пора, – повторила она. – Прощай.

– Верь своему сердцу, – сказал юноша, церемонно поклонившись и сразу же совершенно наивно смахнув со лба черную прядь. – Оно намного честнее слухов.

Если бы она задержалась еще на минуту, она бы могла говорить с ним бесконечно, но к приезду генерала стоило привести себя в порядок, собрать вещи в дорогу, помолиться предками и испросить благословения у родителей, поговорить с братом – о нем давно не было ни слуху, ни духу, но она вспоминала его каждый день и молила небеса за то, чтобы он был жив, даже если почему-то не хотел возвращаться к ней. А еще следовало попросить прощения у учителя за свою глупую выходку – дел впереди было еще очень много, и Шэн Тао, подхватив уже ненужный узелок с вещами, побежала наверх, к поселку. Если бы она хоть раз обернулась, то увидела бы, как юноша, сняв темный платок, закрывающий нижнюю часть лица, задумчиво смотрит ей вслед.

Но оборачиваться назад ей было некогда.

Несмотря на то, что Шэн Тао торопилась, обратный путь занял едва ли не вдвое больше времени, чем спуск, и вовсе не из-за крутизны тропы. Просто останавливалась она теперь через каждые сто шагов — не столько оттого, что устала, а оттого, что в голове вновь и вновь звучало каждое слово, перед внутренним взглядом вставал каждый случайный жест сильных, но изящных рук. Вот он смеется, слегка запрокинув голову, и морщинки собираются в уголках миндальных глаз. Вот смотрит на нее серьезно, и золотистые искры пляшут в темной глубине. Вот говорит: «Верь своему сердцу…» — и это самое сердце замирает, пропуская удары.

Не хватало только перед собственной свадьбой влюбиться в другого!

Обхватив себя руками за плечи, Шэн Тао набралась смелости и шагнула в свое окно. Доктор Шэн Лин уже ждал ее: сидел у постели, сложив руки на коленях, и задумчиво разглядывал настенные гравюры, которые изображали сражения – совсем неподобающие украшения для женских комнат. Но так уж получилось, что в ее жизни все время шла какая-то война.

– Учитель… – Шэн Тао опустилась на колени напротив и низко склонила голову, ожидая справедливого гнева, но доктор только положил ладонь ей на плечо.

– Спасибо, – неожиданно ответил он. Она в изумлении подняла глаза:

– За что?

– За то, что не заставила меня краснеть, – улыбнулся он и, поднявшись сам, поднял и ее тоже. – Утром принесли твой свадебный наряд. Хочешь взглянуть? Или сразу наденешь?

– Когда приедет… генерал?

– Обещал быть к полудню.

Шэн Тао приготовила вещи, которые хотела бы взять в новый дом. Богатства у нее было немного: теплая накидка, меховой жилет, новенький ханьфу цвета вина, в котором было бы не стыдно показаться в генеральском доме, бамбуковые дощечки со знаниями о лекарствах и ядах, мамина деревянная шпилька с нефритом, маленький, но очень остро отточенный нож, мешочек любимого красного чая, который учитель часто заваривал в холода – этот вкус будет напоминать ей о доме. О доме, который она потеряла.

Уединившись в купели с кедровым чаном, Шэн Тао наполнила его горячей водой с маслом лимонника, вымыла волосы до блеска и долго растирала кожу сухими водорослями, тщательно смывая запах реки, приставший песок и воспоминания о лучиках веселых морщинок вокруг миндальных глаз.

Праздничный наряд оказался выше всяких похвал. С усмешкой Шэн Тао подумала – стоило выходить замуж хотя бы ради этого. Красный ханьфу с бордовыми вставками-крыльями и золотистыми узорами по рукавам, танец феникса и дракона во всю спину, широкий шелковый пояс, словно ласковые и прохладные объятия. Для волос полагались золотые шпильки, но она не захотела расставаться с памятной, хотя та и была совсем простой. Замужние женщины из поселка помогали ей одеться и заплести волосы, а Ли Юй, та, что родила сынишку зимой, вставила в волосы мамину заколку и прошлась по лицу мягкой кисточкой с рисовой пудрой. Шэн Тао и без того не отличалась загаром, но теперь стала и вовсе бледной, как фарфор.

– Принцесса, – восхищенно заметила Ли Юй, соседки согласно закивали, а Шэн Тао отвернулась, прикусив губу и зная, насколько они были близки к истине.

Доктор вошел, когда все приготовления закончились и невеста уже стояла в полном наряде, с перекинутым через голову легчайшим покрывалом, что должно было скрывать лицо. Он остановился в дверях, глядя на свою воспитанницу с тихим восхищением.

– Как ты выросла, Цзинь Тао, – негромко проговорил он дрогнувшим голосом, впервые за много лет назвав ее настоящим именем. – Отец и матушка гордились бы тобой. И Цзинь Сан тоже.

– Я думаю, они смотрят на меня с небес, – так же тихо ответила девушка. – Гэгэ… Я молюсь за него каждый день. Но ничего о нем не знаю.

– Твой будущий муж – очень могущественный и влиятельный человек. Не исключено, что он сможет тебе помочь найти брата. Но сейчас не думай о плохом. Счастье, моя девочка, любит светлые мысли.

Вместо ответа Шэн Тао подошла к нему и молча обняла – он на миг растерялся, но ласково провел рукой по ее плечам. А потом вручил ей маленький круглый веер, которым следовало закрывать лицо до тех пор, пока жених не встретит ее и не снимет сам легкое полупрозрачное покрывало, и, придерживая под локоть, вывел на каменные ступеньки.

Их встретили бурными овациями. В округе уже узнали, что ученица доктора выходит замуж, что жених богат и знатен, и на церемонию высыпал посмотреть весь поселок. Из-за покрывала и веера Шэн Тао совсем ничего не видела, и пришлось напрячь слух, чтобы удовлетворить собственное любопытство. “Говорят, что генерал стар и хромает на левую ногу, а еще у него длинные усы и седая борода, – шелестели в толпе шепотки. – Зачем ему наша Шэн Тао? Она молода и красива, могла бы выйти за простого, но работящего…” Чем больше тетушки шептались, тем сильнее шумело в голове и пронзительно щекотало под ложечкой, но Шэн Лин легонько и незаметно тронул ее руку, успокаивая, а потом пошел открывать ворота. Девушка невольно сжала веер так, что побелели пальцы. Вот сейчас…

Генерал прибыл с большой свитой. Здесь были слуги, солдаты, его друзья из армии. Двор сразу же наполнился звоном оружия, мужским смехом и разговорами. Музыканты старательно выводили красивую и переливчатую музыку из бамбуковых флейт и гуцинь, и от этой тонкой, пронзительной мелодии только сильнее рвало сердце от тоски. Вот кто-то спешился; прозвенели по камням сада сапоги со шпорами, совсем рядом легкий ветерок промелькнул слабым запахом хвои, полыни и дорожной пыли, и чужая рука, жесткая, сильная, неожиданно бережно прикоснулась к ее пальцам, крепко стиснутым на деревянной рукоятке веера.

Веер медленно опустился, и мягкий шелк, нагретый теплом ее разгоряченной кожи, бесшумными волнами заструился вниз. Она подняла ресницы и взглянула на генерала.

Сердце дрогнуло, пропуская удары, и заколотилось быстрее, наверстывая. Вместо самодовольного, неприятного старика с седыми волосами и пергаментным лицом на нее сверху вниз смотрел высокий и стройный, как тростник, молодой человек. Его узкое лицо с высокими, заостренными скулами было тщательно выбрито, темные глаза, чуть приподнятые уголками кверху, смотрели с легкой усмешкой и даже с интересом, волосы были гладко зачесаны в высокий хвост с простой мужской заколкой. И лишь спустя несколько долгих мгновений, ощутив на своей руке чужое тепло, Шэн Тао поняла, что все это время они почти что держались за руки. Она вздохнула, пожалуй, впервые за несколько минут.

Генерал Чжоу Мин – неужели это и вправду был он?! – усмехнулся краем губ, и вдруг от его глаз разбежались едва заметные лучики морщинок от улыбки. Все еще не веря собственным глазам, Шэн Тао отстранилась. Подняв руку, закрыла нижнюю часть его лица и прищурилась. Если бы вот так был натянут темный платок… О небо, это ведь он, тот юноша, с которым она так разоткровенничалась накануне у реки!

Тихо ахнув, она отступила на шаг. Кровь прилила к лицу, от смущения хотелось провалиться сквозь землю. Великие предки, как стыдно! Она рассказывала самому генералу Чжоу, как он ужасен и что о нем говорят в дальних провинциях, и даже забыла спросить у незнакомца имя!

И проклятая память услужливо подбросила долгий и тревожный день пять весен назад, когда она впервые почувствовала это странное, необъяснимое тепло в груди и искреннюю тревогу за совершенно чужого человека. Молодые воины ворвались на двор к доктору и умоляли спасти их товарища, совсем юного, но уже тогда командира – и Шэн Тао, тогда совсем еще девчонка, случайно коснулась его руки, когда потянулась снять подвеску со знаком императора и он ее остановил.

– Вижу, ты меня узнала, – прошептал жених, но ни тени осуждения не было в его глазах. – А ведь мы с тобой виделись уже дважды…

Одним движением он обхватил ее за пояс, притянул к себе, закрывая веером от любопытной толпы, и, почти касаясь губами завитка волос над ее ухом, прошептал:

– Цзинь Тао.

Он знает ее настоящее имя.

Знает, что она скрывается в доме простого доктора.

Он не берет ее в жены как девушку, которая понравилась. Скорее, она для него – шахматная фигурка, необходимая для удачного завершения партии.

Слезы обожгли уголки глаз, но, сглотнув колючий ком в горле, Шэн Тао выпрямила спину и гордо расправила плечи. Никто не достоин слез принцессы клана Цзинь. Да и… Ли Юй старалась, жаль портить такую хорошую косметику.

Посреди двора стоял низкий чайный столик, покрытый таким же красным шелком с золотистой вышивкой драконов. Генерал и его невеста налили чай в фарфоровые пиалы и поднесли доктору Шэн Лину, как приемному отцу девушки. Он с поклоном принял обе пиалы, одну поставил возле деревянных табличек с выжженными иероглифами имен родителей девушки, другую выпил сам и в ответ налил в две пиалы темного красного вина. Это свадебное вино следовало не пить самим, а угостить будущего мужа – или жену. Шэн Тао, склонившись перед молодым генералом, дрожащими руками протянула ему пиалу, едва не расплескав. Его руки были намного уверенней.

От одного глотка вина голова закружилась и земля сделалась мягче, словно песчаные волны в пустыне. Все в празднично убранном дворе слилось в единый шум и пестрые пятна, и с одной стороны она хотела, чтобы все эти церемонии поскорее закончились, чтобы они больше не стояли на глазах у многочисленных гостей, с другой же – боялась окончания свадьбы, потому что после этого следовало отправляться в супружеские покои. А при взгляде на генерала, теперь уже супруга, сердце обрывалось в бездонную пропасть.

Когда им пришло время поцеловать друг друга в знак единения сердец, он снова посмотрел на нее с той самой улыбкой, от которой по коже разливалось приятное тепло. Легким движением уронил шелковый платок с ее высокой прически, мягко взял за плечи теплыми и сильными ладонями. Едва дыша, Шэн Тао закрыла глаза. Коснуться губами его губ на глазах у всех она была еще не готова… Если так обжигают одни только взгляды и прикосновения, столь откровенного порыва она просто не выдержит.

Напряженный воздух тонко и терпко пах пылью, полынью и сандалом. Чжоу Мин наклонился так близко, что она разглядела золотистые крапинки в его улыбающихся добрых глазах. Разве может человек с такими веселыми и добрыми глазами командовать огромной императорской армией?..

Неожиданно за стеной раздался грохот и звон, будто упало что-то тяжелое. Ворота распахнулись, и во двор вбежал человек в доспехах, тяжело дыша.

– Чжоу-гунцзы! Прошу простить меня, – он упал ниц, будто ноги не держали его больше. – В горах Тайшань северяне прорвались через границу.

Искорки в глубине мгновенно погасли. Чжоу Мин сурово нахмурился.

Глава 7

Свадьба состоялась, и теперь перед предками, богами и небом генерал Чжоу Мин и Шэн Тао, для всех – ученица доктора, а на самом деле – наследница клана, стали мужем и женой. Поцелуя не свершилось, но девушка не сильно огорчилась: сделать это перед всеми гостями, соседями и незнакомцами она бы не смогла. Радовало одно: генерал оказался не отцом, а сыном. И всякий раз, когда он на нее смотрел или прикасался, под ногами обрывалась земля.

Принеся извинения, генерал Чжоу Мин поднял посла с колен и велел ему рассказать подробнее. Мужчина тяжело дышал, как будто не на лошади ехал, а пешком пробежал все расстояние, и не сразу смог говорить.

– Я из отряда Бэй, что стоит гарнизоном в северной части гор Тайшань. Мы почти целую луну не видели никого, кроме птиц, но шесть дней назад северяне подошли к границам и напали на нас без всяких переговоров. Судя по всему, это даже не основные их силы. Наши отряды держатся… еще держатся, наверное. Но бой неравный. Их намного больше.

– Бэй Тянь жив? – нахмурился генерал. Посол снова склонил голову:

– Когда меня посылали за помощью три дня назад, командир Бэй Тянь был жив и в добром здоровье.

– Хорошо, – кивнул генерал и перевел взгляд на невесту. От улыбчивого молодого человека не осталось и следа; он посмотрел на нее строго, но взял за руку по-прежнему осторожно и бережно:

– Ты слышала, что он сказал… Мои люди в беде у северных границ. Собирайся. Нам нужно ехать.

– И я? – изумленно пискнула Шэн Тао.

– Нет. Женщине на войне не место. Тебя я отвезу домой. Познакомишься с моей сестрой и матушкой.

Шэн Тао опустила голову и покорно кивнула. Конечно, она понимала, что у генерала много дел и он слишком занят на службе, но даже не предполагала, что он оставит ее в первый же день. Она в отчаянии оглянулась в сторону учителя, но тот мог лишь ответить ей сочувствующим взглядом.

– Я бы с удовольствием остался на пир и дал тебе возможность попрощаться с домом, – тихо произнес генерал. – Но нам нужно срочно решить вопрос на границе. Не такой свадьбы я хотел для тебя… для нас. Прости.

– Ничего, – с трудом выдавила девушка, преодолевая ком в горле. – Я понимаю. Ничего.

Придерживая под локоть, жених провел ее в дом, и вслед за ними вошли еще трое – сам хозяин дома, двое друзей и ближайших помощников генерала – сотники Чэн Бин и Шуан Фан. Невесту отвели в покои, только ей предстояло не ждать мужа, а собираться в дорогу – не успев привыкнуть к новой роли, отвыкать от всего, что окружало ее долгие годы в доме учителя.

Сам учитель захватил чай для особых случаев – “Серебряные иглы”, который заваривался очень редко и исключительно для важных гостей. Особенностью его заварки было то, что он подходил для длительных бесед – с каждым проливом не терял вкусовых и целебных свойств, а только раскрывал новые грани. Все четверо прошли в комнату для чайных церемоний и закрыли дверь; Шэн Тао порадовалась, что самые необходимые вещи собрала еще накануне, а кроме нескольких платьев и ханьфу у нее здесь не водилось ничего личного, поэтому времени на сборы было предостаточно. Она тихо подошла к двери и прислушалась. Да, подслушивать нехорошо, но так как она была инкогнито, то никто не стал бы ей рассказывать правду, а ей, как наследнице своего клана, все-таки было необходимо знать, что происходит в соседних провинциях. В конце концов, генерал хотел себе не любимую, а союзницу – так пусть она будет полезной, даже если он об этом узнает не сразу.

Из-за плотной двери и бумажной ширмы голоса доносились приглушенно, но речь учителя и жениха она узнала сразу, голоса сотников Чэн Бина и Шуан Фана для нее были пока что неразличимы, но говорили они совсем разное. Низкий, бархатный и спокойный голос генерала вновь заставил сердце дрогнуть, хотя тот и говорил совсем не романтичные вещи.

— …так что северяне действуют быстрее, чем мы предполагали. Князь Цао Юань перебросил отряды на восточные перевалы. Мы укрепили границу Тайшань, но они пока только прощупывают наши силы. Если они решатся на вторжение более многочисленным войском, мне понадобится поддержка. Военных сил у нас достаточно, но нам нужен тыл. Мир с провинциями других сильных кланов. А с вашим, южным, хорошо было бы иметь своих людей у престола. Пусть даже этот престол пока не принадлежит законным наследникам.

– Поэтому вам нужна Цзинь Тао, – грустно проговорил Шэн Лин.

– Да. Сейчас южная провинция Наньхэ под властью мелкого наместника князя, но настоящая наследница – Цзинь Тао. Есть еще ее брат Цзинь Сан…

– Возможно, и нет, – хмуро добавил кто-то из сотников.

– Возможно, и нет, – согласился генерал Чжоу Мин. – Но пока мы не видели ни тела, ни могилы, не будем отметать вероятность того, что он жив. Дети покойного князя Цзинь однажды должны вернуть себе центральную провинцию по закону. И если наследница будет моей женой, то я смогу претендовать на престол. Цзинь Тао ведь никогда не рвалась к трону. И мне нужна не власть, а гарантия безопасности. Я думаю, она поймет меня.

Девушка за дверью вздохнула и, опомнившись, зажала себе рот ладонями: нельзя, чтобы ее здесь слышали, иначе она так никогда и не узнает истинных намерений своего супруга и его приближенных. Пока что все его речи звучали достаточно честно. Да и на престол провинции она и в самом деле никогда не хотела. Власть погубила ее близких. Зачем желать того, что приносит смерть?

– Мои войска смогут войти на земли Цзинь не как захватчики, а как защитники. И тогда те, кто сейчас склоняются перед северным князем, задумаются. Никто не хочет войны на два фронта, – тем временем продолжал генерал Чжоу. – А я планирую объединить южную провинцию с восточной и отбить западную. Возможно, договориться мирно уже не выйдет, но пока этого должно быть достаточно, чтобы припугнуть северян. Меня не интересует престол. Мне нужна гарантия безопасности императора.

– Вы говорите об этом так хладнокровно, как о партии в маджонг, — в голосе Шэн Лина девушка уловила знакомую, хорошо сдерживаемую суровость.

— Шахматы, если хотите. И чувства сейчас ни к чему, хотя я и в самом деле очень сердит, — ответил генерал и со стуком поставил на чайный столик пиалу. — Но если вы хотите моих чувств, доктор Шэн, — вот они. Прошлой луной я потерял отца. Палачи князя Цао Юаня убили его у меня на глазах. Меня пощадили, чтобы я вернулся и рассказал об этой жестокости. Я вернулся, но они внушили мне не страх, а ненависть. Мой близкий друг рискует погибнуть на северных границах. Я беру в жены девушку, которую едва знаю. Она тоже многое потеряла и через многое прошла. Ее должны были убить пять лет назад, и то, что она жива, — чудо. Я понимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы она не жалела о нашем с вами решении. Но и отказаться от нее я не могу, потому что без нее, без ее титула и провинции, Цао Юаня не остановить.

Наступила тишина, и только тихо доносилось потрескивание масляного светильника. Учитель молчал, и в этом молчании слышалось слишком много. Спрятав наследницу клана Цзинь в своем доме и дав ей свое имя, он хотел уберечь девочку от того, что погубило ее семью, но теперь она почти добровольно шла в львиную пасть.

– Клан Цзинь уже не вернуть, – наконец заговорил один из помощников генерала медленно и задумчиво. – Но ты можешь основать новый. Подумай: твой отец погиб, деда давно уже нет в живых. И у нее тоже больше никого нет. Две великих семьи погибли от рук Цао Юаня. Наследникам как будто на судьбе написано действовать вместе.

– Ты прав, – задумчиво произнес Чжоу Мин. – Я знаю, что Цзинь Тао я неинтересен и она боится меня. И что мы делаем из нее важную и бесценную, но все-таки пешку – это я тоже понимаю. Но… моя матушка выходила замуж за отца тоже не по любви. Они уважали друг друга и берегли, и сейчас, когда отца больше нет, матушка каждый день жжет благовония предкам за его душу и каждый день засыпает и просыпается с его именем. Если это не любовь, тогда я ничего не знаю о ней.

Некоторое время за закрытой дверью было тихо, и слышалось только, как доктор разливает чай и гости пьют, громко прихлебывая. Шэн Тао уже задумалась о том, что пора бы идти и собираться, ведь ей дали достаточно времени, но в это момент заговорил один из сотников, и она снова остановилась и прислушалась.

– Вы все слышали, доктор Шэн. Северяне ударили по нашим заставам в горах. Как бы нам ни хотелось дать друг другу время, у нас его просто нет. Нам нужно вернуться и отправить войска на помощь. Если мы не удержим перевалы, вся горная граница рухнет, а за ней и другие, потому что если в плаще есть хотя бы одна дыра, он уже пропускает дождь. А если мы потеряем границу, то об объединении внутренних земель можно будет забыть.

— Моя девочка, — тихо произнес Шэн Лин, и голос его дрогнул, — поедет на чужую землю. Одна.

— Она уже не одна, — поправил генерал. — Мы вместе.

— Вы понимаете, о чем я. Она выросла здесь. Здесь могилы ее предков. Здесь ее язык, ее воздух, ее травы. Вы везете ее в край, где у нее не будет никого, кроме мужа, которого она едва знает.

— Я понимаю, – терпеливо повторил Чжоу Мин, и Шэн Тао в который раз удивилась его терпению и спокойствию. – Но это лучшее, что я могу сделать. Для нее и для всех нас. Сам я родом из восточной провинции Дуньян и не был дома уже больше года. Поверьте, я знаю, что такое покидать родину. Но если госпожа Цзинь не поедет сейчас с нами, она останется здесь без защиты. А вы, простите за прямоту, не сможете ее защитить. У вас нет ни оружия, ни солдат, ни стен. Только знания. А знания, увы, не останавливают стрелы.

Скрипнула скамья — кто-то встал, – и прошелестели по дощатому полу шаги.

— Я обещаю вам, доктор Шэн, — произнес генерал, и теперь его голос звучал иначе, жестче и строже. — Моим главным делом всегда была и останется война, даже когда наступит мир, я буду думать о битвах и переговорах, потому что мир слишком хрупок в наши времена. Но при том, что мое сердце не думает о любви, я буду беречь Цзинь Тао. Я дам ей все, что смогу. Ее враги станут моими врагами. Мой дом станет ее домом. И если нам суждено вернуться в провинцию Цзинь, я верну ей трон предков. Клянусь.

Шаги приблизились, и девушка отскочила от двери, но слишком поздно: ширма отодвинулась, ее новоиспеченный муж вышел в полутемную галерею и усмехнулся, увидев ее. Она почувствовала, как краска прилила к лицу, и колени подогнулись от страха: что он сделает, узнав, что она подслушивала? Не вызовет ли она презрение и насмешки? Лучше провалиться сквозь землю…

– Не стой в переходах. Сквозит, – негромко произнес генерал Чжоу и улыбнулся одними глазами – совсем как тогда, под темным платком. – Ты собрала вещи?

– Д-да… – прошептала девушка.

– Тогда выходи во двор. Я распоряжусь, чтобы для тебя освободили карету. Путь неблизкий.

И ушел, не сказав больше ничего. Оба его сотника, Фан Шуан и Чэн Бин, вышли следом, почтительно поклонившись невесте, теперь уже супруге.

Шэн Тао только тогда почувствовала, что в самом деле замерзла на вечернем ветру. Роса посеребрила траву и небольшой цветник у дома, солнце таяло на горизонте, расплываясь по далеким холмам, и в груди защемило от тоски: возможно, она видела эти цветы, эти горы и этот закат над долиной Наньхэ в последний раз.

Доктор вышел из дома, облокотился плечом на дверь. Его походка казалась необыкновенно тяжелой, будто выйти и спуститься с невысоких ступеней стало для него испытанием. Он выглядел усталым, но спокойным, и не будь подслушан недавний разговор, девушка подумала бы, что он безразличен. Остановившись рядом с ученицей, он отдышался, прикрыв глаза.

– Сегодня я еще раз убедился, что генерал Чжоу – прекрасный человек, – задумчиво произнес учитель. – И с ним ты будешь, как за Великой стеной.

– Как в темнице, – невесело усмехнулась Шэн Тао. – В чужом доме взаперти.

Шэн Лин печально вздохнул и, положив руку на плечо девушке, притянул ее к себе, приобнимая. Он не мог переубедить ее, но надеялся, что она все увидит своими глазами и сама изменит мнение. Она прислонилась щекой к его плечу, глядя на него снизу вверх:

– Я буду очень скучать. Вы дали мне вторую жизнь. Новые знания и дом. Я каждый день вспоминала отца и маму – и благодарила вас за каждый день.

– Мой дом всегда останется и твоим тоже, – ответил он. – А что до знаний, так примени их правильно. Занимайся тем, что тебе нравится. И никто не посмеет тебе запретить. Не поворачивайся к судьбе спиной, Сяо Тао…

Не договорив, Шэн Лин вдруг вздохнул коротко и резко, пошатнулся и начал медленно оседать наземь, схватившись за грудь. Шэн Тао подхватила его под руки, но не удержала, смогла только осторожно опуститься на колени рядом, чтобы он не упал на каменные ступени.

– Учитель! Что с вами? Учитель!

Он застонал, сжав зубы, запрокинул голову. Его лицо побледнело, он дышал тяжело и рвано, как будто было больно вздохнуть. Шэн Тао с трудом перетащила его через порог и уложила на пол, свернув под голову свой дорожный плащ, попыталась расстегнуть наглухо застегнутые на рубашке пуговицы, но пальцы дрожали, и она только разорвала воротник, освобождая грудь от тугой церемониальной одежды. Шэн Лин попытался приподняться, хотел что-то сказать и не смог – только еще тяжелее стало дышать, его пальцы бесполезно царапали грудную клетку, словно хотели выпустить наружу сердце. Его руки сделались холодны, как лед, а все лицо горело, как в лихорадке.

Шэн Тао вспомнила, что в банках с белыми цветами – быстро и сильнодействующими порошками и лекарствами – он хранил что-то, что принимал только сам, когда сердце начинало подводить. Но все лекарства остались в кладовой, и, чтобы туда добраться, нужно было его оставить. А слуг в доме не бывало.

Думать и стыдиться было некогда.

– Чжоу Мин!

У не вырвалось имя единственного человека, которому она могла здесь доверять. Даже если все это время он обманывал их обоих, он ведь генерал, воин, приближенный к императору, а значит, не должен испугаться и подвести.

– Чжоу Мин! – отчаянно закричала Шэн Тао. В саду зазвенели шаги подкованных сапог, и генерал, растрепанный и с мокрым лицом, уже переодетый в простой дорожный костюм из свадебного, вбежал в дом.

Увидев доктора лежащим на полу и испуганную девушку рядом с ним, он без лишних вопросов опустился на колени рядом.

– Чем помочь?

– Присмотри за ним, – тихо попросила Шэн Тао. – Мне нужно отойти в кладовую, его нельзя оставлять. Если он снова начнет задыхаться, поверни голову набок. Не позволяй двигаться и вставать.

Чжоу Мин был опытным в стратегии и сражениях. Он знал, как уберечь себя и других от шквальных стрел, но не умел лечить и боялся причинить вред близкому человеку своей – теперь уже – супруги. Он сел рядом с доктором и осторожно взял его руку, отыскивая пульс. Сердце билось, но короткими, рваными толчками, то замирая, то с силой срываясь вперед.

– Что с ним?

– Я не знаю, – тихо проговорила Шэн Тао. – У него было больное сердце последние лет пять, если не дольше. Но сейчас… такой приступ, – ее голос прервался и задрожал. – Такого я еще не видела…

– Иди за лекарством, – генерал Чжоу заговорил так же тихо и мягко, глядя ей в глаза. – Я посижу с ним. Все будет хорошо. Давай.

Обернувшись у дверей, Шэн Тао бегом бросилась в кладовую, где они с доктором сушили и хранили все порошки и травы. Он помечал цветами разные типы лекарств: желтой краской – обыкновенные, несложные, от синяков и ушибов, от простуды, от тоски, для быстрого свертывания крови, от всякого рода порезов, сыпей, лихорадки. Красной краской отмечались яды и хранились высоко, в дальнем темном углу. Белой – сложные, сильнодействующие, оказывающие мгновенное влияние на непростые болезни. Отвар из коры и плодов дерева гингко был как раз из таких, доктор держал его в пузырьке из темного стекла и последнее время все чаще готовил для себя, не используя на приходящих больных – им просто не требовалось. Отыскав заветный пузырек, девушка с ужасом увидела, что он почти совсем опустел – осталось лишь несколько капель на донышке, а чтобы сварить новый, требовалось несколько часов. Его мог немного заменить лимонный настой с мятой, но его действие было не настолько полезным и могло лишь облегчить боль и снизить густоту крови, но не успокоить сердце.

– Госпожа Шэн! – послышался из комнаты встревоженный голос генерала. – Скорее!

Девушка бегом бросилась обратно, но, едва она переступила порог, рука дрогнула и пролила на пол несколько капель. Шэн Лин метался, словно лихорадочный жар обжигал его изнутри, и как генерал ни пытался удержать его, ему не удавалось. Его дыхание сделалось еще более поверхностным и рваным, на лбу выступили крупные капли испарины, губы приобрели сероватый, неживой цвет.

Шэн Тао опустилась на колени, отыскала на шее у доктора бьющуюся жилку. Сердце бежало вскачь, но не справлялось, и он почти совсем не мог дышать.

– Учитель, послушайте меня, – сказала она тихо, но твердо, взяв его руку в свою, и испугалась, насколько холодной стала его ладонь. – Нужно выпить лекарство. Я принесла то, что вы принимаете. Его немного, но это поможет. Пожалуйста, посмотрите на меня…

Доктор Шэн с трудом приподнялся, генерал бережно поддержал его.

– Родиола, – едва слышно прошептал он. – Высокая доза…

И, уронив голову на грудь, обмяк на руках Чжоу Мина.

Глава 8

Чжоу Мин пораженно смотрел на девушку, бледную, как снег, на этого человека, который всего часом ранее был полон сил, говорил с ним о будущем, так заботился о своей ученице, дочери покойного друга, а теперь лежал на полу в большой комнате, будто глубоко спал, только дыхания не было слышно и лицо тронула неживая, восковая желтизна.

Шэн Тао сидела у изголовья, уронив руки и безжизненно глядя в одну точку. Ее губы были крепко сжаты, черные пряди упали на лоб.

– Родиола, – задумчиво произнесла она, и ее голос тоже казался неживым и шелестящим, как бумага. – Это растение, сок которого в нужной концентрации способствует сокращению сердечной мышцы. То есть, заставляет ее работать вдвое быстрее. В его пульсе я почувствовала, что что-то не так. У него сердце так билось, как будто он долго бежал в гору. А с его болезнью… любая неосторожность с сердцем могла его убить.

– Он мог сам принимать родиолу? – нахмурился Чжоу Мин. Шэн Тао покачала головой.

– Вот его лекарство, – она приподняла пузырек из темного стекла. – Отвар из женьшеня, дерева гингко, лимонника и мяты. Сильный, но безобидный. Родиола в ошибочной пропорции может быть ядом. Он хранил ее, но почти не использовал. Почти никогда и не для себя…

– Его отравили, – догадался генерал и медленно перевел взгляд на растерянную, испуганную девушку. Она сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони:

– Я найду, кто это сделал, и убью его…

– Нет. Стой, – Чжоу Мин накрыл ее руку своей и удержал на месте, заставляя разжать пальцы. – Мы узнаем, кто это сделал, а главное, зачем. Подозреваю, что тут дело не в личной неприязни, а во мне… или в тебе. И потом мы казним его, как убийцу. Я тебе обещаю.

Шэн Тао беззвучно всхлипнула, вытерла слезы рукавом, но не выдержала и заплакала, обняв тело Шэн Лина и уткнувшись в его плечо. Он был последним ее близким человеком, ее учителем, наставником, настоящим другом. И с его смертью она потеряла не только последнего члена своей семьи, но и дом.

Генерал поднялся и тихо вышел.

Остаток ночи Шэн Тао безутешно плакала. А потом, когда ночь угасла и предрассветная дымка окутала дом, прогоняя из него тревожные страшные тени, слезы кончились и силы покинули ее – и она забылась тревожным сном на бамбуковой циновке, прижавшись щекой к холодной руке учителя.

Перед рассветом наступали самые холодные часы. Чжоу Мин нашел ее там же, где оставил. Он принес теплый дорожный плащ, расстелил его на полу и аккуратно, чтобы не потревожить девушку, поднял ее на руки – она оказалась легкой, как пушинка. Он переложил ее на плащ и укрыл широкими полами, но долго еще не мог уйти и сидел рядом, убирая с лица черные пряди, мокрые от слез, и гладя узкие плечи. Так странно и так непривычно было думать об этой маленькой, хрупкой девчонке, такой сильной и такой несчастной, как о своей жене. Он никогда еще не влюблялся и по-настоящему никого никогда не любил, хотя давно уже вышел из возраста мальчишки: просто было не до того, все силы оставались на учениях, крепостных стенах, в сражениях и борьбе с мятежниками. Он практически не бывал дома и ничего не знал о привязанности. Будь Цзинь Тао мужчиной, все было бы намного проще: нанести дружеский визит, наладить связи, подписать договор, объединить силы, вот и все – нетрудно заручиться поддержкой. Но кто договаривается с женщинами? Они не обладают силой ни в войне, ни в политике. И в то же время могут быть чрезвычайно важными фигурами на этой доске: чьей-то матерью, сестрой, женой.

Солнце позолотило бамбуковые циновки и осколки темного стекла на полу. Теплым лучом осветило тонкие черты спящей девушки. Чжоу Мин наклонился над ней и тронул за плечо, негромко назвал ее настоящее имя.

– Цзинь Тао.

Она проснулась сразу же, будто и не спала. Под глазами залегли тени, уголки губ опустились тревожно и печально, от вчерашней яркой, праздничной красоты не осталось и следа: она побледнела, осунулась, губы были красными не от помады и даже не от поцелуев – она кусала их, когда волновалась, и минувшей ночью искусала в кровь.

– Нам пора, – терпеливо повторил генерал Чжоу. – Мы должны были выехать еще вчера, но сегодня тянуть уже нельзя. Наша помощь нужна на границах. Вставай.

Девушка поднялась, оправила измятый ханьфу, воткнула деревянную шпильку, скручивая волосы тугим и низким узлом. Во всей ее стройной фигурке сквозила тихая решимость и удивительная сила, которую он не заметил вчера. А быть может, это появилось совсем недавно, этот стержень, который бывает лишь у тех, кому некуда отступать и не к чему возвращаться, корнями пророс в ней за одну только ночь.

– Позволь мне похоронить его, – прошептала она, и ее голос показался хриплым и сорванным, будто не своим. – И мы сразу же уедем отсюда.

Это была не прихоть, и отказать он не мог, только рассеянно кивнул:

– Да. Конечно. Мы поможем тебе.

Ненадолго вернувшись в свою комнату – умыться, переодеться и забрать вещи, – Шэн Тао остановилась у деревянной полки, где стояли резные таблички ее родителей, возле которых она жгла благовония и разговаривала с ним несколько раз в неделю, едва ли не каждый день. Бережно сложив друг с другом, она убрала их за широкий пояс – пусть останутся рядом. Подумала о том, что надо будет сделать и третью: учитель наверняка захочет смотреть на нее с небес и знать о ее жизни.

Самые любимые, самые близкие уходят так рано!.. Смерть неожиданная страшнее и больнее еще и тем, что уводит с собой тогда, когда человек очень нужен на этой земле. Одна за другой обрываются нити, что связывают с прошлым, и оно отступает, теряется, забывается. И, как ни странно, сначала забываются лица, оставляя в памяти смутные черты без облика. Потом трудно вспомнить голос и смех, через год притупляется боль и отступает острая, сжигающая изнутри тоска, и приходят тревожные мысли: неужели я забываю?.. Время – лучший лекарь, но вместе с источником боли его нож вырезает и все остальное.

У юной наследницы клана Цзинь ничего не осталось – даже собственного имени. Ни родных, ни дома, ни будущего – только непонятное, пугающее настоящее, в котором так близко ходила смерть, в котором были заговоры и убийцы, императорская корона и власть, которая могла погубить всех, а могла и открыть путь к новому, мирному времени – вопрос лишь в том, кто и как этой властью распорядится.

Генерал молод и полон стремлений, ему сейчас не до семьи и детей, а значит, ему не нужна ни жена, ни любимая – только союзница, ступень к трону, знамя, под которым можно объединить провинции севера и востока. Это было честно – он не скрывал. Но в то же время в его голосе звучало что-то еще, что-то, похожее на обещание безопасности и заботы. Она не была уверена, но очень хотелось, чтобы было так, и от этого внутри все переворачивалось.

Шэн Тао вытерла слезы рукавом и расправила плечи. Плакать больше времени нет. Она нужна ему, он – стоило все-таки признать – нужен ей, и хотя бы ради надежного будущего им стоило держаться друг друга. В конце концов, раз генерал так часто занят на службе, видеться они будут не так много.

Свадебные цветы и иероглифы еще висели на воротах, когда процессия тронулась в путь. Солнце стояло высоко над горизонтом, и от его проникающих сквозь ткань лучей в карете было жарко и душно, и в тонких пронизывающих насквозь лучах лениво плавали пылинки. Шэн Тао сидела в карете одна. Генерал предпочитал перемещаться на лошади и, вероятно, поменьше наблюдать общество запуганной и печальной девчонки, поэтому умчался далеко вперед – если выглянуть из окна кареты, все равно не удавалось его разглядеть.

Из провинции Наньхэ Шэн Тао никогда не выезжала – ни с учителем, ни с семьей, поэтому все окружающие пейзажи были для нее в новинку. Сперва карета долго тряслась по пыльным дорогам, и особенно тоскливыми казались редкие постройки и большие, плоские горы в песчаных и желтых цветах, глаз ни за что не цеплялся, равнодушно скользя вдоль бесконечных пологих холмов. Но вскоре вновь въехали в жилую провинцию, где была налажена система орошения, далеко вниз простирались рисовые и чайные террасы, свежая, влажная зелень окутывала поля, холмы и дворы местных жителей. Следом за военной процессией и украшенной каретой бежали дети, бросая вслед цветы и мелкие монеты, и в особенно проворные ручонки успевали упасть угощения от молодых солдат или от таинственной незнакомки, что скрывалась в глубине кареты за шелковой занавесью.

Вскоре вдалеке показались горы: словно хребет спящего дракона, они поднимались из земли плавными крутобокими склонами и растворялись в жаркой полуденной дымке. В восточных провинциях середина весны уже бывала очень жаркой, и, когда солнце заглянуло в оконце кареты, внутри сделалось очень жарко и душно. От бессонной ночи и печальных, тревожных событий, от тряски на каменистой дороге и далекого шума голосов, ржания коней и стука копыт у девушки разболелась голова. Помаявшись еще немного среди жарких подушек, шелка и бархата, Шэн Тао крикнула, чтобы карету остановили, и спрыгнула с высокой ступеньки, с наслаждением расправив ноги.

Генерал Чжоу будто обладал тончайшим слухом и зрением на затылке: как только карета остановилась, он сразу же развернул коня и, оставив беседу со своими спутниками, подъехал обратно.

– У вас все в порядке? – поинтересовался он, придержав поводья и остановившись рядом с девушкой. – Если хотите, можете приказать ехать медленнее.

– Меня немного укачало, – призналась Шэн Тао. – В карете душно, да и я… ночью плохо спала. Можно мне немного проехать верхом?

Брови генерала изумленно дернулись кверху, отчего его лицо сделалось забавно удивленным.

– Верхом? На лошади? Вы справитесь?

– Разумеется, – пришла очередь Шэн Тао улыбаться. – Я с детства умею.

– Шуан Фан! – отклонившись назад, Чжоу Мин окликнул одного из своих друзей. – Приведи свежую лошадь!

– Госпожа Чжоу устала трястись в ящике? – усмехнулся сотник, почти такой же молодой, как и командир, только в его узких темных глазах пряталась холодная насмешка и явная неприязнь к жене генерала. А Шэн Тао с изумлением и страхом вдруг поняла, что “госпожа Чжоу” – это теперь про нее, и что так теперь будет всегда. О старом имени и даже о прозвище, которое ей дал учитель, можно забыть.

Чэн Бин подвел ей свежего, не разгоряченного скачкой коня, и она, подобрав полы ханьфу, не без помощи генерала вскарабкалась в седло. Почему-то отсюда, даже с небольшой высоты, сильнее ощущался ветер – его холодные ладони и неразборчивый шелест гладили мягкие и совсем не греющие ханьфу, скользили по телу, рассыпая по коже мурашки. Шэн Тао зябко поежилась, но выпрямила спину и взяла поводья. Ее учили держаться в седле, впервые на лошадь посадил отец, а матушка в испуге заламывала руки и умоляла его снять малышку из седла. Но брат, который уже вовсе гарцевал галопом и рысью, только раззадоривал ее, и юная принцесса во всем тянулась за ним…

Вспомнив о брате, она снова грустно вздохнула и посмотрела на розовеющий горизонт. Солнце растекалось над горами расплавленным золотом, и хотя до вечера было еще далеко – прохлада северных провинций после полудня сразу дала о себе знать.

Чжоу Мин ехал рядом, держась не слишком близко, но и не уезжая далеко, и следил, как она держится в седле. Держалась Шэн Тао неплохо, только грустные воспоминания о счастливом детстве снова охватили ее, и она опустила голову, задумчиво глядя вниз, и не заметила, как в нескольких шагах появилась небольшая, но глубокая расселина. Кони, идущие впереди, присели на задних ногах, ссыпая вниз землю из-под передних копыт, всадники с трудом удержались в седлах, кто-то ловко перемахнул, кто-то осторожно развернулся и взял разбег. Генерал протянул руку в сторону, останавливая девушку:

– Мы с тобой лучше поедем в обход.

– Ее можно обойти? – спросила Шэн Тао, с тоской глядя, как черный зев трещины тянется одинаково по обе стороны.

Чжоу Мин ничего не ответил и направил своего коня вдоль трещины. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Некоторое время они ехали по бескрайней зелени мягких холмов в молчании. Убедившись, что солдаты не последовали за ним, Чжоу Мин выудил из небольшого мешочка на поясе ханьфу несколько завернутых в рисовую бумагу леденцов зеленоватого цвета и протянул девушке.

– Возьми. Мятные леденцы успокаивают головную боль. Ты же доктор, почему не заботишься о себе сама?

– Доктор часто забывает о себе, – вздохнула Шэн Тао. – Учитель тоже никогда не признавался в своей болезни, пока не стало совсем плохо.

– Мне жаль твоего учителя, Цзинь Тао, – проговорил Чжоу Мин серьезно и задумчиво. – И жаль, что тебе пришлось так спешно и так печально уезжать из родной провинции. Ты знаешь сказку о старике, который потерял лошадь?

Девушка покачала головой. Генерал заметно оживился:

– На северной границе Поднебесной жил-был один бедный старик. Однажды его лучшая лошадь убежала в горы. Соседи ему сочувствовали, но старик невозмутимо ответил: «Кто знает, не обернется ли это благом?». К весне его лошадь вернулась, приведя с собой отличного жеребца. Соседи поздравили старика с удачей. На что он ответил: «Кто знает, не обернется ли это бедой?». Его сын отправился объезжать нового скакуна, но упал и сломал ногу. Старик взялся его лечить и сказал: «Кто знает, не обернется ли это благом?». Когда началась война, молодых мужчин с округи забрали в армию, где большинство погибло. А сына старика из-за перелома в армию не взяли, и он остался жив.

Шэн Тао сдержанно улыбнулась. Красивая сказка на самом деле была притчей о том, что не стоит жалеть о том, что случилось – лучше подумать о том, как обернуть это во благо для будущего. Правда, пока что ни о чем хорошем думать не получалось, и Шэн Тао успокаивала себя только одним: кажется, ее муж – отнюдь не бесчувственный “железный генерал”, каким она его представляла. Он умеет шутить, улыбаться и неплохо догадывается о ее чувствах, а значит, есть надежда на то, что они смогут друг друга понять.

Тем временем, заметив, что молодая жена рассеянно улыбается, глядя вдаль, генерал Чжоу приподнялся в стременах, лихо натягивая поводья:

– Прокатимся?

– Что? – вскинулась Шэн Тао, очнувшись от своих размышлений.

– Здесь очень красивые холмы на закате, – повторил Чжоу Мин, обведя рукой изумрудные просторы. – А еще – нет посторонних глаз и ушей. Хочу тебе кое-что показать. Возможно, ты немного больше полюбишь свой новый дом.

Пришпорив коня, он вихрем помчался вперед, и Шэн Тао ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Глава 9

Северный ветер скользил по холмам, то взлетая и разгоняя облака, то обрушиваясь в долину резкими порывами. Закат догорал на темнеющем небе, ветер свистел, будоража спящие травы, и по открытому простору, будто подхваченные его невидимыми крыльями, мчались две фигурки всадников, то отставая на корпус-другой, то догоняя друг друга. Они будто неслись прямо в пылающее солнце, и отблески заката алым и темно-синим играли на их плащах.

Без дороги ехать было хорошо. Конь стелился по земле, высокая трава порой доставала до ног в стременах, густой и влажный вечерний воздух отогревал лицо и руки после резких порывов северного ветра. Когда генерал придержал коня и спрятал руки в рукава от ветра, Шэн Тао тоже незаметно поежилась и подышала на ладони, но от Чжоу Мина невозможно было ничего скрыть. Подхватив девушку за талию, он снял ее с лошади и набросил на плечи свой плащ, большой, мягкий, отороченный мехом, хранящий его тепло и легкий запах полыни и дорожной пыли.

– Ты сам замерзнешь, – возразила Шэн Тао, но он задержал ее руку, что потянулась распустить шнуровку. – В сезон начала лета ночи еще холодные.

– Мне случалось ночевать зимой под открытым небом и подниматься на перевалы высотой пять тысяч метров, – усмехнулся Чжоу Мин. – Мне не холодно, правда.

Подозрительно покосившись на него, Шэн Тао все-таки приняла плащ и с благодарностью уткнулась носом в пушистую теплую опушку. Интересно, сколько лет генералу? Он не выглядит старым, совсем молодой – но уже командует целой восточной армией. Когда он был командиром небольшого дозорного отряда, ей было тринадцать или четырнадцать лет, значит, когда они впервые увиделись в доме учителя, ему могло быть около двадцати, быть может, немногим больше. Но с тех прошло еще пять. Значит, ему не меньше двадцати пяти весен. А она-то считала его хромым стариком… Шэн Тао не сдержалась и усмехнулась, пряча улыбку в пушистый мех. Генерал, к счастью, не заметил или вежливо сделал вид.

Оторвавшись от отряда и сопровождения, они долго скакали по бескрайним холмам и долинам. Здесь по одну сторону стеной поднимались великие горы, а по другую – открывалось чистейшее синее море, и до самого горизонта, насколько хватало глаз, мерно и сонно дышал голубой простор. Восточная провинция Дуньян располагалась, пожалуй, наиболее выгодно в сравнении с остальными – может быть, оттого ей и удалось набрать силу больше других. А может быть, потому, что сюда перенесли резиденцию императора Хуан Шанди после первого восстания на севере, положившего начало бесконечной череде бунтов и мелких войн.

До ночлега оставалось совсем немного: условились ночевать за седлом перевала, который виднелся из долины и уже хорошо просматривался на подходе, поэтому генерал Чжоу не торопился, дав возможность своей спутнице полюбоваться незнакомой, но очень красивой окружающей землей. Он пустил коня трусцой, поравнялся с супругой, и еще некоторое время они ехали молча, глядя, как ночь проглатывает море, заливая все вокруг густой весенней чернотой.

– Скажи, ты и правда считаешь меня таким… – молодой генерал запнулся, кашлянул в кулак. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на смущение. – Таким страшным?

Шэн Тао улыбнулась. Пришел ее черед смущаться и краснеть. Она много раз мечтала втайне, какой будет ее свадьба и как она впервые встретит своего будущего мужа, и генерал, сын великого полководца, в этих мечтах уж точно не появлялся. Там были другие: юноша с тонким печальным лицом и бережными руками, которого когда-то она спасла вместе с учителем, веселый паренек с золотыми искорками в глубине глаз, который дал ей такое хорошее напутствие у реки, но никак не человек, что был едва ли не вторым главным лицом восточной империи. Однако, раз уж так повернулась судьба, ей хотелось бы сделать этот брак счастливым, насколько возможно. Да, генерал не любит ее и она его не интересует ни как жена, ни как верная спутница, но он обещал ее беречь и вряд ли будет разбрасываться подобными словами просто так.

– Я не знала, что ты – это ты, – простодушно откликнулась Шэн Тао. – Я видела тебя разным, а про генерала только слышала… всякое. Я не видела от тебя зла. А его заведомо считала своим личным врагом, потому что он забирал меня из семьи. Но теперь я вижу… нужно слушать сердце и верить своим глазам, а не чужому слову.

Они остановились на обрыве. Ночь сгустилась над горами и морем, вдали пронзительно кричала невидимая большая птица, и море сонно вздыхало и бормотало, ворочаясь в своей колыбели и качая плавающую на черной глади луну. Генерал спешился, ловко спрыгнув с седла, и помог спуститься девушке, и его руки, широкие, сильные и теплые ладони задержались на ее узкой талии. Прохладный ветер принес запах кедра и соли. А рядом, так близко, тонко и головокружительно пахло сандалом и полынью. Шэн Тао положила руки на кожаный щиток на груди генерала, и одна его рука накрыла обе ее маленькие ладони, а вторая потянулась к виску и с тихим звоном поправила украшение – последнее напоминание о недавнем празднике.

Глядя на него снизу вверх, она коротко вздохнула и замерла, когда его теплые пальцы невзначай коснулись остывшей от ветра кожи, будто искры костра пробежались от виска к подбородку. Она никогда не влюблялась и боялась самой себе признаться в том, что ей кто-то может понравиться, да и сейчас для чувств было совсем не время, беды сыпались на нее одна за другой: брат пропал без вести и за пять минувших лет ни разу не дал о себе знать, учитель умер так внезапно, да и к тому же, это явно было убийство, вот только кто это сделал и зачем… Ей самой предстоит ехать в неизвестность, в провинцию, близкую к войне, и делить жизнь с человеком, для которого жена, семья и дом никогда не станут на первое место. К тому же, принцесса все прекрасно слышала: генералу нужен престол южной провинции, а она сама его не интересует. И хотя он не планирует захватить власть силой, как это делает ван северной провинции Цао Юань – он действует намного хитрее, и его власть не обрушивается, как большая волна, а прорастает корнями изнутри. Его забота и бережное, ласковое отношение сводили ее с ума, но она также понимала и то, что это может быть лишь попыткой завоевать ее сердце. Ее крепость, как она сказала тогда, у реки. Так, может быть, стоит забыть о наивных сказках и вернуться в реальность, где после того, как любимый братик пропал, после смерти родителей и учителя она больше никому не нужна?..

Чжоу Мин не умел говорить о любви, да и не поверил бы самому себе, если бы сказал ей это сейчас. Тихая, испуганная девочка с глазами горного олененка и тонкими руками нежнее орхидей замерла в его крепкой хватке и только молча смотрела, взмахивая длинными ресницами из-под густой челки. Немыслимо было бы причинить вред этому цветку. Они пока еще никто друг другу, так – виделись пару раз, и всего лишь она спасла ему жизнь, а он собирался помочь ей вернуть честь и наследие предков. Этого уже было достаточно для того, чтобы две души накрепко связались тесным узлом.

Но командир многосотенной армии не знал, как вести себя с одной-единственной девушкой.

Одной.

Единственной.

Теперь они принадлежат друг другу – отныне и навсегда. И это было страшно и в то же время волнительно.

– Я не хочу, чтобы ты меня боялась, – тихо проговорил Чжоу Мин, глядя в большие черешневые глаза и стараясь не прятать взгляд. – Я хочу, чтобы мы доверяли друг другу.

– Я постараюсь, – кивнула Шэн Тао и, приподняв уголки губ в несколько натянутой улыбке, добавила: – Не разочаровать тебя.

Его руки соскользнули с талии и легонько сжали ладони. На ветру, на скале над морем, густой и соленый воздух холодил кожу, но в большом меховом плаще генерала, чувствуя свои руки в его теплых ладонях, Шэн Тао совсем не мерзла.

Постояв еще недолго и послушав, как плещут о камни волны ночного прилива, Чжоу Мин наконец отстранился и подвел лошадей, ловко подсадил свою спутницу и взлетел в седло сам.

– Поедем, догоним их. Будут беспокоиться.

– Как ты думаешь, кто мог навредить доктору Шэну? – спросила девушка, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал при воспоминании об учителе и звучал твердо. – В поселке нам почти некого подозревать. Его все любили, и он был незаменим.

– Полагаешь, это кто-то из моих людей? – нахмурился генерал.

– Я никого не обвиняю, – примирительно подняла руки Шэн Тао. – Пять лет назад один юноша справлялся о твоем самочувствии, когда тебя привезли к нам. Кажется, он был самым младшим в твоем отряде…

– Это был, наверное, Чэн Бин. Он у нас самый молодой.

– Возможно, – кивнула Шэн Тао. – Так вот, он сказал, что у вас нет своего лекаря, и во всей армии навряд ли найдется много хороших. Поэтому я даже могу предполагать, что это был сговор. Травник, хорошо знающий лекарства, подговорил кого-то подсыпать сильнодействующее растение. Или, наоборот, у него попросили порошок родиолы. Родиола сама по себе не опасна, но в высоких дозах…

– Мало подсыпать яд, надо знать, как он подействует, – задумчиво сказал Чжоу Мин. – Кто-то должен был знать, что у Шэн Лина больное сердце, и его смерть все спишут на приступ. Иначе выбрали бы что-то другое.

– Впервые я увидела, что ему стало плохо, когда мы… когда мы лечили тебя, и в нашем доме было море людей, – изумленная собственной догадкой, Шэн Тао посмотрела на генерала широко распахнутыми глазами. – Мог ли кто-то из твоих?..

Она запнулась, не договорив, но и Чжоу Мин молчал, хмурясь и глядя в сторону. Ему не улыбалось подозревать никого внутри его ближайшего отряда, ведь подозрения – это пороховая бочка с фитилем. Достанет одного неосторожного слова или доноса, чтобы разорвались дружеские связи и полетели безвинные головы.

– Я буду искать, – негромко ответил он. – Но пока не знаю. И не хочу быть голословным.

Шэн Тао не хотелось разговаривать о смерти близкого человека, особенно – вот так, пытаясь разобраться в причинах и следствиях, но теперь это был ее долг: пока убийца жив и на свободе, под ударом может оказаться и она сама, и муж-генерал. Но почему выбрали именно Шэн Лина, далекого от всякой войны?

Из слухов и разговоров, что распространялись в деревеньке со скоростью шелеста бамбука, она собрала единую картину и давно поняла, что ее семья погибла по приказу князя Цао Юаня, владыки северной провинции, который провозгласил сам себя и был поддержан мятежной частью армии. Северная провинция Бэйчань и западная, Сицзе, теперь лежали под его властью, но до единства земель было далеко: в армии царили беспорядки, жестокость командиров и самовольство солдат вынуждали бороться не только с другими провинциями, но и устоями, вернее, их отсутствием. Уничтожив клан Цзинь, Цао Юань посадил в провинции своего наместника, вялого, ничем не примечательного чиновника, и если бы не отцовы министры и командиры, провинция Наньхэ не только оказалась бы под властью негодяя, но и развалилась, как потерявшая колеса повозка.

Князь Цао Юань может искать ее, потому что наемники ее в ту ночь не нашли. Возможно, замужество за генералом еще и спасало ее от преследований и покушений: он обещал ей защиту, и она хотела ему верить. Также возможно и то, что смерть учителя была подстроена, чтобы в первый же день расстроить их брак с генералом; да, жестоко играть судьбами людей ради своей цели, но кого и когда смущала жестокость на войне?.. И самая страшная война начинается не на поле боя, под войсковыми стягами и под песни боевых барабанов, а в сердцах людей. Именно там зарождаются подозрения. Именно так появляются враги. Именно так те, кто вчера называл себя братьями, начинают ходить с оглядкой и держать в изголовье нож.

Когда они преодолели перевал и добрались до ночлега, царила глубокая ночь. На черном бархатном небе высыпали далекие колючие звезды, и луна светила так ярко, что было светло, как в предрассветные сумерки. Еще издали, на пологом спуске, виднелись маленькие, черные в темноте, словно игрушечные фигурки караульных, и, несмотря на то, что следовавший по тракту отряд был небольшим, выполняли они свою обязанность лучше многих в большом войске.

– Стой! – приглушенно выкрикнул один из них, и два длинных копья перегородили путь генералу с супругой. – Кто такие?

– Не узнаешь своего командира? – Чжоу Мин выступил из темноты в особенно яркий лунный пятачок.

– Прошу простить, Чжоу-гунцзы, воин тут же принялся кланяться, сложив руки ладонью к ладони. – Здесь темно, а вы запретили жечь яркие факелы, поэтому я вас не узнал. Простите, Чжоу-фужэнь, – поклонился он и в сторону девушки. – Не смею вас больше задерживать.

Пики раздвинулись, и, въезжая в импровизированные ворота, генерал неожиданно бросил обоим дозорным по ляну серебра. “За хорошую службу и за то, что не спали на посту”, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд девушки.

До лагеря они доехали в молчании и тихо, стараясь не задевать расставленных шатров: почти все, кто не стоял в дозоре, уже спали, и генерал жалел своих людей перед тяжелым походом, не хотел их будить. Для него тоже поставили большой шатер, даже зацепили на резную деревянную шпильку полог, чтобы не выстудить изнутри. Оставив коней у коновязи, Чжоу Мин кивнул своей спутнице:

– Иди, располагайся. Я расседлаю лошадей и…

“Тоже приду” – хотел сказать он, но неожиданно споткнулся и кашлянул, отвернувшись. Немыслимо спать в одном шатре с молодой и красивой девушкой. Их брак фиктивный, они не испытывают друг к другу никаких чувств и он не должен ограничивать ее собственной персоной, не заинтересованной в семье. Если она полюбит кого-то другого, он не станет ей препятствовать. А если они вместе проведут ночь в одном шатре, в одной постели – то к утру все будут знать, что теперь генерал женат по-настоящему, даже если между ними ничего не произойдет.

Проводив взглядом девушку, которая почему-то уходила очень медленно, Чжоу Мин нарочно долго возился у коновязи. Расседлать коней для него было делом привычным, но он аккуратно и медленно распускал подпруги, тщательно сворачивал уздечки и разворачивал их обратно, тянул время до тех пор, пока за тонкой тканевой стенкой шатра не сделалось тихо. Помедлив еще немного, он осторожно отогнул полог и бесшумно вошел.

В шатре было тихо, и свежий горный воздух пах влажной землей, травами и чем-то неуловимо сладким, чужеродным в дикой природе. Девушка разобрала постеленные шкуры и простыни на две части, оттащила пару шкур и чистых одеял для себя, но места в шатре было немного, и ей удалось лишь чуть-чуть отодвинуться, чтобы между ними осталось расстояние немногим меньше вытянутой руки. Она уже уснула или делала вид, что спала: опущенные ресницы бросали тень на бледное лицо и слабо трепетали от дыхания, одеяло мерно приподнималось и опускалось на груди и плече. Чжоу Мин отчаянно боролся с желанием поправить этот проклятый уголок, натянуть его так, чтобы не видеть ее худенького плеча с выделяющейся острой косточкой. Но он знал, что разбудит ее, если прикоснется, и, стянув сапоги и освободившись от тугих кожаных щитков, тоже улегся на мягкие шкуры и чистые льняные простыни и уставился в потолок, где легкий ночной ветерок шуршал по ткани шатра.

Легкий и сладковатый аромат ее фруктового масла, которое она наносила на запястья и за уши, кружил голову хуже горной высоты. Чжоу Мин долго еще лежал без сна и, нарочно протянув руку через прохладную и влажную от ночного воздуха траву, кончиками пальцев почти касался ее одежды и чувствовал себя мальчишкой, который впервые делает что-то запретное, боясь быть замеченным.

Ветер резким порывом сильно качнул левую сторону шатра и захлопал тканью, как парусом.

“Плохо натянули”, – заметил Чжоу Мин. С утра их постель будет полна росы.

Правая сторона была натянута получше. Поднявшись и стараясь ничего не задеть, он переложил свою постель к самой стенке, а потом, аккуратно подняв на руки спящую девушку, перенес ее в чистое и сухое место с хорошо натянутой крышей, но, опустившись на колени рядом, долго еще рассматривал ее чистое, бледное лицо с упрямой и хмурой складкой между бровей, а потом все-таки не удержался и натянул ей одеяло до подбородка.

Она не проснулась, только чему-то нахмурилась во сне и, неожиданно развернувшись, вдруг обхватила его руку, словно обняла. Генерал изумленно попытался освободиться, но ухватилась она крепко, и будто бы ей что-то приснилось: сделалась глубже складочка между бровей, дрогнули губы, и она сонно пробормотала:

– Сан Гэ, не уходи… Не уходи, Сан Гэ, не оставляй меня!

Чжоу Мин замер. Пошевелиться и отдернуть руку означало разбудить и напугать ее. Медленно и аккуратно он придвинулся ближе, переместившись с теплой и сухой постели на колючую и сырую от росы траву, и обнял ее свободной рукой.

– Тш-ш, Тао Мэй. Я здесь. Все хорошо. Спи.

Уткнувшись носом ему в грудь, она тихо засопела.

Рука быстро затекла и перестала чувствоваться, но спать оставалось не так уж и долго. И все оставшееся время генерал Чжоу пролежал без сна, считая минуты до рассвета и отчаянно не желая, чтобы заканчивалась эта ночь.

Глава 10

Родовое поместье семьи Чжоу располагалось в горах. В восточной провинции Дуньян гор было больше всего, как будто кто-то землю смял и бросил, позабыв распрямить. Горы, словно застывшие волны, поднимались из земли и стремительно росли вверх, отвесными скалами отделяясь от ровной земли, и кое-где приходилось долго и медленно карабкаться вверх. Отряд, сопровождавший генерала, разбрелся по своим дворам: Чжоу Мин отпустил их на день отдохнуть с условием быть готовыми этим же вечером немедленно выезжать.

Из-за густого леса и поднебесных вершин поместье открылось не сразу, а когда перед удивленным взглядом Шэн Тао раскинулся огромный сыхэюань с высокими воротами, загнутыми крышами с позолоченными драконьими головами, торжественный камень с иероглифами и настоящий высокий водопад, она даже рот приоткрыла от удивления и восторга.

– Нравится? – усмехнулся генерал. – Моя семья живет здесь уже десятки лет. Теперь это будет и твой дом тоже.

– Мой дом сгорел пять лет назад, – печально вздохнула Шэн Тао, однако, поймав встревоженный взгляд супруга, тут же постаралась улыбнуться и исправиться, чтобы не огорчать его: – Но я буду рада, если с тобой у меня появится еще один.

Чжоу Мин повеселел. Он даже не старался скрывать превосходное расположение духа: пока они ехали к воротам, он болтал о пустяках – о том, как хорошо ранним утром на рассвете окунуться прямо под струю водопада, о том, как в шестой месяц, в сезон дождей, на провинцию опускается такой густой туман, что кажется, горные поселения парят в воздухе и на тысячи километров вокруг больше нет никаких людей. Ни императора, ни враждующих кланов, ни этой войны, которая всех давно уже порядком утомила.

Услышав о войне, Шэн Тао снова забыла о веселье.

– Мы с тобой едва поженились, а ты уже оставляешь меня и уходишь на войну, – с грустью заметила она. Конечно, удержать генерала, полководца, она не могла, да и не собиралась, но все-таки ей было горько и обидно от того, что снова придется в совершенно незнакомом месте, чужом доме, оставаться одной.

– Мне тоже жаль расставаться, – поравнявшись с ее лошадью корпус в корпус, он протянул руку, словно хотел коснуться ее руки, но лишь поправил сбрую. – Но зато, когда я вернусь, мы с тобой сможем ненадолго забыть о войне. Я обещаю тебе, мы разобьем северян, я выставлю новые караулы, помогу раненым и их семьям, а потом вернусь, и мы будем отдыхать. Смотреть на горы. Кататься верхом. А хочешь, закроемся в доме и будем целый день пить чай. У нас в горах выращивают самый лучший чай на свете…

– Я буду ждать, – грустно улыбнулась Шэн Тао. – Только ты возвращайся.

Стража у ворот приветствовала молодого господина поклоном и распахнула ворота. Чжоу Мин, въехав на двор, спешился, помог спрыгнуть из седла своей спутнице и с удовольствием огляделся. Он не возвращался сюда больше года и, едва заглянув, снова собирался уезжать.

Шэн Тао осторожно и робко сделала несколько шагов вперед. Земля здесь была другой: только сойдя со ступеней в доме доктора, можно было почувствовать мягкую лесную почву и травы, запах теплого дерева и цветов на домашней клумбе. Здесь же все было вымощено каменной плиткой и украшено искусной резьбой, над входом в дом были начертаны знаки рода Чжоу и священный знак императора. Такой знак получали все, чьи семьи присягнули в верности Сыну Неба. Увидев их, Шэн Тао успокоилась: семья генерала на ее стороне, а значит, хотя бы в поместье ей нет нужды бояться.

На широких ступенях у входа в женское жилое помещение, в окружении почтительно склонившихся слуг, стояли высокая, статная хозяйка в простой и строгой одежде и совсем юная девочка лет шестнадцати – большие любопытные глаза, замысловатая прическа со звенящими бусинами и колокольчиками, струящееся платье цвета персика. Генерал, слегка сжав запястье своей спутницы, повлек ее за собой, подойдя к ступеням, поклонился первым женщине постарше. Девчонка, что стояла у нее за плечом, заулыбалась и стала еще милее: заалели розовые щеки, взмахнули длинные густые ресницы, улыбка очень шла маленьким аккуратным губам. Увидев старшего брата, она подалась вперед, словно хотела сорваться и побежать навстречу, но, стесняясь нарушить этикет, только сцепила руки перед собой.

– Матушка! – когда все поклонились важно и чинно, генерал Чжоу вдруг совсем не по этикету раскрыл руки, и хозяйка поместья, всхлипнув, бросилась его обнимать. – Лань Мэй, иди скорее!

Они не виделись больше года. Больше года генерал Чжоу не возвращался домой, занятый сначала отцовскими поручениями в приграничных землях, а потом – разбирался в том, что отец завершить не успел. Забыв обо всех приличиях, сестра с радостным визгом повисла у него на шее, подпрыгнув, и он подхватил ее за пояс и покружил. Звонкий смех мгновенно оживил спящий сад и безмолвные камни поместья. Опустив сестру на землю, Чжоу Мин приобнял за талию свою спутницу:

– Вот, познакомьтесь, моя жена – Шэн Тао, наследница клана Цзинь.

Это имя она успела забыть… Словно беспечный весенний ветер принес напоминание из далекого, такого же беззаботного прошлого, где не было причин скрываться и прятаться. Девушка поклонилась в пояс своей новой семье, и госпожа Чжоу благосклонно наклонила голову, а Чжоу Лань поклонилась так же глубоко и уважительно и тут же вновь заулыбалась.

– Шэн Тао. Принцесса и ученица деревенского доктора, – промолвила госпожа Чжоу. – Сын многое о тебе рассказывал в письмах, – добавила она в ответ на удивленный взгляд новоиспеченной невестки. – Надеюсь, ваш брак будет крепким. Живите долго, как мы с Чжоу Цанем жили.

Голос ее дрогнул и прервался, и она улыбнулась нарочно, чтобы не позволить себе ни единой слезинки. На ее плечи упало большое горе, но осанка оставалась прямой, и только в глубине глаз затаилась тоска. Девушка-подросток, младшая сестра генерала, хотя и улыбалась, тоже умело скрывала грусть.

Отпустив слуг, госпожа Чжоу сама повела долгожданных гостей в дом. Шэн Тао успела отвыкнуть от роскоши и научиться довольствоваться малым, и хотя дом генерала все-таки не шел ни в какое сравнение с княжеским дворцом, она с удовольствием осматривалась. Стены украшали тщательно выписанные черной тушью иероглифы, кое-где висели гравюры и картины гохуа, мебель из дорогой древесной породы как будто была одним целым с домом – до того удачно вписывалась во все комнаты, независимо от их основного цвета.

Комната с занавесками цвета персика, что выходит окнами на юг, наверняка принадлежала Чжоу Лань – по-девичьи красивая, уютная и легкая обстановка. Комната с задернутыми занавесками, обставленная довольно аскетично, но и не без вкуса, скорее всего, принадлежала самому Чжоу Мину, а большая нефритовая гостиная, с одной стороны открытая и выходящая в уличный павильон, предназначалась для семейных встреч.

Госпожа Чжоу проводила гостью до самых дальних комнат, где, соединенные с домом крытой галереей, располагались купальни: еще не подходе среди запахов домашних благовоний Шэн Тао уловила ароматы лаванды, лимона и кедра, которые добавляли в деревянные бочки с горячей водой. У порога все четверо остановились; матушка выразительно взглянула на сына, но тот неожиданно залился румянцем, его взгляд заметно забегал.

– Вы, наверное, устали с дороги, – заметила госпожа Чжоу с улыбкой. – Хотите расслабиться в горячей воде и смыть с себя всю эту дорожную пыль.

– Эм… я… если честно, я… страшно проголодался, – выдавил наконец донельзя смущенный Чжоу Мин. Мать удивленно приподняла тонкие брови, тщательно подведенные черным.

– А я очень хочу искупаться, – поспешно добавила Шэн Тао, пока он не передумал и не вспомнил о том, что они ели рис с поджаренным тофу и нори, когда проснулись, и по дороге успели наесться кислых белых слив. – Если вы не возражаете, я бы привела себя в порядок и переоделась, – мило улыбнулась она.

– Да, разумеется, – закивал супруг, и на его напряженном лице явственно обозначилось несказанное облегчение. – Матушка, мы так давно не виделись! Пойдем, побеседуем в павильоне.

С этими словами он мягко, но настойчиво взял под локоть госпожу Чжоу и, бросая виноватые взгляды в сторону Шэн Тао, увлек ее в совершенно противоположную от купальни сторону. Шэн Тао пристально смотрела им вслед, пока шорох шелковых одежд госпожи не стих за поворотом длинной галереи, и голоса не раздались уже из сада, и лишь тогда выдохнула с не меньшим облегчением, чем генерал, и провела по лицу похолодевшими ладонями. Как хорошо, что они смогли выкрутиться! Не могут же они войти сюда вместе, и уж особенно при матушке генерала.

Нет! Не только при матушке, но и вообще – никогда в жизни!

Шэн Тао выдохнула и потерла виски двумя пальцами, а опомнившись от волнения, вдруг заметила, что младшая сестра Чжоу Мина все это время стояла рядом с ней и изо всех сил сдерживалась, чтобы не хихикать. Ее щеки покраснели от румянца, а в глазах плясали старательно спрятанные искорки смеха. Но братец очень вовремя увел матушку, и, оставшись наедине с новой и пока незнакомой родственницей, юная Чжоу Лань залилась смехом, запрокинув хорошенькую головку, и зазвенели бусинки в ее прическе, словно эхом отзываясь на нежный и переливчатый смех.

Шэн Тао посмотрела на нее с недоумением, но хитрая девчонка схватила ее за руку и потащила за собой в мягкий, золотистый полумрак купальни, прежде чем гостья успела что-либо возразить.

Внутри оказалось еще теплее, чем снаружи. Окна были занавешены тонкой тканью, солнце проникало сквозь нее, дотягивалось тонкими лучами до воды в чанах и купелях, пуская на темную поверхность сверкающие блики, на резной деревянной полке курились сладкие и хвойные благовония. Сбежав из-под строгого взгляда матушки, Чжоу Лань щебетала без умолку:

– Этот дом еще наш дед строил, и купальни располагаются прямо над горячими источниками, поэтому сюда всегда есть доступ, даже когда зима и за окнами снег, нам почти не приходится греть воду. Матушка лечит мигрени, а мне просто нравится купаться в теплой воде, потому что у нас в горах частенько бывает холодно. А еще мне очень нравится, как здесь красиво… как будто это солнце повсюду, и тепло не только от воды, но и от него, и пахнет так хорошо, это я с утра поставила палочки с цветочным маслом. А Мин Гэ не любит цветы, ему больше нравится сандал и всякое разное дерево.

Шэн Тао против воли улыбнулась, вспомнив тонкий и легкий аромат, который так вскружил ей голову, когда три дня назад, на свадьбе, жених наклонился, чтобы ее поцеловать. Болтушка Чжоу Лань сочла ее улыбку за одобрение и, не умолкая ни на минуту, подготовила маленький кувшин с маслом для кожи, блестящее и сладкое масло для волос, бросила в чан с водой горсть розовых лепестков и подложила в жаровню у стены пару небольших поленьев. Огонь радостно затрещал, принимая угощение, и девчонка скинула туфли, встала на теплый деревянный пол босиком.

– Вишня отлично расслабляет после долгой дороги, – заявила она, сражаясь с туго затянутым поясом ханьфу. – Если хочешь, могу еще нагреть воду, ты попаришься.

– Нет-нет, мне достаточно и этого, – улыбнулась Шэн Тао. – Не стоит так волноваться…

– Ты наша гостья. И жена моего братика, – заговорщически подмигнула девушка. – А вообще, довольно церемоний. Зови меня просто Ланьлань. И пойдем уже купаться!

Шэн Тао покорно последовала за ней, однако всю усталость и плохое настроение как рукой сняло, стоило только опустить ноги в чан с ароматной горячей водой. Розовые лепестки поблескивали каплями на приглушенном солнце, вдоль деревянных стен тянулся ароматный дым от благовоний, и Шэн Тао вконец разморило. Уставшая от слез, страха и переживаний последних дней, она с наслаждением соскользнула в воду и раскинула руки, отдаваясь мягкому, обволакивающему теплу. Ланьлань где-то в стороне плескалась, смеялась, но ей уже не было дела ни до чего, что бы случилось вокруг: напряженные плечи наконец расслабились, по коже растекалось приятное тепло, а в голове не осталось ни одной мысли, и сделалось так легко и спокойно, как не бывало уже давно. И даже мысль о том, что эта девочка, симпатичная хохотушка Ланьлань, так тепло отзывается о своем брате, а она о своем брате не слышала ничего вот уже пять долгих лет, вяло шевельнулась в глубине сознания. Она верила, что они еще непременно встретятся. Она отчего-то чувствовала, что Цзинь Сан жив, только почему-то не может подать ей весточку – хотя бы просто потому, что сам не знает, где она сейчас. Закрыв глаза и стараясь думать о хорошем, Шэн Тао откинулась головой на покатый край деревянной стенки купели.

Тихий плеск раздался совсем рядом. Потревоженная вода плеснула ей на грудь и лицо.

– А почему Мин Гэ так испугался, когда матушка хотела оставить вас наедине? – вдруг послышался над ухом полный любопытства шепот Чжоу Лань. Шэн Тао вскинулась и прижала ладони к пылающим щекам, надеясь, что в полумраке и жарком тумане девушка не заметит, как она покраснела.

– Мы… понимаешь… мы еще не привыкли… И Чжоу Мин, вероятно, устал и проголодался…

Ланьлань вздохнула так огорченно, что Шэн Тао сделалось стыдно.

– Мы привыкнем друг к другу и будем проводить больше времени вместе, – поспешила заверить она. А в глубине души все дрожало и обрывалось в бездонную пропасть: еще больше времени наедине с генералом? Нет, немыслимо! Она не станет отвлекать его от более важных дел. И не будет таять весенним снегом от прикосновений его сильных и бережных рук.

Она обхватила себя за плечи и нырнула в воду до самого носа. Девчонка заливисто рассмеялась, брызгая на нее:

– Это ничего, ты красивая, скромная, еще и лечить умеешь. Даже если гэгэ стеснятся, он тебя непременно полюбит, вот увидишь. Матушка его пыталась сосватать, а он ни в какую. Говорил, что уже встретил одну девушку из южной провинции и хочет в жены только ее. Он все эти пять лет только о тебе и думал…

– Что?.. – Шэн Тао даже вынырнула от изумления и попала под шквал брызг.

– Братец о тебе мечтал! – с удовольствием повторила Ланьлань и поспешно вылезла из теплой купели, оставив принцессу со своим смущением наедине.

После купания в горячей воде и густого дыма сладких благовоний сама Шэн Тао мечтала о свежем и чистом горном воздухе, поэтому, когда неугомонная младшая хозяйка дома наконец оставила ее одну, сообщив, что вечером у них принято пить чай в зеленом павильоне, – девушка переоделась в чистое и вышла на улицу. Ее сразу же окутало ароматом кедров и сосен, и горы на закате стояли в золоте, поднимаясь из земли высокими застывшими волнами. Облака здесь были ниже, небо – чище, и вдалеке, за перевалами и за густой изумрудной зеленью, темнела сливающаяся с небом морская гладь. Все знали, что восточная провинция Дуньян поистине сказочно красива, еще и располагается по идеальному фэн-шуй, на изумрудных холмах между горами и морем.

Шэн Тао опустилась на каменную скамью в павильоне, что стоял дальше всех остальных, на самом краю двора. Отсюда можно было смотреть на отвесную каменную стену горного хребта Тайшань, могучие, неприступные скалы, снизу усеянные густыми лесами, а наверху – тронутые белизной вечного снега. Высоко в небе парили две большие птицы, то почти касаясь друг друга крылами, то разлетаясь далеко-далеко. Девушка смотрела на них и думала о родителях. Ей хотелось, чтобы отец и мама встретились там, в другой жизни. Они были добрыми, отец не любил войну и правил справедливо, мама никогда и никому не делала зла. Наверное, они переродятся людьми. И учитель Шэн тоже.

Замечтавшись, девушка не сразу услышала шаги за спиной, но тихий звон шпор и глухое позвякивание тяжелого доспеха выхватили ее из задумчивости. Шэн Тао обернулась: генерал Чжоу спускался с каменной лестницы. Она опередила его, быстро подошла к галерее.

К вечеру в крытых галереях заметно быстро темнело. Слуги уже зажгли свечи в деревянных плошках, и за бумажными окнами было видно, как в большой комнате черный силуэт Чжоу Лань расставляет пиалы для чаепития.

– Нам пора собирать отряды, – произнес молодой генерал так грустно и виновато, что Шэн Тао на мгновение подумала, что его сестра сказала правду. – Я не хотел уезжать, не увидев тебя.

Запустив руку в широкий рукав ханьфу, он выудил изящную деревянную палочку с резным силуэтом феникса на утолщенном конце.

– Я знаю, что тебе дорога мамина шпилька, но эту заказал специально для тебя. Я не знаю, когда вернусь. Хотел, чтобы у тебя осталось что-нибудь… красивое.

Волосы Шэн Тао, до блеску вымытые от дорожной пыли и блестящие от ароматного масла, слегка растрепались на вечернем ветру. Чжоу Мин взял одну тонкую прядь и пропустил сквозь пальцы черный струящийся шелк:

– Можно?..

Шэн Тао повернулась к нему спиной и закрутила весь водопад в узел. Осторожно придерживая ее голову и едва касаясь кончиками пальцев, Чжоу Мин воткнул палочку – та вошла, как влитая, и, в отличие от старой, не цеплялась за волосы.

– Спасибо, – тихо проговорила она. – Я люблю деревянные украшения.

– Я заметил, – кивнул генерал.

Сердце дрогнуло и ухнуло в глубину. Она поднялась на одну ступень, но Чжоу Мин все равно был выше. Он наклонился к ней так близко, что кончиком носа она почувствовала бархат его кожи и легкий аромат полыни и пепла – запах дороги, запах горечи и войны. Его запах, который сводил ее с ума.

Шэн Тао зажмурилась и прижалась спиной к стене, забыв, как дышать, чтобы пол не уходил из-под ног и мир не рассыпался искрами. А Чжоу Мин, вместо того, чтобы поцеловать ее, задул свечи одну за другой и слегка отодвинулся, взяв ее за плечи.

– Мне правда пора, – произнес он наконец, когда она осторожно подняла взгляд, боясь увидеть в его глазах то пылкое и горячее чувство, о котором говорить вслух было не принято. – Ты не провожай меня, ладно?

– Почему? – выдохнула Шэн Тао. – Если отец уезжал, то мама…

– Мы – не они, – тихо сказал он и, прикоснувшись согнутым пальцем к ее подбородку, заглянул в глаза. – Они любили друг друга. А у нас…

– Брак по договору, да?

– Именно так. Брак, в котором ты не должна меня провожать, не спать ночами и бежать навстречу.

– А если я так хочу?

Она подалась вперед и поправила и без того застегнутую пряжку его плаща. Оперевшись ладонями на стену за ее спиной, он снова оказался близко, так, что она разглядела отблески масляной лампы, что плясали в его глазах золотистыми звездами – совсем как тогда, у реки, когда он в первый и последний раз засмеялся при ней.

“А ты, наверное, хочешь видеть меня чем меньше, тем лучше”, – подумала она, но промолчала. Генерал наконец потянул ее к себе, и она обняла его за пояс, осторожно притронувшись щекой к холодному металлическому щитку на его груди. Они стояли так еще долго, хотели сказать очень много и не сказали ничего, только молчали и слушали живую, полную звуков ночную тишину. Небо темнело над загнутой крышей, и в пышных цветущих кустах пели первые соловьи.

Она отступила первой, боясь, что не заставит себя отпустить его, если он и вправду сейчас ее поцелует. И заметила, как он досадливо одернул широкий пояс.

За воротами уже доносились конский топот, бряцание оружия, голоса солдат. Он неспешно пошел в сторону конюшен и у дверей оглянулся; Шэн Тао приподняла руку и улыбнулась. Чжоу Мин кивнул в ответ.

Вскоре всадник исчез за воротами, горное эхо унесло голоса и звон железа, и снова стало тихо.

Глава 11

Шли дни. Легкая прохлада весны растворилась в сухом и колючем воздухе, накаленном жарой. Осыпались белые лепестки яблонь и вишен, улетели за море весенние грозы, на плантациях собрали свежий зеленый чай. Реки окончательно освободились от зимнего льда, понесли в море чистую, свежую воду, напоенную древней силой и дикостью. Суровый и мрачный север зазеленел, ожил, и робкое солнце, выглядывая из-за гор, осыпало мятежную землю своей милостью.

Милости солнца хватало на всех. Милости императора, увы, нет.

Все чаще с перевалов гонцы привозили тревожные вести: разбит один отряд, другой, третий, десяток, два, три. Налоги становились все больше, крестьяне роптали, пытались требовать свое зерно или деньги, но любой шаг против решений чиновников назывался бунтом, и зачинщиков казнили у всех на глазах. Со временем замолчали все, даже самые недовольные.

Князь Цао Юань был в бешенстве. Впрочем, в бешенстве он пребывал последние месяцы постоянно. Северное войско стремительно теряло силы, требовало подкрепления, всех мужчин, кто был способен держать в руках оружие, забирали на войну, на границы, кто хотел – давали присягу и получали жалованье, кто не хотел – того угоняли силой, уводили на веревке, как скот. В городах и поселках становилось все тише: закрывались лавки, лечебницы, книжные и игорные дома, на войну уходили даже мастера и торговцы. И все равно этого было недостаточно: сколько ходили слухи, никто ни разу не сказал о том, что разгром юго-восточной имперской армии близок. Хотя о победах пели громко и долго.

Цзинь Сан целых две луны ходил с трудом. Сперва вставал ненадолго и вскоре без сил падал обратно, потом Гун Цзе раздобыл для него неуклюжий деревянный костыль и он ходил по двору, опираясь на палку, только спустя одну луну смог ходить сам. Доктор Си Чжи тоже не оставался в стороне: приходил в дом раз в неделю, щупал пульс и продавливал акупунктурные точки, заставлял его поднимать тяжести, растягивать эластичные нити, рассыпал на полу орехи, камни и прочие мелкие вещицы и заставлял его собирать все это пальцами правой руки. Пальцы не слушались, роняли мелкие предметы, размазывали тушь по всему столу, не могли совладать с палочками. Рука не поднималась выше плеча. Кости срастались плохо – в городе осталось мало хлеба и риса, мяса давно никто не видел, и из-за огромных налогов все питались как попало, а потому Цзинь Сан шел на поправку очень медленно.

По-прежнему худой, бледный и молчаливый, он и сам изводил себя тренировками: изо всех сил сжимал горсти клейкого риса, до тех пор, пока рис не начинал высыпаться сквозь пальцы, учился держать кисть, но все без толку: ничего тяжелее палочек поднять не удавалось, ничего лучше одной кляксы туши он изобразить не мог.

– Тебе стоит учиться владеть левой, – однажды сказал доктор Си Чжи, удрученно наблюдая, как юноша битый час пытается подхватить двумя пальцами правой руки одну горошину и не может ее даже удержать. – Я думал, что кости срастутся и сухожилия восстановятся, но повреждение было слишком серьезным. Прости меня.

– Это не ваша вина, – тихо откликнулся Цзинь Сан и обхватил левой ладонью затекшую от напряжения правую, растирая. Он давно уже понял бессмысленность своих попыток, но до сих пор не решался признать это вслух, а доктор не побоялся сказать правду. – Вы спасли мне жизнь, и уже за это я вам безмерно благодарен. Видно, я и правда не достоин меча.

Доктор вздохнул и положил на стол очередной рецепт на теплые восстанавливающие повязки. Цзинь Сан поблагодарил и взял, но уже без прежнего энтузиазма – может быть, когда-нибудь пригодится, поможет… но жить надо уже сейчас. Жизнь и так шла стороной, пока он выздоравливал, и пропускать ее дальше означало сдаться и предать память семьи.

Гун Цзе возвращался со службы под вечер, чаще всего сердитым и измотанным. Они вместе сидели на пороге дома, глядя в алеющее закатное небо над далекими синими хребтами гор, и болтали о пустяках: бывший наследник рассказывал, как он пытался управляться по хозяйству и порезать мясо левой рукой, а в итоге куски получились такими большими, что оно плохо прожарилось. Гун Цзе смеялся и отвечал, что ему нравится, когда мясо не напоминает жареную подошву от сапога. И сам передавал вести из войска или от городской стражи: сегодня северяне прорвались на перевале Минбо. А потом отступили под пиком Цуйгао. Неподалеку от пика разбили лагерь, но их обстреляли имперские лучники, и выживших не осталось. На тракте Сяолу схватились с одной из сотен старого генерала Чжоу.

– Я сегодня слышал, что в Академию Сюйянь через месяц будут экзамены, – однажды сказал Гун Цзе и лукаво посмотрел на товарища. – Хочешь попробовать? Ты умный, способный. При дворе тебя многому учили.

– Я кисть удержать не могу, какая там учеба, – печально вздохнул Цзинь Сан. Не услышав категоричного отказа, Гун Цзе оживился:

– У тебя есть целый месяц! Ну так что, хочешь или нет?

Цзинь Сан задумчиво посмотрел вперед, сквозь него. Видеть будущее он не умел, но понимал, что если и дальше продолжать ждать неизвестно чего и просто так есть чужой хлеб и рис, то он только потеряет время. Здоровую правую руку уже не вернуть, а если и вернуть – то спустя годы упорного труда и преодоления собственной слабости. Поэтому, раз уж есть возможность занять себя чем-то полезным, то стоит ею воспользоваться. К тому же, если он получит образование в местной академии, то будет шанс претендовать на должность, пусть даже невысокую, – это откроет ему проход во дворец князя и свободу в провинции.

– Я не против, – произнес он. – Только мне нужны документы. Разрешение на проживание. Капитан Дао Лян мне его не выдаст.

– Почему нет? – Гун Цзе заговорщически ухмыльнулся. Казалось, он уже продумал все и даже больше. – Наоборот, ему будет удобнее знать, где ты и чем занимаешься. С документами или без, они все равно за тобой следят. А так и им польза – враг под присмотром, и тебе хорошо – пойдешь учиться, и в академии тебя никто не посмеет обвинить.

В его словах была доля истины. Если бы Цзинь Сан поступил в академию, у него бы появилось много знакомых из разных семей и кланов. Зная, что происходит в небогатых районах и о чем говорят за закрытыми дверьми княжеских приближенных, можно объединить все эти мнения и понять, как же все-таки на самом деле народ относится к князю и его приближенным. Один министр говорил ему, что подчинять людей можно тремя способами: мечом, любовью и примером. Из-за того, что меч подчиняет через страх, а любовь – через расслабление и привычку, только умение держать людей собственным примером показывает настоящую силу и мудрость правителя. Плох тот генерал, который не служил простым солдатом; плох тот князь, который не понимает нужды народа.

Цао Юань стал князем не просто так. Во время первой войны севера и юга он только вступил на престол, молодой и неопытный, почти в одиночку противостоял имперскому войску, выступая против объединения всех провинций. По его мнению, выгоднее было не объединять, а подчинять, куда спокойнее для правителя, когда вассалы платят налог, а не когда якобы друзья делят его одинаково. Он считал, что подобная дружба обыкновенно держится до первой крови; как только появляется возможность захватить территорию с более удобным расположением или плодородной почвой, как только приходит враг и выясняется, что политическая дружба предполагает защиту, все клятвы быстро забываются. И намного легче, когда нет друзей, но есть подчиненные: друзьям не прикажешь, подчиненные обязаны выполнять.

Император Хуан Шанди терпеть не мог северную провинцию и даже перенес резиденцию на восток. Там, под защитой гор и сильнейшей восточной армии, которую воспитал генерал Чжоу-старший, а младший, его сын, продолжил дело, император чувствовал в безопасности и себя, и свою власть. Однако после его ухода на восток север только сильнее обособился, полагая, что, вытеснив из провинции Бэйчань императорскую резиденцию, он противопоставил свою силу всей мощи имперской армии, которая по каким-то причинам не стала или просто не смогла защитить своего правителя. На самом деле император копил силы и ждал. Ждал, пока мятежники сами друг друга перегрызут.

Цзинь Сан это понимал, и поэтому ему нужна была информация, сведения из разных кругов населения, что думают ремесленники и крестьяне, как относятся к князю солдаты, ученые, торговцы, крупные землевладельцы и держатели лавок или прибыльных семейных дел. В Академии Сюйянь можно было найти выходцев практически из любой части населения и общаться с ними без пристального надзора княжеской стражи; взвесив, стоят ли того трудности с документами и вступительными экзаменами, Цзинь Сан взялся за подготовку. Гун Цзе с энтузиазмом стал ему помогать: приносил со службы старые свитки и части порванных уже ненужных документов, чтобы тот мог изучить, отвел его в книжную лавку за тушью и новеньким набором кистей, мог часами наблюдать, как друг упражняется в каллиграфии левой рукой: зрелище было и вправду увлекательным.

Сперва юноша, который всю жизнь управлялся только правой рукой, не мог и одной черты написать ровно, кисть отчаянно плясала по легкой, тонкой бумаге и тряслась, как в припадках, оставляя повсюду кляксы и черные разводы, но Цзинь Сан не сдавался: превозмогая боль в затекшем запястье и напряжение в крепко сжатых пальцах, он писал десятки и сотни черт, собирал из них иероглифы – сперва уродливые и кривоногие, больше напоминающие ужасных насекомых, чем человеческую письменность. Но прошла неделя, и Цзинь Сан уже мог вполне сносно вывести свое имя, строки из трактата об искусстве войны, и столбцы его иероглифов почти идеально ровно спускались вдоль страниц. Через три недели непрерывной работы его надписи левой рукой стали почти неотличимы от того, как правильно и красиво он раньше писал правой – только легкий наклон влево намекал на необычную постановку кисти и придавал его текстам особенную, мягкую красоту.

Доктор Си Чжи, огорченный было его бездействием, удовлетворенно кивал, видя, как юноша воодушевился открывшейся возможностью, и сам то и дело будто невзначай оставлял на низком чайном столике одну за другой части военного трактата У цзин ци шу – полковую мудрость древних.

– Переписывая от руки, ты не просто запоминаешь лучше, – говорил он, когда юноша удрученно смотрел на свитки длиной в десятки локтей. – Ты учишься думать и понимать, потому что бестолково перерисовать иероглифы может и обезьяна, если дать ей кисть. Ты должен не только выучить историю, но и стать ее частью. Научиться думать, как как генерал, знать закон, как чиновник, сражаться, как солдат, и только тогда сможешь действовать, как император.

Цзинь Сан был представлен императору, когда ему исполнилось десять. Отец тогда нарек его вторым, взрослым именем и должен был представить, как своего наследника; десятилетнему мальчику тогда было скучно в престольной резиденции, но теперь он жалел, что практически ничего не помнил о ныне царствующем Сыне Неба.

Конкурс в Академию оказался для него несложным. Сперва старшие ученики, обратив внимание на его покалеченную и почти неподвижную правую руку, снисходительно улыбались и пропускали его всюду первым, полагая, что калека не сможет сделать многого, но, когда он ловко расправился со страницей из трактата «Искусство войны», который, к собственной радости, успел изучить и написал почти наизусть, относиться к нему стали по-другому. Уже не проводили с усмешкой вдоль очереди испытуемых, не давали самое удобное место и специальную деревянную подставку для руки – показав, что он не хуже других, он наконец стал со всеми на равных условиях.

После того, как конкурсные работы по каллиграфии были сданы, все выстроились в очередь на конкурс риторики: ученый муж должен уметь не только написать мудрые мысли, но и передать их другим так, чтобы его поняли. К этому конкурсу невозможно было подготовиться, не умея говорить о чем угодно, на случайную тему, поэтому все волновались, толкали друг друга, пропуская вперед и пытаясь встать подальше, и так Цзинь Сан, считавший эту возню ниже своего достоинства, очутился первым. Стоявший сзади паренек легонько подтолкнул его в спину, и ему ничего не оставалось, кроме как подойти к низкому столику, поклониться экзаменатору и опуститься на колени напротив него.

– Ваше имя, – скучающим голосом произнес тот.

– Цзинь Сан.

По неровному строю прошелестел любопытный шепот: откуда-то о нем уже успели услышать, и он нехотя добавил:

– Я не имею отношения к погибшему южному клану. Мой иероглиф Цзинь пишется по-другому.

Экзаменатор заметно расслабился. Хотя проверить этого, конечно, никто не мог.

– Тяните жребий, – махнул рукавом один из старших учеников. На столике перед юношей лежали пятнадцать одинаковых перевернутых полосок рисовой бумаги. Рука замерла над самой крайней, которая казалась чуточку больше других, но не дрогнула, и он вытащил полоску с вопросом.

“Что есть власть, данная правителю, помимо божественной воли: сила оружия или же мудрость предков?”

– В этой жизни я прожил всего семнадцать весен и еще не обладаю той самой мудростью предков, чтобы объективно судить о ней. Однако, говоря о некотором опыте, прочитанных книгах и о том, что я слышал от приближенных ко двору, смею полагать, что власть, во-первых, является даром и честью Великого Неба, в то время как возложенная на власть имущего ответственность является данью, которую он платит за почет и уважение на земле. Во-вторых, наделенный властью может и не обладать телесной силой, но хороший правитель имеет силу духа, которая удерживает его от малодушных поступков. И, наконец, имеющий силу человек старается вовсю пользоваться ею, а имеющий мудрость знает о своих слабостях и умеет превращать в силу их. Древние говорили: если собрать все богатства страны, то они не сравнятся с той ценностью, которую имеет мудрый человек у власти, – заключил он и умолк, переводя дух. Он не привык рассуждать много, а потому от долгой и вдумчивой речи во рту пересохло, сердце билось так быстро, будто он не говорил, а бежал в эту самую гору, и странная тишина вокруг опустилась на плечи давящей тяжестью. Но спустя мгновение все вокруг взорвалось оглушительными овациями, и вместо очередной сплетни по ряду ожидающих пронесся восхищенный шепот: “Он знает слова Мо-цзы!”

– Нам остается лишь полагать, что ваши действия будут так же смелы и чисты, как ваши речи, – учтиво наклонил голову принимающий. – Приходите завтра, с вещами и разрешением на проживание.

Цзинь Сан поклонился в пояс, забирая на вытянутых руках расписку о принятии, поставил отпечаток пальца на документе, степенно спустился с лестницы и, убедившись, что больше за ним никто не наблюдает, вприпрыжку помчался по пыльной улице, насвистывая, как уличный мальчишка.

Двери дома были небрежно раздвинуты, чего Гун Цзе никогда себе не позволял. Осторожно замерев на входе, Цзинь Сан прислушался: в глубине комнат раздавались шаги и негромкий разговор, и в речи грубоватого голоса промелькнуло его имя.

– Я бы вышвырнул тебя, если бы не обещание матери, – шипел Гун Ху, расхаживая туда-сюда вдоль стены. – От тебя в отряде никакой пользы, тебе бы горшки лепить, а не выполнять задания Его Высочества. На это твои грубые лапищи сгодятся. И безмозглая голова.

– Я учился не меньше твоего! – возмутился Гун Цзе. – Но у тебя, смотрю, во дворце были хорошие учителя. Раньше ты не позволял себе таких вольностей.

– Я уже закрыл глаза на то, что ты снюхался с этим щенком, и даже на то, что он живет в твоем доме, я великодушно смотрю сквозь пальцы, но неужели тебе, братишка, так сложно выполнить для меня одну просьбу? Я ведь тебя даже руки пачкать не прошу. А так хотелось.

– Может, я и трус, но не предатель, – тихо, но твердо ответил Гун Цзе. – Если это все, что ты хотел, выход сам найдешь.

– Вот как? – с неприятной ноткой протянул Гун Ху. – В таком случае, я сам его убью и заставлю тебя на это смотреть. Впрочем, нет, куда интереснее будет отдать его капитану Дао. Все равно рука не восстановится, так зачем ему жить калекой?

Младший брат ничего не ответил. Цзинь Сан вовремя юркнул за стену и прижался к холодному камню – помощник командира северной стражи быстро прошел мимо, взметнув полами ханьфу листья и песок, и не заметил его. Цзинь Сан тихо задвинул дверь и заглянул в комнату: его друг сидел посреди пустой комнаты перед остывающим чаем, бессильно опустив плечи. Он видел Гун Цзе уставшим, злым, раздраженным, но грустным – никогда, а потому понял, что разговор с братом дался ему нелегко. Цзинь Сан сам поставил на огонь чайник, залил чистой воды, плеснул в пиалы нового чая.

– Прости, что тебе приходится терпеть из-за меня, – сказал он тихо и виновато. – Я уйду завтра. Надеюсь, тебе будет немного легче.

– Куда? – вскинулся Гун Цзе. – Пока ты здесь, считай, что я за тебя поручился. Как только сбежишь, княжеские ищейки сразу же тебя бросят в темницу.

– Я поступил в Академию Сюйянь, – улыбнулся Цзинь Сан. – Там можно будет и жить, и учиться. Так что благодарю за гостеприимство твой дом, – он поклонился с почтением, накрыв ладонью кулак. – Но не хочу больше быть обузой. Мы сможем видеться в любой день, когда закончатся занятия.

Гун Цзе опрокинул в себя горячую чашку, забыв от волнения, что чай только что налили. Дуя на обожженную ладонь, он неожиданно отвернулся, отвел глаза.

– Я ни с кем еще не дружил так хорошо, как с тобой, – проговорил он, стараясь, чтобы голос не звучал уж слишком печально. – В отряде надо мной потешались, а вне службы совсем нет времени. Поэтому, что бы ни случилось и как бы брат ни злился, я на твоей стороне. Ты можешь на меня рассчитывать.

Они обменялись поклонами, выпили последние пиалы чая, скрестив руки. За бумажным окном уже вовсю бормотали лягушки, звенели цикады и заливался соловей, и прохладная, синеватая темнота майской ночи вползала в чайную комнату. Цзинь Сану спать не хотелось, и он долго еще сидел на каменных ступенях, запрокинув голову и глядя в низко натянутый покров звездного шелка. Наверное, где-то там, за туманной грядой перевалов, стояла мягкая, теплая ночь, и точно так же в звездное небо смотрела девочка с черешневыми глазами.

Глава 12

Наутро, едва солнце тронуло золотом излом гор, юный наследник клана Цзинь собрал нехитрый узелок с вещами, попрощался с Гун Цзе и ушел. Академия Сюйянь располагалась за городом, но совсем недалеко от него, всего один подъем по извилистой горной дороге. В день экзаменов он сильно волновался, потому было не до окружающих пейзажей, но в то утро, шагая расслабленно и беспечно покачивая узелком за плечами, он разглядывал окрестности северной провинции Бэйчань: за крепостной стеной, что окружала город, рассыпалось бесчисленное множество сельских поселений, плантаций и хозяйств. По пологим склонам спускались изумрудно-зеленые террасы риса и чая, и уже с утра пораньше там копошились фигурки крестьян в соломенных шляпах. По широкой мостовой куда-то спешил конный отряд, сверху похожий на ожившие детские игрушки – крошечные лошади с тонкими ногами, маленькие люди.

Юноша неосознанно потер правую руку. Кисть по-прежнему казалась живой, но плохо слушалась, роняя тонкие и мелкие предметы и не умея двигаться, как раньше, плавно и гибко. Чтобы сжать кулак, приходилось напрягать всю руку от плеча до кончиков пальцев. Цзинь Сан честно пытался отыскать в себе злобу на князя, на капитана, на Гун Ху и других солдат, которые его били в первые дни в северных землях и потом, после допроса, но не было ни злобы, ни яростного желания отомстить. Стоило только вспомнить об этом, как память услужливо подбрасывала страшные картинки сырых и мрачных подземелий, чужих сапог и собственной крови, едкий, насмешливый голос князя Цао и оскорбления Дао Ляна, но наследник давно понял, что нет проку в том, чтобы молча злиться. Злость – это яд, который отравляет действия и помыслы. А пока он жив, вперед стоило смотреть с улыбкой.

Из-за густых сосновых крон выглянули столбы из красного дерева и резные изящные крыши павильонов Академии. Над входом, на свежевыкрашенной доске, золотыми чернилами была выведена надпись: «Учение – корень, деяния – ветви». Это был девиз академии, и каждый, кто входил под эти ворота, кланялся доске, прежде чем ступить на территорию.

Внутри академия представляла собой россыпь небольших, но красочных и изящных павильонов, соединенных крытыми галереями, которые расположились прямо среди сосен, и строители не стали вырубать деревья, когда те подросли: они вписали постройки в лес так, что корни сосен уходили глубоко под фундамент, а кроны нависали над черепичными крышами. Когда было ветрено, сухие иглы сыпались прямо на низкие столы для каллиграфии, и профессора, не прерывая лекций, смахивали их с рукописей плавным движением широкого рукава.

Занятия проходили во всех павильонах, кроме жилого дома для учеников: комнаты и спальные места подготовили в павильоне Тихого чтения, что расположился у самого края, на обрыве. С того обрыва открывался вид на бескрайние просторы: бесконечные волны лесистых холмов уходили к горизонту, и на самом краю, в хорошую погоду, можно было разглядеть серебряную нить реки Бэйхэ. А в тот день стояло вязкое туманное утро, влага мелкой взвесью парила в воздухе, и обрыв тонул в тумане, и было похоже, будто яркая красная крыша павильона парит в облаках. Цикады в соснах орали так, что казалось – совсем рядом десятками пил валят лес. Оставив свои вещи в одной из комнат, которую ему показал старший ученик – шисюн, – Цзинь Сан вышел на улицу, на ровную округлую площадку, вымощенную белоснежным мрамором. Под невысокими сводами беседки было чисто, тихо и пусто: сегодня не планировалось занятий, и ученики могли приходить в течение целого дня. Он же, не желая больше стеснять своего друга, ушел пораньше.

Вопреки правилам, он перебрался через деревянную скамью и сел на самом краю обрыва, за павильоном, перекинул ноги в пропасть и нарочно спустил вниз несколько мелких камешков – с тихим шорохом они укатились по отвесному склону и исчезли в золотистом тумане. Однако шорох раздался уже за спиной, и Цзинь Сан по привычке вскинулся, обернувшись, но тут же выдохнул: в павильоне, за рядком скамеек, стоял еще один новенький ученик, уже успевший переодеться в форму – скромный серый ханьфу с белой подкладкой, широкий пояс из синего льна, хлопковая шапочка с короткими хвостиками, еще короче, чем у младших чиновников. У нового ученика были красивые, тонкие черты лица, из-за высоких скул и прямого носа выражение казалось холодным и чуть надменным. Юноша, недолго подумав, перебрался через скамейки и подошел к нему. Цзинь Сан посмотрел на новенького снизу вверх.

– Позволите? – поинтересовался ученик, и голос у него оказался на удивление звонким и чистым.

Цзинь Сан молча подвинулся и дернул подбородком – садись, мол. Ученик аккуратно подмел ладонью белые, нагретые солнцем камни и, подстелив длинные полы форменного ханьфу, сел рядом и запрокинул голову, подставляя солнцу лицо.

– Ты тоже сегодня пришел? – спросил он, немного помолчав. – Как тебя зовут? Ты с севера?

– Цзинь Сан, – отозвался парень. – Мне семнадцать лет, я из южной провинции Наньхэ.

– Все сходится, – неожиданно улыбнулся ученик. Тот напрягся, неосознанно выпрямив спину и расправив плечи, как делал всегда в минуты волнения:

– Что сходится?

– То, что ты солгал экзаменатору, – с такой же безмятежной улыбкой пояснил странный новенький. – Что ты не имеешь отношения к южному клану Цзинь… А выступил ты хорошо. Прекрасно выступил. Чтобы так говорить о силе и власти, нужно самому во всем этом разбираться.

Цзинь Сан насупился, исподволь поглядывая в сторону незнакомого юноши, который, тем не менее, уже знал о нем слишком много. Впрочем, если они станут если не друзьями, то хотя бы приятелями, можно будет попросить не выдавать его. Ни к чему лишнее внимание к его персоне, а история об убийстве семьи южного князя еще не утихла, и к нему будет слишком много любопытства. Поэтому молодой наследник нацепил самую дружелюбную улыбку, которую только смог изобразить, и, забыв о собственной травме, расслабленно протянул руку:

– Приятно познакомиться. Представишься сам?

– Я… э… Меня зовут Ао Мэнь, – тонкая и прохладная ладошка ученика пожала протянутую ладонь. Цзинь Сан зашипел от боли и, отдернув кисть, встряхнул ею. – Ой, прости! Тебе не больно?

– Немного, – признался он. – Но я забываю об этом. За месяц вполне сносно научился пользоваться левой.

Они долго болтали о пустяках, наблюдая, как солнце в тумане описывает над горами плавную дугу. Цзинь Сану отчего-то казалось, что мальчишка с доброй улыбкой и красивым, надменным лицом тоже солгал ему насчет имени: когда говорят правду, обыкновенно не запинаются, тем более, он не имел склонности к заиканию. Однако разобраться в этом было на самом деле сложно, да и пока незачем: подозревать нового знакомого ему не в чем, а имя – личное дело каждого. Быть может, его иероглифы пишутся некрасиво или родители не постарались подобрать хорошие значения, и он сам себе придумал новое.

– Я бы хотел тебя попросить, чтобы наставники поменьше знали о том, кто я на самом деле, – сказал Цзинь Сан, хорошенько обдумав. – Боюсь, что если они будут знать, то могут счесть меня шпионом, а это не так. Мне ни в коем случае нельзя вылететь из Академии. Она – мой единственный шанс вернуться домой… победителем.

Ао Мэнь резко повернулся к нему. Легкий и сухой ветер взметнул его гладкие черные пряди.

– Ты все еще надеешься победить? После того, как ты видел князя Цао, после того, что его люди с тобой сделали… ты веришь в победу?

– Я верю в то, что великий и мощный дуб засохнет и умрет, если маленький червячок подточит его корни, – усмехнулся Цзинь Сан. – А откуда ты знаешь?

– О том, что ты в плену у князя, судачили целый месяц, даже когда тебя уже отпустили, – пожал плечами хитрый мальчишка. – Столица провинции Бэйчань – маленький город, надо быть совсем глухим или слепым, чтобы не знать, что происходит. К тому же, я увидел твою руку и понял, что это не просто так.

Цзинь Сан спрятал неподвижную правую кисть в широкий рукав одеяния и нахмурился. Да, пожалуй, если даже какой-то младший ученик сумел его так легко вычислить, то скрываться от наставников не имеет смысла. И возможно, даже будет лучше, если он все расскажет и заручится их хорошим отношением: для его репутации это будет еще одна чистая страница. Для того, что он задумал, нужны не враги и не сплетники, а умные и решительные люди, которым можно доверять. Ао Мэнь, хотя и явно чего-то не договаривал о себе, казался как раз из таких, умных, хитрых и умеющих оправдывать доверие.

– А ты хорошо соображаешь. И рассуждаешь тоже хорошо, – Цзинь Сан сменил недоверие на милость. – Будем друзьями, если хочешь.

– Хочу, – согласился Ао Мэнь.

Дни в Академии текли размеренно и плавно, походили один на другой, как написанные в столбец иероглифические черты. Цзинь Сан учился с жадностью, словно понимал, что образование – его единственный путь на свободу. Он сидел ночами, зачитываясь трактатами и записками, приучил свою левую руку писать не просто ровно и разборчиво, но и каллиграфически, так, что его почерку вскоре завидовал весь младший состав учеников.

Среди младших учеников он делал успехи, но не выделялся особенно. Науки давались ему легко; к своей радости, он успел еще во дворце изучить многое. Из-за высокого положения общаться со всеми детьми подряд ему тогда не позволялось, кроме сестренки, дружить было не с кем, и настоящих друзей обрести не получилось, зато теперь вокруг него всегда собирались стайки других учеников: тихий и скромный паренек-левша, который умел еще и красиво говорить, никогда не оставался без внимания.

Вскоре у него появились приятели, кроме Ао Мэня: Сюй Кан, сын торговца зерном из южного уезда, Фан Эр, старший сын городского судьи, Бай Лин, сын простого мясника, в котором еще в детстве родители углядели талант к рисованию и поэзии. Сюй Кан был толстым, веселым и добродушным, его пальцы были вечно испачканы чернилами и ягодами, талантами он не обладал, зато умел шутить, мирить всех вокруг, если накалялась ссора, и рассказывать театральные представления в одно лицо. Фан Эр, высокий, сухощавый, так что форма академии болталась на нем, словно на ветке, прослыл самым молчаливым из компании, говорил редко и будто нехотя, но уже если открывал рот, то только по делу и прямо в точку. А Бай Лин, бойкий, бесстрашный, с быстрыми черными глазами, частенько попадался на шалостях, зато учебу щелкал, как орешки – считал в уме, запоминал наизусть с одного прочтения, писал не столько лучше всех, сколько со своим стилем, легкими, торопливыми, будто танцующими мазками.

Ао Мэнь среди этой четверки казался самым тихим, утонченным и нежным, и бойкие шутки или рискованные выходки товарищей его не забавляли, а наоборот, ввергали в краску и страх быть раскрытыми.

Цзинь Сан чувствовал себя почти довольным нынешней жизнью, если бы не омрачали его радость воспоминания о доме, о гибели отца и отсутствие вестей о сестре. Он рассказал про Цзинь Тао своему другу Гун Цзе, и тот пытался разузнать про нее, но много ли расскажут простому лучнику из третьей стражи. Гун Цзе навещал его раз в неделю, но о судьбе принцессы так ничего выяснить и не удалось.

Гун Цзе отлично поладил с друзьями из Академии – особенно они сблизились с Сюй Каном, который постоянно что-нибудь жевал и охотно делился с вечно голодным солдатом рисовыми и пшеничными лепешками, острыми полосками вяленой курицы, рисовыми шариками и лунными пряниками, которые сам выменивал на решения задач по арифметике у одного паренька, сына княжеского повара. Одиночество для Цзинь Сана стало роскошью, но зато теперь у него были глаза и уши на каждой ступеньке разных чинов и рангов провинции: торговцы, ремесленники, солдаты, крестьяне, даже богатые семьи. Друзья уже были осведомлены о его планах, и, когда удавалось выбраться в город, слушать чужие разговоры и собирать информацию о военном положении было для них интересной игрой.

Гун Цзе приносил новости с полей, но там поводов для радости звучало еще меньше. Цзинь Сан невольно злорадствовал над тем, что северяне не побеждают, но корил себя за это.

– Князь собирает налоги, а зерна, мяса и соли все равно недостаточно, – рассказывал Гун Цзе, понижая голос. Они все вместе сидели в своем тайном месте за павильоном Тихого чтения, на краю пропасти, где в первый день познакомились Цзинь Сан и Ао Мэнь, и жевали пресные рисовые лепешки с красными бобами: в провинции все голодали, и ничего лучше на ужин ученики не получали уже давно. – Третий месяц неурожаи, а налоги только растут. Один воин стоит труда десяти крестьян, а крестьяне умирают от болезней и голода, работают все меньше и слабее, и на передовой тоже всем тяжело. Я слышал от брата, что в уезде Тунсин крестьяне подняли бунт. А в итоге уезд разорили и сожгли, зачинщиков повесили на воротах, а остальных расселили по соседним уездам.

– А что с восточной границей? – нетерпеливо спрашивал Цзинь Сан.

– Граница стоит. Генерал Чжоу Цань держит перевалы, как каменная стена. Цао Юань кусает его, как лисица кусает большого тигра. Тигр стар, а лисица не так сильна. Зато она хитра. Наши отряды просачиваются по ущельям, долинам мелких рек и обходят перевалы через большую высоту. Многие погибают в горах. А остальные сражаются.

– О… Цао Юань, наверное, в бешенстве, – усмехнулся Ао Мэнь.

– Еще как, но что поделать, воевать как-то надо, – наивно разводил руками лучник. – Армию надо кормить, а крестьян ему не жалко.

Сюй Кан и Бай Лин переглядывались и грустно вздыхали: их семьи были небогаты, тоже трудились на благо войска, хотя и не очень хотели. Все реже мать присылала Бай Лину свою вкуснейшую стряпню, все реже отец писал Сюй Кану о том, как хорошо идут дела. Князь жестоко обходился с теми, кто отказывался способствовать победе мятежников, а потому большинство торговцев и владельцев лавок скрывали свои дела, чтобы война их вконец не разорила.

Шло время. Друзья окончили первый курс, потом второй, потом третий. Цзинь Сан, Ао Мэнь и Бай Лин получили статус шисюн – старших учеников. Они изучали имперские кодексы, разбирали трактаты древних стратегов, писали сочинения о причинах падения старых династий. Библиотека академии стала для наследника вторым домом – он знал там каждую полку, каждый свиток, каждый пыльный угол. Профессор истории называл его «студентом с самым пытливым умом за последние десять лет». Профессор литературы, единственная в академии женщина, хвалила его записки – короткие, скупые на метафоры, но пронизанные той самой правдой, которую она требовала. Профессор красноречия, который редко кого-либо выделял, однажды на экзамене заметил: «Из вас, Цзинь, выйдет либо великий чиновник, либо великий мятежник. И я до сих пор не понимаю, что из этого вероятнее».

Юноша благодарил и улыбался, но его глаза по-прежнему оставались грустными. А правая рука восстанавливалась настолько медленно, что он уже и не мечтал, что когда-либо станет настолько же силен и здоров, как раньше.

Однажды весной, в четвертый сезон, когда снег еще не сошел, но уже почернел от грязи и солнца, в комнату наследника постучал запыхавшийся Сюй Кан. За годы учебы он похудел, подтянулся, но по-прежнему оставался круглолицым и веселым добряком, который в перерывах, вместо того, чтобы писать, учить или хотя бы заниматься цигун, жарил рыбу на заднем дворе, однако друзья любили его не меньше. В конце концов, в их компании и без него хватало светлых голов.

– Там пришел Гун Цзе, – выдохнул он, с трудом отдышавшись. – И мне кажется, он очень расстроен…

Цзинь Сан бросил кисть, не заметив, что запачкал тушью рукав, и они вместе добежали до верхней площадки, где уже собрались остальные. Гун Цзе обыкновенно приходил в Академию в простом повседневном ханьфу и без оружия, но в тот день Цзинь Сан снова увидел его в доспехах, с луком и колчаном за спиной. Взгляд у юноши был необыкновенно суров и взволнован.

– Северяне взяли восточный перевал Минбо и заняли деревню под пиком Цуйгао, – проговорил он так растерянно, будто сам не знал, радоваться ли за своих соотечественников или огорчаться за то, что мятежный князь продвинулся так далеко. – Цао Юань объявил боевую готовность во всей северной провинции. Всех мужчин забирают в армию. А тех, кто уже служит, перебрасывают на передовые позиции.

– Ты тоже уходишь на войну? – догадался Цзинь Сан, и голос предательски дрогнул. После всего пережитого потерять лучшего друга совсем не хотелось. Гун Цзе кивнул:

– Да. Но я на поле боя – совсем не важная фигура. Так, третья стража. Еще и лучник. В ближнем бою меня никто не достанет, – он нарочно улыбнулся, толкнув друга плечом. – Не грусти. Я буду вам всем писать…

– А что говорят солдаты? – вдруг подал голос Ао Мэнь. – Тяжелая на передовой ситуация? Что говорил сам князь?

– Ситуация тяжелая, но недавно произошел перелом в пользу северян. Генерал Чжоу с небольшим войском был окружен в горах, им отрезали путь к отступлению, а там еще накрыло непогодой. Кто-то погиб от холода и голода, кого-то забрали горы, многих они расстреляли из луков и камнеметных орудий. С генералом тогда был в отряде его сын, Чжоу-младший. Он был ранен, его схватили и пытали, чтобы выманить отца. И генерал отдал свою жизнь в обмен на жизнь сына. Они казнили его, а Чжоу-младшего отпустили. Хотя я сомневаюсь, что он выживет – тебе, Сан Ди, хорошо известны методы капитана Дао. И кажется, сейчас имперская армия обезглавлена.

– Но у генерала были заместители. Другие командиры, – возразил Цзинь Сан, стараясь казаться спокойным, хотя внутри все клокотало от негодования. Подумать только, псы князя добрались до самого генерала! Насколько же Цао Юань не против пачкать руки, чтобы дойти до престола по головам, по костям, по трупам!

– Если срубить крону дерева, оно пострадает, но отрастит новую, – тихо заметил Ао Мэнь. – Князь Цао еще поплатится за свои деяния.

Глава 13

Друзья попрощались, и Гун Цзе ушел. Без его визитов ждать стало нечего, недели слились в одну сплошную полосу. Редкие вылазки в город уже не приносили радости, но ради общего дела ребята по-прежнему выбирались в столицу под разными предлогами: купить чернил, обновить кисти, сходить в городской архив, заступиться за кого-нибудь на суде, – а на самом деле слушали и запоминали. И Цзинь Сан радовался, что князю теперь не до него, и можно вздохнуть немного свободнее.

Однажды после занятия наставник, профессор истории и бывший военный советник, попросил троих старших учеников остаться. Ао Мэнь заметно напрягся, вытянулся в струнку и даже дышать не смел, Цзинь Сан и Бай Лин понятия не имели, зачем они могли понадобиться, поэтому остались спокойно. А профессор, проводив всех учеников после урока, обратился к неразлучной троице:

– Во дворце князя Цао Юаня требуются новые писари. Один ушел на покой, проработав там много лет, другого убили на южных границах. Я знаю, вы все хотите получить должность, поэтому готов рекомендовать вас во дворец. Будет конкурс, и старый мастер выберет себе двух преемников. Вы трое должны выступить достойно.

– Наставник! – Ао Мэнь неожиданно вышел вперед и низко склонился в почтительном поклоне. – Я отказываюсь участвовать в конкурсе. Пусть мои братья по учебе идут вдвоем.

– Но почему? У тебя тоже очень подходящее письмо. Цзинь Сан пишет великолепно, но боюсь, что ему могут отказать… – учитель замялся, смущенно скомкал в руках платок. – Из-за… необычной постановки кисти. При дворе все должно быть идеально. То, что отличается, могут… неправильно понять.

– Наставник, – Цзинь Сан сделал шаг вперед, поклонившись. – Я полагаю, что мне не откажут из-за такого пустяка. Я прекрасно владею левой и не уступаю любому правше ни в чистоте, ни в скорости. Но какой правитель не любит диковинки при дворе? – усмехнулся он. – У меня найдется, чем его удивить.

– Что ж, раз вы так уверены в своих силах, не смею вам препятствовать, – развел руками учитель. – Я передам во дворец рекомендации для вас. Проявите себя хорошо.

Все трое сдержанно поклонились. Как только за спиной учителя качнулась плотная хлопковая занавеска, Цзинь Сан и Бай Лин радостно переглянулись, хлопнув друг друга по рукам, но Ао Мэнь не разделял их радости, даже напротив, казался необыкновенно опечаленным. Цзинь Сан не мог понять, почему он расстроился: он ведь сам отказался от участия, как полагали парни – зря, ведь у него и талант, и умение, и все необходимое для того, чтобы победить. Бай Лин сомневался в себе сильнее, чем в нем. Но слов назад не вернуть; да и вовсе, чем дольше они учились вместе, тем чаще Цзинь Сан замечал, что Ао Мэнь напрягается при любом упоминании князя, сжимается, словно пружина, и впитывает все услышанное, но в таких разговорах избегает хоть слово сказать о себе. Как-то раз Цзинь Сан пошутил, что князь только его намерен стереть в порошок, а к остальным не питает такой же враждебности – бедный Ао Мэнь чуть не расплакался, и с тех пор мальчишки не вспоминали князя лишний раз.

Две недели пролетели как одна ночь. Цзинь Сан и Бай Лин толком не спали и не ели, их освободили от большей части занятий, чтобы они могли подготовиться к конкурсу, и вскоре их комнаты были снизу доверху завалены исписанными свитками, пальцы потемнели от въевшейся намертво туши. Цзинь Сан понимал: конкурс на должность дворцового писаря – это не просто соревнование в каллиграфии среди учеников, какое проводилось в Академии каждую весну и осень. При дворе северного князя-мятежника это будет его личное испытание выдержки и чести. Здесь ценилось не только изящество, четкость и скорость записей, но еще – умение быть тенью. За годы учебы Цзинь Сан научился молчать и опускать глаза, когда требовали обстоятельства.

Князю Цао не нужны художники – ему нужны были люди, способные переписывать указы без единой помарки, быстро и четко. А ему не нужны деньги и почести – ему нужно место при дворе. И если он покажет себя лучшим, у князя не будет никаких причин не взять его. Ну, кроме одной досадной помехи – той, что он сын врага. Пусть мертвого, но все еще врага…

В день испытания Ао Мэнь, провожая товарищей, почему-то волновался больше их обоих, вместе взятых. Его взгляд бегал, руки отчаянно дрожали, и, хлопая друзей по плечу на прощание, он тихо добавил:

– Не упоминайте про меня при дворе. Сегодня и завтра вы меня не знаете!

– Да сдался ты князю, важная персона, – Цзинь Сан шутливо толкнул его в плечо. – Ладно, раз уж ты сегодня свободен, сделаешь для нас одно доброе дело?

– Хоть три! – просиял Ао Мэнь. Цзинь Сан потянул его за рукав, наклоняясь, и тихонько зашептал на ухо…

…Огромный, просторный и светлый зал управы был заставлен низкими столиками с подставками для кистей и разложенной бумагой. В то жаркое и солнечное утро на улице собралось великое множество людей: одни стояли в очередь на конкурс, другие пришли поглазеть, третьи поддерживали претендентов, словом, стоял невообразимый шум и гам. Стражник напрасно размахивал руками, пытаясь всех успокоить, но куда там – завидев ответственных, все только зашумели еще сильнее и хлынули к дверям. Цзинь Сан и Бай Лин уцепились друг за друга, рискуя быть затоптанными, но вот на крыльце появился высокий, сумрачный человек в черном ханьфу и с золотым колокольчиком в руках. Звонкие переливы сразу же заставили всех замолчать.

Претенденты выстроились в очередь, и все сочувствующие и любопытные были оттеснены к воротам. Желающих попасть на должность дворцового писаря набралось около сотни: молодые люди из знатных семей, выпускники двух академий, десятки самоучек. Пройдя в залу, Цзинь Сан занял место в дальнем углу, разложил принадлежности и сложил руки на коленях, на всякий случай стараясь держать правую как обычно и не привлекать внимания.

Чиновник в черном – старший советник князя, господин Сун – поднялся на возвышение и объявил правила. Каждый участник получит одинаковый черновой текст, который нужно переписать на чистый лист. Оцениваются три качества: скорость, аккуратность и «твердость руки». Последнее означало, что на протяжении всего текста нажим кисти должен оставаться ровным — без дрожи, без ослаблений, без лишней сухости и пятен. Кроме того, в конце работы каждый должен написать свой собственный чэнъюй – фразу-напутствие, которая отражает жизненный путь.

Пронзительно зазвенел золотой колокольчик, и в зале натянулась незримым покрывалом тишина. Раздали кисти. Перевернули песочные часы. Время пошло.

Ни на кого больше не глядя и сосредоточившись на задании, Цзинь Сан взял кисть левой рукой – этой самой рукой, которая пять весен назад выписывала ужасные каракули, – и начал. Столбцы иероглифов медленно, но размеренно ложились один за другим, ровные, как стебли бамбука, и бумага ни разу не помялась под его рукой, спокойно державшейся на весу. Он не торопился, но и не медлил.

Текст дали из имперского кодекса – указ о новом налогообложении. Цзинь Сан знал его наизусть. Он знал каждый вышедший за последние пять лет указ, закон и дополнения к ним, приходил слушать зачитывания и для младших учеников много раз читал сам. Он писал, и перед мысленным взглядом поднимались деревни, которые он видел пять лет назад сквозь туманный взгляд, когда его везли через горную гряду, раненым, связанным, беспомощным.

Капитан и его солдаты так безжалостно относились к крестьянам. Требовали слишком много, говоря о том, что это естественный ход вещей. Били, унижали, отнимали силой. Прошло столько времени, а он не мог забыть старушку с последним мешком риса. Рыбаки, отдающие весь улов и запасы. Дети с впалыми от голода глазами и острыми торчащими коленками. Молодые матери, не способные прокормить не то что младенцев, но и самих себя. И жестокие, насмешливые солдаты, сумрачное, непроницаемое лицо князя, пронизывающий холод подземелий, трупы бунтовщиков, которые всего лишь просили свое. Законы были написаны кровью. Можно ли кистью передать боль, печаль и затаенный гнев?..

Задумавшись, юноша не заметил, как добрался до конца текста, и, опустив кисть на нефритовую подставку, задумался. Теперь – чэнъюй, поговорка или афоризм в четыре символа, в который надо вложить как можно больше своего душевного порыва – и в то же время не раскрываться перед проверяющими, словно свиток. Немного загадки. Немного хитрости. Немного академических знаний.

Многие наверняка выберут что-то древнее, возвышенное: «Великие дела требуют великой мудрости», «Усвой урок с перевернувшейся повозки», «Иволги поют, ласточки танцуют». Но Цзинь Сан хотел написать правду – ту самую правду, которую хотели от них наставники в Сюйянь. Правду о себе, о том, как он прожил эти пять лет, о том, как он будет служить, если его примут на должность. Прикусив кончик языка от усердия, он обмакнул кисть в тушь и вывел четыре иероглифа сверху вниз:

宁静致远 – нин цзин чжи юань.

«Тишина и покой ведут к далекой цели». Или, как говорили проще: «Мягче едешь – дальше доедешь».

Фраза, что ему вспомнилась, пришла из самых первых, старейших частей трактата “Искусство войны”, которые не каждый мог осилить, а он прочитал еще до поступления в академию, благодаря тому, что доктор Си Чжи добывал для него свитки. Цзинь Сан выбрал ее не случайно. Пять лет назад он едва не погиб, осмелившись плюнуть под ноги врагу и сказать правду в лицо правителю. Сейчас он вырос и стал человеком, который научился молчать и ждать. Обрел настоящих друзей. Заручился поддержкой философов – наставников в академии. Сумел усыпить бдительность князя, заставив его поверить в то, что наследник погибшего клана смирился со своим положением простого горожанина.

Когда последняя песчинка упала на горку песка, советник Сун лично обошел все столы. Он останавливался у каждого, брал лист, подносил к свету, разглядывал нажим кисти, читал чэнъюй. У некоторых работ он не задерживался надолго. У других — удовлетворенно кивал. Возле стола Цзинь Сана он стоял дольше остальных, и это вызывало любопытство у претендентов, которых почти совсем не удостоили вниманием.

– Вы левша, – заметил советник Сун, осмотрев каллиграфию с легким наклоном влево и тонкими, изящными чертами. – От рождения или переучились?

– Переучился, господин советник, – поднявшись, юноша почтительно поклонился и одернув широкий рукав нарядного ханьфу.

– Почему? – пытливый, острый взгляд советника скользнул по нему и задержался.

– В семнадцать лет я упал с лошади и серьезно повредил правую руку, – ответил он. Эта история, придуманная для всех, стала настолько привычной, что он почти верил в нее сам. – Кости срослись плохо, и запястье осталось непослушным. Я научился пользоваться левой не хуже.

– Вот как… Это заслуживает уважения, – советник прищурился. – Чэнъюй «Нин цзин чжи юань», – он вновь поднял взгляд на Цзинь Сана, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. – Да… Вы хорошо знаете трактаты, – заключил он наконец и пошел дальше.

До вечера жители города разошлись, а пришедших из академий и других провинций накормили обедом, показали библиотеку, где хранились те самые трактаты, которые они сегодня переписывали. Князь сам желал осмотреть работы, и это могло занять достаточно времени. Видно, ему доложили про молодого человека-левшу, работа которого оказалась в числе лучших, и ближе к вечеру, когда Цзинь Сан и Бай Лин уже проголодались и заскучали, князь вызвал его.

Снова перед ним распахнулись огромные двери тронной залы с резьбой бегущих по спирали волков, но в прошлый раз он входил сюда пленником и бесправным, а теперь – лучшим студентом академии и почти свободным человеком. Цзинь Сан вошел, гордо расправив плечи. Он уже ничего не боялся.

За минувшие пять лет князь ни капли не изменился: все такой же прямой, насмешливый, с холодными глазами и волевым подбородком. В его фигуре, ровной и статной, не было ни намека на старость, хотя он разменял уже четвертый десяток.

– Я сразу догадался, что левша с искусной каллиграфией – это ты, – промолвил он без предисловий, когда стража оставила их наедине. – Что побудило тебя пойти учиться? Неужели при дворе Цзинь было настолько плохое образование, что за десять лет тебе его не хватило?

– В академии можно узнать то, чего не расскажут сыну князя. К тому же, учеба среди простых студентов первое время позволяла мне не сойти с ума.

– У тебя все еще есть шанс договориться со мной, – князь развернулся, к нему. За минувшее время Цзинь Сан окреп и возмужал, незаметно для себя самого раздался в плечах, хотя и остался по-прежнему худым для своих лет – на казенном рисе и скудных овощах. – Взять обратно свою провинцию и подписать договор.

– Дорога в провинцию для меня закрыта, господин Цао, – смиренно произнес бывший наследник, стараясь, чтобы голос не дрожал от тщательно сдерживаемого гнева. – Я не готов платить вам налог и объединять провинции против императора. Но, к счастью, я вправе этого не делать и оставаться здесь.

– И тебя устраивает быть пленником? – насмешливо выплюнул Цао Юань. Казалось, после этих слов он потеряет к нему всякий интерес. – Вот уж не думал, что сынок князя Цзинь такой малодушный трус.

Незаметно под рукавами ханьфу Цзинь Сан сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и даже правая рука отозвалась неожиданной силой. Слушать все это было невыносимо, но ради цели, которую он задумал, стоило потерпеть еще немного. Да, при дворе князя будет тяжелее, чем он мог подумать.

Если он согласится, он получит доступ к указам, стратегиям и к тому, о чем говорят за закрытой дверью. Одно дело – собирать слухи, сплетни и разговоры горожан, и совсем другое – наблюдать все это изнутри. Кланяться изменникам трона будет мерзко. Его станут считать предателем те, кто знал его отца и мать, презирать и плеваться, слыша его имя. Но он найдет способ передавать сведения на восток. Сможет если не остановить мятежников, то возглавить тех, кто действует против князя. Что ж, ради этого он готов надеть маску.

– Я понимаю, что сейчас у меня нет выбора, если я хочу остаться верным себе, – сказал он, глядя вниз. – Да, мне не нравится, как сложились обстоятельства, но лучше я буду заниматься полезным делом, чем сидеть и ждать тепла в Большие холода. А война когда-нибудь закончится, и вот тогда мы поговорим о справедливости.

Князь усмехнулся, дернув верхней губой. Ему нравилось, как теперь говорит этот щенок, и по прошествии времени в его словах уже не было дерзости и той горячности, которая когда-то едва не стоила ему жизни. Не будь он наследником Цзинь, Цао Юань с удовольствием оставил бы его при себе – умный, способный, упертый. Но держать его рядом – все равно что завести в доме змею. Однажды она ужалит. Впрочем, отпускать его из поля зрения тоже рискованно, и, раз уж змея в доме все-таки завелась, держать ее в руке было несколько лучше, чем позволять ползать на свободе.

Цао Юань подошел к нему и, цепко сжав воротник ханьфу, дернул к себе.

– Если посмеешь меня обмануть, пожалеешь, что родился на свет, – прошипел он и оттолкнул его. – Ступай. Тебя проводят.

Цзинь Сан учтиво склонил голову и вышел, с облегчением вздохнув, когда двери тронной залы закрылись за спиной. Бай Лина в тот день он больше не видел; скорее всего, друг не получил должности.

Ему выделили небольшую комнату в южном крыле. Юноша горько вздохнул, осмотревшись в новых покоях: князь над ним таким образом посмеялся – не можешь вернуться в родную южную провинцию, вот тебе юг на чужбине. Впрочем, комната оказалась довольно уютной: небольшая, аскетично обставленная, в сдержанных голубых тонах. Цзинь Сану было все равно, где спать – он полагал, что служба будет отнимать большую часть дня, а иногда и ночи, и долгое время ему придется проводить с князем или чиновниками.

Это было лучше, чем подземелье.

Цзинь Сан устроился у двери, спустив ноги со ступеней, и, обхватив руками колени, задумчиво посмотрел вдаль. Небо прочертила золотистая полоса заката, далекие силуэты гор почернели. Где-то там, далеко, в этих горах и за ними, шла война. Где-то там осталась его сестра. Только бы война не коснулась ее, не забрала у него последнего родного человека…

За спиной тихо скрипнула ширма. В дверном проеме появился грузный человек в высокой черной шапке с квадратным верхом – дворцовый евнух.

– К молодому господину посетитель, – прозвучал его безэмоциональный, бесполый голос. От этого шелестящего, будто ветер в зарослях, звука по коже пробирал мороз, будто говорил не человек, а призрак.

– Пусть войдет, – дернул плечом Цзинь Сан.

– Посетитель ожидает господина писаря в саду камней, – прошелестел евнух и с поклоном скрылся. Юноша со вздохом поднялся и, накинув плащ, вышел через заднюю дверь. Кому он понадобился на ночь глядя?..

В холодном и ярком свете луны сад камней казался выстланным серебром. Гладкая поверхность валунов была до блеску обтесана и отполирована, глубоким зеленым поблескивали нефритовые фигуры, карликовые деревья изогнули лапы, сделавшись похожими на мифических чудовищ. Здесь не висели фонари и не горели свечи во избежание пожара, но от освещения дворца падало достаточно света. В саду камней, повернувшись спиной ко дворцу, стоял высокий человек в черном ханьфу – услышав шаги, он обернулся, и юноша узнал доктора Си Чжи. Одет он был совершенно непривычно: в военную форму без знаков отличия, даже сбрил усы и короткую бородку и оттого сделался еще больше похожим на солдата. Не зная его в лицо, трудно было отличить от какого-нибудь рядового.

– Доктор Си! – изумленно воскликнул Цзинь Сан. – Что вы здесь делаете?

– Тшш, – он приложил палец к губам и, взяв юношу за рукав, отвел его в сторону с главной дорожки под сень бамбуковой рощи. – Вчера нам с Ао Мэнь удалось выяснить, что генерал Чжоу…

– Он же погиб, разве нет?

– Чжоу-младший. Сын занял место отца. Нам удалось узнать, что новый генерал, Чжоу Мин, восстановился после того, что сделали северяне, и возглавил императорскую армию. Говорят, что он молод, но талантлив и умен. Он собирается жениться и направляется в южную провинцию Наньхэ с большим отрядом. Болтают всякое, но говорят, что брак удивительно неравный. Он берет в жены простолюдинку, целительницу по имени Шэн Тао.

Цзинь Сан в изумлении подался вперед, но доктор вновь удержал его.

– Я помню, что, когда лечил тебя, ты в бреду называл имя сестры, ее звали Цзинь Тао, и она должна была найти доктора. Не думаешь ли ты, что она все-таки нашла его и, чтобы скрыться, взяла его семейное имя?

– А теперь выходит замуж за генерала? Какая-то чушь! – Цзинь Сан растерянно потер переносицу. – Моей сестре сейчас…

– Девятнадцать лет? Самое время выйти замуж.

– Но зачем она генералу Чжоу? Он ведь военный, будет служить, пока молод и полон сил. Жена и дети только обременят его.

– Кто сказал тебе, что брак не может быть фиктивным? Тем более, что это стараются скрыть. Если бы свадьба генерала не была связана с политикой, он закатил бы пышное празднество. В провинциях Наньхэ и Дуньян не голодают и не бедствуют. Но генерал женится быстро, поспешно и едва ли не тайно, причем не на дочери чиновника, советника или другого полководца, а на какой-то неизвестной девушке, у которой имя совпадает с тем, как звали твою сестру. Я почти уверен, что это она. И что Чжоу Мин женится не по любви, а по расчету.

– И что вы собираетесь делать?

– Поехать туда. Слиться с толпой. Найти твою сестру.

– А если это не она?

– Тогда я останусь при генерале и все равно попытаюсь ее найти. Вы должны знать друг о друге и быть заодно. Что будет, если два человека станут писать один и тот же свиток, не видя, что написал другой? Несогласованные действия не имеют смысла.

Доктор поклонился на прощание учтиво и коротко и собрался уходить. Цзинь Сан стоял в изумлении, глядя ему вслед, но вдруг спохватился:

– Господин Си! Погодите, – с этими словами он вихрем вбежал обратно в свои покои, заметался в поисках кисти и клочка шелковой бумаги, второпях написал тот же самый чэнъюй, что и на конкурсе, и вручил доктору. Теперь Цзинь Тао узнает его наверняка.

Глава 14

В свете луны длинная колонна всадников змейкой тянулась по извилистой горной дороге. Несколько дней в седле почти без передышки утомили людей, и генерал не слишком торопил их, помня о безопасности в горах, но тянуть время не стоило: на восточной границе северяне наступают, видно, бросив туда основные силы, и четыре сильных отряда по триста человек были отправлены для подкрепления. Чжоу Мин хотел лично присутствовать и привести своих, смелых и талантливых воинов, чтобы не оставить северянам шанса. В горах воевать трудно, но еще труднее – сидеть в окружении без возможности выхода с этих самых гор.

Сам Чжоу Мин тоже устал, хотя и не подавал виду, – только один раз с тоской оглянулся на поместье и больше не смотрел, не желая дразнить себя напрасно. Там был отдых, заботливая матушка, беззаботная Ланьлань, все то, что связывало его не с войной, а с мирной жизнью. Теперь была еще и супруга – нежная и хрупкая орхидея. Ради одного ее спокойствия он хотел закончить эту войну. Чтобы так же, как в ту ночь у реки, она улыбалась всегда.

Раньше дом был неразрывно связан с матушкой, а война – с отцом. Одни воспоминания о нем снова и снова разрывали сердце на части, и Чжоу Мин не мог себя простить, сколько бы ни вознес молитв и ни сжег благовоний, сколько бы раз ни поклонился отцовской табличке, сколько бы ни выиграл сражений – всего было недостаточно, ничем нельзя было покрыть ту жертву, которую принес отец – ради государства, ради императора и, в конце концов, ради него. Чжоу Мин понимал, что никакой хороший отец – а покойный генерал для него был, несомненно, хорошим отцом, – никакой хороший отец не простил бы себе смерть сына, которую сам мог бы предотвратить. Когда сын генерала оказался в руках врага, они оба хорошо понимали, что живым ему не уйти без необходимой жертвы. А жертвой оказался сам отец.

Сын генерала был воспитан так, чтобы стать генералом. А генералу не пристало просить и унижаться. Он и сам готов был тогда умереть, если бы это чему-то помогло, но он оказался лишь приманкой, игрушкой в руках северных наемников. К счастью, до того, как он приехал к Шэн Тао, шрамы на всем теле, оставленные раскаленным железом, успели затянуться и стать похожими на давние боевые царапины. Наверное, она бы испугалась, если бы увидела его луной ранее. И до сих пор иногда болела спина, если приходилось слишком долго сидеть в седле или быть целый день на ногах, но он глушил боль травами и перевязками с целебной мазью.

Сейчас боль давно уже притупилась, оставив только холодную, расчетливую ярость, которую можно было подчинить. Он не давал громких клятв перед предками, но точно знал, что отомстит, когда накопит достаточно военных сил. Северяне были не так сильны, как юго-восточная армия, и стратегия была у них не такой хорошей, как у императорских военных советников, их победы были, скорее, результатом удачного стечения обстоятельств и слабости отдельных немногочисленных отрядов, а не качественной подготовки, потому что в масштабных битвах они терпели поражения. Однако никто пока не мог понять, есть ли взаимосвязь между территорией сражения, численным сопоставлением и результатом. С восточных границ шли вести поочередно: перевал Минбо переходил из рук в руки, императорская армия несла потери, но еще стояла. Генерал разослал приказы привести к восточным перевалам подкрепление и со своим лучшим отрядом теперь сам направлялся туда.

Когда от горных поселений уехали достаточно далеко и всем явно наскучило ехать в молчании без особых на то приказов, к генералу подъехал его близкий соратник и военный советник Шуан Фан. Они начинали служить почти в одно время: Шуан Фан был учеником командующего южной армией, но незнатного рода, генералом не стал, но, прослужив первые пять лет, вместе с военным получил философское образование и стал не только хорошим воином, но и умным, расчетливым стратегом. Генерал Чжоу-старший назначил его и Чэн Бина в помощники сыну, когда сделал того командующим первой императорской стражей, и с тех пор они втроем стали неразлучны. Правда, последнее время друг часто бывал задумчив и печален.

– До лагеря под восточными перевалами нам еще два дня, если не сбавим скорость, – заметил Шуан Фан. – Хочешь, я пошлю гонца, чтобы нам доложили самую точную обстановку сразу по приезде?

– Да, отправь И Вэя. У него самый быстрый конь, доберется вперед всех, – генерал провел по лицу сухими холодными ладонями и встряхнулся, прогоняя остатки сонливости, что напала после второй бессонной ночи. – Нам нужно знать точное расположение сил и расстановку их камнеметных машин. Машины надо уничтожить первыми. Люди не так опасны, как летящие камни, к тому же в горах. Сорвут настоящий камнепад – и никому мало не покажется.

– Я только один раз видел настоящий камнепад, – задумчиво проговорил Шуан Фан. – В день, когда…

Искоса взглянув на генерала, который вмиг помрачнел и нахмурился, он смущенно кашлянул и умолк, но Чжоу Мин быстро совладал с собой и посмотрел на него как ни в чем не бывало:

– Ладно. Не бери в голову. Ты же не о камнепадах поговорить пришел?

– У меня есть предположение… – неловко начал молодой советник, заметно нервничая и комкая в руке поводья. – Кажется, я подозреваю, кто отравил доктора Шэн Лина, приемного отца вашей супруги.

Чжоу Мин даже привстал в седле, не без удивления взглянув в сторону советника. Поначалу ему показалось, что Шуан Фану не понравился его выбор и советник лишь тактично молчал, но, похоже, дело было не в самой девушке.

– И кто же? – нахмурился он.

– За ночь до того, как приехать в дом доктора, когда мы встали лагерем у реки, к нам прибился кое-кто лишний, – понизив голос, сказал Шуан Фан и оглянулся, желая убедиться, что их не подслушивают. – Сначала никто не обращал на него внимания, людей в отряде много, одним больше, одним меньше – заметят не сразу, и не каждый каждого знает в лицо. Но он так упорно добивался разговора с вами, что мы заинтересовались, начали выяснять, и оказалось, что его не знает никто.

Чжоу Мин мрачно подумал, что Шуан Фан последнее время слишком закрылся в себе. Все тяжело восприняли гибель генерала Чжоу-старшего, но молодой советник стал будто сам не свой, куда-то исчезла его ответственность, исполнительность, он ходил грустный и задумчивый, как в воду опущенный. В гарнизоне и городе все уважали старого генерала, и после его смерти большинство преданных людей стало служить сыну столь же усердно, чтобы чтить память отца. Но были и те, кого молодой командир не устраивал: недостаточно опыта, недостаточно зрелости. А может, недостаточно строгости – отец казнил предателей не раздумывая, сын раньше не мог поднимать руку на своих.

После того, что произошло в северной части гор, на тракте Сяолу, он многое понял.

– Чжоу-гунцзы, – окликнул его Шуан Фан, и Чжоу Мин очнулся от своих мыслей, тряхнул головой. – Прикажи послать гонца сейчас. Ехать долго, как бы он не задержался где-нибудь.

– И Вэй! – крикнул генерал, приподнявшись в седле. Молодой воин, обыкновенно исполнявший подобные поручения, будто ждал приказа и сразу же появился из густых и серых рассветных сумерек. – Возьми карту и скачи вперед нас, к лагерю под перевалом. Найди командира Бэй Тяня и спроси его о ситуации за последнюю неделю. Выясни, сколько у мятежников камнеметных орудий и чжугэ-ну и их расположение.

– Вы думаете, они хотят повторить осаду? Обстрелять нас сверху и отрезать пути отхода?

– Почти уверен, – мрачно ответил Чжоу Мин. – Нам надо обдумать три или четыре варианта на отход и все версии на случай длительной осады. Послезавтра вечером жди нас с докладом.

– Есть! – с готовностью отозвался И Вэй и пустил коня галопом. Чжоу Мин проводил удаляющуюся фигуру всадника задумчивым взглядом и обернулся ко второму советнику:

– Ты не договорил насчет того, кто убил деревенского доктора. Говоришь, чужак в отряде? Почему до сих пор не привели?

– Ты был занят немного другим, – Шуан Фан выразительно оглянулся в сторону, где в темноте ночных гор остался дом. Осталась Шэн Тао, в чужом поместье, с едва знакомыми людьми, совсем одна со своими тревогами и горестями.

– Очень мило с вашей стороны, но держать меня в таком неведении – это перебор, – проворчал генерал. – Приведи его, сейчас разберемся.

Последние крупицы хорошего настроения рассеялись в дорожной пыли. Разговор предстоял непростой, и Чжоу Мин заведомо напрягся, представляя, как будет говорить с тем, кто, возможно, убил приемного отца его жены. Никто не заслуживал подобной смерти, но за близкого человека Шэн Тао было обидно вдвойне.

Вопреки ожиданиям, чужак оказался далеко не юношей: ему было хорошо за тридцать. Он был невысок, но подтянут, гладко выбритое круглое лицо, простая форма рядового – все в нем было какое-то прямое, прямой нос, прямая осанка даже в седле, прямой и открытый взгляд. Завидев генерала, он почтительно поклонился.

– Имя? – сурово сдвинул брови Чжоу Мин. – Откуда пришел? Почему не представился?

– Мое имя Си Чжи, ваше превосходительство, – снова поклонился человек. – Я искал разговора с вами, но меня не пускали, говорили, что вы заняты. Я доктор из провинции Бэйчань.

– Бэйчань?.. – изумленно переспросил Чжоу Мин, старательно скрывая эмоции. Кое-что становилось на свои места, хотя и не было до конца понятно. Быть может, он подослан, а все его разговоры – лишь для отвода глаз? Уж очень странно он столь честно говорит о своем имени и происхождении.

– Это ты сделал? – негромко спросил Чжоу Мин, понизив голос почти до шепота. Крылья носа гневно дрогнули, но он сдержался и только крепче стиснул уздечку. – Ты убил доктора Шэн Лина в провинции Наньхэ?

– Нет, ваше превосходительство, – так же тихо ответил Си Чжи, и по его лицу скользнула тень сожаления. – Мне жаль, что такое случилось с приемным отцом вашей супруги. Но я не знаю, кто это сделал и зачем. Я приехал к вам с вестью от молодого господина, брата вашей супруги.

– Цзинь Сан жив? И со смертью доктора ты ни при чем? Как я могу тебе верить?

– Я и сам доктор. И то, что делает князь Цао, меня не устраивает.

– В этом и вопрос, – прищурился Чжоу Мин. – Потому что тот, кто это сделал, явно разбирается в медицине.

– Я прекрасно понимаю ваше недоверие, господин генерал, и готов пойти под стражу, пока вы не выясните правду обо мне, – почтительно наклонил голову северянин. – Однако сейчас вы накануне сражения, и вам не до расследований. Прошу, поверьте мне на слово, и вы не пожалеете. А что касается наследника клана Цзинь… – немного погодя он извлек из-за пояса крохотный обрывок потертой шелковой бумаги с изумрудным краем. На белой поверхности были небрежно и торопливо выписаны четыре иероглифа: чэнъюй, понял генерал. “Тишина и покой ведут к далекой цели”.

Мог ли такое написать Цзинь Сан? Какой у него почерк? Но за пять минувших лет произошло многое, и даже сама Шэн Тао вполне может брата не узнать. А уточнить не у кого…

– Написано левой рукой, – заметил Чжоу Мин.

– Цзинь Сан левша, – не остался в долгу доктор. – Его правая рука пострадала, и он… научился.

Генерал едва слышно хмыкнул: объяснение звучало разумно, к тому же, сейчас надо было думать о другом. Доктор говорил открыто и не боялся суда, он привез письмо от второго наследника южного престола, но не было доказательств, что в смерти Шэн Лина он не виноват. Впрочем, если он останется в отряде, с этим можно будет разобраться после сражения. Чжоу Мин мысленно даже отдал ему должное: чтобы несколько дней делать вид, что он свой в отряде, надо иметь живой и быстрый ум.

– Что ж, я искренне надеюсь, что ты меня не обманываешь, – вздохнул молодой генерал. – В армии не хватает врачей, поэтому можешь остаться в отряде. За тобой будут наблюдать, но я оставлю тебя свободным. Что касается Цзинь Сана… Почему ты не поговорил с Шэн Тао?

– Цзинь Тао?

– Не упоминай этого имени. Наследница клана Цзинь сгинула в лесу пять лет назад, и чем позже князь о ней узнает, тем лучше. Почему ты не сказал ей, что ее брат жив?

– Меня и к вам-то не пускали, ваше превосходительство, – вздохнул Си Чжи, поясняя, как маленькому. – Что уж говорить о вашей супруге, которую оберегали, как великую драгоценность.

Отпустив доктора под присмотром немолодого, но опытного и неплохо разбирающегося в людях своего заместителя, Чжоу Мин оторвался от отряда, ускакал немного вперед. После непростых разговоров хотелось побыть в тишине и подумать. Он уже не мог никому верить, но отчего-то именно этому человеку, такому спокойному и рассудительному, верить хотелось, он говорил без лишней драмы и готов был отвечать за свои слова. А вот то, что говорил Шуан Фан, с какими подозрениями пришел к нему вначале, генералу совсем не понравилось… Вот только подозревать в чем бы то ни было близкого друга ему не хотелось еще сильнее. Да и в чем его подозревать, если он почти все время был на виду? В отличие от чужака-доктора, который, вдобавок ко всему, пришел из враждебной провинции и как никто другой разбирался в травах и ядах.

Нет, как только они разберутся с северянами и освободят тракт Сяолу, нужно будет провести более тщательное расследование. Он уже не знал, кому вообще можно верить, а в узком кругу опасны любые подозрения.

Встали лагерем у реки ровно за один дневной переход до того места, где тракт Сяолу огибал озеро Хубо и начинал подниматься в горы. Отрезок пути там был опасный, в случае нападения преимущество оставалось за теми, кто мог спуститься к озеру, потому что с другой стороны при отступлении отряды упирались тылом в скалы и сами себя загоняли в ловушку. Чтобы удержать за собой выгодное расположение, надо было подняться на перевал, при этом оставив часть людей защищать территорию у озера, и вытеснить северян с перевала. Таким образом имперские отряды смогут занять и горную, и приозерную часть, а так как дорога огибает озеро, то северянам сквозной проход будет закрыт. План казался простым на словах, но сложным в исполнении. В имперских отрядах осталось не так уж много сил, и хотя генерал привел подкрепление, стоило рассчитывать на то, что остатки граничных защитников сильно ослабли. К тому же, неизвестно, в какой численности противник и как обстоит дело с припасами – хватит ли на случай длительной осады, есть ли возможность доставить солдатам еду и воду без отхода через деревни. Пока что вопросов было больше, чем сведений, и поэтому в последнюю ночь Чжоу Мину не спалось, и он бродил по лагерю, не давая ни на минуту расслабиться дозорным.

Доктор, которого накануне приняли в отряд, тоже не спал. Он сидел у костра за чтением свитка и время от времени ворошил палкой угли и тлеющие головни, разгоняя слабое пламя. Золотистые отблески и длинные тени тянулись по его лицу, необычайно бледному, почти не тронутому загаром. Чжоу Мин прошел к костру и встал напротив.

– И вам не спится?

– Ищу ответ на ваш вопрос, – Си Чжи поднял голову от свитка и развернул его другой стороной: на темно-зеленой отделке было написано название – Правило корней и трав Божественного Земледельца. Чжоу Мин узнал древний трактат по традиционной медицине. – Пытаюсь уловить связь между смертью Шэн Лина и вами. Пока что у меня только одно предположение: кто-то очень старается избавиться от близких Цзинь… Шэн Тао, чтобы она осталась одна и в уязвимом положении. Не исключено, что следующий вы, генерал.

Чжоу Мин почувствовал, как по спине под доспехом проскользнул отчаянный холодок. Страха смерти у него давно не осталось, но пугало ощущение того, что он потерял контроль. Убийца рядом, а он ни о чем не подозревает. А если начинает гадать, то под подозрения неизбежно попадают близкие к нему люди, и он снова это отрицает. Но страшно сделалось не за себя.

– Не я, – проговорил он тихо и медленно, осознавая весь ужас ситуации. – А те, кто действительно рядом с ней. Моя матушка и Чжоу Лань…

Руки похолодели, и гнев кровью застучал в висках. Чжоу Мин сделал глубокий вдох, успокаиваясь. Поблагодарив доктора за предупреждение, он вызвал к себе своих заместителей двоих помощников, вкратце передал им приказ охранять поместье и проверять еду, которую готовят для хозяев и отправил обратно, отрядив им в помощь еще четверых – и на этом стало немного спокойнее. Он уснул у себя в шатре совсем ненадолго и вскочил до первых птиц и лучей солнца, так и не выспавшись. Все его учителя и сам отец говорили, что в войне главное – не ярость, а стратегия, что надо думать холодной головой, избавившись от всего лишнего в мыслях и чувствах. Мыслями молодой командир был далеко – с родными, которых едва успел увидеть и обнять. Встретятся ли они снова?.. Он провел ладонями по лицу, отгоняя тревожные мысли.

До лагеря под перевалом Минбо добрались к закату. Красное солнце брызнуло кровью на снежные склоны, и вокруг было тихо – так тихо, что в ушах звенело от этой тишины. Еще на подходе никто не заметил никакого движения, и, первым влетев на плато, Чжоу Мин с ужасом увидел, как большие хищные птицы кружатся над заснеженными мертвыми телами.

Глава 15

Те, кто ехал впереди, остановились, будто налетели на невидимую преграду, и замерли, пораженно осматривая мертвое поле. От лагеря под перевалом Минбо остались лишь обрывки стягов и остовы сгоревших шатров, кое-где валялись пробитые доспехи, клочья окровавленной одежды и ткани, тел врагов тоже виднелось повсюду много, но все, кто оставался в лагере из юго-восточного войска, все были мертвы, и утренний снег уже припорошил их, словно забирая в землю.

Обойдя весь лагерь целиком, Чжоу Мин до боли сжал кулаки. Гонца поблизости не обнаружилось, но и среди мертвых он его не нашел – главное, чтобы не взяли в плен, потому что с методами северян долго не протянуть: либо признаться в чем угодно, либо долго и мучительно умирать. Предательски заныл шрам на руке, и Чжоу Мин потер левое предплечье, досадно поморщившись. Молодой парнишка-гонец не выдержит допросов. Оставалось надеяться, что он просто еще не успел вернуться с задания.

Друзей-советников не было рядом, и никто ничего не сказал. Солдаты разбрелись по лагерю и осматривали погибших, надеясь не увидеть родные, знакомые лица. В мертвой морозной тишине слышимость в горах стала удивительно далекой, и хруст снега показался громким, будто совсем рядом прошли тяжелые сапоги.

С перевала спускался человек. Спотыкаясь в глубоком снегу, соскальзывая по ледяным выносам и проезжая на спине по снежным скатам, он торопливо шел вниз и явно старался не привлекать внимания: прижимался к камням, как можно быстрее преодолевал открытые скалы и прятался в тени нависающих камней. Чжоу Мин сам пошел к нему навстречу, но, увидев своего гонца, вздохнул с облегчением и убрал меч обратно в ножны. Разрумянившийся от непростого спуска, с кровавой ссадиной на скуле и грязными, расцарапанными руками, он тяжело дышал и с трудом смог поклониться генералу – тот остановил его, придержав за плечо.

– Ваше превосходительство, когда я приехал, здесь была страшная резня, – выдохнул он, уперевшись руками в колени и стирая испарину со лба под шлемом. – Мне повезло спрятаться в горах, и я успел выполнить ваш приказ. Вот, посмотрите, здесь все расположения чжугэ-ну и камнеметных машин, что я смог найти, – парнишка вынул из-за полы ханьфу измятый свиток простой рисовой бумаги и с поклоном подал на двух руках генералу. Чжоу Мин выхватил свиток и вгляделся в закорючки разведчика. И Вэй был неграмотен, не умел ни читать, ни писать, зато за время службы научился великолепно управлять лошадью в любых условиях и делать отличные схематичные зарисовки, поэтому генерал сделал его своим гонцом и разведчиком. И вот теперь он держал старательно изрисованный свиток в коченеющих пальцах, всматривался в неровные линии, размытые снегом и в спешке размазанные рукавом.

Перевал Минбо каменной громадой нависал над ними: широкая седловина, похожая на хищную улыбку, натянутая между двумя скальными массивами, залитая розоватым светом уходящего солнца. Снег на вершинах казался красным, плавно перетекал в темно-синий, с каждой минутой тени становились все гуще, наползая снизу, из ущелий. Тишина вокруг звенела жуткая – только ветер вздыхал и посвистывал в скалах, и где-то внизу шумела река, такая бурная, что снег не смог ее заковать.

– Вот здесь, на восточном гребне, два чжугэ-ну, вот здесь еще два, – И Вэй ткнул пальцем в рисунок, поясняя. – Они скрыты за скалами так, что удобно обстреливать из узкой щели. На верхней террасе, почти у самого ледника, я видел два камнеметных орудия, одно ближе к спуску, другое стоит удобно, можно разворачивать и стрелять во все стороны. Есть еще третье, почти под самой вершиной – оно сбрасывает камни под углом вниз и обстреливает еще на подходе. Камни к ним подвозят в корзинах вот отсюда, – разведчик скользнул пальцем по схеме вниз, обозначая тропу. – Все пространство перекрывают, незамеченными здесь не пройти. Я сунулся с другой стороны, но там… – И Вэй безнадежно махнул рукой и покачал головой.

– Что там? – подозрительно нахмурился Чжоу Мин.

– Там подъем непроходимый. Один лед и голые скалы. Выход в три раза быстрее, но и в три раза круче, чем здесь.

– Быстрее, значит…

Он запрокинул голову, задумчиво разглядывая простой подъем. Снизу, из ущелья, где они затаились, можно было разглядеть северян: те суетились вокруг деревянных башен-камнеметов, ходили туда-сюда по гребню, варили ужин – ветер доносил слабые, едва уловимые запахи особенно пряных специй. Ветер дул с перевала, и это было удобно: сведений из долины он не передавал.

– Сколько их, как думаешь?

– Я видел очень много костров. Не меньше тысячи, – паренек задумчиво поскреб еще не тронутый щетиной подбородок, а Чжоу Мин почувствовал, как изнутри обожгло злобой: если неграмотный И Вэй говорит, что больше тысячи, значит, вполне может оказаться тысяч пять или шесть. Он исключал то, что северяне могли победить стратегией: его лагерь был небольшим, и если так жестоко перебили всех – значит, взяли числом и внезапностью.

– Своих раненых они забрали. Значит, уверены в том, что закрепились там надолго, – заметил Чжоу Мин вслух. Из восточного войска живых в лагере он не нашел: из тех, кто остался, не выжил никто. Но ведь могли и забрать пленных: допросы с пристрастием и особенной жестокостью, которая заставит выдать не только своих командиров, но и друзей, а затем – казни напоказ, чтобы подорвать боевой дух врага. К счастью, И Вэй хорошо умел прятаться и лазать по горам бесшумной тенью: если бы и он оказался в плену, отрядам подкрепления бы не поздоровилось. И Вэй был совсем юным мальчишкой, такие либо умирают быстро, либо не умеют терпеть долго.

Чжоу Мин выдал ему щедрую награду. Паренек просиял, кланяясь.

– Благодарю за службу, – сказал генерал и добавил уже не по уставу: – Иди, поешь и отдыхай. Ты отлично справился.

Нетвердой от усталости походкой юный разведчик побрел к ближайшим шатрам. Генерал тоже устало потер переносицу. Ситуация была несколько труднее, чем он предполагал. Три камнеметных машины на верхних террасах, четыре чжугэ-ну с простреливанием почти всей территории – соваться напрямик было чревато тем, что войско расстреляют, не успеет оно даже взойти на верхнее плато. Значит, надо снять орудия еще до того, как подмога достигнет середины подъема. Но как?..

Чжоу Мин пришел в генеральский шатер, который натянули для него под прикрытием скал с отрицательным уклоном. Здесь, в глубокой тени и под снежным карнизом, было холоднее всего, но зато и безопаснее – даже сверху шатер нельзя было разглядеть. Слабое тепло давали горящие масляные светильники в ореховых скорлупках, но этого казалось совсем недостаточно. Пальцы немели от пронизывающего горного холода.

В шатре уже ждали Чэн Бин, Шуан Фан и старый командир пехоты Бо Гуан, который служил в командовании еще при отце. Чжоу Мин развернул на столе карту горного района и схему расположения орудий и сил, сделанную юным разведчиком, но помощники долго молчали, вглядываясь в черты и стрелочки. Положение выглядело тяжелым.

– Луна взойдет сегодня поздно, – проговорил Шуан Фан, придвинув свиток к себе. – Но облака висят плотно, так что до рассвета будет темно. В час Крысы будет самый светлый отрезок, когда луна только появится. Мы можем выступить, не рискуя покалечиться в горах.

– В горах, может, и не рискуем, но нас обстреляют со всех сторон, – возразил Чэн Бин, потянув карту к себе. – Вот здесь, – скользнул он обратным концом кисти по бумаге, там, где горы стягивались в узкий проход между двух высоких скал, – вот здесь можно будет спрятаться, но подъем займет слишком много времени. Если кто-то наверху замешкается, нижние будут обнаружены и тоже погибнут.

Чжоу Мин напряженно сжал рукоять клинка, которой небрежно поигрывал до этого. Положение казалось довольно щекотливым: оставаться здесь и ждать, пока северяне уйдут – бессмысленно, надо их разбить, а не отпустить. Подниматься к ним на перевал – тоже опасно, у них слишком много загодя установленных орудий, и пока войско восточного генерала будет ползти по ущельям, сверху его размажут камнями и стрелами. Вызывать их на открытое столкновение, намеренно выгоняя из удобных условий – да… но как?

– Мотыльки летят на огонек, – вдруг проговорил мечник Бо и, с неожиданной для старика прытью вскочив со своего места, взмахнул широкими рукавами: – Чжоу-гунцзы, у меня есть идея, но чем это закончить, я еще не придумал.

– Говори, – потребовал генерал.

– Поступим так. Ты, Чэн Бин, возьмешь, скажем, триста пехотинцев – ровно половину основного полка. Сразу, как только начнет темнеть, вы пойдете открыто по главному тракту с факелами и стягами, будете шуметь и привлекать внимание. Ваша задача – заставить их подумать, что мы выходим на линию атаки. Ты, Шуан Фан, возьмешь сотню лучников и сотню копейщиков, подниметесь по восточному склону вот здесь, – он указал на изгиб хребта, где тяжело вооруженному воину будет не очень затруднительно подняться. – За осыпью начинается крутой участок, вы его обойдете пониже и как раз выйдете к этим скалам, где у них две камнеметных машины. Ваша задача – снять стрелков и тех, кто управляет машиной.

– Незаметно снять охрану не получится, – покачал головой Чжоу Мин. – Они охраняют свою стрелковую силу наверняка больше остальных, это их выгодное положение, нефрит в рукаве. У них командующий – генерал Син Чжухэн, настоящий зверь, ему не знакомо, что такое слабое место. Отряд Шуан Фана вступит в ближний бой, отвлекая стрелков, а мы в это время с остальными постараемся прорваться на плато и дать бой в лагере. Мы зажмем их с трех сторон и центральный фланг не будет рисковать так сильно и безрассудно.

– Красивая месть, – усмехнулся Бо Гуан. Молодые советники переглянулись, обдумывая стратегию. План виделся опасным: все три части одного войска теряли координацию в темноте, на незнакомой местности. Одно неверное движение, и кто-то мог заблудиться, сорваться в пропасть или наткнуться на засаду.

– Нам надо будет как-то общаться, – заметил Чэн Бин. Но у генерала ответ был готов:

– У нас есть гонги и барабаны. Отряд, который выполнит задачу первым, подаст сигнал одним долгим ударом. И так далее. Мы атакуем плато и лагерь, когда услышим два удара.

– Нужно еще условиться о помощи, – поднял голову Шуан Фан, доселе молчавший. Его лицо необыкновенно побледнело, взгляд был взволнованным.

– Помощи… – Чжоу Мин нахмурился, опустив голову. – Не будет. Мы были помощью. Посмотрите, что стало с нашими людьми. Я не верю, что капитан Дао Лян, мелкая сошка, мог бы сотворить такое с нашими прекрасно обученными воинами. За ним стоит кто-то еще, куда сильнее и опаснее. Поэтому с перевала нам только один выход – с другой стороны.

Ночь в горах наползала быстро. Еще недолгое время вершины горели темным золотом, потом небо налилось тяжелой синевой, а ущелья заполнил густой мрак. Лагерь зашевелился и исчез в считанные минуты: погасли костры, сменившись яркими факелами, свернулись шатры и навесы, люди выстроились по десяткам и сотням. Сотники Чэн Бин и Шуан Фан забрали своих лазутчиков, Чжоу Мин и Бо Гуан остались ждать сигналов.

Время в ожидании растянулось, как лента, и будто замерло. В звенящей тишине морозного воздуха долго слышались громкие, тяжелые шаги авангарда, строевая песня и мерный, глухой и ритмичный барабанный бой. Чжоу Мин, напряженно сцепив руки, провожал взглядом удаляющийся ручеек факелов. Отсюда, из долины, не просматривался лагерь противника, но немного погодя появились любопытные дозоры; кто-то пустил дым, предупреждая о приближении врага, и вот уже перевал проснулся, зашевелился. Эхо донесло густой и гулкий раскатистый звук.

– Первый, – прошептал генерал.

Горы тихо дремали под тонким летним покровом снега. Воздух вздрагивал от далекого шума и звона оружия, свиста стрел и грохота камнепадов, но вскоре стук и гром летящих камней сделались будто бы реже. Командир мечников тронул генеральский щиток на плече, указывая на скалы, и Чжоу Мин удовлетворенно кивнул.

Первая камнеметная машина зашаталась и с размаху сорвалась в пропасть, ломаясь по пути. Через некоторое время пала и вторая, вспыхнув на черном беззвездном небе огненными всполохами. Два гулких удара-стона разнеслись по долине.

– Пора, – негромко произнес Чжоу Мин. – Где доктор? Си Чжи!

Доктор вышел из-за плотно сомкнутых рядов, словно только и ждал команды. Он был по-прежнему в форме рядового с красными повязками на рукавах. Генерал подошел к нему, окинул пристальным взглядом.

– Какая у тебя корысть поддерживать нас, а не князя, я непременно разберусь позже, – тихо сказал он, подавшись вперед. – А пока, раз уж ты здесь и подчиняешься моим приказам, можешь снять снаряжение и взять все, что тебе необходимо для лечения. Раненых останется много. В палатке ты будешь полезнее, чем на поле боя.

– Слушаюсь, – поклонился Си Чжи.

Коней решено было оставить внизу: расстояния небольшие, а на такой крутизне лошади не меньше людей рискуют переломать ноги. Чжоу Мин проверил меч в ножнах, надел шлем и первым шагнул в темноту.

– Выступаем!

Приказ зашелестел по стройным квадратам отрядов, на открытой местности, насквозь пронизанной эхом, лишний раз нельзя было шуметь.

Низкорослый горный лес начинался сразу за лагерем: густой, хвойный, пропитанный ароматом смолы и мороза. Сосны росли вразброд, цепляясь корнями за камни, их стволы были искривлены собственной тяжестью, ветви серебрились от тонкого слоя инея. Под ногами похрустывала подмерзшая трава, а иногда сапоги ныряли в пустоту между камней, и приходилось хвататься за шероховатые ветки, обдирая руки в кровь.

Долго поднимались след в след, шаг за шагом. В горах ошибка могла стоить жизни – на скользком камне, на краю обрыва. Кто-то мог поскользнуться, но сразу же подхватывали надежные руки спутников. Чжоу Мин шагал в голове колонны, слыша за спиной тяжелые шаги Бо Гуана и приглушенное дыхание усталых от подъема людей. Ледяной ночной воздух обжигал легкие, дышать можно было только медленно и осторожно. Чем выше они поднимались, тем реже становился лес, и между стволами виднелось все больше сверкающего снежного серебра под луной. И вот, наконец, подъем закончился: местность сделалась ровнее и удобнее. Генерал вскинул руку, останавливая колонну, лег на снег и подполз к самому краю, откуда уже можно было близко увидеть лица скучающих дозорных. Ждать пришлось недолго: ударили барабаны, закричали люди, замелькали яркими всполохами огни факелов – отряд Чэн Бина начал отвлекающий маневр.

Северяне встрепенулись, зашевелились, принялись бегом спускаться на дорогу со всех сторон. Между тем, как сбросили камнеметные машины, и тем, как Чэн Бин начал действовать, прошло не так много времени, и опомниться они не успели. Авангардный отряд сражался с подобающим шумом, грохотом, криками, лязгом оружия, и привыкшие к вечной тишине горы отозвались гулким, протяжным эхом.

– Вперед! – закричал Чжоу Мин, выпрямившись в полный рост. С трех сторон на лагерь северян обрушилась облава. Отряды северной стражи с алебардами врезались в плотно сомкнутые ряды нападающих, словно таран. Генерал сражался на равных со своими людьми, держась близко к отряду мечников, но вскоре отряды рассыпались по плато, нарушив строй, и уже трудно было угадать, где свои, где чужие. Чжоу Мин почувствовал, как в плечо что-то ударило тупым концом, и резко развернулся, встречая следующий удар. Сталь лязгнула о сталь, генерал сделал выпад влево, обманывая противника, и, быстро развернувшись, ударил снизу, под ребра – меч вошел глубоко и вырвался наружу с болезненно хлюпающим звуком. Тело врага тяжело рухнуло в снег, но, не успел генерал и обернуться, как с разных сторон на него налетели еще двое.

Вокруг кипела битва. Солдаты имперской армии, что вышли из засады, воспользовавшись маневром главного полка, застали мятежников врасплох и теперь теснили их к скалам, перебив переднюю охрану. Все четыре установки чжугэ-ну вышли из строя, но у северян было много хорошо обученных лучников, и все время из-за скал со свистом вылетали стрелы – захватив бывшие позиции чжугэ-ну, они били по врагам вместо арбалетов. Возле второго орудия завязалась самая жаркая схватка. Туда добрались императорские стрелки, и пятеро северян-защитников, поняв, что отступать некуда, кроме как в пропасть, сбились в круг и ощетинились стрелами наружу. Имперцы окружили их – в ближнем бою лучники были бесполезны, – но Шуан Фан, который командовал захватом орудийных позиций, приказал окруженным бросить оружие и сдаться, если они хотят жить. Один из них выхватил собственную стрелу и вонзил ее в горло, рухнул на снег, брызнув горячей кровью на сапоги врага. Остальные послушно побросали колчаны и луки.

Над вершинами небо уже светлело, и бой затихал. Еще продолжались у дальних скал отдельные схватки, но основные силы защитников лагеря повстанцев были убиты или схвачены. Части солдат удалось уйти, прикрываясь темнотой, но их не преследовали, не стали больше тратить силы. Сняв шлем и устало стирая со лба испарину, Чжоу Мин медленно пошел к спуску с перевала, где уже собирались его советники. Надо было решить, что делать с пленными и как поступить дальше: наверняка основные силы северян не здесь, и это лишь первая схватка вполсилы, легкий ветерок перед большой грозой. Усталые воины разбрелись по небольшим группам, разыскивая своих – товарищей, братьев, сыновей. Схватка вышла жаркой, но все понимали, что это лишь начало, и нельзя гордиться первой победой перед долгой, изнурительной войной.

Глава 16

Перевал Минбо перешел в руки юго-восточной армии. Еще два дня дел было невпроворот: складывали погребальные костры для своих и чужих убитых, перетаскивали раненых в пещеру, закрытую от мороза и ветра, которую заблаговременно нашел доктор Си. За минувшие три дня он не сомкнул глаз: раненых было много, и он шил, вправлял, прижигал, готовил отвары и примочки, разрываясь между лечебницей и импровизированной кухней. Сперва на него многие косились недоверчиво, но, видя, как он работает, не покладая рук и не жалея себя, некоторые молодые солдаты взялись ему помогать. Лечить в войске не умел почти никто, но зато любой мог проследить за кипящим снадобьем, сменить раненому повязку, нарезать чистых тряпиц.

Его появление было как нельзя кстати. И хотя подозрения все еще оставались и Чжоу Мин не знал, как подтвердить его невиновность – доктор оказал неоценимую помощь.

Генерал Чжоу тоже не спал, но по другой причине. Он досадно думал, что время уходит. Он узнал стратегию старого, опытного воина Син Чжухэна, с которой они уже сталкивались с отцом: для него было в порядке вещей устраивать кровавую резню, не щадить пленных, занимать всю территорию в поле зрения. Разведка, высланная по тракту дальше, вернулась с неутешительной новостью: северяне отступили с перевала, но перекрыли все выходы с него, выставили посты по обе стороны тракта, подтянули орудия с других, еще не атакованных позиций. Разведчик И Вэй даже не стал говорить, что их больше тысячи: честно признался, что сбился со счету. Они могли устроить осаду. Запереть значительную часть имперской армии в горах, оставить без продовольствия и с единственным спуском – обратно к озеру.

По оценкам обозных, продуктов оставалось ровно столько, чтобы вести быструю войну, на осаду рассчитано не было. Зерна могло хватить на две недели, если сократить и без того не очень-то сытные порции, сушеного и вяленого мяса – на три, соли – и того меньше, а хуже всего дела обстояли с обогревом: дров было мало, на высокогорье не росли деревья, можно отправлять вниз за хворостом небольшие группы людей, но это опасно. Каждый такой поход стоил времени, сил, а кому-то – и жизни.

На четвертый день осады перевала Чжоу Мин созвал совет. В его шатре, не менее холодном, чем у простых солдат, и пронизанном колючим высотным ветром, собрались Чэн Бин, Шуан Фан, Бо Гуан и двое военных советников Ли Сю и Ван Ци – талантливые ученые и уже далеко не молодые, они не участвовали в битвах, а работали с планом.

Занятое императорской армией плато находилось на высоте больше трех с половиной тысяч над уровнем моря. Здесь уже ничего не росло, и дальше, вверх по хребту, местность становилась только суровее: обнаженные черные скалы, глубокие трещины под снегом и льдом, протяженные ледники. Лагерь отступивших северян легко можно было увидеть сверху: он располагался в естественной каменной чаше в соседней долине. С трех сторон подступы к нему были каменные, с четвертой стороны в чашу врезалась глубокая расселина, поросшая зеленью – узкий, извилистый коридор, хороший для того, чтобы спрятать пару сотен бойцов, но сверху его было очень легко обстрелять или залить кипящей водой. Пытаться прорваться напрямик с любой стороны было бессмысленной тратой сил и ресурсов: отвесные скалы или, наоборот, слишком открытая местность были рискованными зонами.

– Может, попробовать выкурить их дымом? – нервно усмехнулся Шуан Фан. – Доктор Си жжет полынные сигары, когда делает прогревание раненым, от них ужасный едкий запах и густой плотный дым.

– Ты хочешь их уничтожить или поправить им здоровье? – проворчал Ван Ци, и по шатру прокатился неловкий, сдавленный смешок. – Если мы израсходуем запасы доктора, то наших будет нечем лечить.

– Помню, как в подобном случае в горах Хайянь нам удалось их забросать горшками с маслом и камнями, – подал голос Чэн Бин. Идея была бы неплохая, но только при наличии камнеметных машин. Своих не привезли, а чужие сбросили в пропасть, расколотив на части.

– Нужно брать не силой, а хитростью, – поднял палец вверх старый седой советник Ли Сю. – Ясно же, что от простой и прямой атаки нам не будет пользы, а на долгие и мелкие вылазки у нас не хватит ни людей, ни припасов. Син Чжухэн привык действовать напрямик, брать силой, числом, устрашением. Нам нужно разыграть с ними партию в вэйци, – добавил он и махнул рукой солдату-охраннику, чтобы принес облавные шашки с доской.

Чжоу Мин слушал молча, спустив ногу с камня и обхватив колено. Отец учил его думать восемь раз и только потом делать, но сейчас было необходимо поторопиться: неизвестно, что придумают мятежники в следующий раз. Побеждает не тот, у кого больше людей, а тот, кто первым заставит врага совершить ошибку. И поэтому в предложении старого советника был смысл: партия облавных шашек – это живая стратегия, чтобы победить, нужно не только расставить как можно больше своих шашек, но и загнать противника в безвыходное положение, когда ему некуда ходить. И в этом случае в руках юго-восточной армии шашек было даже больше.

Но Син Чжухэн, ведущий армию северян – не мальчишка, он сам ошибку не совершит, особенно если поймет, что противник действует противоположно его тактики идти напролом. Ошибку ему нужно подбросить.

Молодой генерал поднялся и разложил на доске круглые камни: черные – северяне, белые – юго-восток. Группа белых распределилась по левой части доски, черные сгрудились в большой неровный круг на противоположной стороне. Чжоу Мин подвинул несколько белых камней и окружил черные.

– Мы сами заставим их выйти. Вот здесь, на полпути к чаше, есть небольшое плато. Места мало, но для пары сотен человек хватит, – он взял уголек и обвел на карте подъем к следующему перевалу. – Если туда поднимется небольшой отряд, скажем, те самые пара сотен человек, у северян будет соблазн их окружить и загнать в чашу, чтобы их основные силы с нашими расправились на своем месте. Они понадеются на легкую победу и либо захватят отряд в кольцо, либо станут обстреливать исподтишка. Мы же сделаем вид, что покинули перевал, чтобы они подумали, что наши главные силы пошли на штурм. А мы в это время, – угольный след скользнул с перевала вниз и прочертил дугу вокруг чаши, – обойдем их с двух сторон и третий отряд пустим по расселине, о которой они к тому времени могут и благополучно забыть.

– Отлично, Чжоу-гунцзы, отлично, – мрачно похлопал в ладоши советник Ван. – Окружение в окружении. Настоящая игра в вэйци на земле.

Но больше его мнения никто не разделял, и даже сам Чжоу Мин, едва договорив, бросил уголек на стол и скрестил руки на груди, напряженно хмурясь. План выглядел интересным, но смертельно опасным, особенно для тех, кто пойдет впереди. Как только северяне решат окружить маленькое войско, можно будет только молиться, чтобы в живых осталась хотя бы пятая часть. В центре битвы будет жарко. И не будет возможности отступить. Либо победить – либо погибнуть с честью.

Даже помня о том, что они вернутся в следующей жизни, умирать не хотел никто.

– Никто не согласится пойти в авангард, – резонно заметил Шуан Фан. – Ни за какие деньги и награды.

– Почему? – тихо спросил Чэн Бин и решительно вскочил с места. – Я готов.

Шуан Фан посмотрел на него неприязненно. Все остальные посмотрели неприязненно уже на него.

– Потому что мы посылаем людей на верную гибель, – негромко добавил Чжоу Мин. – Представьте, что будет твориться в центре битвы. В лучшем случае из двухсот человек вернутся двадцать.

Все советники и командиры молчали, и в шатре повисла гнетущая тишина, только снаружи доносились голоса солдат, хруст тонкого инея, и ветер хлопал тканью шатра.

Чжоу Мин отпустил своих помощников и остался в шатре один. Он сидел над картой, исчерченной стрелками вдоль и поперек, и думал: о матери и сестре, которые остались в поместье. Война отняла у госпожи Чжоу мужа, а у Ланьлань – отца. О себе Чжоу Мин тогда не вспоминал. Себя жалеть было некогда. Теперь все та же война могла забрать и сына семьи Чжоу, и молодому генералу было страшно не умирать, а оставлять мать и сестру в одиночестве. У вдовы военного высокое, почетное положение, но не в серебре счастье и не в императорской милости.

Также он думал и о жене, стесняясь собственных мыслей. Он действительно по ней скучал – по большим черешневым глазам, мягким прядям темных волос, что головокружительно пахли мятой и сливой, о ее улыбке и ласковых руках. Оглядываясь назад, он понимал, как это все должно было выглядеть в глазах бедной девушки: он забрал ее из дома, увез на чужую землю, и хотя никто не относился к ней плохо и даже бы не посмел себе косых взглядов, она не могла чувствовать себя в безопасности, не зная, где он и жив ли вовсе, помня о смерти приемного отца-наставника.

Мог ли этот чужак с севера, доктор Си Чжи, подмешать родиолу в чай или воду? Но Чжоу Мин ни на минуту не терял бдительность и не видел его ни разу до тех пор, пока доктор не представился сам. Кроме него, в дом надолго заходили советники, его верные товарищи – Чэн Бин, Шуан Фан. Их генерал даже не думал подозревать. Уже больше десяти весен они были крепко дружны, не раз вытаскивали друг друга из-под града стрел и прикрывали спину. От них Чжоу Мин никогда не ждал подлости. А вот чужим верить не привык.

Но если бы доктор Си в самом деле хотел навредить, он бы нашел способ сделать это позже. Мог бы не лечить его солдат после боя, а только сделать вид, но его методы за пару-тройку дней быстро поставили на ноги даже многих тяжелых. Мог бы подмешать что-нибудь самому генералу на обед, когда он приходил есть вместе со всеми. И честно – хотелось бы верить, что честно – рассказал про Цзинь Сана, старшего наследника. Какая ему корысть помогать?..

Чжоу Мин хотел подбросить ошибку северному генералу, но сам права на ошибку не имел. Не только из-за долга перед императором и государством. Из-за тех, кто ждал его дома и надеялся на будущий мир.

Наутро плато затянуло плотным, густым туманом. Облака спустились так низко, что не было видно ничего даже протянутой руки, и в воздухе висела густая, плотная и холодная взвесь дождевых капель и мелких крупиц снега. Одежда мгновенно вымокла и отяжелела, быстро коченели пальцы и пронизывающий ветер скреб когтями по лицам. Солдаты выстроились под бой барабанов длинными стройными шеренгами. Многие еще не оправились от ран, но, услышав общий сбор, выползли из палаток и шатров, смотрели перед собой, на хмурых, сосредоточенных лицах читалась решимость. Чжоу Мин прошел через строй, поднялся на камень, чтобы дальним было лучше видно, и заговорил громко и уверенно.

Каждое слово слышали все до последнего ряда. Он спокойно объяснил задачу, трудность которой не могла сравниться с тем, что они делали раньше. Первый отряд должен будет зайти на плато под чашей, привлекая к себе внимание, но не переигрывая – как будто атакуют по-настоящему. Нужно позволить врагу замкнуть кольцо и бросить силы на то, чтобы бороться с ними. Основные силы под прикрытием тумана зайдут с двух сторон и замкнут вокруг чаши свое кольцо. Шансов выжить будет немного. Но это единственная возможность снять осаду и прорваться на тракт, потому что прямое столкновение с жестоким и несокрушимым, как сотня демонов, Син Чжухэном, сложится не в их пользу, и надо это осознавать.

– Хорошо, что ты понимаешь силу противника и уважаешь ее, – заметил старый советник Ван, когда генерал умолк, переводя дух. – Врага надо уважать, чтобы не случилось так, что из-за презрения ты недооценишь его силу.

Ответом генералу была напряженная тишина. Далеко внизу, у озера Хубо, кричали птицы, тихо шуршал ветер в складках плотной шатровой ткани, и облака тяжестью легли на плечи. Чжоу Мин понимал их страх и не требовал немедленного ответа – солдаты нерешительно переминались с ноги на ногу, переглядываясь с товарищами. Стоять насмерть в строю, зная, что и спереди, и сзади тебя прикроют – это одно. А добровольно идти на верную смерть, даже понимая, что это поможет прорвать осаду – это совсем другое. Это требует не просто храбрости, но особенной, отчаянной отваги и большого благородства. Если он не хочет потерять уважение солдат, здесь нельзя приказывать. Нельзя ставить чью-то жизнь дороже жизни других.

За спиной хрустнул снег – это рядом встал верный сотник Чэн Бин. Чжоу Мин никогда в нем не сомневался. Шуан Фан стоял поодаль и молчал, нервно теребя край карты. Генерал понимал, что он не хочет. Что у него есть невеста, старые мать и отец. И не смел настаивать даже во имя дружбы.

Неожиданно в задних рядах, где собрались раненые, почудилось неясное движение, строй разомкнулся, пропуская вперед высокого человека с прямой спиной и седыми висками. Он неторопливо вышел из строя и повторил то, что сказал генералу и перед прошлой битвой:

– Раненых будет много. Может, в бою от меня и нет проку, но я помогу тем, от кого прок есть.

– Спасибо, – Чжоу Мин кивнул, сглотнув ком в горле. Доктор Си встал рядом с сотником. Из передней шеренги вышел еще один человек – старый солдат с седой бородкой и копьем наперевес. К своему стыду, молодой генерал не помнил его фамилии, но знал, что тот служил еще под началом отца.

– Мне все равно недолго осталось, – заметил он. – А доктору одному что там делать?

Си Чжи сдержанно усмехнулся и тут же вполне серьезно поклонился старику. И тогда из квадратов, один за другим, стали выходить воины: молодые и старые, высокие, маленькие, широкоплечие и не очень – в считанные минуты все квадраты перестроились, оставив позади только раненых: мечники, копейщики, лучники, бывшая конница, превратившаяся в пехоту. Перед генералом и советом собралось более семи сотен человек. Все проявили готовность пойти на жертву.

– Достаточно, – сказал Чжоу Мин и поднял руку. – Я ценю выбор и смелость каждого из вас. Но мне нужны только двести человек. У остальных будет не менее важная задача.

Он сам обошел добровольцев, выбирая самых выносливых, самых здоровых, лучше всех вооруженных. Всем им выдали лучшее снаряжение, подлатали доспехи, обеспечили дополнительные порции горячего обеда, несмотря на то, что припасов оставалось мало – те, кого не назначили в авангард, отдали им свою еду. Доктор обошел всех, раздавая небольшие тканевые мешочки с соком травы-кровохлебки, которую можно было наложить в повязке на тяжелые раны и продержаться, дождаться помощи.

В час Быка отряд выступил. Двести человек, один за другим, вереницей исчезали в темноте, спускаясь к чаше. Ночь стояла безлунная; туман поглотил звезды, и чаша северян, озаренная огнями костров, напоминала пасть демона. Под ногами хрустел снег, срывались камни, с глухим стуком улетая вниз. Никто не разговаривал. Чжоу Мин шел впереди и думал, что отец сделал бы также.

Вскоре их заметили. Среди выставленных на краю цирка дозорных послышались голоса, потом кто-то запалил сигнальный огонь, и в лагере, укрытом в цирке, началось движение, донеслись низкие, протяжные звуки поющих труб. Чжоу Мин напряженно сжал рукоять меча.

Отряд первой стражи с шумом и криком врезался в их ряды. Откуда-то засвистели стрелы – в темноте трудно было разглядеть, – и северяне смяли строй, широкой волной хлынули из-за горного перегиба. Генерал Чжоу увидел, как они растягиваются по всему маленькому плато, перекрывая спуски, и больше не отвлекался – прямо по плотному кожаному щитку полоснуло чужое лезвие, и он взмахнул мечом, отбивая атаку. Лицо соперника показалось знакомым. Если память не подвела его – это был сам Син Чжухэн, и он тоже не привык оставаться в стороне.

Глава 17

В северо-западном стане всю ночь горели огни. Генерал Син Чжухэн выставил дозоры по всему периметру и ушел к себе, в шатер в самом центре стана. Первая битва как будто бы принесла успех: повстанцы прорвались через перевал, вырезали весь лагерь, не ожидавший нападения, но кто-то сумел уйти, кто-то выжил – это были издержки. Он ожидал, что юго-восточная армия будет разгромлена, но в самый удобный момент, чтобы добить оставшихся и перейти последний отрезок тракта от озера к ближайшим поселениям, вдруг подоспело подкрепление – огромная армия, стянутая с обеих юго-восточных провинций целиком, не меньше тысячи человек, а может, и больше. Син Чжухэн рассчитывал на быструю победу – его тактика внезапной и шумной атаки никогда еще не подводила, – но имперцы оказались крепче, чем можно было поверить, и хитрее. Его до сих пор брала бессильная досада, стоило только вспомнить, как императорские псы сняли подчистую все орудия для стрельбы.

После изнурительного боя хотелось спать. Он всегда сражался бок о бок со своими воинами, помня о том, что авторитет командира можно заработать только собственной кровью, однако годы были уже не те, и силы покидали его все раньше. Генерал зевнул и раздул масляный светильник, чтобы яркий желтый свет не давал уснуть.

Полог шатра встрепенулся, и за стеной мелькнули две тени.

– Войдите, – недовольно буркнул генерал.

– Ваше превосходительство, передняя стража заметила на подъеме к лагерю отряды Империи, – в шатер ступил один из дозорных, а следом за ним – Дао Лян, капитан стражи и друг генерала. Молодой, злой, опытный в боях и дворцовых интригах – он был из тех, кем генерал Син никогда не пренебрегал.

– Опять?!

– Ваше превосходительство, там не больше трехсот солдат. Приблизительно сотни две.

Две сотни солдат – многовато для разведки и многовато для ловушки. Генерал Чжоу тоже не дурак, даром, что молодой – не станет посылать людей на верную смерть, у него и так немного сил. Но если не разведка и не ловушка, тогда как это понимать? Этот вопрос он и задал капитану стражи.

– Я думаю, это подосланный отряд. Они хотят выманить нас из лагеря и дать открытый бой на неудобном месте, – проговорил Дао Лян не слишком уверенно.

– Обойдутся, – Син Чжухэн скрипнул зубами.

– Чжоу Мин что-то задумал, – качнул головой капитан княжеской стражи. – Отряд достаточно маленький для прямой атаки. У нас осталось немногим меньше тысячи бойцов. В пять раз больше этой жалкой горстки.

– У щенка мозгов не хватит на ловушки, – возразил Син Чжухэн. – Мальчишка потерял много людей на перевале и у озера, зачем ему бросать на смерть последних воинов? Может, он и глупый, но я не думаю, что он самоубийца.

– Надо просто взять и проверить, – усмехнулся Дао Лян. – Как долго они продержатся, если мы в самом деле дадим им бой? Что будут делать?

– Вот что я думаю, – заговорил генерал, помолчав немного. – Мы примем их игру. Пустим вперед десятков пять-шесть с копьями и топорами, чтобы порезать их строй, а лучники обстреляют из-за скал. Окружим, когда они будут в смятении, и загоним к лагерю. Убьем всех до единого. А кто выживет, казнить в назидание. Тогда посмотрим, какую подмогу пришлет сынок старика Чжоу.

– Может быть, он и сам в отряде, – справедливо заметил капитан. – На перевале лагеря больше нет, значит, они все ушли.

– Может, и так, – согласился Син Чжухэн. – В таком случае, в прошлый раз мы с ним не договорили. Ты не помнишь, сколько ударов он вытерпел, прежде чем грохнуться без сознания? Двадцать? Тридцать?

– Я сбился со счета, – пробормотал капитан негромко, но генерал услышал и хмыкнул. Не так давно мальчишка Чжоу был всего лишь командиром первой стражи, и в неравном бою он со своим небольшим сотенным отрядом держался долго и отважно, но капитан Дао сам ранил его и скрутил, чтобы доставить в лагерь пленным. Его допрашивали, желая выяснить, какой численностью армия скрывается в горах, какие у генерала – его отца – планы на дальнейшие атаки, но он не сказал ни слова. Тогда Син Чжухэн понял, что его план провалился, и приказал прилюдно избить его раскаленными железными прутьями, полагая, что юноша, привыкший к богатой и роскошной жизни под крылом императора, не выдержит пыток и либо сдастся, не вытерпев унижения, либо умрет от потери крови и холода.

Чжоу Мин оказался сильнее, чем он ожидал. С тех пор прошло совсем немного времени, и его не сломали ни издевательства, ни боль потери, и он не только выжил, но и вернулся мстить. Мстить за отца, который обменял свою жизнь на его, мстить за собственные унижения и за империю, ослабленную бесконечными нападениями.

Определенно, мальчишка Чжоу был непрост. Но признавать его равным себе Син Чжухэну казалось ниже собственного достоинства.

Поначалу все шло даже слишком благополучно, к удивлению генерала Сина, который везде искал подвох. Северяне теснили маленький отряд смертников вглубь котловины, зажав их тесным кольцом, и стоило отдать должное: отбивались они отчаянно. Син Чжухэн даже немного устал, лавируя в тесноте и отбивая атаки мечников. Чья-то шальная стрела свистнула мимо уха; выругавшись сквозь зубы, он развернулся и увидел совсем рядом знакомую фигуру – высокий, стройный солдат в шлеме с красными перьями, очень точными и выверенными движениями меча сражался так же изящно, будто танцевал, и, когда он тоже повернулся, уложив противника навзничь, генерал мятежной армии едва не выругался снова.

Это гордое, надменное лицо с тонкими чертами не раз ему вспоминалось. За хорошенькой, смазливой внешностью скрывался довольно жесткий и беспощадный человек, будто дух отца не ушел к предкам и не отправился ждать перерождения, а сразу же вселился в него. Чжоу Мин усвоил урок и поумнел. Слишком быстро поумнел.

– Чжоу-гунцзы, – насмешливо поклонился Син Чжухэн, придерживая обеими руками тяжелый меч. – Опять решил поиграть в героя? Что твоя жалкая горстка людей сделает против нас? Посмотри, какой большой у меня лагерь. У тебя еще есть шанс отозвать бойцов, и я, так и быть, отпущу вас живыми.

– Что, струсил принять бой честно? – крикнул молодой генерал. – Или ты способен только жалить из своего укрытия, как гадюка?

– Ты меня пресмыкающимся назвал? – сузил северянин темные глаза. Чжоу Мин насмешливо крутанул в руке меч:

– А как еще назвать твою подлость? Я бы не позволил себе над тобой смеяться, если бы ты тогда сразился со мной честно, а не отдал своим палачам. Я бы уважал твою силу, если бы ты победил моего отца в поединке, а не на плахе. Ты был бы настоящим мятежником, а не подлой крысой, если бы в открытую противостоял императору. Но ты всегда выбираешь легкий путь и проигрываешь.

– Это ты проиграл, глупый ты ребенок! – зарычал разъяренный Син Чжухэн и ринулся вперед, замахиваясь тяжелым оружием и целясь ему в шею. А Чжоу Мин будто только этого и ждал: нырнул под удар, пропуская лезвие над плечом, и с разворота махнул длинным и тонким лезвием, рассекая кожаные щитки на плече и на боку соперника. Благодаря доспеху порез вышел неглубоким, но достаточно болезненным – рыча сквозь зубы, генерал скользнул ладонью по ране, стирая кровь, и снова бросился в атаку. Движения его были тяжелы, но стремительны; старый генерал, несмотря на возраст, сохранил силу, и его молодой соперник едва успел отбить удар, клинки встретились со звоном, высекая сноп искр. Второй удар, третий — Син Чжухэн наседал, заставляя отступать к краю обрыва. Он дрался яростно, но расчетливо, изматывая противника и загоняя его в ловушку.

Чжоу Мин почувствовал, как нога едва не соскользнула с сыпучего края, и решился на рискованный шаг. Чтобы оказаться в более безопасном для себя положении, он должен был прорваться ближе, прокатиться под рукой генерала и зайти с другой стороны, чтобы его не задело мечом. Но пока для этого не было удобного момента: прижав его к краю плоских камней и тяжело дыша, Син Чжухэн протянул меч вперед, почти касаясь острием его горла.

– А ты неплохо владеешь мечом, – проговорил он, прищурившись. – Только я все равно лучше.

– Не спорю, – улыбнулся генерал.

– Ты хоть знаешь, за что сражаешься? – кривая усмешка скользнула по губам врага. – За узурпатора, что отнял трон у законного наследника? За императора, который не должен был им стать? За подлого интригана, который предал князя Цао, своего же дядю, обрек его на изгнание и отдал земли своим прихлебателям?

Чжоу Мин не ответил сразу. Он знал эту историю – обрывками, слухами, тем, что говорили в войске отца. Цао Юань, родной дядя ныне правящего императора, был обвинен в чем-то десять лет назад и выслан на север, где его поддержали местные кланы. С тех пор тлела вражда. Но сейчас, в бою, не было времени на разговоры и выяснения. Цао Юань отрекся от императорского имени, а потому эта история оборвала последнюю ниточку их родства, и никто из тех, кто поддерживал императора, не считал его предателем.

– Мне есть за что сражаться, кроме трона, – тихо ответил Чжоу Мин. – А что до твоего князя, так пусть он сам приходит в столицу и говорит о своих правах. Легко воевать, сидя за толстыми стенами.

С этими словами он сделал обманный выпад в сторону, заставляя соперника податься туда же, кувыркнулся вбок, уходя от летящего в лицо лезвия и, поднимаясь, неожиданно ударил мечом под его щит, целя в живот под круглым доспехом. Син Чжухэн вовремя заметил его хитрый маневр, и удачный план провалился: рискуя наткнуться на острие его меча, генерал Син взмахнул клинком совсем близко, полоснул по кисти и выбил рукоятку из взмокшей от напряжения ладони, а потом, обезоружив противника, с силой воткнул меч туда, где немного расходились под грудью плотные щитки.

Молодой генерал пошатнулся, недоуменно опустив взгляд и увидев, как клинок глубоко вошел в тело. Насладившись мгновением его изумления и отчаяния, соперник выдернул свой меч, и кровь хлынула горячей струей, заливая одежду, доспехи, сапоги и чистый горный снег. Чжоу Мин не мог вздохнуть и шевельнуться, боль захлестнула все вокруг жаркой волной, земля ухнула прочь из-под ног, и он упал навзничь. От сильного удара затылком о камни в голове зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна, и последним, что он увидел, была чья-то фигура в черном доспехе, что бросилась к нему и заслонила от занесенного меча Син Чжухэна.

* * *

Всю ночь основные имперские силы держали северян в кольце. До рассвета продолжалась битва, и вот наконец небо посветлело, с перевала осторожно заскользили вниз первые лучи солнца, освещая долину и возвращая ей краски после ночи и сизых сумерек, и к утру с неба тонкими иголочками медленно посыпался снег. Северяне отступили, уползли на свою сторону гор зализывать раны, и стало тихо – так тихо, будто в мире больше вообще не осталось живых.

Юный разведчик И Вэй медленно шел по опустевшему и притихшему плато, зябко пряча руки в рукава подшитого мехом ханьфу. Он и сам не понимал, каким чудом ему удалось уцелеть в этой кровавой схватке – вызываясь добровольцем в передний отряд, он не представлял себе, что такое плотное кольцо окружения, как это – сохранять чистый разум, когда над головой, не умолкая, свистят стрелы, когда в лицо летит чей-то клинок, а чужое копье пробивает доспех на спине, чудом не дотягиваясь до кожи. Когда все стихло, он помолился Будде и, вытирая невольные слезы от пережитого страха, тихо побрел в сторону спуска, рассеянно осматриваясь по сторонам и надеясь найти кого-нибудь из своих.

Своих он видел уже много. Только все они были мертвы.

Шмыгая носом, спотыкаясь о чужие тела и разбросанное поломанное оружие, парнишка медленно брел и дрожал от пронизывающего ветра и сырого холода. И неожиданно, споткнувшись в очередной раз о чью-то руку, увидел знакомые перья на отлетевшем в сторону шлеме. Не веря своим глазам, юный разведчик присел на колени прямо в снег и, наклонившись над лежащим воином, осторожно перевернул его за плечи и заглянул в бледное, бескровное лицо.

– Чжоу-гунцзы! Господин генерал! Чжоу-гунцзы!

Он схватил его руку, но уловить биение сердца никак не получалось, и мальчишке хотелось надеяться, что это у него так тряслись руки от волнения, поэтому тонкую, слабую нить пульса не получалось нащупать. Он выпустил его, и холодная рука генерала безвольно упала в снег. Ветер трепал черные пряди надо лбом, роняя на лицо мелкие снежинки.

И Вэй вскочил, путаясь в ханьфу, и, постаравшись запомнить место, уже не пошел, а побежал, выкрикивая имена всех, кого помнил из командиров: Чэн Бин, Шуан Фан, Бо Гуан…

У ручья уже разбили палатку для раненых, развели костер, и доктор грел воду для очищения и перевязок. Сотники Чэн Бин и Шуан Фан уже спустились туда и сидели на камнях, мрачнее грозовых туч, да и сам доктор Си выглянул из шатра, услышав отчаянные крики.

– Помогите… – выдохнул И Вэй, задыхаясь от быстрого бега и всхлипов. – Генерал Чжоу… он там…

– Где?! – встрепенулся Чэн Бин и схватил его за плечо. – Веди!

Обратно они добрались намного быстрее, хотя и Чэн Бин не остался невредимым, получив ранение в ногу, и заметно прихрамывал. Они с товарищем и остальными, кто уцелел и мог держаться на ногах, обыскали все плато и брошенные остатки мятежного лагеря, но командира так и не нашли – в первой атаке он слился с толпой и исчез среди сотен сражающихся.

Забыв о боли в ноге, Чэн Бин бросился к другу и, наклонившись, приник ухом к его лицу, прикрыл глаза и спустя пару мгновений сам вздохнул с облегчением:

– Слава Предкам, живой.

Чэн Бин снял плащ, осторожно перетащил раненого с холодного снега на теплую меховую ткань, и вдвоем с разведчиком они донесли его до лагеря. Чжоу Мин так и не приходил в себя, был бледен, как мрамор, и даже не стонал, когда на спуске его случайно трясли. Когда Чэн Бин опустил его на застланное чистыми тряпицами ложе в шатре и отступил, растерянно сжав руки замком, доктор Си наклонился осмотреть и почти сразу же поднял голову с не менее растерянным взглядом:

– Рана тяжелая… если он и жив, то лишь чудом.

– Он сильный. Выкарабкается, – уверенно сказал было Чэн Бин, но голос предательски дрогнул. – Доктор, спасите его, если вам правда не все равно. Без него нам не победить. И еще… его ждет жена… совсем молоденькая. Ну вы и сами знаете…

Си Чжи ничего не ответил, только нахмурился, сполоснул руки в горячей воде и принялся разрезать потемневшую и слипшуюся от крови одежду. Вошедший меч выдернули резко, сломав пару ребер, и крови оказалось много, она была везде: на одежде, на доспехах, она заливала всю грудь и живот. Генерал дышал едва уловимо, тихо, коротко, рвано, но все-таки дышал. Доктор осторожно промыл рану, наложил две тугих повязки с женьшенем и миррой одну на другую, чтобы перетянуть покрепче и быстрее остановить кровь, и вскоре к мертвенно бледному лицу молодого командира вернулся слабый румянец. Обработав мелкие царапины и порезы теплой подсоленной водой, он накрыл раненого теплыми накидками. Генерал молодой и сильный – должен выкарабкаться, только сейчас ему нужен покой.

Погибших отдали Небу на погребальном костре – хоронить в горах было попросту негде. Остатки большого войска собрались у костров в тишине: кто-то пил чай или что покрепче, согреваясь, легкораненые солдаты, не отвлекая доктора от тяжелых, сами помогали друг другу с перевязками. И в общей суете никто не заметил, как в шатер командира проскользнули два человека. Один, высокий, с холщовой сумкой на бедре, другой – коренастый, ростом пониже.

– Северяне уже разбиты. Есть ли смысл?..

– Смысл всегда есть, – спокойно отозвался высокий. – И время у нас пока тоже есть. Давай, доставай.

На слабо тлеющей жаровне в углу дымился котелок с ароматным настоем женьшеня и полыни для обработки ран – доктор оставил его здесь специально, чтобы не переносить из одной палатки в другую. Двое подошли к котелку, приподняли крышку. Невысокий задумчиво обернулся в сторону спящего генерала. Во сне Чжоу Мин казался совсем юным, разглаживались суровые складочки между бровей, длинные ресницы бросали тень на бледное лицо, но ранение было тяжелым, а битва – долгой, он так обессилел от потери крови и изматывающего боя, что даже не пошевелился, когда один из заговорщиков наклонился, чтобы прислушаться к его дыханию.

– Я не могу, – тихо сказал тот, что пониже. – Не хочу.

– Что ты скажешь, когда надо будет отправить к Предкам девчонку? Тоже “не хочу”? Зря я тебе доверился. Глядишь, ты еще выдашь нас кому-нибудь.

Коренастый вздохнул, поджав губы. Высокий тем временем вытащил из сумки мешочек и высыпал содержимое в котелок с лечебным настоем.

– Будет странно, если он прямо сейчас умрет, – прошептал его спутник.

– Он довольно тяжело ранен. Будет удивительно, если выживет.

Невысокий вздохнул тяжело и обреченно. Из котелка поднималась тонкая струйка серебристого дыма, а по тонкому, красивому лицу спящего командира вдруг скользнула болезненная судорога, он вздрогнул, не открывая глаз, и с его губ сорвался короткий тихий стон.

Высокий зачерпнул из котелка глубокой ложкой и уже почти поднес к приоткрытым губам раненого, как неожиданно за тонкой тканевой стенкой мелькнула чья-то тень, и совсем рядом послышались шаги.

– Кто-то идет сюда, – шепотом ругнулся убийца и, расплескав лекарство с ядом, схватил своего пособника за рукав и потащил наружу через другой выход.

Глава 18

Солнце вставало над горами, ветер гнал по ущелью поземку, заметая кровавые следы. Уцелевшие отряды вереницей растянулись по тракту. Длинный обоз раненых шел медленно, слышалось поскрипывание деревянных телег, звон стремян и негромкие разговоры караульных, в остальном же было тихо – никто не решался разговаривать вслух, боясь потревожить память мертвых. Сражение было выиграно, северяне отступили за перегиб, на свою сторону, и значительная часть тракта Сяолу, озеро Хубо и перевал Минбо вернулись под власть Империи, но цена оказалась высокой: как и предполагал генерал, из двухсот человек переднего отряда вернулось восемнадцать. Остальным тоже досталось, и до следующих битв необходимо было отдохнуть, почтить память погибших, набрать новых солдат. Но для тех, кому повезло, жизнь продолжалась, несмотря на войну, потери и собственные раны.

Уцелевшие отряды возвращались домой. Часть войска, тех, кто был здоров и крепко стоял на ногах, ушла на север – преследовать бежавших мятежников. Другая часть спускалась по тракту, огибая озеро Хубо по дороге в провинцию. Домой. Таким теплым и таким далеким казалось это слово.

Чжоу Мин лежал в крытой повозке, закутанный в несколько теплых плащей и одеял. Он не мог заставить себя поесть и только пил горячую воду, а сил от этого больше не становилось, и он все время спал, изредка открывая глаза и глядя из-под навеса в низкое серое небо. Рану на груди туго перетянули повязками с женьшенем и миррой, и уже не было так больно дышать и шевелиться. Он понимал, что спасли его чудом, и был благодарен доктору Си. Подозревать этого отважного человека ни в чем не хотелось, хотя он до сих пор удивлялся, какая ему корысть переходить на чужую сторону и помогать – чтобы так открыто противостоять негодяям, надо быть благородным или безрассудным, надо очень любить свою страну, такой, какой она была когда-то при хорошей власти.

Мысли ворочались тяжело и лениво, ускользали, едва появляясь, и голова по-прежнему была тяжелой. Чжоу Мин думал, что надо помочь семьям раненых и убитых, выдать награды, проследить, чтобы вдовы и дети не остались без крыши над головой. Десятки, сотни воинов остались в каменной чаше между перевалами – там были чьи-то отцы, сыновья и братья. И он мог бы остаться там, если бы кто-то не закрыл его тогда и кто-то еще не вытащил с поля боя. Он так и не узнал ни того, ни другого, поэтому приказал всех, кто пошел в авангарде, наградить вдвойне. Но никакие деньги не могли заменить безвозвратно погибших, и, стоило закрыть глаза, как память снова услужливо подбрасывала треск пламени, крупицы сухого снега, горький и черный дым.

На исходе дня обозы неторопливо спустились к озеру и обогнули его, выходя на главную дорогу между провинциями Дуньян и Наньхэ. Здесь, в долине, было жарко, снег исчез еще на склонах, туман рассеялся, обратившись облаками, и солнце припекало уже совсем по-летнему, слепило глаза. Солдаты немного повеселели, на привалах начали с аппетитом есть и пить, снова разговаривали вслух и смеялись. Ушедшие вернутся в своем следующем воплощении, а пока что надо думать о живых.

Чжоу Мин тоже думал о доме и тихо улыбался, вспоминая, как обещал Шэн Тао показать холмы и горы, целый день кататься верхом, закрыться в чайной и устроить чайную церемонию только для них. С семнадцати лет он был в разъездах: сперва учился, потом служил в дворцовой страже, потом отец забрал его в армию под свое покровительство, и так прошло одиннадцать лет; ему было некогда влюбляться и вить свое гнездо, он и в родительский дом возвращался редко, а пока он воевал, младшая сестра успела вырасти и войти в возраст замужества. Матушка уже подыскивала женихов для Чжоу Лань и вздыхала, что старший сын так и не обрадует ее внуками. Теперь же, вернувшись из тяжелой битвы живым, Чжоу Мин впервые всерьез задумался о том, что он оставит после себя, если какое-нибудь подобное сражение станет для него последним – ни собственного очага, ни дома, ни детей. Ни даже спасенной империи.

Когда до поместья осталось полдня пути и он узнал дорогу и ближайшие поселки, он велел привести коня. Доктор открыл было рот, чтобы возразить, но генерал взглянул так сурово, что возражений не нашлось. Генерал не хотел, чтобы его встретили с жалостью. Матушка увидит – расстроится. Ланьлань испугается. И… она, наверное, тоже.

Ему не хотелось заставлять их волноваться. Но в глубине души было бы приятно, если бы Шэн Тао и вправду переживала за него.

Забравшись в седло, генерал пошатнулся, но удержался, рана отозвалась тупой болью где-то в спине, но он выпрямился и протер лицо влажной тряпицей, освежившись. Остаток пути он проделал верхом, стараясь не показывать собственной слабости, и даже обсудил с Чэн Бином план на ближайший месяц: две недели отдохнуть самому и дать восстановить силы всем раненым, за это время съездить в столицу на прием к императору, набрать новобранцев в армию из жителей двух провинций и резервных частей, и еще было бы хорошо наконец найти заговорщика и предать суду. Он обещал Шэн Тао, что смерть ее приемного отца и учителя не останется безнаказанной.

Шэн Тао…

Генерал распорядился, чтобы часть пострадавших, самых тяжелых, оставили в поместье: семья Чжоу жила на самом краю уезда, а до города было еще далеко, и чем меньше тревожить раненых, тем лучше. К тому же, в поместье много прислуги и пустующих павильонов – наверняка найдется место для одного-двух десятков людей.

Их ждали, завидев еще внизу. Матушка, как и всегда, степенно стояла на пороге, гордая, прямая, но от генерала не ускользнуло, как крепко были стиснуты ее руки под широкими рукавами нарядного ханьфу. Чжоу Лань тоже вышла навстречу, необыкновенно серьезная и взволнованная, хотела было подбежать первой, но матушка удержала ее на месте, напомнив о приличиях среди чужих. А вот супругу никто не удерживал, да и не смогли бы ее удержать – так стремительно она бросилась навстречу.

И замерла, не дойдя двух шагов. Сложила руки, опустила голову. Вместе с сестрой и матерью низко поклонилась защитникам – и снова подняла взгляд, не в силах скрыть радостной улыбки. Ее глаза блестели, теплый и влажный ветер трепал выбившиеся короткие пряди, и Чжоу Мин с удовольствием отметил, что прическу украшала его заколка с головой феникса.

Он забыл о боли. Обо всем забыл. Не помнил, как спешился – ноги коснулись земли, и мир качнулся; силы, которые он так старательно копил последние два дня, кончились разом. Поприветствовав поклоном мать и сестру, он выпрямился, но голова закружилась, а в глаза хлынула темнота. Он почти упал в ее объятия, и она подхватила его, но не удержала – для нее он был слишком тяжел. Только опустилась на землю вместе с ним – медленно и осторожно, смягчая падение.

Он слышал, как все вокруг засуетились, матушка всплеснула руками и ахнула, Чэн Бин и доктор Си кинулись его поднимать, но это все было далеко, за густой пеленой горных облаков, а рядом была только она. Тонкие теплые руки, большие испуганные глаза-черешни, легкий и сладкий аромат мяты и спелой сливы.

– Я в порядке, – тихо проговорил он. – Просто устал.

Доктор Си присел рядом, распахнул его ханьфу, желая проверить, не открылась ли рана, но девушка вдруг остановила его и твердо сказала:

– Я сама.

– Как вам будет угодно, госпожа, – согласился Си Чжи. – Зовите, если все-таки понадоблюсь.

Подхватив под руки, девушка и доктор вдвоем помогли ему встать, но он еще раз оглянулся:

– Матушка, дай распоряжение, чтобы раненым отдали свободный павильон. А вы, доктор, займитесь ими. Мне просто нужно поспать и поесть.

Стараясь не наваливаться на маленькую, хрупкую жену слишком сильно, он пошел с ней в дом, и тепло ее пальцев, что удерживали его руку, удивительным образом успокаивало лучше всяких отваров и трав. Даже когда она сняла с него дорожный плащ и сапоги и помогла сесть, он не отпустил ее, только крепче сжав узкую ладонь.

– Мне нужно тебя осмотреть и перевязать, – проговорила она, и голос ее едва различимо дрогнул. – Отпусти. Я рядом.

– Я боюсь проснуться, – тихо ответил он, притянув ее к себе. Она придвинулась ближе на его постели, устроившись на краю:

– Ты не спишь.

– Поцелуй меня, – вдруг попросил генерал. Шэн Тао вздрогнула, и ее расслабленная рука в его руке вдруг напряглась.

– Что?..

– Поцелуй меня, – повторил он негромко, прикрыв глаза. – Пожалуйста.

Шэн Тао наклонилась осторожно и медленно. Ее ресницы дрогнули и опустились сами собой, и почти наощупь она почувствовала, как кончик носа коснулся его растрепанных волос. Совсем рядом запахло горькой полынью и дорожной пылью, целебными травами, железом и кровью. Задержав дыхание и не смея взглянуть, Шэн Тао невесомо, едва ощутимо дотронулась губами до его лба. И сразу же отстранилась, дыша часто и коротко и краснея, как пион.

Чжоу Мин улыбнулся, не открывая глаз. Улыбка получилась усталой и вымученной, и девушка поскорее принялась за дело, чтобы не заставлять его терпеть еще дольше: помогла ему приподняться, развернула пояс ханьфу, спуская с плеч тонкую ткань из хлопка и шелка. Чжоу Мин вдруг протянул руку и остановил:

– Не надо. Я сам.

– Ты не сможешь, – возразила Шэн Тао. – Ты не дотянешься. Рана откроется.

– Я не хочу тебя пугать, – мягко добавил он.

– Я не боюсь, – спокойно ответила она. – Лечить раны не страшно. Страшно их получать.

Легкая и гладкая ткань соскользнула с плеч, и она ахнула.

– Что это?

– Лучше я не буду говорить, – Чжоу Мин невесело усмехнулся и тут же поморщился от того, как заныла потревоженная рана.

– Кто сделал с тобой такое? – изумленно прошептала Шэн Тао. – За что?..

Он почувствовал, как ее тонкие пальцы снова прикоснулись к коже, осматривая затянувшиеся рубцы ран и ожогов. Он почти ощущал ее испуг в теплом, окутывающем их воздухе, но страшно ей было не просто видеть эти следы, а видеть их на нем.

– Иногда нам делают больно ни за что, – негромко проговорил он. – Тебе ли этого не знать.

Он думал, что она расплачется. Станет причитать и жалеть. Вместо этого она вдруг коснулась губами неровного края одного шрама. Затем – другого. Третьего…

И замерла, обняв его сзади за пояс и прильнув щекой между его лопаток.

Генерал накрыл ее ладони своими.

Если бы всякую боль лечили вот так, на свете бы не осталось никакой боли.

Целый день молодая жена не отходила от его постели. Госпожа Чжоу несколько раз заглядывала, пыталась настоять, чтобы невестка отдыхала – мол, ее могут подменить, есть и она, и Ланьлань, и доктор, и слуги, но Шэн Тао только качала головой, отлучалась ненадолго, чтобы поговорить с ней и сестрой, выпить чаю, и вновь возвращалась к мужу. Хозяйка распорядилась, чтобы для нее принесли теплое покрывало, низкую скамейку и чистых вещей – Шэн Тао могла замерзнуть, ведь ночи в горах были холодные и ветреные. Но казалось, она забывала обо всем, кроме него. Почти все время разговаривала с ним, если он не спал. Помогала ему есть и следила, чтобы он пил больше горячей воды, меняла повязки, протирала раны и шрамы настоем календулы, женьшеня, тысячелистника. Он и сам замечал, как легко и быстро идет на поправку.

На третий день, проснувшись раньше обыкновенного, генерал чувствовал себя на удивление хорошо: исчезла тяжелая, давящая слабость, голова стала легкой и ясной, стало намного легче двигаться и дышать. Шэн Тао уснула прямо на полу, положив голову на край его постели. Мягкий солнечный свет лился в раздвинутые окна, проникая в комнаты вместе с птичьим гомоном, запахом шиповника, цветущих персиков и чистого, хрустального горного воздуха. Солнечные лучи сквозь бумажные окна касались лица спящей девушки, и в этом мягком золотистом свете она казалась такой нежной, беззащитной и трогательной, что в груди у молодого генерала разливалось неясное, необъяснимое тепло, такое щемящее и незнакомое прежде. Он лежал неподвижно, боясь разбудить ее, и смотрел, как слегка хмурятся темные линии бровей, как ресницы дрожат, отбрасывая тень.

Она проснулась сама, как будто кто-то прозвонил в колокольчик. И сразу же подняла голову, подложив ладони под подбородок:

– С добрым утром, генерал Чжоу.

– Не называй меня так, – попросил он, подставив локоть и приподнявшись. Потянулся, чтобы поправить ее растрепанные волосы, и не осмелился коснуться легких прядей над ее щекой. – Я генерал на войне. Ты для меня совсем другое.

– Чжоу Мин, – проговорила она, словно пробуя его имя на вкус. – Чжоу-Мин…

Вечером, когда стало уже не так жарко, он захотел выйти в сад. Она помогла ему надеть верхний ханьфу, сама завязала пояс, поправила воротник. Ее ладонь скользнула по груди, и у него от этого прикосновения быстрее забилось сердце. Кровь прилила к лицу, но уже совсем не от слабости.

Они вышли из галереи и спустились на открытую площадку над горами, выложенную белым камнем. Вечерний воздух стал прохладным и свежим, из долин поднимались вязкие синие сумерки и сырой речной ветер. Чжоу Мин стоял почти у самого края и смотрел на синеющие в вечерней мгле очертания гор – где-то там, за перевалами, еще шла война, там осталась большая часть его армии, а он был здесь и с трудом мог оставаться на ногах целый день. Он еще не выздоровел до конца.

Молодая жена стояла рядом с ним, прислонившись щекой к его плечу, и тоже любовалась закатом. Они не говорили, но молчание не было для них в тягость – это была хорошая тишина. Спокойная и уютная.

– О чем ты думаешь? – негромко поинтересовалась девушка.

– Когда предводитель северян, Син Чжухэн, сошелся со мной в поединке, он сказал, что мы сражаемся зря, – произнес генерал, задумчиво глядя вдаль. – Он сказал, что князь Цао Юань – дядя ныне правящего императора. Ты знала?

– Нет, – в голосе девушки послышалось удивление.

– Это все началось семь лет назад, когда старый император умер и престол должен был занять кто-то другой. У него были дети. И один из сыновей, Хуан Юань, сделал что-то такое, что чиновники, верные покойному отцу, обвинили его. Обвинение было довольно суровым. Люди, верные Хуан Юаню, подняли первый бунт. Тогда же резиденцию императора перенесли с севера на восток, подальше от мятежников и подальше от случившегося в семье позора. Я не знаю, что произошло. Знаю только, что теперь князь Хуан Юань, родной дядя императора, отрекся от фамилии правящего клана, взял себе другую и теперь играет против него. Он хочет свергнуть нынешнюю власть и занять престол, который принадлежит ему по праву старшинства.

– Если старший наследник мертв или осужден, то младший имеет право на престол без очереди, – добавила Шэн Тао. – Отец и мама нам рассказывали.

– К слову, о твоей семье… Прости, что не рассказал тебе сразу. Доктор, который приехал с нами, просил передать, что твой брат жив.

Шэн Тао напряженно сжала его руку:

– Цзинь Сан жив?.. Откуда ты знаешь, что это правда?

– Я не уверен, – нахмурился генерал. – Но доктор Си Чжи из тех людей, которым хочется верить. Он показал мне письмо, чэнъюй, написанный твоим братом. Я не могу подтвердить подлинность, но если ты его попросишь, он покажет и тебе.

Шэн Тао взволнованно прижала ладони к щекам. Неужели брат правда жив? И помнит про нее. Она была бы счастлива и никогда больше ничего не просила у небес, если бы это было и правда так. Только позднее время удерживало ее от того, чтобы бежать к доктору прямо сейчас. Да и мужа одного оставлять она пока что не хотела.

– Я спрошу у него завтра утром, – взволнованно проговорила она. Генерал хотел сказать что-то еще, но тут за спиной послышался шорох мелких камней, и из темноты двора выплыло золотистое пятно от света фонарика, а за ним – госпожа Чжоу в теплом вечернем халате и с фарфоровой миской в руке.

– Вот вы где, – она подняла фонарик, освещая их, и молодые супруги одновременно закрылись рукавом от яркого света. – Вы не пришли ужинать. Я принесла вам сладкое, шаньчжугао.

Чжоу Мин против воли улыбнулся. Сладости из боярышника с сахарным тростником он очень любил с детства, и матушка решила его побаловать. Они с супругой поблагодарили ее, и госпожа Чжоу лукаво посмотрела на них, уходя:

– Я пойду. Не буду вам мешать. Не гуляйте допоздна, ночи еще холодные.

С этими словами она поспешила обратно к дому, но на ступеньках задержалась, оправляя подол халата, погасила фонарик, поставила его у двери, чтобы слуги забрали, и обернулась на них.

Шэн Тао вдруг положила руки на плечи генералу и мягко, но настойчиво потянула его к себе, глядя в глаза снизу вверх. Он наклонился, она подалась вперед и неожиданно прижалась губами к его губам, зажмурившись. Изумленно хлопнув глазами, Чжоу Мин вскинул руку, закрыл их лица широким рукавом.

– Прости, – прошептала Шэн Тао, отстранившись и глядя на него очень виновато. – Твоя матушка так на нас смотрела, что я не могла ее не успокоить.

Чжоу Мин чуть не рассмеялся. Запрокинув голову, глубоко вздохнул, но никак не мог успокоить бешено стучащее сердце. Горный воздух, пронизанный запахом полыни и сливы, сгустился над ними. Было генералу холодно – стало жарко. Он обхватил ладонями лицо девушки и чуть запрокинул кверху:

– Тебе не за что извиняться.

– Но ты, наверное, не хотел…

– А что, если я давно хотел? – проговорил он.

– Но… а как же фиктивный брак? – прошептала она совсем тихо.

– Но поблагодарить тебя я могу по-настоящему. Спасибо, Шэн Тао. Спасибо, что ты на моей стороне.

Он наклонился осторожно и медленно, потянулся к ней. Задыхаясь в свежести и сладости вечернего воздуха, ласкал ее теплые губы своими, слегка прикусывая и с удовольствием чувствуя, как она послушно поддается ему, как расслабляются в его руках напряженные хрупкие плечи, как теплеет разгоряченная нежная кожа. Одна его рука скользнула ей на талию, другая – на затылок, распуская густую и мягкую волну черных волос. Шпилька с глухим стуком упала на землю, но тогда для Шэн Тао не было ничего важнее его нежных и сильных рук, тонких обветренных губ и теплого, слегка щекочущего дыхания. Она прильнула к нему, забыв о страхе и всякой неловкости, но через несколько мгновений отстранилась первой, рассеянно заправляя за уши выбившиеся пряди и прижимая ладонь к губам, горящих от поцелуев.

– Что-то не так? Я сделал тебе больно? – он встревоженно заглянул ей в лицо, придержав за руку. Шэн Тао помотала головой, с трудом сглотнув поднявшийся к горлу колючий комок слез. На ее щеках алел жаркий румянец.

– Тебе стыдно, да? – пытался догадаться Чжоу Мин.

– Война забрала у меня отца, брата и учителя, – проговорила она, подняв на него огромные глаза, блестящие, но сухие. – Я не отдам ей еще и тебя. Слышишь? Я никому тебя не отдам.

Голос предательски дрогнул и подвел. Она уткнулась генералу в грудь и впервые за все три дня беззвучно заплакала. И он осторожно прижал ее к себе, как самое большое сокровище.

Глава 19

Генерал вскоре устал: рана еще беспокоила, много ходить ему было нельзя, и Шэн Тао отвела его обратно в дом. На низком столике у постели остывал чай, в полумраке поблескивали масляные свечи в очищенных половинках больших кокосовых орехов, над изголовьем постели курился тонкий дымок полынных благовоний. Полынь могла отогнать любую болезнь, и Шэн Тао притащила столько полынных сигар и палочек, что ими впору было очистить весь город.

Чжоу Мин устроился на постели со свитком и картой: раз уж может ходить, то и о дальнейших планах подумать можно. Никто не торопил его с решениями, но война была еще не выиграна, а значит, на достигнутом останавливаться нельзя. И, чтобы закрепить успех на восточных склонах гор Тайшань, теперь надо было действовать наперед, лишить врага возможности пробраться изнутри.

Для этого генерал женился на наследнице погибшего клана из южной провинции. Нужно представить Шэн Тао ко двору императора и отбить у захватчиков провинцию Наньхэ – пока что престол занимает временный правитель, чиновник, назначенный князем Цао, и генерал рассчитывал, что сбросить его оттуда будет не тяжелее, чем освободить перевал Минбо и тракт Сяолу. Он отвлекся от карты, обернувшись к жене, но она так устала за три бессонных дня и ночи, что задремала прямо за столом, положив под голову скрещенные руки. Чжоу Мин встал. Девушка чему-то улыбалась во сне, яркие свечи бросали золотистые отблески на ее щеки и вздернутый нос, и, когда он аккуратно подхватил ее под спину и под колени, поднял, чтобы переложить на постель, она проснулась и сонно моргнула, щурясь от желтого света:

– Тебе нельзя!..

– Ничего. Мне не тяжело, – ответил генерал и незаметно от нее поморщился, когда потревоженная рана все-таки заныла. – Ты устала. Отдыхай.

Он погладил ее по волосам, убрал со лба выбившиеся пряди. Она закрыла глаза, улыбаясь, и он принялся гладить мягкую линию скул и подбородка, тонкую руку, беззаботно покоящуюся на груди, изгиб узкого плеча, скрытый плотной тканью костюма. Если бы между ними не было столько условностей и обстоятельств, они могли бы быть вместе. Вместе – по-настоящему. Но юная наследница скрывалась от северных наемников, а он по собственной недальновидности сразу дал ей понять, что любовь его сейчас не интересует. Как жаль, что теперь Шэн Тао думает именно так. Он был бы совсем не против, если бы договорный брак стал настоящим.

Да, она его вчера поцеловала сама… Но лишь для того, чтобы развеять подозрения матушки. А у него волнительно и сладко кружилась голова и в груди поднималось необъяснимое приятное тепло, стоило только вспомнить, какими мягкими и податливыми были ее губы, как легко и нежно пахло в воздухе мятой и спелой сливой, как руки, замерзшие на снежных перевалах, отогревались в складках шелка ее струящейся одежды.

Чжоу Мин нервно сглотнул, лег и закрыл глаза. Но ощущать ее рядом так близко, чувствовать сладкий аромат ее волос и фарфоровой кожи и осознавать себя беспомощным, обезоруженным было просто невыносимо. Добрых полночи он просидел над свитками, пока глаза не начали слипаться сами собой.

Утром Шэн Тао уже не было рядом – она ушла, оставив для него горячий отвар из лайма с розмарином для того, чтобы освежить и укрепить организм после долгой болезни. В покои уже проникло беспощадное летнее солнце, каменный пол нагрелся так, что на него было приятно встать босиком. Надев легкий синий ханьфу, Чжоу Мин отправился на поиски супруги, чтобы обсудить с ней вчерашний план, однако ее нигде не было: ни в большой прохладной комнате, где сестра занималась рукоделием, ни в саду под заботливым взглядом старшей госпожи Чжоу. В ответ на вопрос сына хозяйка только развела руками:

– Не знаю. Мы выпили утренний чай все вместе, а потом я ее не видела.

Однако, не успел Чжоу Мин всерьез заволноваться, как раздвинулись двери одной постройки из тех, что отдали для раненых, и на ступеньки выпорхнули две служанки с корзиной и деревянным ведром, а из полумрака покоев выглянула сама молодая хозяйка:

– Принесите еще горячей воды и лимонного сока!

В простом хлопковом ханьфу с подвернутыми выше локтя рукавами, заплетенными в небрежную косу волосами и милым следом пепла на щеке, она выглядела смешно и нелепо, а генерал не мог отвести взгляда от ее очень сосредоточенного лица и строго нахмуренных темных бровей. Отослав помощниц, она заметила его.

– Ты решила помочь?

– Это моя работа, – пожала плечами Шэн Тао. – Доктор Шэн научил меня многому. Почему бы и не помочь, если не хватает рук.

Чжоу Мин одобрительно кивнул и вошел вслед за ней. В павильоне разместилось два десятка раненых: вдоль стен выстроились простые, наскоро собранные постели из досок и шкур, в центре оборудовали жаровню и место для трех разных котлов. Доктор Си помешивал кипящее снадобье, Шэн Тао подошла к молодому солдату, который уже несколько дней не приходил в себя. Его ранение было страшным, нож или меч вошел очень глубоко в грудь, едва не коснувшись сердца. Он бы истек кровью, если бы его не унесли с поля боя товарищи, и теперь держался между жизнью и смертью, не мог ни есть, ни пить, ни даже открыть глаза, и только дышал тихо и едва различимо. Бледное, будто восковое лицо казалось умиротворенным.

Шэн Тао присела рядом с ним, принялась менять повязки и протирать его кожу водой с лимонным соком. Это должно было помогать от нагноений, ведь сам он поменять положение не мог. Чжоу Мин не без удивления смотрел, как супруга ловко управляется с перевязкой, как спокойно использует отвар, не брезгуя видом крови и чужих ран. После того, как Ланьлань однажды сильно порезала руку и упала в обморок не от боли, а от страха, он отчего-то был уверен, что все девушки опасаются подобного – так он и признался.

– Другие солдаты говорят, что этот человек спас жизнь тебе, – отозвалась Шэн Тао, недолго помолчав, словно думала, стоит говорить или нет. – Они сказали, что вас нашли рядом, что он закрыл тебя от меча Син Чжухэна, когда ты упал.

Чжоу Мин еще раз посмотрел на молодого героя. Круглое загорелое лицо, выгоревшие на солнце брови и рыжеватые прядки, широкие, сильные и загрубевшие ладони – наверняка он был из простой крестьянской семьи и не хотел идти на войну, однако бросился грудью под меч, спасая генерала, которого даже не знал. Он готов был принять смерть за него. Хотя они не были ни друзьями, ни братьями.

– Спаси его, если это возможно, – тихо попросил Чжоу Мин. – Его семье нужно выдать щедрую награду.

– А нет у него никого, – подал голос с соседней постели пожилой усатый солдат. – Мать с отцом северяне убили, жена была беременная, доченьку ждали. Так она яд выпила, когда ее…

Он умолк, не договорив, и грустно покачал головой. Шэн Тао уронила руки на колени, генерал пораженно молчал, сцепив пальцы замком до хруста. А сколько было таких семей, сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем император и князь наконец сумеют договориться? Сколько еще кровавых закатов и рассветов ждет империю, прежде чем солнце, наконец, озарит мирную землю?

Но ради этого мира для своих потомков многие готовы были заплатить высокую цену. И этот отчаянный парень, который и думать не думал ни о награде, ни о славе. И даже Шэн Тао, которая потеряла своих близких и прежнюю жизнь, не сломалась, а стала действовать и помогать в меру своих сил. Подойдя к доктору, пока тот все равно не мог отвлечься от своих снадобий, генерал негромко заметил:

– Я бы на ее месте, наверно, испугался.

– Она на вашем месте тоже, наверно, испугалась бы бросаться в бой и идти на смерть с обреченным отрядом, – резонно откликнулся доктор Си и позвал девушку: – Госпожа, подойдите, пожалуйста.

Закончив с самым тяжелым подопечным, Шэн Тао подбежала, быстро сполоснула руки в глубоком тазу с горячей водой. Растрепанная, раскрасневшаяся от близкого жара, в съехавшем на затылок синем платке и закатанными рукавами, она совсем не походила на благородную госпожу. Такой Чжоу Мин помнил ее – ученицу деревенского доктора, девушку у реки, такой она ему еще сильнее нравилась.

– Расскажите все, что вы знаете о ее брате, – потребовал генерал. – И покажите Шэн Тао почерк. Может быть, она узнает.

Доктор вынул из-за пояса сложенный лист с каллиграфически выведенным чэнъюй. Черная тушь красиво отпечаталась на белой рисовой бумаге, оставив широкие и изящные мазки, однако девушка, вглядевшись, задумчиво накрутила на палец короткую прядь:

– Я не узнаю почерк. Но слова… Да, Сан Гэ мог написать такое. Это благородная и смелая мысль.

– Цзинь Сан теперь пишет левой рукой, – заметил доктор, развеивая подозрения. – Вот, посмотрите, видите, как левый край иероглифов немного затерт? Скорее всего, он сделал это случайно рукавом, потому что торопился.

Шэн Тао долго еще рассматривала небольшое послание, а потом прижала бумагу к груди и взглянула на доктора умоляюще:

– Можно я оставлю себе?..

– Пожалуйста, он ведь для вас и написан, – улыбнулся Си Чжи. – Думаю, вам приятно будет услышать, что ваш брат жив и почти здоров. Он сдал экзамены в провинциальную академию Сюйянь и почти все пять лет жил и учился при ней. А незадолго до того, как я уехал, он поступил на службу во дворец, писарем.

Чжоу Мин задумчиво качнул головой, чувствуя уважение к незнакомому юноше. В любой академии, не имеющей отношения к императору, могут учиться представители разных сословий, и юный наследник сможет найти сторонников и среди знати, и у простых людей, что может быть даже важнее. Пойти на сделку с собственной совестью, чтобы принести пользу другим, зная, что твой поступок не только не оценят, но и, скорее всего, осудят – для этого нужно обладать умом и дальновидностью.

Генерал хотел задать вопрос о том, что происходит во дворце князя и почему так удачно получилось, что юноша с чужой земли, его личный враг, смог устроиться на хорошую должность, но Шэн Тао его вдруг опередила с простым и наивным вопросом, который, однако, не могла не задать любящая сестра:

– Доктор, вы были рядом с ним, наверняка вы знаете… Как он?

– Если я скажу, что все хорошо, вы мне не поверите, – грустно улыбнулся Си Чжи. – Но у него и в самом деле все хорошо, насколько это возможно. Князь и его воины были не очень-то милосердны, но ваш брат с честью выдержал испытания, которые выпали на его долю. В академии он на хорошем счету. У него есть друзья среди солдат, торговцев и ученых. Вы можете не слишком за него беспокоиться.

Шэн Тао улыбнулась с нескрываемым облегчением, посмотрела на генерала, и тогда он продолжил расспрашивать. Так супругам удалось узнать многое о том, что произошло за пять минувших лет и как жил наследник провинции Наньхэ. Шэн Тао не могла скрыть радости: теперь она могла спать спокойно. Судьба обязательно сведет их с братом пути.

Она вернулась к своей работе. За каких-то два дня солдаты успели полюбить ее, шутили и улыбались, одни называли сестрой, другие – доченькой. Доктор Си покачал головой, глядя ей вслед:

– Вот непоседа. Первый раз вижу молодую девушку, которая так терпеливо заботится о больных. Видно, ее учитель был хорошим человеком. Я бы и сам не отказался от такой ученицы.

– Шэн Лин, ее учитель, когда-то и мне помог, когда меня ранили на границе. А потом и устроил нашу свадьбу. Мы с ним долго переписывались, прежде чем он согласился отдать ее за меня замуж. Мне пришлось писать ему всю правду о себе, о семье, о том, чем я занимаюсь и что планирую делать, – Чжоу Мин усмехнулся, смутившись. Доктор неожиданно отвлекся, даже снял с огня котелок с лекарством:

– Вы переписывались с ним? Долго?

– Почти целый год.

– А как отправляли письма?

– По-разному, – задумался генерал. – Когда горлицей, когда через гонца.

– Ваши письма могли читать. И может оказаться, что этот самый гонец…

– Гонец и есть убийца? – перебил его генерал, нахмурившись. – Нет. Не может быть. Я не могу его подозревать, в ином случае не дал бы такие важные письма. Это мой друг, и я ему верю, как себе.

Доктор устало вздохнул. Он разливал горячий отвар по керамическим сосудам и не пролил ни капли, однако на последних словах собеседника рука его дрогнула, и капли пролились на стол. Си Чжи поднял голову, и в его прищуренных глазах никакого доверия не было.

– Простите меня за дерзость, Чжоу-гунцзы, но я думаю, что в этой ситуации доверять безоговорочно никому не стоит…

Генерал посмотрел на него неодобрительно, но ничего не сказал. Он и сам был не рад этим подозрениям, однако теперь стоило быть внимательнее ко всем. Даже к самым близким. Не обязательно обвинять и сразу сжигать мосты – но и наивности места больше не будет. Пора было действовать – всерьез и на опережение, не дожидаться, пока князь Цао Юань опять ударит первым. Чжоу Мин восхитился поступком Цзинь Сана – и подумал, что он может поступить не хуже. В первую очередь надо было снова собрать совет и обсудить освобождение южных земель.

* * *

Накануне вечером Чжоу Лань видела, как брат с женой вышли в сад и долго-долго стояли, глядя на красивую луну и далекие, серебристые от тумана горы. Ей минуло уже шестнадцать весен, и она знала, что такие минуты, проведенные рядом и молча, означают больше, чем слова. На душе у нее было тепло, но легкая, по-детски наивная зависть копошилась где-то в глубине души. Матушка наймет сваху, чтобы ей подобрали хорошего жениха. Скорее всего, она не станет перечить и согласится, потому что матушка знает лучше. Но ей очень хотелось такой же красивой сказки, как у брата и его жены – она спасла ему жизнь, он пять лет ждал ее одну…

С утра Шэн Тао куда-то запропастилась, и Чжоу Лань сначала занималась чтением и каллиграфией, а потом, когда солнце забралось так высоко, что сидеть в павильоне стало невыносимо, она решила пройтись к пруду. Это было ее любимое место: в дальнем конце сада располагался неглубокий водоем с золотыми карпами, окруженный густыми ивами. Случайно туда никто не заходил, и девушка любила прятаться там, когда ей хотелось одиночества.

Сегодня одиночество ее оказалось нарушено. Под ивой, прислонившись к стволу и неуклюже вытянув раненую и перевязанную ногу, сидел человек в светло-голубом ханьфу и читал разложенный на траве свиток, о чем-то задумавшись и прикусив губу. Чжоу Лань сразу его узнала: это был один из друзей брата, с которым они вместе служили уже много лет. Он не раз приезжал к ним в поместье, и она его видела, вежливо кланялась, но они никогда не обменивались большим, чем парой слов: он всегда казался ей слишком взрослым, слишком серьезным, таким… солдатом.

А сегодня он не выглядел серьезным солдатом. Чжоу Лань даже показалось, что он немного грустил. Она хотела тихо уйти и поискать себе другое место, но он услышал шорох ее одежды в густой листве и поднял голову.

– Госпожа Чжоу, – молодой советник почтительно поклонился. – Прошу прощения, я не знал, что вам тоже здесь нравится. Я сейчас уйду, – он хотел было скорее встать, но не смог, раненая нога подвела, и он упал, неудобно подогнув ее под себя, стиснул зубы от боли. Чжоу Лань, не ожидая от себя подобной смелости, подставила ему плечо, и с ее помощью он сел поудобнее, с облегчением вытянув ногу на плоский камень. Девушка села рядом, подперев подбородок ладонями.

– Вам очень больно?

– Уже не очень, – улыбнулся солдат. – Но бегать я пока не могу.

– Это вас в том страшном бою ранили? О нем все говорят. Я слышала, что Мин Гэ рассказывал Шэн Тао. Было двести человек, а вернулось…

– Восемнадцать, – эхом откликнулся сотник. – Да, госпожа. Я был там.

– Расскажите, – вдруг попросила Чжоу Лань и заглянула ему в глаза снизу вверх. Он помрачнел, словно тучи собрались на лице, и покачал головой:

– Вам это знать не нужно. Потом ночью будете плохо спать.

– Я уже не маленькая, – сказала девушка с легкой обидой в звенящем голосе. – Мне шестнадцать, а не шесть.

Сотник дернул краем губ в усмешке. Девушка была такой живой, такой непосредственной. Счастье, что война еще далеко от населенных частей провинции – и возможно, они сумеют ее остановить до того, как ее станет слишком много. Он посмотрел на нее – на вздернутый подбородок, на упрямо сжатые губы – и вдруг понял. У нее те же глаза, что у Чжоу Мина: темные, живые, с искорками. Только у брата они жестче, а у сестры – мягче и добрее.

– Хорошо, – сдался он. – Вы мне сами обещали не бояться. Что вам рассказать?

– Правду. Только не очень страшную.

– Договорились.

Глава 20

И он, немного подумав, заговорил, рассеянно глядя вдаль, сквозь сверкающее озеро, сквозь густые кудрявые ивы. Он рассказывал девчонке не о резне под перевалом, не о том, как повсюду слышались крики, звон оружия, как прямо под ноги падали окровавленные мертвые тела. Ей можно было рассказать о том, как на привале солдаты пели песни, и старый сотник Бо Гуань смешно приплясывал, выпив все вино и размахивая пустой флягой. О том, как в горах было холодно, и как каждый раз на небе горели кровавые закаты, а в лунную полночь снег переливался на вершинах чистым серебром. О том, как в самые холодные вечера доктор Си Чжи, ворча, заставлял их есть горячие, но не очень вкусные цзяоцзы и грозил, что если не будут слушаться, то у них от холода отвалятся сначала уши, потом пальцы на ногах. О том, как Чжоу Мин, ее брат, перед боем сидел на скале и смотрел на восток, а когда спросили, о чем он думает, он ответил: «О жене. О матушке. О сестре».

У Ланьлань в глазах вдруг стало горячо. Она слушала, подперев щеки ладонями, и на ее губах блуждала грустная улыбка.

— А вы? Вы думали о ком-то?

Чэн Бин споткнулся на слове, запнулся и замолчал. Этот вопрос застал его врасплох.

— Я... — он повертел в руках ивовый листик. — Я вот этот листочек. Он оторвался от ветки и улетел далеко-далеко от дома. Жениться еще не успел. Матушка у меня больна, братьев и сестер нет. Отец сейчас тоже воюет. Я думал о том, чтобы сделать свою работу хорошо. Чтобы вернулись те, кому есть куда возвращаться.

– В следующий раз вы можете думать обо мне, – предложила Ланьлань и тут же покраснела, сообразив, какую глупость только что ляпнула вслух. Но советник не засмеялся над ней, только посмотрел немного удивленно, и тогда она добавила совсем тихо от смущения: – Ну… надо же вам о ком-то думать.

– Вы правы. Надо о ком-то…

Повисло молчание. Солнце лениво ползло по светлому небу, и вода в пруду искрилась золотом сквозь густую кудрявую листву. Любопытные карпы шевелили плавниками у самой поверхности, только что не высовывая широкие усатые морды. Ветер перешептывался о чем-то с ивами.

– А у вас красивое имя, – неожиданно проговорил солдат. – Чжоу – круг, бесконечность. Лань – орхидея. Вечная орхидея.

– У вас тоже красивое, – ответила она и снова залилась краской. Сотник тоже смутился: он не привык к комплиментам, особенно от юных и красивых девушек.

— Имя как имя. Чэн — искренность и верность, Бин — солдат. Отец так меня назвал. Ничего красивого.

– Искренность – это красиво, – возразила Ланьлань. – И верность – тоже. Особенно сейчас. А еще Бин – это лед, надежный и крепкий.

Он не нашелся, что ответить, и смог только кивнуть. Они долго еще сидели в тишине, наблюдая, как переливаются на солнце блестящие ивовые листочки, и как поблескивают в черной глубине озера золотистые спинки карпов. Чжоу Лань смотрела на солдата снизу вверх: он был не из тех, кого считают красивыми, но что-то в его лице, печально-задумчивом и с мягкими чертами, казалось притягательным. Не видя его в доспехах и с оружием, она бы никогда не подумала, что он служит в армии – скорее уж, он был бы похож на ремесленника или пекаря, мастера лунных пряников и пирожных из османтуса.

– Вам нравятся лунные пряники?

– Да, – улыбнулся молодой советник. – Юэбины – мое любимое лакомство. С лянжун – семенами лотоса, или с пятью сокровищами. А вам?

– А я несладкие люблю. С бобовой пастой. С семенами лотоса еще не пробовала.

Чэн Бин поднялся, опираясь на дерево, поморщился, пытаясь придать раненой ноге удобное положение, и Чжоу Лань тоже вскочила следом, хотела помочь, но ему уже не понадобилось. Да и постеснялся бы он второй раз принимать помощь от хрупкой девчонки. Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, пока Чэн Бин не сощурился от солнца.

– Если я буду жив на следующий Праздник середины осени, то мы с вами обязательно сходим на ярмарку в столице. Я угощу вас самыми вкусными юэбинами с лотосом.

– Хорошо. Вы обещали! – лукаво улыбнулась Чжоу Лань, не в силах краснеть еще сильнее, поспешно поклонилась советнику и сбежала быстрее ящерицы.

Чэн Бин задумчиво проводил взглядом тоненькую фигурку в ханьфу цвета персика и, когда она исчезла за густыми ивами, направился в сторону дома. Не стоило, чтобы она видела, как он еле наступает на левую ногу и неуклюже опирается на все, что попадается рядом. А ему еще было чем заняться, помимо мрачных мыслей и жалости к себе: надо справиться о здоровье командира и предложить ему начать осуществлять давний план, если у него достаточно сил.

Чжоу Мин вместе с Шэн Тао нашлись неподалеку от павильона, отведенного для раненых. Солнце вскарабкалось в зенит и вальяжно плавало над сверкающими льдом и снегом вершинами, воздух, напитанный ароматом кедра, хвои и сухих трав, казался густым и плотным, настолько, что его можно было резать ножом. Под загнутой крышей павильона было немного темнее и прохладнее, но и в нее проникала беспощадная жара Начала лета. Во дворе стало так тихо, будто не осталось живой души, – раненые отдыхали, им нужно было больше спать, а доктор и молодые хозяева поместья расположились в беседке у каменного фонтана.

Чэн Бин поначалу относился к доктору настороженно. Никто толком не помнил, как чужак появился в отряде, но позже он признался сам, что шел по главному тракту и не скрывался особенно – разве что от северных дозорных отрядов. Весь путь до южной провинции, где он и слился с войском, занял почти месяц; он перешел через горы, сказав, что отбился от своих и теперь ищет дорогу – его пропустили почти без вопросов. А оказавшись на другой стороне, он расспрашивал крестьян и торговцев, и о передвижениях армии могли рассказать если не все, то многие. Благодаря одежде рядового солдата без знаков отличия и хорошему выговору без акцента, трудностей у него не возникло, к тому же, он и сам был родом из южной провинции Наньхэ, поэтому знал, куда идти.

Со стороны Чжоу Мина выглядело достаточно наивным доверять ему, но за неимением доказательств генерал редко обвинял кого-то всерьез, предпочитая выслушать и разобраться. Если бы доктору был резон навредить генералу или его супруге, он бы давно это сделал, а в смерти доктора Шэн Лина у него самого было двое подозреваемых – и один из них как раз присел на скамью напротив. Кроме самого доктора и его ученицы, в тот день в дом заходили генерал и двое сотников, Чэн Бин и Шуан Фан. Чжоу Мин уже давно и прочно считал их своими друзьями, но доктор Си думал про себя, что один из них был зачинщиком, а помощника нашел себе со стороны, чтобы не вступать в сговор со вторым – иначе это было бы слишком явно.

Чэн Бин вздрогнул, когда доктор Си взглянул на него. Надо же, как странно они поменялись ролями: ему еще не приходилось краснеть от чужих обвинений. Но благодаря тому, что Си Чжи своей неоценимой бескорыстной помощью заслужил доверие генерала, приходилось с ним считаться.

– Клянусь своей жизнью и девятью поколениями нашего рода… – горячо воскликнул Чэн Бин. – Я бы никогда!..

– Я тебе верю, – сказал генерал. – Именно поэтому здесь нет Шуан Фана. Последнее время я замечаю, что он странно себя ведет. Уходит от разговоров, не ужинает с нами, стал молчаливым и поник. Не верится, что смерть командира повлияла на него настолько сильно. Генерал Чжоу Цань был моим отцом, но даже я сумел это пережить.

– Не может быть, – ответил Чэн Бин точно так же, как и сам генерал несколькими днями ранее. – Мы ведь дружны уже десять лет. Да, он тихий и, может быть, не самый храбрый, зато умный и рассудительный, и не способен на подлость. В тот день он был немного груб, но зато всю ночь простоял в карауле.

Но генерал Чжоу только покачал головой:

– В тихой заводи… цзянши водится. Мне совершенно не нравится его поведение. Мы проследим за ним до отъезда, но хотелось бы, чтобы мои опасения не подтвердились. А пока что надо собрать остальных, решить, что делать дальше.

Настоятельно упросив мужа посидеть и не тревожить рану лишний раз, Шэн Тао сама разыскала и привела в павильон советников: кого-то она знала сама, кого-то позвали товарищи. После этого она хотела уйти, но Чжоу Мин считал, что она имеет право знать все о его планах, особенно если они касаются ее родной провинции. Услышав о том, ради чего они и заключили брак в начале этой луны, Шэн Тао осталась.

За круглым столом собралось восемь человек: сам генерал и его жена, ближайшие советники Чэн Бин и Шуан Фан, старший сотник пехоты Бо Гуан, просвещенные советники Ван Ци и Ли Сю, а доктора Си присутствовать не просили, но и не прогоняли. Генерал снова выложил на стол бесконечную партию вэйци и принялся выкладывать на доску черные и белые камни:

– Провинция Наньхэ сейчас очень слаба, но ее еще не покорили. Пять лет назад князь Цао Юань посадил туда своего наместника, чиновника, но люди не признают его настоящим правителем и то и дело поднимают восстание. Если мы придем и предъявим чудесно выжившую наследницу, нам не поверят…

– Поверят, если мы сможем доказать, что это она, – подал голос советник Ван Ци.

– Доказательство мы найдем, – воодушевленно добавила Шэн Тао и, понизив голос, сказала: – В доме отца был тайник со знаком императора. Когда отец еще в молодости стал князем, то сразу же присягнул. Об этом тайнике и о том, что внутри, знаю только я… и Цзинь Сан.

– Отлично, – согласился Чжоу Мин. – Если нам повезет и мы сможем доказать твое право наследия, то люди принесут клятву верности тебе, и провинция останется за нами. Если нет…

Белые круглые камни взяли два черных камушка в кольцо. На этом партия оборвалась, и двое советников принялись выстраивать стратегию заново. По любому ходу черных выходило, что один или два камня все равно оказывались в окружении, как бы хороша ни была идея, к концу непременно что-то шло не так. А может быть, ходы белых просто недооценили.

Пока раскладывали новую партию и обдумывали сказанное, в павильон тихо проскользнула сестра генерала с деревянным подносом, на котором стояла проливная доска, чахай, гайвань, дымящийся чайник и десять фарфоровых пиал. Чайная церемония за советом была довольно обыкновенным делом, поэтому все были благодарны юной хозяйке. Пока она расставляла приборы и поливала кипятком чайную фигурку-жабу, чайник с заваркой пошел по кругу: каждый должен был понюхать чайные листья и оценить, нравится ли аромат и достаточно ли крепости. Чайник вернулся, и девушка принялась аккуратно разливать первый пролив еще слабого, но уже приобретающего мягкий золотистый оттенок черного чая. Когда она закончила, генерал остановил ее, взяв за рукав:

– Спасибо, Ланьлань. Присядь, выпей чаю с нами.

Дважды просить не пришлось – она налила чаю и себе, коротко кивнув, поднесла пиалу к губам, и все остальные тоже подняли свои, но вдруг Чжоу Лань скривилась и, сморщив хорошенький носик, отставила свой чай:

– Фу, какой горький… – и согнулась, как будто ей сделалось дурно.

Чжоу Мин, непонимающе нахмурившись, потянулся попробовать, но Шэн Тао ударила его по рукам, расплескав чай на стол. Генерал перехватил ее руку:

– Что ты делаешь?!

– Спасаю тебе жизнь, – серьезно ответила Шэн Тао и закричала: – Воды, воды, несите скорее воду!

За несколько мгновений Чжоу Лань побледнела, как нефрит, и начала задыхаться, ее губы посинели, как после долгого купания в холодной воде, на щеках расцвели болезненные красные пятна, из глаз ручьем полились слезы. Ее будто что-то жгло изнутри: она то сгибалась, утыкаясь лицом в колени, то запрокидывала голову, пытаясь глубоко дышать, вскочила, цепляясь за воротник и рыдая от ужаса, но не удержалась на ногах. Чэн Бин, забыв о своей ране, с силой раздвинул столпившихся советников и успел ее подхватить.

О совете и о чае все позабыли, поднялись со своих мест и окружили их. Шэн Тао опустилась на землю рядом, ослабила туго затянутый пояс ханьфу подруги. За водой сходил Чжоу Мин, пока все остальные оцепенели от изумления, и, когда он вернулся, Шэн Тао принялась поить девушку прямо из ковша, придерживая ее голову:

– Давай, Ланьлань, выпей еще немного…

От волнения и спешки руки у Шэн Тао дрожали, вода проливалась на землю, на нежно-голубой ханьфу. Ланьлань с трудом глотала воду вперемешку со слезами, и на третьем ковшике ее вырвало – тогда Шэн Тао поспешно наклонила ее вперед, дожидаясь, пока вода выльется. Доктор Си перехватил ее и снова принялся поить водой, а потом положил к себе грудью на колено и с силой надавил между лопаток. Чжоу Лань рвало не переставая, она кашляла, задыхалась и плакала, а потом, когда все закончилось, обессиленно повисла на руках у доктора, уронив набок хорошенькую головку, как сломанный у основания цветок.

Освобождая доктора, Чэн Бин снова поддержал ее сам. Сквозь мокрую ткань одежды руки чувствовали тепло чужого тела, и он, краснея, изо всех сил старался на девушку не смотреть, потому что ее ханьфу намок и уже не скрывал мягких и плавных очертаний того, чего ему видеть не стоило.

Всеобщие изумление и страх будто заискрились в воздухе, повиснув страшной, мучительной тишиной. Чжоу Мин опомнился первым, крикнул страже, чтобы закрыли ворота и никого не выпускали со двора до приказа.

– Лань Мэй, малышка, – прошептал он взволнованно, потрогав ладонью ее горячий лоб. – Доктор, это что… тот же яд?

– Думаю, да, – тихо проговорил Си Чжи. – На разных людей он действует по-разному, но основной симптом проявляется одинаково – учащенное биение сердца, трудности дыхания, одновременно жар и озноб.

– Что с ней? – генерал сжал тонкую, бледную руку сестры. – Она жива?

– Благодаря вашей супруге, да, – доктор Си не без уважения взглянул в сторону притихшей Шэн Тао. – Она сразу догадалась, что нужно как можно скорее вывести яд изнутри. Ланьлань теперь нужно пить много теплой подсоленной воды и зеленого чая. С ней все будет хорошо.

– Спасибо! – Чжоу Мин устало выдохнул и потер виски. Доктор поднялся, оправляя мокрые края ханьфу:

– Вашу супругу благодарите.

Генерал погладил сестру по щеке, убрал с лица прилипшие ко лбу пряди, аккуратно положил безвольно упавшую руку на грудь и тоже встал. Его тонкие красивые черты заострились, крылья носа гневно дрогнули, когда он обвел взглядом всех собравшихся:

– Преступника нужно найти до того, как мы займем провинцию Наньхэ. Когда трон будет у нас в руках, и мне, и Шэн Тао будет грозить смертельная опасность. Я не готов жертвовать еще и женой, – он обнял девушку за плечи и притянул к себе. – Сегодня вечером я поговорю с каждым из вас. Мне нужно исключить все подозрения…

– Вы подозреваете своих самых близких людей, Чжоу-гунцзы? – спросил Ван Ци. Советник был немолод, но статен и строен, и его горделивое лицо и осанка напоминали о годах императорской службы. Услышав о допросе, он нахмурился и мрачно поджал губы, считая это оскорблением. Не желая никого обидеть и опасаясь быть слишком мягким, молодой генерал ничего не ответил.

– Чэн Бин, – он наконец посмотрел на друга, что все это время поддерживал пострадавшую девушку. – Отнеси Ланьлань в ее покои. Если матушка спросит, скажи, что… ей стало нехорошо от жаркого солнца. До нашего отъезда доверяю тебе присмотреть за ней.

– Слушаюсь, – кивнул Чэн Бин и, осторожно и бережно подняв Чжоу Лань на руки, пошел к дому, прихрамывая, но стараясь идти как можно аккуратнее. Она была совсем слаба, и он переложил ее голову к себе на плечо. От Шэн Тао не ускользнула его забота, и она проводила их задумчивым взглядом.

Глава 21

Когда Чжоу Лань очнулась, за окнами было уже темно. Тело сковывало слабостью, и шевелиться совсем не хотелось, словно руки и ноги сделались мягкими, как пух. Горло саднило после огромного количества выпитой воды, да еще и доктор Си, кажется, напоил ее несколькими ложками горького отвара из кордицепса. Она плохо помнила, что произошло – то проваливалась глубоко в забытье, то ненадолго открывала глаза и смотрела в темный потолок. Было плохо. Больно. И стыдно. Она потеряла лицо перед советниками брата, так позорно заметалась и закричала, когда вдруг почувствовала, что сердце колотится непривычно сильно, ломая ребра изнутри, что руки и ноги сводит одной долгой и болезненной судорогой, и не получается дышать. Перед тем, как наступила темнота, чьи-то сильные руки подхватили ее – она не знала, кто это был, но догадывалась. И от этой догадки сердце снова пустилось вскачь.

Ночь текла в комнату сквозь неплотные бумажные перегородки, и за этими перегородками, словно в театре теней, отражался черный силуэт – высокая фигура в простом ханьфу, нескладно устроившись на полу, расположилась у самых дверей ее покоев. Тот самый друг ее брата, то ли его советник, то ли один из ближайших командиров, сидел, откинувшись спиной на стену, и дремал.

Против воли девушка тихо ахнула и приподнялась, подставив локти. Он что, все это время был здесь?

Услышав шорох из комнаты, солдат сразу же проснулся – если и правда заснул – и постучал в дверь:

– Госпожа Чжоу! Вы в порядке?

– Входите, – позвала Ланьлань.

– Госпожа Чжоу, прошу прощения, если напугал вас. Ваш брат приказал присмотреть за вами, и я решил, что будет надежнее быть рядом.

Чжоу Лань смотрела на него и не знала, что сказать. Хотела возразить и отправить его отдыхать: в доме полно слуг, незачем сотнику самому сидеть у ее дверей, – но слова отказались повиноваться, да и горло болело слишком сильно, чтобы говорить много. Ей вдруг стало удивительно приятно от мысли, что он так о ней позаботился. Что он, раненый и уставший не меньше других, между своим отдыхом и ее безопасностью выбрал второе.

– Вы что же, целый день сидели со мной? – Чжоу Лань слабо улыбнулась и тихо хихикнула в ладонь. Молодой советник смущенно отвернулся и ничего не ответил, но она и без того все поняла.

– Мне так есть хочется, – вздохнула она, чтобы не вгонять его и дальше в краску.

– Вам пока нельзя, – тут же отозвался он. – Доктор велел вам пить побольше теплой воды и зеленого чая.

– Я боюсь пить чай, – нахмурилась девушка и невольно вздрогнула, вспомнив непривычно горький вкус первого пролива, который должен быть легким и сладким, и потом – рвущие изнутри на части жар и озноб.

– Но это необходимо, чтобы вывести остатки яда, – мягко возразил Чэн Бин. – Хотите, я сам заварю для вас? Мне вы доверяете?

Пришел очередь Чжоу Лань смущаться: она натянула покрывало до подбородка и спрятала алеющие щеки. Чэн Бин тут же исчез за дверью, и она хотела остановить его, но передумала: в конце концов, если ему так хочется быть полезным, пусть. Она поправила одеяло, поудобнее устроилась на шелковых простынях и стала ждать, рассеянно разглядывая комнату. На низком столике для чайных церемоний стояли склянки с лекарством и кувшин горячей воды – тоже кто-то принес, пока она спала.

Чэн Бин вернулся быстро, и вместе с ним в тихую комнату вошел тонкий и легкий аромат цветов, меда, горных трав. Советник устроил деревянный поднос на низком чайном столике и присел у изголовья постели на колени на бамбуковую циновку.

– Это чай из хризантемы с горным медом, – проговорил он, глядя на золотистый, почти прозрачный напиток. – Теплое и сладкое питье сейчас для вас лучше всего.

– Откуда вы все знаете?

– Так я не знаю. Доктора спросил…

Чжоу Лань усмехнулась. Попыталась приподняться, и он сразу же поддержал ее, подложил под спину длинную жесткую подушку. А потом встал, почти незаметно поморщившись от боли в потревоженной ноге, и почтительно поклонился юной госпоже:

– Можете пить чай и ничего не бояться. Я сам его сделал. Доктор сказал, что ваша жизнь уже вне опасности. Если будет нужна помощь, просто позовите, – с этими словами он коротко кивнул и пошел к выходу. Чжоу Лань с улыбкой смотрела ему вслед. Если кто-то рядом так заботится, можно вытерпеть и озноб, и саднящее горло, и ужасную головную боль.

Она взяла фарфоровую пиалу, аккуратно сделала глоток – но горечи здесь не было ни капли, чай казался легким и сладким, как растворенная в чистом ручье капля горного меда и сушеных трав. Чжоу Лань с удовольствием допила сладкое лекарство и, закрыв глаза, обхватила нагревшийся фарфор ладонями – пиала отозвалась приятным теплом.

Но как только дверь за советником закрылась, почти сразу же вбежала взволнованная матушка, а за ней вошли серьезные и напряженные брат и невестка. Чжоу Лань даже смутилась от такого внимания к своей персоне, но от взгляда матушки не ускользнули ее бледность и слабость, и госпожа Чжоу кинулась к постели, испуганная сильнее дочери:

– Лань-эр, моя девочка! Ты нас так напугала!

– Я в порядке, матушка, – слабо улыбнулась Чжоу Лань. – Не стоило так беспокоиться. Тао Цзе и доктор Си очень помогли мне.

Госпожа Чжоу села рядом, погладив дочь по голове, поправила одеяло и строго взглянула на сына снизу вверх:

– Ты бы оставил свои допросы хотя бы на вечер, Мин-эр. Не видишь, она совсем еще слабая!

– Не стоит, матушка, – Ланьлань с готовностью приподнялась, села, обхватив колени, и похлопала ладонью рядом с собой. – Я готова, Мин Гэ. Спрашивай.

После долгих расспросов о самочувствии и убеждений, что теперь будут следить еще пристальнее и ей нечего бояться, Чжоу Мин, наконец, перешел к делу:

– Ланьлань, где ты взяла чай, который принесла в наш павильон?

– Попросила служанку Лэй. Но она принесла мне только посуду и листья, я сама обдала листья кипятком.

– Слуг мы уже опросили и обыскали, доктор Си осмотрел их одежду и личные вещи. Никаких следов яда не нашли. Так или иначе, если бы яд был у кого-то из них, доктор бы это заметил.

– Не думаешь ли ты, что доктор Си тоже в сговоре? – воскликнула матушка. – Да, он мил и обходителен, да и помогает нам, но…

У дверей громко кашлянули, и несказанный аргумент остался висеть в воздухе. Все разом обернулись и увидели самого доктора: с небольшим деревянным подносом и двумя склянками свежесваренных лекарств он пришел навестить больную. Он наклонил голову, приветствуя всех присутствующих, и спокойно вошел, будто сказанное его не касалось.

Генерал поднялся, освобождая ему место у постели сестры, но, прежде чем позволить ему напоить девушку снадобьем из склянки, взял лекарство у него из рук и налил несколько капель в пиалу:

– Сначала сам!..

Доктор усмехнулся и качнул головой.

– Если бы я хотел смерти Ланьлань, разве стал бы ее лечить?

– Пей, – мрачно повторил Чжоу Мин, придвинув пиалу к нему. Си Чжи молча выпил содержимое и беззвучно опустил пиалу на поднос:

– Это просто горячая вода с соком лимонника, солодки и унаги, – пояснил он. – Успокаивает желудок и селезенку, восполняет ци после сильной и резкой потери.

Чжоу Лань беспрекословно выпила сладковато-горькое лекарство. Чжоу Мин незаметно сунул ей мятный леденец. Брат с сестрой переглянулись и одновременно сжали губы, с трудом сдерживая смешок.

– Такой взрослый, Чжоу-гунцзы, а все еще любите сладости, – улыбнулся доктор Си. – Я прекрасно понимаю ваши подозрения, и вы правы, что не доверяете чужаку. Но позвольте все объяснить.

Шэн Тао зажгла свечи и масляные светильники, поднесла госпоже Чжоу и всем остальным горячей воды – в начало лета ночи в горах были еще холодными. Когда девушка вернулась на свое место, Чжоу Мин мягко опустил ей на плечи свой теплый плащ и, приобняв одной рукой, подтянул к себе поближе. Она с удовольствием устроилась в кольце его теплых и сильных рук и прислонилась головой к груди, стараясь не задевать повязок. Он положил подбородок на ее макушку, вызвав очередной вздох легкой девичьей зависти у сестры.

– Я родился на юге, но в двенадцать лет перебрался на север. Мой отец много странствовал, а на юге тогда было небезопасно – ну, вы и сами знаете, тридцать-сорок лет назад бесчинствовали разбойники. Больше в южную провинцию я никогда не возвращался… – доктор Си опустил взгляд, задумчиво и неторопливо перебирая четки. – Противоречие действительно существует, но не там, где вы его видите. Традиционная медицина была в нашей семье не просто ремеслом, но потомственным делом. Мой дед служил еще при деде нынешнего князя, отец много путешествовал, собирая трактаты и травы. Они все верили, что способность лечить – это дар Неба, поэтому им надо воспользоваться с достоинством. Меня с детства учили не только смешивать снадобья и понимать болезнь по пульсу, но и чувствовать, что у человека на уме, на душе. Болезнь не спрашивает, на чьей ты стороне. Поэтому и доктор не должен.

В двадцать я уже служил младшим дворцовым лекарем. В провинции Бэйчань тогда еще правил клан Ван, и моя семья служила им. Примерно в то время я встретил человека, который в моей жизни определил многое. Он был старше меня на пять лет, и его звали… – доктор внимательно посмотрел на генерала и его жену, пригревшуюся в теплых объятиях, – Шэн Лин.

Шэн Тао изумленно распахнула глаза. Так они были знакомы!..

– В ту зиму он пришел на север с караваном торговцев парчой, но караван задержался из-за красной лихорадки. Многие сопровождающие и сами торговцы погибли, князь Ван приказал закрыть столицу, чтобы зараза не распространялась. Доктор Шэн Лин остался, и я, как-то раз увидев его в лечебнице, заговорил с ним – так мы еще три года вместе прослужили во дворце. Мы работали бок о бок и, не побоюсь этого слова, дружили. Он владел южными методами горячих трав, прогревания полынью, иглами и прижиганиями. Я признавал необычные методы лечения – цигун, тайцзицюань, особые дыхательные практики и медитации. Он считал мои методы не действенными, а я его – слишком грубыми. Спорили мы славно, до хрипоты. И потом я его учил выдыхать гнев в землю, а он делал прогревание моего разболевшегося горла и смеялся над моим охрипшим голосом.

Так я впервые увидел, что разница между севером и югом – есть, но преодолеть ее возможно. Точно так же, как мы с Лин Гэгэ могли исцелять одну болезнь разными способами. Ведь люди везде одинаковые. И надо их услышать. Почувствовать их боль самому. Тогда ты сможешь вылечить причину, и методы тут не первая важность.

Но как только болезнь отступила и ворота провинции снова открыли, Шэн Лин ушел обратно, в Наньхэ. Я не знал, увижу ли моего друга снова, но он на прощание сказал – “Заходи, если будешь в уезде Наньлэн”. И я думал, что зайду.

Он уехал домой, а я, мечтая о доме, вернулся к работе. Князь Ван хотел не подчинить провинции себе, а объединить их. У него был сын, который готовился на чиновника, и князю Вану было невыгодно ссориться с императором: он прочил сыну большое будущее во дворце. Многие верили в то, что земли можно объединить. Я тоже верил. И самого князя тоже лечил.

На склоне лет князь пострадал от собственной власти, от той тяжести, которой она легла на его плечи. Власть, как ржа, разъедает даже самый крепкий металл изнутри. Я лечил его головные боли, пытался восполнить его ци, но князь слабел, слабел не телом, а душой. Он хуже помнил события, видел заговоры там, где их не было. Приближенные, которые он хоть в чем-то подозревал, исчезали. Их семьи изгоняли. Я лечил людей, которых пытали, зашивал их раны, вправлял кости, и мне было больно на это смотреть. Я не раз хотел поговорить с князем, но видел, что бывает с теми, кто ему не нравится. Я думал тогда – ты доктор, а не чиновник. Это не твое дело.

К тому времени у меня уже появился ученик. Его звали… неважно. Он был сыном моего друга, который умер в ту пору лихорадки, и я взял мальчика к себе, – доктор ненадолго замолчал, глотнул теплой воды, и Шэн Тао, молчавшая все это время, вдруг проговорила:

– Все это… Он был похож на меня, да?

Чжоу Мин крепче прижал ее к себе и укрыл полами плаща, словно стараясь укрыть и защитить от той боли, которая снова напомнила о себе. Девушка сидела с прямой спиной и широко распахнутыми глазами, но, когда молчание доктора подтвердило ее догадку, она устало уронила осанку. Генерал обхватил ее узкие хрупкие ладони своими.

– Мой ученик был тихим мальчиком, с очень способными руками и светлым умом. В те годы ему было семнадцать – столько же, сколько твоему брату, когда я увидел его в первый раз. Я учил его всему, что знал сам, и надеялся, что он станет хорошим врачом. Может быть, лучше меня.

Однажды, во время обхода раненых солдат, он неосторожно пошутил. Я даже не представляю, как ему пришло в голову сказать это при солдатах, но он говорил с друзьями, а не просто так, и они раньше обсуждали подобное, но вот так, в открытую, зная, что в лечебнице предостаточно лишних ушей… – доктор покачал головой и потер лоб, словно воспоминания до сих пор причиняли боль. – Что путь князя не соответствует Пути благородного мужа. Он сказал не со зла. Но на него все равно донесли. А на следующий день стража за ним пришла.

Я пытался заступиться, поручиться, даже заплатить. Ходил к князю, использовал все свое влияние, я к тому времени был уже старшим лекарем при дворе, и князь привык ценить мои слова, но тогда никакое доверие не помогло. Князь выслушал меня и сказал: “Ты хороший врач, Си Чжи, но чиновник из тебя никудышный. Ты не понимаешь, чего стоит власть. Если я сегодня прощу твоего ученика, завтра про меня распустят грязные слухи десять таких же мальчишек, а послезавтра – поднимут бунт”. Я ответил, что мальчик не представляет угрозы. Ему всего семнадцать, он замкнут, дружит с двумя солдатами и целыми днями читает трактаты или смешивает лекарства. На политику ему плевать. Князь покачал головой и ответил: “Любое слово против меня – угроза, даже если скажет мой собственный сын”.

Тогда я понял, что больше нет никакой справедливости. Сын князя к тому времени уже стал чиновником, служил при дворе и при вашем, генерал, отце – военным советником.

– Ван Ци, – с изумлением догадался Чжоу Мин. – Ван Ци – сын бывшего северного князя?..

– Моего ученика держали в темнице две недели, а потом, когда мне больше нечего было сказать, его казнили, как государственного изменника. Как казнили тогда всех, кто имел неосторожность сделать что-то не так. Это была ужасная смерть. Смерть от тысячи порезов, – тихо проговорил доктор Си, и неожиданно крепко сжатых рук коснулось мягкое тепло: это Чжоу Лань, растроганная до слез, потянулась со своей постели и взяла его за руку. Доктор улыбнулся ей одними глазами с благодарностью и грустью.

– Не могу даже представить, как вам должно быть больно это вспоминать, – тихо проговорила Ланьлань, старательно скрывая дрожь в голосе. – Но прошу вас, продолжайте. Мы все хотим точно знать, что вы невиновны.

– Я вернулся к себе и до утра просидел в пустой комнате. Я всегда наливал две пиалы чая, и в тот раз налил две, и вторая остыла. Я вообще не умею плакать, но в ту ночь плакал в первый и, наверное, последний раз. Что-то внутри тогда умерло, погибло вместе с моим мальчиком. Может быть, надежда, что князь еще способен одуматься. Или способность спокойно спать, пока вот так умирают невиновные. А может, мысль, что я еще могу оставаться в стороне. Поэтому я так хотел помочь твоему брату, Шэн Тао. Люди князя обошлись с ним жестоко, и я невольно вспоминал ученика, глядя на него. Ему тоже было тогда семнадцать.

У Шэн Тао глаза оставались сухими. Она слушала внимательно, вытянувшись в струнку то ли от волнения, то ли от вечернего холода, скользящего по полу, и Чжоу Мин закутал ее в плащи так, что наружу торчал только аккуратно вздернутый носик.

– С того дня я думал, как уйти. Но уйти с севера непросто, особенно если ты слишком много знаешь. Князь Ван умер через шесть весен, и вряд ли кто-то жалел о его смерти. Тогда в провинцию вызвали его сына, но, не успел он туда доехать, как император сослал туда своего дядю, нынешнего князя Хуан Юаня, известного как Цао Юань. Как вы уже знаете, Цао Юань отрекся от семейного имени, взяв себе иероглиф “подниматься, ранний”. Власть сменилась, но стало только хуже. Из-за ссоры с императором князь отделился от своей семьи совсем. Что произошло между ними, мне неизвестно, но почти тогда же началась большая война, и под властью князя Цао жить стало невыносимо, когда пять лет назад у него самого случилась беда в семье. Он считает, что его девочка, его дочь пропала без вести.

– У князя была дочь? – удивленно воскликнула Шэн Тао.

– Да. Принцесса Мэй-шэньян. Я много времени проводил с ней. Научил ее играть в вэйци и читать трактат об Искусстве войны… Пять лет назад князь отправил ее в безопасную и тихую западную провинцию, но по дороге она исчезла, и никто не знает, где она… кроме меня. Я ей поклялся, что никому не скажу, но сейчас это важно. Дочь князя Цао любили в провинции, и она была против отца, против его войны и его жестоких методов. Если мы сможем дать северный трон принцессе, то она без крови остановит мятеж северян. И ей нужна наша помощь. Ваша помощь, Чжоу-гунцзы. Поэтому я здесь, и мне нет никакого резона вам мешать.

Глава 22

В саду камней было сумрачно и прохладно даже в жаркий час Козы: низкие ветви кедров с налитыми тяжестью шишками и темными иголками закрывали полуденное солнце, и камни оставались прохладными, а в живом фонтане посреди сада в виде двух больших и почти плоских чаш тихо журчала вода. У фонтана расположился молодой чиновник в ханьфу цвета морской волны и бросал в пруд клейкие комочки риса, разбирая рисовые шарики. Жирные золотистые карпы, огромные ненасытные чудовища, выпрыгивали из воды, разевая беззубую пасть, и дрались за щедрое угощение, отчего вода в тихом пруду будто вскипела.

Когда рис закончился, молодой чиновник подобрал свитки и кисти и, невесело вздохнув, направился обратно во дворец – его недолгий отдых тоже закончился. Цзинь Сан прослужил писарем при дворе князя уже почти месяц. За это время он выучил то, чего предпочитал бы не знать: как опускать глаза в нужный момент, как кланяться ровно настолько, чтобы выказать почтение и не уронить достоинства, как держать лицо непроницаемым, когда князь отдает приказы, от которых кровь стынет в жилах. Он писал указы об огромных налогах на крестьянские семьи, о призыве в армию по одному, по два мужчины с каждой семьи, о конфискации имущества у семей, заподозренных в уклонении от службы. Его рука выводила иероглифы и ни разу не дрогнула, но каждую ночь, возвращаясь в свою крохотную комнату в южном крыле, он опускался на циновку, доставал из потайного ящика таблички родителей и долго сидел неподвижно, закрыв глаза. Он не знал, что сказать отцу и матери, чтобы на Небесах им было спокойно: жаловаться не хотелось, обманывать, что все хорошо, было ни к чему, а от правды у него самого разрывалось сердце.

Он понимал, зачем он здесь, знал, что всего лишь играет роль послушного подчиненного, но от этого знания не становилось легче: он чувствовал себя так, будто каждый день раз за разом изменял своей родине и предавал память родителей. Каждую ночь он молил их о прощении, каждое утро снова надевал белую маску. Потому что помнил о друзьях, которые в него верят, о сестре, которая, должно быть, страдала не меньше, став очередным камушком на поле игре в вэйци, о бесстрашном докторе Си Чжи, который рискнул всем и переметнулся на чужую сторону ради их общего дела.

Три недели тянулись, как три луны – вяло, однообразно и долго. Князь Цао Юань появлялся в тронном зале с восходом солнца и до полудня принимал чиновников, просителей и евнухов, его голос, сухой и резкий, как пустынная колючка, разносился под высокими сводами залы, и придворные вздрагивали, когда он кричал. Цзинь Сан сидел за низким столиком в углу с кистью и бумагой, записывал все, что говорилось на сборах и советах, а к часу Лошади у него основательно начинали ныть колени и пальцы от беспрерывного письма. Иногда и в час Козы ему не давали отдохнуть: князь хотел издать указ или внести правки в уже существующий, оставлял писаря, когда все расходились, и долго, занудно диктовал. Ему было плевать, кто за ним записывает. Но Цзинь Сан знал, что его держат здесь не столько как хорошего работника, столько потому, что так удобнее князю. Поэтому, пока он был полезен, он мог держаться меж двух берегов.

Однажды князь оставил его и вместо полуденного отдыха приказал записать фамилии семей, подозреваемых в связи с империей и заговоре против трона. Список был длинным: целых девять фамилий, под каждой из которых числилось еще по пять-шесть человек. Возле каждой из фамилии следовало поставить решающий судьбу иероглиф: “казнить”, “изгнать” или “конфисковать имущество”. Цзинь Сан молча писал, иероглифы семей ложились тяжело, в один момент рука дрогнула, но он вовремя отнес ее в сторону и капнул тушью не на указ, а на свой ханьфу. Перед мысленным взглядом появлялись лица незнакомых людей: старики, женщины, дети, чьи-то родители, дочери, сыновья. Он не знал никого из них, но догадывался, что многие из них невиновны, что их настоящая вина лишь в том, что они сумели разбогатеть, открыть собственное дело, купить землю или без долгов выплатить налог. Счастье могло стоить жизни.

Закончив, Цзинь Сан с поклоном на двух руках передал свиток князю и остался сидеть перед пустым столом, глядя вниз. Он сжал дрожащую левую руку правой, сильно, до боли, и боль отрезвила его, а потом ушла, заменившись холодной яростью.

Один или два раза в неделю, когда служба выматывала его не слишком сильно, он выбирался из дворца через заднюю дверь своих покоев и сад камней, снимал приметную шапку чжаньцзяо-футу и бежал в Академию Сюйянь, через торговые районы и извилистые горные тропы, небезопасные в темноте. У ворот Академии его всегда встречали Бай Лин или Ао Мэнь, старшие ученики, которые могли покинуть академию в любое время. И, несмотря на то, что Академия Сюйянь была полна правил и запретов, именно там наследник южного клана чувствовал себя в безопасности.

В одну из таких ночей, в час поздней Крысы, друзья собрались в павильоне Тихого чтения, который был их местом уже пять лет. Отсюда открывался вид на бескрайние лесистые горы, что поднимались волнами из земли, и река Бэйхэ оплетала их внизу, словно брошенная на землю шелковая лента. Свежий и прохладный ночной ветер свистел над пропастью и приносил с горы запах хвои и морозный аромат вечного снега. Цзинь Сан, Ао Мэнь, Бай Лин, Сюй Кан и Фан Эр устроились на бамбуковых циновках вокруг низкого столика с чаем и рисовыми лепешками с курицей, угощением от семьи Сюй Кана.

Первым неожиданно заговорил Ао Мэнь – все привыкли, что красивый юноша с тонким, надменным лицом и очень добрым сердцем обыкновенно отмалчивается, предпочитая слушать. Он всегда был внимателен к словам товарищей, но особенно любил слушать Цзинь Сана, а сегодня сам готов был передать ему новости. Ао Мэнь притащил из города целый короб ароматной клубники, и друзья, как дети, сидели на краю обрыва и уплетали большие спелые, будто стеклянные, ягоды.

– Цзинь Сан, ты еще не знаешь, но я думаю, что это важно для тебя. На прошлой неделе ты не смог прийти, а до нас дошло письмо от Гун Цзе. Он написал коротко, что их отряд дворцовой стражи возвращается. Капитан Дао Лян получил ранение на перевале Минбо. Генерал Син Чжухэн, командующий северной армией, отправил его выздоравливать, и заодно – в столицу с докладом. Гун Цзе не сказал, какие у него сведения – полагаю, боялся, что письмо могут прочитать, – юноша понизил голос и опустил глаза, вертя в пальцах край шелкового пояса. – Но он написал, что говорят среди солдат. Что большая птица летит на юг, клевать маленькую птицу и откладывать яйца в новом гнезде.

– Большая птица… – задумчиво поскреб подбородок Цзинь Сан. – Генерал Чжоу? А маленькая птица – наместник князя?

– Похоже на то, – сказал Сюй Кан, который почти впервые на памяти Цзинь Сана не жевал, а слушал серьезно и вдумчиво. – Когда мои родители собрались переезжать, матушка тоже говорила что-то подобное. Что большим птицам – большое гнездо. А у нас семья большая, я старший, еще три сестренки, одна – невеста и две подрастают, и два брата, но они совсем маленькие. И похожи, как две капли воды, не отличить, – юноша улыбнулся, подумав о родных, и все тоже невольно заулыбались, слушая его и вспоминая свои семьи. Но Цзинь Сану было грустно, и Ао Мэнь тоже не разделял всеобщей щемяще-нежной тоски.

– Это плохо, – добавил Ао Мэнь. Он сидел, как всегда, с прямой спиной и бесстрастным лицом, которое давно перестало казаться друзьям надменным и холодным. Его тонкие пальцы, сжимающие пояс, напряглись еще сильнее. – Если Дао Лян доложит, что генерал Чжоу готовит поход на юг, то князь может послать подкрепление в Наньхэ или подготовить наместника к этому. Тогда генерал Чжоу будет очень уязвим.

– Но мы не можем поехать на юг и предупредить его раньше, – пожал плечами Сюй Кан.

– Зато мы можем задержать отправку войска, – тихо произнес Ао Мэнь, помолчав. – Я помню, Фан Эр, твой отец-судья разбирал подобное дело. Кто-то нерадивый спутал дорожные карты, и торговцы не смогли отправить караван вовремя. Тогда в провинции Сицзе, куда они отправляли зерно, посевы задержались на неделю, и в сезон Колошения хлебов, когда пришла пора собирать урожай и платить налог, люди не смогли сделать это вовремя, и многие из западной провинции были наказаны за неуплату. Когда вскрылась правда, купцов заставили выплатить неустойку… Но не это важно.

– Важно то, что можно спутать карты умышленно, – подхватил Цзинь Сан воодушевленно, поймав благодарный взгляд друга, который не любил говорить много и долго. – И я это сделаю.

– Ты?! – все хором воскликнули одно и то же и взглянули на него так, будто он предложил лично возглавить бунт на главной площади. Цзинь Сан смутился и потеребил рукав ханьфу, как всегда делал, волнуясь.

– Ну, я. Надо же мне как-то оправдывать службу во дворце, – неловко добавил он, пытаясь шуткой успокоить товарищей. – Ты, Сюй Кан, можешь посеять слух среди своей семьи, а они уже, будь уверен, распространят его по всему торговому переулку, что в провинции Наньхэ зреет восстание из-за налогов на зерно и другие продукты. Среди ремесленников, если начать с гончарного квартала, – Цзинь Сан многозначительно взглянул на Бай Лина, – можно начать перешептывания о том, что наместник Наньхэ, которого посадил князь Цао, погряз во взятках. Если подобные слухи дойдут до твоего отца-судьи, Фан Эр, то он может подать это дело на рассмотрение князю.

– Я потружусь, чтобы он так сделал, – степенно кивнул сын судьи.

– Если сведения о налогах, зреющем восстании и о взятках наместника дойдут до князя, он отправит туда войско в первую очередь не для защиты наместника, а для разбирательства. Скорее всего, я тоже поеду, чтобы вести записи. И найду способ предупредить генерала Чжоу…

– А что насчет провинции Сицзе? – вдруг подал голос Бай Лин. – На них мы можем рассчитывать?

– Из того, что мне известно, юг и восток уже заодно, не учитывая только того, что юг у князя под контролем, – задумчиво проговорил Цзинь Сан и поскреб пальцем кончик носа. – Генерал Чжоу держит горы Тайшань, и еще у него поддержка императора. Западная провинция Сицзе тоже под контролем князя, но мы можем попробовать… заставить его сомневаться в западной преданности.

– Там правит старый князь Люй. Он присягнул князю Цао после того, как проиграл войну между ними. Но я слышал, – Ао Мэнь запнулся, будто тщательно подбирал слова. – Слышал, что князь Люй не слишком этим доволен. Земли Сицзе обложены огромным налогом и набором в армию, а война с империей его не интересует. Если бы ему предложили присягнуть на верность другому правителю севера, он бы это сделал.

– А у кого еще есть законные права на престол? – Цзинь Сан вдруг повернулся и серьезно посмотрел на него, и Ао Мэнь смутился его пристального взгляда, пожал плечами. Его лицо, красивое и горделивое, вдруг омрачилось печальной и задумчивой тенью.

– Есть один человек, но… ему бы я не доверял. Давно, еще до того, как император сослал сюда своего брата, северной провинцией правил другой род – род Ван. Князь Ван был уже в преклонном возрасте, но его сын, Ван Ци, подавал большие надежды. Он учился в столице, служил при дворе императора, был военным советником при генерале Чжоу-старшем. Он должен был унаследовать трон после смерти отца. Но когда старый князь умер, император не утвердил его наследником. Вместо этого он отправил на север своего брата – Хуан Юаня, который тогда отрекся от семейного имени и взял фамилию Цао, что означает “поднимающийся, рассветный”. Так князь Цао Юань получил провинцию, а Ван Ци остался ни с чем.

– И что с ним стало? – прищурился Фан Эр.

– Он по-прежнему служит в рядах чиновников, но большего мне неизвестно, – снова пожал плечами Ао Мэнь. – Но если бы представился случай и кто-то предложил ему вернуть трон предков, он бы, наверное, согласился.

Цзинь Сан яростно скреб кончик носа, так, что вскоре стало больно, и слушал внимательно, но от количества фактов ему делалось дурно. Он ничего не слышал про чиновника Ван Ци, но это многое меняло: например, то, что трон под князем Цао не так уж и крепок, как могло казаться поначалу. Неизвестно, на чьей стороне этот чиновник Ван, но если он по-прежнему служит, то, скорее всего, на прежнем месте – где-то на востоке, а значит, при генерале Чжоу, если военный, или при дворе императора, если ученый. Значит, теперь ему вдвойне нужно попасть на юг, когда князь Цао пошлет туда своих людей. Неважно, для чего: для подкрепления против генерала или же для того, чтобы разобраться с делом о взяточничестве наместника, – Цзинь Сан должен найти сначала сестру, а потом и чиновника Ван Ци.

За разговором с друзьями ночь пролетела, как одно мгновение, от прохладного горного воздуха чай остыл, и начало светать. Небо из черного сделалось темно-синим, потом над горами вспыхнула тонкая золотистая черта, стирая ночную мглу. На высоком небосклоне одна за другой гасли тускнеющие звезды, в густых зарослях запели соловьи, а потом проснулись и другие птицы, и, когда солнце вскарабкалось на перевал и свесило в долину реки Бэйхэ первые, еще короткие и не самые теплые лучи, воздух уже наполнился ароматом мокрой земли и магнолий, журчанием утренних ручьев, стекающих из-под вечного снега, и оглушительными воплями цикад.

Сюй Кан и Фан Эр решили размяться, и сын судьи показывал неуклюжему приятелю движения цигун, Бай Лин спрятался в беседку от ветра и принялся дописывать неоконченный новый свиток правил академии – старый поистрепался, и наставники попросили его, как старшего ученика, привести надписи в порядок. Цзинь Сан и Ао Мэнь остались вдвоем у обрыва, сидели рядом и молчали, свесив ноги в пропасть и почти касаясь друг друга плечами – совсем как в тот день, когда они познакомились пять весен назад. Однако наследник южного престола был необыкновенно задумчив и серьезен, а его друг – печален, как никогда. Они молчали, но между ними все было сказано давно, и они понимали друг друга без слов. Цзинь Сан чувствовал себя оплеванным, даже несмотря на то, что осознавал, что поступает правильно. Ао Мэнь не знал, как его поддержать и чем еще помочь, кроме того, на чем они уже условились. Он бы с удовольствием помогал делом, но это Цзинь Сан служил дворцовым писарем, а не он.

Вершины голубых гор плавали в утреннем тумане, и солнце разливалось по долине, освещая темные силуэты деревьев и скал. Холодный ночной ветер прогрелся в считанные минуты, но до этого склона все никак не доходило тепло, и сидеть на камнях было холодно. Ао Мэнь поднялся первым. Цзинь Сан, отряхнув ханьфу, собрался уходить.

– Спасибо тебе за клубнику, – улыбнулся он. – Я вспомнил детство.

– Пустяки. Я рад, что угодил вам. И еще, Цзинь Сан… возьми это на счастье, – друг снял с шеи крохотный нефритовый кулон в виде птицы с распростертыми крыльями и надел на него. – Феникс – это птица, которая умирает и возрождается из пепла. Ты похож на феникса. Я верю, что ты обретешь свое гнездо.

Цзинь Сан церемонно поклонился, накрыв кулак ладонью – по привычке, попутал руки и сжал в кулак левую, хотя мужчинам полагалось кланяться с правой рукой. А потом снял с пальца небольшую золотую печатку с иероглифом “счастье” и протянул юноше. Ао Мэнь смутился:

– Что ты, не нужно! Это твоя память о доме.

– Вы все стали моей второй семьей и вторым домом, – серьезно ответил Цзинь Сан. – В конце концов, мы ведь с тобой не прощаемся. И я смогу попросить у тебя это в любой момент.

– Да, точно, – юноша обрадованно кивнул и поклонился с не меньшим почтением. – Конечно, обязательно проси.

В ту ночь Цзинь Сан так и не сомкнул глаз и вернулся во дворец только к утру, когда уже совсем рассвело – на сон времени не осталось, но даже несмотря на то, что предстоял трудный день, он ни о чем не жалел.

После завтрака князь принял капитана дворцовой стражи, Дао Ляна, у себя. Дао Лян вошел сразу же в дорожной одежде – видно, приехал с рассветом. Он был все такой же, каким его Цзинь Сан помнил: высокий, порывистый, с громким голосом и быстрыми, злыми глазами, однако он соблюдал правила. Войдя в тронный зал, поклонился ступеням у княжеского трона, не поднимался, пока ему не позволили. Цзинь Сан сидел в углу за низким столом с кистью, готовясь записывать, что князь сочтет нужным. Он старался не смотреть на капитана: при одном только воспоминании о нем сразу же начинала болеть правая рука, но не видеть его не получалось: он стоял так близко, что юноша мог разглядеть золотой узор на его одежде и шрам, выступающий из-под налобной повязки.

Когда ему дозволили говорить, он выпрямился и поднялся с колен.

– Генерал Син Чжухэн проиграл, ваше превосходительство, – промолвил капитан стражи тихо и глухо, словно сквозь зубы, словно стыдясь сказанного. – На перевале Минбо силы были… неравны. Имперская армия закрепилась на восточных склонах.

Цзинь Сан не мог не заметить, как сухая и жилистая рука князя до скрипа сдавила подлокотник трона, однако лицо правителя оставалось внимательным и бесстрастным.

– У нас есть сведения, что генерал Чжоу Мин женился на простолюдинке с юга и собирается двинуть войско в провинцию Наньхэ. Мы полагаем, что это явный бунт против вашего наместника на юге. Если это произойдет, то провинция Бэйчань потеряет контроль над южными землями. Вам известно, что генерала Чжоу любят и ценят больше, чем нашего человека.

Князь помолчал, обдумывая сказанное. Его пальцы разжались, и ладонь хлопнула по натянутому бархату – это был жест человека, который все решил.

– Этого не будет, – произнес он с удивительным спокойствием, однако в его голосе звенела ледяная сталь. – Цзинь Сан, пиши. Послать в южную провинцию Наньхэ подкрепление численностью в пять сотен человек. Командующим пятью сотнями назначаю капитана дворцовой стражи Дао Ляна. Отвечать за армию... Син Чжухэн.

Цзинь Сан сглотнул, на мгновение задержал кисть в чернильнице, стараясь унять волнение, чтобы рука не дрогнула, и вывел последние иероглифы медленно, словно ожидал, что за пару мгновений князь передумает.

Они говорили еще долго: о том, как идет война, о том, что случилось в горах Тайшань за минувшие недели, и Цзинь Сан жадно слушал, с трудом успевая записывать, однако из его памяти не ускользала мысль о том, что это он может придумать неплохой план, а генерал Чжоу ничего об этом не знает.

Выйдя из тронной залы по окончании приема, Цзинь Сан уединился у фонтана в своем любимом саду камней и долго мыл руки, словно желая смыть всю ту грязь, что ему пришлось написать за время разговора правителя с командиром, а потом наклонился и долго плескал прохладной водой себе на лицо, остужая разгоряченную голову. Нужно начать действовать – делать то, о чем они накануне договорились с друзьями. Иначе генералу Чжоу и Цзинь Тао – если это, конечно, и правда она стала его женой, – грозит серьезная опасность.

Глава 23

Через два дня, улучив момент, когда библиотека пустовала, Цзинь Сан пробрался туда: стража пустила его без лишних вопросов, княжескому писарю дозволялось входить в библиотеку, ведь это было частью его работы. Библиотека была внушительной: для нее всегда выделялся отдельный павильон, и князь Цао не делал исключения. Большое черное здание с загнутыми крышами и красными фонарями было сопряжено с дворцом небольшой крытой галереей, и все чиновники не только могли легко попасть, но и должны были это делать с некоторой периодичностью: когда выходили новые или исправленные уставы и законы, когда кто-либо из высокопоставленных лиц писал новые цзюани и их следовало прочесть всем.

Внутри в библиотеке всерьез можно было заблудиться. Архитекторы спрятали в ней множество переходов и комнат, в том числе и секретных, в каждой из которых хранились трактаты, бамбуковые дощечки, глиняные пластинки, книги, свитки, цзюани. Войдя и громко чихнув от пыли, юноша с тоской обвел взглядом высокий деревянный шкаф с множеством полок и выдвижных ящиков: искать здесь военные планы можно было бесконечно.

Но вскоре ему повезло: он заметил, что в углу каждого шкафа были выжжены иероглифы, обозначающие, что именно здесь хранится. Обойдя несколько десятков бесконечных полок, он наконец нашел то, что искал: на видном месте располагался трактат “Искусство войны”, а значит, там можно было найти все о военных действиях.

Цзинь Сан перебирал свитки один за другим, стараясь не шуметь. Наконец, в углу на нижней полке, обнаружилось то, что он искал: совсем новенький свиток с планом провинции Наньхэ и княжеского дворца. Достав чистую бумагу, кисть и тушь, он прижал его камнями и принялся перерисовывать, намеренно совершая ошибки, и так увлекся, что не сразу услышал шаги.

А когда услышал, как гулко они отдаются эхом под высокими сводами, то поспешно свернул свою работу, кое-как запихнул между свитков в нижний ящик и сделал вид, что увлеченно разглядывает план провинции.

Князь Цао Юань неторопливо вошел, встал у него за спиной и еще некоторое время смотрел на него сверху вниз. За его спиной маячили двое стражников с бумажными фонарями, и отблески света плясали на стенах, затрудняя чтение. Цзинь Сан поднял голову.

– Потрудись объяснить, что ты здесь делаешь, – холодно промолвил князь, скрестив руки перед собой. Юноша нервно прикусил губу и вскочил, поспешно кланяясь, но, уставившись в пол, ничего не сказал.

– Отвечай! – голос князя хлестнул, как удар бича.

– Ваше превосходительство… Это ваше поручение, – быстро нашелся он. – Вы просили меня найти план тракта через горы. Я случайно наткнулся на план провинции Наньхэ и… засмотрелся. Это все-таки мой дом, – смущенно добавил он и снова склонился, опасаясь поднять глаза.

– Засмотрелся, – хмыкнул князь, обойдя его кругом. – Тогда зачем тебе тушь и кисть? Обыскать, – кивнул он стражникам, и те бесцеремонно принялись ощупывать одежду юного писаря, вертеть его из стороны в сторону и дотошно выворачивать каждую складку ханьфу. Цзинь Сан замер, забыв, как дышать, но у него при себе ничего не осталось, и, если они не догадаются заглянуть в ящик – бояться пока было нечего.

– Ты лжешь, – спокойно сказал князь. – Но я не понимаю, зачем. Если ты хотел испортить план провинции, то это пустая трата времени. У меня их десятки. Можешь не трудиться. Если ты попросишь прощения, я забуду, что это видел.

Цзинь Сан незаметно сжал в кулаках края широких рукавов дворцового одеяния. Просить прощения за то, что он не совершал? Нет, никогда! Так недолго, и князь заставит его встать на колени.

– Нет, – сказал он. – Я ни в чем не виноват. Вы не уличили меня ни в чем. Как вы можете обвинять?

– Тогда объясни, что ты делаешь в моей библиотеке с планом враждебной провинции? – едко усмехнулся князь. Юноша ничего не ответил, внимательно разглядывая носки мягких и бесшумных кожаных туфель. Как жаль, что их способность ступать бесшумно по самым скрипучим лестницам не помогла ему сейчас.

– Молчишь? – князь приподнял бровь, обойдя его кругом. – Ну что ж, ладно. Рано или поздно мы узнаем правду. Я хотел сказать, что отправляю тебя в провинцию Наньхэ с капитаном Дао и его людьми. Будешь тихо записывать все, что там произойдет и что будет сказано, и привезешь мне.

Сердце радостно дрогнуло. Неужели князь его отпускает? И он сможет увидеть генерала Чжоу, тайно поговорить с ним, рассказать всю правду… А может быть, увидит и ту самую женщину – его жену, быть может, это и правда его сестра?

– Но у меня есть условие, – продолжал князь, полюбовавшись мгновение-другое его плохо скрываемой радостью, тон его сделался холоднее, и Цзинь Сан почувствовал, как по спине когтистой лапой скользнул тревожный холодок. – Если ты хоть на один шаг приблизишься к генералу Чжоу или кому-нибудь из его людей. Если ты посмеешь хоть слово сказать кому-либо из чужаков. Если ты хоть как-то дашь им понять, что ты на их стороне, все твои друзья умрут.

Цзинь Сан вздрогнул и схватился рукой за край деревянных полок, но попытался сохранить самообладание:

– Но вы не знаете моих друзей. В провинции много простых горожан, с кем я общаюсь.

– Да? – прищурился князь и, шагнув вперед, приблизился к нему вплотную. – Ао Мэнь, Гун Цзе, Бай Лин, Сюй Кан, Фан Эр – это тебе о чем-нибудь говорит? Их жизнь будет залогом твоей честности.

– Что с ними? – прошептал Цзинь Сан. Голос показался хриплым, будто не своим.

– Они в темнице и обвиняются в измене трону. Ты знаешь, какая казнь ждет за измену? – князь подошел к нему вплотную и, понизив голос, наклонился к нему: – Ее называют "и-тянь дао сы". Смерть от тысячи порезов.

Сердце пропустило удар и обрушилось в колени. Цзинь Сан пошатнулся и с трудом удержал спину прямой, а лицо – бесстрастным. В глазах на миг потемнело, и он сжал зубы, чтобы не сказать ничего лишнего, но в груди сделалось горячо и больно, как будто плеснули кипятком. У князя повсюду свои ищейки! Перед глазами встало их тайное место, которое могло быть не таким уж и тайным, все его ночные и утренние похождения, все пять лет, что он там проучился. Нельзя, нельзя допустить, чтобы они пострадали из-за него!.. Но и ехать на юг просто так, простым писарем, обыкновенным слугой князя, тоже было никак невозможно, тогда все пятилетние старания пропадут зря и неизвестно, когда в следующий раз их дороги с генералом и его женой пересекутся вот так удобно. Надо было срочно что-то придумать.

– Капитан Дао Лян выезжает в провинцию Наньхэ сегодня вечером. Ты поедешь с ним и выполнишь мою просьбу, – добавил Цао Юань. – А потом вернешься, и я отпущу их, если ты будешь вести себя хорошо.

С этими словами князь развернулся и вышел так стремительно, что лежащие с краю свитки дрогнули и рассыпались. Цзинь Сан поспешно подобрал их, прижал к груди и проводил взглядом уходящего правителя и стражу, но у выхода те задержались и вопросительно обернулись в его сторону.

Первая часть плана с треском провалилась, но в те минуты молодому наследнику было совсем не до этого. Насмешливый внутренний голос, отчего-то превратившийся в сухой и холодный, как первый снег, голос Цао Юаня, раз за разом повторял имена друзей. Князь знал о них все. Знал, с кем он дружит, куда он ходит, знал каждый его шаг и давал видимую свободу лишь для того, чтобы усыпить бдительность. Цзинь Сан плел сети, а в итоге попался сам в сети куда более крупные и опасные, и выхода из них пока что не находилось. Нельзя допустить, чтобы друзья пострадали из-за его неосторожности – он и так стал слишком беспечен. Но и того, чтобы визит в провинцию Наньхэ прошел впустую, тоже нельзя оставлять просто так.

Были еще приемы и одно собрание, на которых князь Цао заставлял юношу писать так много и так быстро, что у него просто не оставалось времени на собственные размышления. Это лето выдалось на удивление жарким для северной земли, в тронном зале было душно, и от волнения дышать казалось еще тяжелее; Цзинь Сан с трудом досидел до конца всех церемоний, от обеда отказался, сославшись на то, что его мутит от жары и он хотел еще успеть собрать вещи, и ненадолго уединился у себя.

Нужно поговорить с генералом и его женой – возможно, Цзинь Тао – до того, как они успеют что-либо предпринять. Предупредить их о том, что как только они решатся атаковать, ответом будет многосотенная армия северного князя, а генерал навряд ли брал с собой так много людей. Вместе подумать над тем, как получить провинцию без кровопролития. Возможно, у генерала есть план. Но может быть и так, что он полагается на силу. Времени недостаточно. Пока сдвинется с места дело о взятках, которое пустили в качестве слуха, пока его проверят, пошлют людей разбираться, поймут, что это неправда – пройдет много дней, и нет уверенности в том, что со своим наместником князь расправится так же быстро, как с кем бы то ни было из чужаков. Все эти действия разве что ненадолго отвлекут его внимание. План хороший, но времени нет.

Они выехали на закате. Тусклое северное солнце упало за горную гряду, и вокруг быстро потемнело; всадники сначала ехали с фонарями, покачивая ими на длинных тонких палках, как удочками, потом фонари оставили и выехали на открытую местность, где от луны было достаточно холодного, тусклого отблеска. В отряде, который послали вперед, было человек пятьдесят; остальные должны были ехать следом, через один, два и три дня, небольшими группами, чтобы не вызывать подозрений. Генерал не должен видеть большое войско северян в одном месте. Цзинь Сан считал, что генерал должен узнать все.

Дорога на юг заняла почти десять дней. Каждую ночь звезды дрожали над горами, тихо мерцая в звенящей тишине, и Цзинь Сан, уходивший спать позже всех, сидел у костра, обхватив колени и положив на них подбородок, и молча думал. Первые дни пути дорога пролегала через окрестные поселки и перевалы, которые он помнил очень хорошо даже по прошествии пяти лет: тогда его везли на север пленником, связанным, беспомощным, и он едва держался в седле от голода и потери крови. Очертания гор не изменились: те же мягкие высокие волны камней и снега, те же отвесные скалы и хищные улыбки перевалов, то же узкие тропы над пропастью. Точно так же ветер завывал в расселинах. И точно так же молодой наследник южного клана снова был пленником, и хотя руки его были свободны, он все равно ощущал себя связанным обстоятельствами.

Мысли всякий раз возвращались к друзьям, и, оставаясь один, он молился Будде за то, чтобы они были живы, за то, чтобы у князя Цао Юаня еще остались крупицы совести. За то, чтобы Сюй Кан еще увидел своих братишек и сестренок. За то, чтобы Фан Эр стал хорошим судьей. За то, чтобы Бай Лин все-таки выдержал экзамен на чиновника – если такие честные и справедливые, как он, будут у власти, то за судьбу северной провинции будет куда меньше беспокойства. Чаще других в памяти появлялся и Ао Мэнь, самый первый человек, с которым они подружились. Цзинь Сан сжимал в кулаке нефритового феникса и молился – не мантрами, не сутрами, обыкновенными просьбами. Впервые он просил кого-то о снисхождении, пускай даже не для себя, и впервые ему не было за это стыдно.

Горы постепенно расступались. Снег сменился затяжными дождями, дожди – густым и влажным туманом. Воздух стал другим: не сухим и колким, как на севере, а мягким, влажным, он наполнился запахом теплой земли и прелой листвы. Дорога пошла под уклон в другую сторону; кони чавкали копытами по мокрой глине, по сторонам замелькали бамбуковые рощи, рисовые террасы, залитые водой, крестьянские хижины с соломенными крышами. Юг. Его юг. Он не видел его пять лет – и теперь не мог смотреть без боли.

На восьмой день они пересекли границу провинции Наньхэ. Солдаты в форме южного гарнизона – Цзинь Сан не без удивления заметил, что форма на них осталась своя – едва взглянули на княжескую печать и пропустили без досмотра, провожая процессию злыми, усталыми взглядами. Видно, наместник не слишком заботился о вверенных ему людях.

Столица, город Наньлэн, встретила их низким свинцовым небом и сильными струями летнего дождя. Загнутые макушки зданий, крытые темной черепицей, блестели от влаги; узкие улочки, вымощенные камнем, были тихи и пустынны – только несколько торговцев у рыночной площади поспешно сворачивали свои лотки, завидев вооруженный отряд. Город словно замер в ожидании то ли гостей, то ли беды.

Цзинь Сан смотрел по сторонам и не узнавал улиц. Вот здесь раньше располагалась чайная мастера Гао, куда они всей семьей ходили слушать игру на цинь и пипе отличных музыкантов. Теперь на ее месте – склад с заколоченными окнами. Вот здесь была книжная лавка дедушки Чжана, у которого он купил свой первый трактат по истории династий. Теперь здесь лавка оружейная, и на вывеске вместо иероглифа «чтение» – иероглиф «сталь». Война и время переписали город заново, и от его детства почти ничего не осталось.

Только дворец наместника – бывший княжеский дом – располагался на прежнем месте, но теперь его тоже было не узнать. После пожара его перестроили силами строителей, прислуги и городской стражи, и теперь огромное здание возвышалось на холме в центре города, за высокой каменной стеной с причудливыми башнями по углам. Когда-то стены эти были белыми, с красными воротами; теперь они потемнели от дождей, от времени и довольно безответственного отношения, а ворота были выкрашены в темно-синий – цвет князя Цао Юаня. Над входом тихо покачивался стяг северной провинции: волки, бегущие по спирали. От символа рода Цзинь – летящего журавля над водой – не осталось и следа. Журавль улетел.

Стражники у ворот, узнав печать князя Цао, распахнули тяжелые двери, и отряд чинно въехал на внутренний двор. Здесь было неожиданно людно и шумно: чиновники в темных ханьфу сновали туда-сюда, все до единого кланялись прибывшим гостям, слуги несли подносы с едой и глиняные кувшины, в дальнем углу двора конюхи принимали лошадей. Цзинь Сан спешился вслед за остальными, отдал поводья слугам, и его колени едва не подогнулись – не от усталости, а от волнения. Он стоял на родной земле у ступеней своего дома, но теперь здесь все было до боли чужим, как будто ворота захлопнулись навсегда.

К горлу подобрался колючий ком, но юноша сглотнул и выпрямил спину. В конце концов, пять лет назад он не верил, что вернется сюда живым, а значит, нет предела силе и возможностям того, кто стремится к великой цели. Если нет выхода, то должен быть тайный вход.

Капитан Дао Лян, не теряя времени, направился вверх по ступеням, ни на миг не задерживаясь. Цзинь Сан последовал за ним, невольно размышляя – каково капитану возвращаться гостем в тот дом, куда он впервые вошел убийцей? Впрочем, капитан не был так же сентиментален, да и наверняка бы не вспомнил, как выглядел дом раньше, при клане Цзинь – тогда ему было не до рассматривания интерьера.

Дворцовые евнухи провели их в тронный зал, и у тяжелых дверей, украшенных серебром и золотом, Цзинь Сан за спиной у капитана Дао незаметно сделал глубокий вдох и по привычке сжал края рукавов, успокаиваясь. Невозможно было войти в тронный зал собственного дома без тревоги и горечи. Слишком живой здесь еще была память об отце и матери. Прошло пять лет, но Цзинь Сан помнил галереи, повороты и расположение комнат, и мысль о том, что если бы не князь Цао, если бы не жестокость капитана, который невозмутимо шагал впереди – отец сейчас был бы жив.

В уголках глаз сделалось горячо, и юноша поспешно вытер лицо прохладными ладонями, тихонько шмыгнул носом, загоняя слезы обратно. Нельзя показывать эмоции. Не сейчас. Это не их дело. Это его собственная боль и его личное горе, над которым не посмеют насмехаться проклятые захватчики.

После отстройки тронный зал тоже почти не изменился: те же высокие деревянные и каменные своды, высокие ровные колонны, каменные плиты на полу, отполированные десятками тысяч шагов. Только шелковые картины, изображавшие сцены из жизни предков, исчезли; вместо них на стенах висели знамена с гербом князя Цао. И на возвышении, где раньше стоял трон его отца, теперь стоял массивный стол из черного дерева, а за ним сидел человек.

Наместник Фэн Жохань был примерно одного возраста с князем: лет сорока с небольшим, с седыми висками и глубокими складками у поджатых губ. Он носил темно-зеленый ханьфу с вышивкой в виде золотых облаков, а на голове – высокую шапку чжаньцзяо-футу с длинными палочками по бокам. Его лицо казалось спокойным, даже в меру приветливым, но глаза оставались холодными, оценивающими и выдавали человека, привыкшего к власти и не доверяющего никому.

Дао Лян отвесил поклон – ровно настолько, насколько требовал этикет.

– Господин наместник, капитан Дао Лян с отрядом из полусотни человек прибыл по поручению князя Цао Юаня.

Фэн Жохань медленно кивнул ему и перевел взгляд с капитана на его спутника-тень. Его глаза на мгновение задержались на правой руке юноши. Во избежание ненужных движений и внимания к неподвижному запястью Цзинь Сан носил небольшой кожаный наруч длиной до середины предплечья.

– Много о вас рассказывали, писарь Цзинь, – произнес наместник. – Говорят, вы – лучший мастер-каллиграф Академии Сюйянь. И что вы родились где-то в Наньхэ.

– Да, господин наместник. Я родился в столице Наньлэн.

– Да, говор у вас и вправду южный… В таком случае, – Фэн Жохань позволил себе легкую прохладную улыбку, – для вас это возвращение домой. Надеюсь, вы рады побывать на родной земле.

Цзинь Сан склонил голову снова, ничего не ответив. Возвращение домой. Если бы наместник знал, насколько горьким было это возвращение.

Церемония тянулась медленно, словно издеваясь. Наместник Фэн Жохань держался вежливо, даже любезно, но за каждым его словом чувствовался холод. Он расспрашивал о дороге, о здоровье князя, о положении на войне, Дао Лян отвечал коротко и явно нехотя; Цзинь Сан молчал, пока его не спрашивали. Наконец, когда все формальности были соблюдены, наместник распорядился проводить гостей в отведенные им покои, выразив надежду, что им будет приятно отдохнуть после долгой дороги.

Цзинь Сану не было приятно. Ему было страшно.

Семейное поместье находилось в восточной части города, у подножия холма. Когда-то это был красивейший дом в Наньлэне: просторный сыхэюань с садом, прудом и старым деревой белой сливы. Теперь, после пожара, здесь все отстроили заново: стены – новые, из светлого камня, крыша – новая, с черепицей темно-серого цвета, даже ворота – новые, с железными скобами и свежей синей краской. Ничего прежнего не осталось. Только дерево.

Сливовое дерево уцелело. Оно стояло в глубине сада, черное и корявое, с потрескавшейся корой, но живое. Цзинь Сан, войдя во двор, остановился перед ним как вкопанный, он смотрел на дерево, и его сердце сжималось: под этим деревом они с сестрой играли в детстве, под ним отец читал им стихи. Под ним матушка, смеясь, кормила их сладкими рисовыми шариками и пирожными из османтуса и личи. Теперь здесь было пусто. Только ветер перешептывался с листьями.

– Эй, художник, – голос Дао Ляна вывел его из оцепенения. В нем уже давно не звучало того пренебрежения, как пятью годами ранее. Цзинь Сан давно заметил, что капитан стал уважать его упорство и спокойствие, а когда он поступил на службу к князю, и вовсе сменил гнев на милость, от прежней насмешливости и ненависти оставив только легкую неприязнь, как к любому чужаку. К тому же, Дао Лян явно чувствовал вину за искалеченную рабочую руку: всякий раз, заговаривая с юношей, он невольно поглядывал на кожаный наруч и отводил глаза. – Комнаты уже готовы, а тебе завтра весь день работать. Иди, выспись.

– Благодарю, капитан, – равнодушно откликнулся молодой писарь и медленно пошел к дому, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри пахло свежим деревом и краской, стены были обиты красным шелком, полы застелены циновками, все выглядело чистым, новым, чужим. Он шагал по пустой галерее, и его шаги гулко отдавались эхом – в доме, где когда-то звенел детский смех, теперь было тихо.

Слуга проводил его до дверей, и Цзинь Сана в очередной раз будто облило горячей водой: покои для него отвели в самом конце западного крыла. Здесь раньше была его комната. Он узнал ее по расположению окна, которое выходило в сад, прямо на сливовое дерево. Когда-то он, десятилетний мальчишка, сидел у этого самого окна и смотрел, как отец упражняется с мечом во дворе. Завидев в раздвинутом окне его любопытный нос, отец сразу же звал его к себе и учил сам, а потом непременно сражался с ним на ненастоящих, подтупленных мечах и чаще всего проигрывал. Это потом уже мальчик вырос и понял, что отец поддавался, но тогда – тогда он чувствовал себя героем. Теперь комнату безжалостно перестроили: другая мебель, другие занавески, другая циновка на полу. Но окно осталось, и вид из него не изменился.

Цзинь Сан опустился на колени перед окном и долго сидел, глядя на дерево. Фигура отца не появилась, да он и не ждал его. Юноша обхватил колени и уткнулся лбом в кожаный наруч. Он давно научился запрещать себе плакать, но сегодня отчего-то не стал. Он был дома – а дома больше не было.

Вскоре стемнело, и из сада сладко и густо запахло ромашкой, мятой, мягким фиолетовым цветком, имени которого юноша не знал. Слуга принес ужин – рисовую кашу, маринованный имбирь и чай, – но Цзинь Сан не притронулся к еде, кусок не шел в горло. Он сидел в темноте, глядя на луну за окном, и впору было завыть. Луна была та же, что и пять лет назад. Только он стал другим.

Он думал о сестре. Где она сейчас? Возможно, они прибудут завтра. Или послезавтра. Когда бы они ни прибыли, он должен поговорить с ней и все объяснить. Но как, если каждая его ошибка грозит смертью ни в чем не виновным друзьям? Как объяснить, что он не предатель, когда все говорит об обратном? Он носит одежду князя, он говорит от его имени.

Он должен найти способ встретиться с ней тайно, ночью, когда стража устанет, а Дао Лян уснет. Они оба – и он, и сестра – знали в этом доме каждый угол, потайные ходы, галереи, где можно проскользнуть незаметно. Если сестра остановится здесь - а она наверняка захочет остаться здесь, в родовом поместье, – он найдет ее и расскажет ей все. О том, как выжил. О том, как жил эти годы. О докторе Си, о друзьях, о князе, который держит их под лезвием меча. О том, что он на ее стороне, просто не может поступить иначе. Он не ждал, что она простит его, не ждал, что поверит. Но знал, что должен хотя бы попытаться.

Юноша лег на спину и уставился в низкие потолочные балки. Он думал, что не сможет заснуть от тяжелых мыслей, однако усталость дала о себе знать: вскоре его сморило. Ему приснился отец – молодой, сильный, с мечом в руке, – и матушка, такая же красивая, какой он ее помнил, с темными глазами-черешнями, как у сестры, и доброй улыбкой. Родители стояли под сливовым деревом, отец обнимал матушку за пояс, она прислонилась щекой к его плечу. Цзинь Сан бросился к родителям, потянулся к ним, но тени отступили, сделались бледнее.

– Мама! – во сне кричать не получалось, и он не слышал собственного голоса. Руки отчаянно хватали воздух, а родители под цветущей сливой улыбались грустно и ласково. – Отец! Не уходите!

– Мы здесь, сынок, – мягко говорил князь Цзинь, и госпожа Цзинь согласно кивала. – Мы никуда не ушли.

– Когда я еще вас увижу?!

– Сынок, каким бы ты ни был взрослым, и что бы ни было между нами – размолвка, расстояние или даже смерть, – отец и мама всегда будут с тобой. Вот здесь, – матушка протянула невесомую, почти прозрачную руку к его груди, и там, где должны были прикоснуться ее пальцы, словно скользнуло мягкое тепло.

Утром Цзинь Сан проснулся с улыбкой – и точно знал, что поступает правильно.

Глава 24

Генерал Чжоу со своими людьми на совете приняли решение выступать в южную провинцию через три дня. Чжоу Мин еще не до конца выздоровел, но он торопился: чем дольше они медлят с предъявлением права Шэн Тао на престол, тем больше вероятности, что информация просочится, кто-нибудь донесет князю Цао, и тогда им придется воевать не с десятком-другим заговорщиков, а опять с внушительной армией. К такому генерал был еще не готов. Да, несомненно, при нем достаточно верных людей и сильных отрядов, но зачем рисковать ими, если можно поторопиться и обойтись почти без крови.

Первую половину дня они с супругой просидели у постели сестры. Ланьлань все время тошнило, Шэн Тао приготовила для нее теплый настой из мяты и ягод годжи, поила с ложки и развлекала рассказами из своего дворцового детства и деревенской юности: все, что помнила об отце и матушке, о том, как легко и беззаботно жилось юной княжне. Ей ни в чем не отказывали, матушка учила ее читать и рисовать, отец души не чаял. А как-то раз они с братом, проказничая, порвали бумажное окно и свалили на служанку – узнав, что бедную девушку накажут, дети сознались и с тех пор никогда не обманывали родителей. Доктор Шэн, ее учитель, был другом отца. Князь не раз предлагал ему остаться и жить во дворце – все равно он давно лечит всю семью и помогает присматривать за детьми, но тот отказывался, говоря, что природа в лесу у реки ему милее прекрасного, но закрытого дворца. Князь смеялся, но судьба все определила по-своему: если бы доктор Шэн жил во дворце, в ту ночь он бы, скорее всего, тоже погиб.

Шэн Тао грустно вздохнула, задумавшись о родителях и наставнике, но быстро взяла себя в руки. Она была уверена, что в следующей жизни они переродятся людьми и снова будут жить хорошо, потому что никто не совершал дурных поступков. Отец был добрым правителем – его почитали и уважали, и погиб он из-за своей же доброты, не заметив, как кто-то его предал – кто-то ведь указал тогда дорогу ко дворцу. Матушка была истинным примером добродетельной жены по завещанию древних мудрецов. Доктор Шэн тоже никогда и никому не делал ничего плохого.

Прошло время, и наследница уже могла вспоминать о своей семье не с тоской, выворачивающей наизнанку и режущей по сердцу раскаленным ножом, а с грустью, уважением и благодарностью – за руки, которые вели в большую жизнь маленькую Сяо Тао, за огни, которые освещают путь взрослой Шэн Тао теперь. Она не забыла ни одного слова матушки, которая учила ее быть в первую очередь мудрой и доброй, а потом уже сильной и смелой. Не забыла заботы и храбрости князя, который в первую очередь был их отцом, а потом уже правителем. И, конечно, не забыла ни слова из того, что говорил ей доктор Шэн: его знания уже не раз помогли и ей, и другим, и он тоже по-своему любил ученицу, хотя, в отличие от родителей, никогда ей этого не говорил прямо.

К полудню, когда от жары и бьющего во все окна и двери яркого солнца день сделался мягким и вязким, как растаявшая карамель, Чжоу Лань уснула, утомленная болезнью. Шэн Тао собралась навестить раненых и помочь доктору Си, а Чжоу Мин отправился в свои покои и сразу же вызвал к себе старших советников, Ли Сю и Ван Ци.

Он помнил их почти столько же, сколько себя самого. Ли Сю преподавал в императорской академии философию; ему было уже много лет, когда отец его позвал к себе в советники, услышав его речи на императорском приеме. Как оказался в армии Ван Ци, никто толком не помнил, но он был при генерале Чжоу-старшем без малого пятнадцать лет, если не дольше, и его стратегия всегда была очень мудрой: он никогда не говорил напрямую, что делать, но подсказывал с помощью чужих примеров, ситуаций на доске вэйци или мимоходом, во время чайной церемонии, оставлял такие замечания, что искавший ответ сам приходил к догадке.

Старик Ли Сю, который провел во дворце много времени, страшно боялся всякого рода интриг и заговоров. Чжоу Мин мысленно сразу исключил его из круга подозреваемых, но все равно следовало проверить. Ван Ци… этот был хитер и опытен, но Чжоу Мин не видел у него причины. Если бы Ван Ци хотел устранить императора, он нашел бы способ это сделать, причем намного более коротким путем. Зачем ему понадобился деревенский доктор, а потом и сестра самого генерала, которую он знал с младенчества, катал у себя в седле и угощал сладостями на Праздник Весны – Чжоу Мин понятия не имел, и поэтому Ван Ци тоже был почти что вне подозрений. Но осторожность, особенно после всех таких внезапных нападений, не вредила еще никому.

Генерал сидел у себя на бамбуковой циновке перед окнами. На низком столике лежал свиток с именами и горела свеча, отбрасывая дрожащие тени. Из сада доносился щебет птиц и пахло цветами, двое поправляющихся солдат тренировались на площадке, смеясь и бодро валяя друг друга в песке, а в комнате хозяина поместья царили тишина и прохлада.

– Чжоу-гунцзы, прежде чем мы услышим подозрения в наш адрес, послушайте, пожалуйста, вы, – начал Ван Ци, почтительно поклонившись. До этого он держал руки за спиной, как будто пряча что-то, и выложил на стол генералу небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый бечевкой. В комнате сразу резко запахло травами и морозной свежестью Начала весны. – Только осторожно, не раскрывайте.

– Что это? – нахмурился генерал. Он догадывался, но все-таки спросил.

– Яд, – просто ответил советник.

В комнате и без того было тихо, но после его слов будто зазвенело от страшной, пронизывающей тишины. Чжоу Мин посмотрел на опасную находку, затем на советника – Ван Ци оставался невозмутим.

– Где вы это взяли?

– В павильоне, где мы с вами разговаривали накануне. И еще – это, – Ван Ци положил на спинку стула короткий дорожный плащ. Только взглянув на него, Чжоу Мин понял, кому он принадлежит: справа был вышит знак императора, слева – маленький дракон, гоняющийся за своим хвостом. К тому же, плащ был рассчитан на не очень высокого человека – и это был Шуан Фан. Чэн Бин носил такой же плащ, но они с генералом были одного роста, и плащи у них были одинаково большие.

Чжоу Мин до хруста сжал кулаки. Нет…

– Позови доктора, пусть принесет чистой воды, – приказал он и отослал с поручением служанку. Девушка вернулась очень быстро вместе с доктором Си, у которого в руках был небольшой кувшин с водой.

– Вы хотели меня видеть, господин генерал?

– Полюбуйтесь, доктор, – Чжоу Мин кивнул в сторону опасного мешочка на столе. – Мой советник утверждает, что он нашел это в павильоне. Кто-то забыл, когда мы расходились, и мы, кажется, знаем, кто.

– Да, плащ действительно лежал, – задумчиво проговорил доктор, поглядев на вещицу, и поставил кувшин рядом с мешочком.

– Будьте добры, налейте воды в одну пиалу и добавьте туда содержимое этого мешочка. А ты, – генерал обернулся к служанке, замершей у двери, – принеси курицу с птичьего двора.

Служанка убежала, доктор тем временем налил воды, осторожно развязал мешочек, придерживая его чистой тряпицей, и отсыпал совсем немного содержимого в пиалу. Жидкость совсем чуть-чуть помутнела, но вскоре в теплой воде осадок тоже растворился. Служанка вернулась с возмущенно кудахчущей курицей под мышкой – генерал приказал поставить ее на пол и влить ей в клюв воду из пиалы.

Сперва птица только хлопала крыльями и переступала с ноги на ногу, но неожиданно подскочила на месте, заметалась по комнате, попыталась запрыгнуть на ящики, но только разбросала вещи, крича и хлопая крыльями, а потом ее голос сорвался, птица захрипела, упала на бок, но ее ноги дергались, будто она все еще бежала. Из клюва пошла пена. Через несколько минут птица была мертва.

Когда все кончилось, в комнате снова стало тихо, все молчали, осознав, что произошло и от какой страшной смерти успели спасти юную сестру генерала. Чжоу Мин сложил руки ладонь к ладони и закрыл глаза. Его губы едва заметно шевельнулись – а-ми-то-фо. Он редко молился, но справедливо считал, что Небо достойно если не молитв, то хотя бы уважения и благодарности за судьбу. После этого он обвел взглядом всех присутствующих, и его бледное лицо казалось страшным в старательно сдерживаемом гневе.

– Все сходится, – тихо проговорил он и отвернулся к бумажным окнам. – Шуан Фана ко мне. Сейчас же. А вы… ступайте.

Все трое вышли, и Чжоу Мин устало и медленно опустился на стул, рванул воротник ханьфу, как будто сделалось душно. Это было больно. Это было страшно. Он держал своих друзей за руку над обрывом – в этом была вся его жизнь, в постоянном риске и опасности, и они всегда были рядом, – но вот, кажется, один из них руку отпустил. И страшно было не падать в пропасть, а знать, что больше незачем цепляться за ее край, за эту некогда надежную опору.

Шуан Фан вошел через четверть часа. Его лицо с широкими скулами и квадратным подбородком, открытое, словно простой и понятный свиток, сегодня выглядело странно вызывающим, хотя выражение оставалось все тем же и генерал просто надумывал лишнего, зная обстоятельства. Он жестом указал ему на стул, и друг сел напротив, сложив руки на коленях. Подумав еще немного, Чжоу Мин решил не тянуть долго и спросил сразу:

– Где ты был вчера днем, перед тем, как Ланьлань пошла за чаем?

Шуан Фан слегка нахмурился. Только едва заметно напряглись плечи и тут же расслабились. В руках он вертел нефритовую фигурку веселого монаха.

– Говори! – повысил голос Чжоу Мин, и молодой сотник негромко, будто нехотя, бросил:

– У себя.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Я был один. Читал про гибель клана Цзинь, – он помолчал. – Чжоу Мин, скажи прямо, ты подозреваешь меня?

Генерал не ответил сразу. Он перевел взгляд на стол, где между ними лежали кисти, тушь и холщовый мешочек с остатками яда, обнаруженный старшим советником в вещах Шуан Фана. Генерал хотел сперва услышать правду от друга, а потом показать ему улику, если он соврет. Но как же понять, лжет он или нет?

– Я подозреваю всех, – произнес он тихо. – Кроме Чэн Бина. Слуги видели его с Ланьлань у пруда, потом пришел к нам. Доктор Си был на виду у нас и еще двух десятков солдат. Ты был один.

– И этого достаточно, чтобы считать меня убийцей? – вскинулся Шуан Фан. Его скуластое лицо, всегда румяное и загорелое, побледнело, он сжал зубы так, что выступили желваки. – Ты забыл, что было во второй месяц? Забыл, как мы тебя спасали?

Чжоу Мин уронил голову на руки, запустив пальцы в волосы, и опустил глаза. Он все помнил слишком хорошо, но за два минувших месяца многое могло измениться. Когда командир мятежников Син Чжухэн убил его отца и отказался исполнять вторую часть договора и отпускать сына, Чэн Бин и Шуан Фан, всерьез рискуя головой, пробрались в лагерь северян и нашли в глубине ущелья шатер с ценным пленником. Сам он двигаться не мог, тащить его по горам, рискуя попасться дозорным или сторожевым отрядам лучников, было задачей из невыполнимых, но они справились. Не только справились, но и вдвоем выхаживали его почти месяц, потому что такой роскоши, как хороший доктор, в армии не водилось. Он был обязан им обоим жизнью, а теперь подозревал в заговоре против императора. Чжоу Мин отчаянно хотел, чтобы его сомнения не подтвердились, но лучший друг сидел, отвернувшись и глядя в сторону, и ему нечего было сказать в свое оправдание.

– Я не забыл, – негромко произнес генерал, доверительно глядя ему прямо в глаза. – Но и не проверить не могу. Мне тоже тяжело. Если бы ты был чужим, я бы тебя просто арестовал. Но ты мой друг. Я не хочу, я не могу поверить, что ты нас предал, – он помолчал, подперев подбородок кулаком. Чай давно остыл, но им было не до церемоний. В черной воде искусственного фонтана плавали звезды. – Через три дня, когда Ланьлань поправится, мы выступаем в Наньхэ. Я хочу, чтобы ты поехал вперед. Возьмешь десяток солдат и отправишься на рассвете. Разведаешь обстановку, соберешь чиновников. Этим ты нам очень поможешь.

Шуан Фан выслушал, изменившись в лице. Когда генерал закончил, он поднялся и почтительно поклонился, накрыв ладонь ладонью.

– Есть, – сказал он, и в его голосе зазвенел горный лед. – Если это все, что вы хотели мне сказать, я пойду собираться... Чжоу-гунцзы.

Чжоу Мин хотел было добавить что-то еще, но Шуан Фан поднял руку, останавливая его:

– Не нужно. Это правда. Вы должны быть уверены в своих людях. А раз во мне вы не уверены, то мне нечего делать в вашем кругу.

С этими словами он поклонился еще раз, сухо и холодно, и стремительно вылетел прочь из генеральских покоев. Чжоу Мин опустил голову на сложенные руки и услышал, как сапоги сотника простучали по галерее. Разозлился. Но как быть иначе?!

Чжоу Мин яростно сунул кисть в тушь и принялся писать иероглифы. Один за другим они ложились на рисовую бумагу, не каллиграфические, но тщательные, крупные, размашистые, резкие. Через несколько строк они будто успокоились, стали ровнее и мельче, и генерал, отложив кисть, легонько сжал виски пальцами, глубоко вздохнул и опустил голову на сложенные руки. Он почти ни на шаг не приблизился к ответу, еще и поссорился с другом – почему-то казалось, что Шуан Фан – это слишком простой ответ, и за этим стоит кто-то еще. Он думал, что Шуан Фан даже если и мог что-то сделать, то не по своей воле, а потому, что его заставили, запугали, чем-то пригрозили. Вот только чем можно запугать солдата, который был в страшных битвах, выходил живым из немыслимых передряг и всегда оставался спокоен и весел? Последнее время его будто подменили, и Чжоу Мин списывал это на волнение из-за происшествий.

…Чай в пиале давно остыл и потерял свой аромат, свеча в кокосовой скорлупе догорела, и длинные тени протянулись через всю комнату от приоткрытой двери до стола. Нагнувшись, чтобы не задеть подвеску, Шэн Тао на цыпочках проскользнула в комнату: Чжоу Мин ушел туда после обеда и больше не выходил. От ужина отказался, чай пить не стал, а вот теперь так и уснул, устало положив голову на скрещенные руки, прямо за столом. На его бледной щеке отпечатался след черной туши, и Шэн Тао невольно хихикнула. Но обстоятельства были совсем невеселые: она видела, как сперва из покоев генерала вынесли мертвую курицу, а примерно через час оттуда вышел донельзя сердитый Шуан Фан с гневными красными пятнами на щеках. Едва кивнув на ее приветствие, он вихрем промчался по галерее, со злости громко стуча сапогами, и исчез на другом конце дома.

Она попыталась разбудить мужа, но он лишь поморщился, и тогда она укрыла его одеялом и тихо вышла в галерею, но, обернувшись, еще немного полюбовалась спящим супругом. Он и так совсем не выглядел старым, а во сне казался еще на несколько лет моложе – разглаживались складочки у вечно поджатых губ и между бровей, и длинные ресницы бросали тень на высокие скулы. Шэн Тао с грустью думала: если бы она не была наследницей провинции Наньхэ, он бы никогда и не обратил на нее внимания.

То ли предательское украшение над дверью зазвенело и выдало ее, то ли скрипнула под ногой деревянная ступенька в галерею, – Чжоу Мин спал не очень крепко и вскинул голову от малейшего звука. Шэн Тао замерла на месте, даже ногу на ступеньку не поставила. Чжоу Мин усмехнулся и встал сам, тяжело оперевшись на край стола. Девушка тут же подбежала, уже не боясь шуметь, и подхватила его под локоть:

– Ты устал. Давай помогу.

– Я в порядке, – он попытался отказаться от ее помощи, но Шэн Тао отговаривать было бесполезно. Дойдя вместе с ним до постели, она все так же аккуратно помогла ему развернуть туго затянутый пояс ханьфу и улечься поудобнее. В темноте поблескивал один светильник у изголовья, золотистый свет скользил сквозь полупрозрачные занавески и мягко ложился на лицо и темную шелковую ткань.

Чжоу Мин устало прикрыл глаза, массируя виски двумя пальцами. Как он ни старался храбриться и показывать, что ему все нипочем, генерал оказался совсем не железным, и Шэн Тао, жалея его, сбросила туфли, присела на постель рядом с ним, поджав ноги от ночной прохлады, и, ласково опустив его руки, сама принялась разминать его напряженные плечи и шею, тонкие пальцы пробежались от подбородка до висков, продавливая акупунктурные точки над губами, под скулами, на висках. По лицу генерала наконец промелькнула легкая улыбка, он расслабленно откинулся головой на круглую продолговатую подушку и, поймав руку Шэн Тао, притянул к себе хрупкую кисть. От прикосновения его теплых обветренных губ она замерла, не зная, что делать.

– Иди ко мне, – сказал он наконец, и она юркнула к нему под руку, греться, а он накрыл легким покрывалом их обоих. Шэн Тао свернулась калачиком рядом, но не спала; он слышал ее старательно сдерживаемое неровное дыхание и ощущал тепло где-то у шеи. В ребрах еще отзывалась долгая глухая боль, но она была ничто по сравнению с тем, что он чувствовал. От распущенных волос молодой супруги легко и сладко пахло мятой и спелой сливой, в воздухе витал аромат чая и диких трав, а шелк покрывала скользил по коже, как легкий ветерок.

Чжоу Мин поднялся на локте и наклонился к супруге. Убрал ей за ухо выбившуюся черную прядь. Не увидел в полумраке румянца, но кончиками пальцев ощутил, как потеплели ее разгоряченные щеки.

– Шэн Тао, – проговорил он вполголоса, и ее имя само звучало как шепот и теплый шелк. – Ты все еще веришь, что наш брак – это маленькая ложь?

– Я думаю, что это большая ложь, – так же тихо откликнулась девушка. Ее маленькая рука прикоснулась к груди генерала, словно останавливая. – И что мы обманываем не только чиновников, но и друг друга, и самих себя.

– В чем же? – прищурился Чжоу Мин. Свеча играла золотистым блеском на его лице, тронутом горным загаром. Шэн Тао улыбнулась лукавым взглядом, демонстрируя очаровательную ямочку на щеке, и придвинулась к нему так близко, что он почувствовал прикосновение ее сухих и теплых губ на скуле:

– В том, что мы испытываем друг к другу. Ты мне нравишься, Чжоу Мин. Я не жалею, что согласилась выйти за тебя. Я ни о чем не жалею.

Сладко и горячо в груди разлилась волна радости и покоя. После всех переживаний, ссор и горечи обид это чувство согревало изнутри, как летний ветер после высоких перевалов. Она была рядом – такая маленькая, хрупкая и сильная, и от нее головокружительно пахло весной, и ее ладонь на его груди не только не останавливала, но и заставляла сердце биться чаще.

Рука сама собой скользнула к ее затылку, вынула шпильку из прически, пальцы запутались в черных волосах, и он мягко, но настойчиво потянул ее к себе. Ее глаза блестели, как звезды в черной воде, губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать и не решалась. И рука, упирающаяся ему в грудь, вдруг поддалась, подпуская его ближе.

– Но я хотела спросить, – она вдруг замялась, и ее лицо тронул смущенный румянец. – Что ты сделаешь после того, как получишь власть в провинции? Ведь я буду тебе уже не нужна.

– Это неправда, – Чжоу Мин обхватил ее голову ладонями и развернул к себе. – Мы дали клятву и скрепили наш союз. Я обещал и тебе, и твоему учителю, что буду тебя беречь. Что он скажет Предкам, если увидит, что я недостаточно о тебе забочусь?

Шэн Тао смущенно пожала плечами и улыбнулась. Пока что ей не в чем было упрекнуть генерала. Он никогда не забывал о ней, помнил, что она ложится спать рано и встает с рассветом, и рано утром в ее покоях уже стояла горячая вода. Помнил, что она любит деревянные украшения, поэтому заказал для нее шпильку с фениксом. Помнил о ней даже тогда, когда уехал на войну, и прислал в поместье шестерых воинов из личного отряда, чтобы охраняли его семью в его отсутствие.

– Никогда так больше не говори, – прошептал он, и голос почудился низким и хриплым, словно не своим. – Я тоже ни о чем не жалею. Я благодарен судьбе за тебя, Шэн Тао. Если ты будешь со мной, мне больше не о чем просить у небес.

Он подался вперед и коснулся губами ее губ – легко и ненавязчиво, и сразу же отстранился. Она смотрела на него, не моргая, слегка щурясь от золотистого света, что дрожал отблесками на стенах и блестящем шелке. Тишина между ними стала невыносимой. Чжоу Мин провел пальцами по мягкой, округлой линии ее подбородка, приподнимая ей голову.

– Прости, – проговорил он растерянно и негромко. – Я… мне бывает трудно сдержаться рядом с тобой. Но теперь я хотя бы знаю, что нравлюсь тебе.

Она смущенно прыснула, закрывшись обеими ладонями, и спряталась, свернувшись в клубочек. Чжоу Мин повернулся набок, взял в охапку весь клубок шелковых покрывал и почувствовал, как клубок завозился, устраиваясь поудобнее, и прильнул к его плечу.

О сне, конечно, можно было забыть.

Глава 25

За здоровье Чжоу Лань искренне беспокоились все обитатели поместья. В ее покоях всегда оставался кто-то из близкой прислуги госпожи Чжоу-старшей, но Чэн Бину приходить никто не запретил, и он навещал сестру своего друга каждый день по утрам. Он приносил для нее цветы, ее любимые пирожные из османтуса, фрукты и ягоды, занимал бесконечно тянущееся время разговорами и своими рассказами о войне и походах, и недолгие часы, проведенные вместе, пролетали стремительно. Он не говорил об ужасах сражений, тактично опускал подробности битв и рисовал врагов не столько жестокими и опасными, сколько трусоватыми и смешными – не хотел пугать девушку.

Но однажды Чэн Бин пришел позже обычного, ближе к полудню, одетый в легкий дорожный доспех и плащ, с мечом в ножнах и дорожной сумкой через плечо. Ланьлань, едва взглянув на него, все поняла. Ей было уже намного лучше, и она сама предложила выйти в сад, в то хорошее, скрытое от любопытных глаз и ушей место рядом с прудом, где плескались золотые рыбки. Ланьлань отпросилась, Чэн Бин клятвенно заверил госпожу, что к часу Обезьяны вернет дочь в целости и сохранности, и матушка не возражала – правда, все равно отправила двух служанок присматривать за дочерью, хотя бы за десять шагов.

Они шли рядом медленно, почти касаясь друг друга руками и все-таки держась на расстоянии, достаточном для невинной беседы, и теплый летний ветер играл волосами и длинными полами одежды. Чэн Бин уже не хромал, он то и дело наклонялся за цветами; вскоре у Чжоу Лань в руках появился разноцветный букет. Зарывшись лицом в яркие пушистые головки, она чихнула и засмеялась – советник протянул руку и аккуратно смахнул с ее носа след желтой пыльцы.

– Вы уже уезжаете, – заметила девушка с грустью. Чэн Бин только молча кивнул, и тогда она взяла его за руку. Ее пальцы оказались неожиданно прохладными в жаркий летний день. – Так быстро прошло время.

– В радости время идет быстро, но в ожидании радости – еще быстрее, – вполне серьезно заметил молодой сотник. – Мы оба будем ждать Праздник середины осени. Пройдет четыре луны, и в ожидании вы даже не заметите, как наступит десятый месяц. И я… тоже. К тому же, вы обещали мне научиться играть на флейте. У вас будет, чем заняться, чтобы не скучать, – в его голосе послышались нотки старательно скрываемой улыбки.

– Будьте осторожны, – вздохнула девушка. – Я не хочу, чтобы вас снова ранили.

Осторожно высвободив руку, Чэн Бин взял ее за подбородок и приподнял лицо кверху – Чжоу Лань смотрела на него снизу вверх грустными блестящими глазами, как у олененка. Как он ни старался казаться серьезным, улыбка все-таки пробилась сквозь напряженную маску:

– Не страшно, если ранили. Куда хуже попасть в плен.

– И все-таки… – поджала губы Ланьлань. – Братику повезло, невестка умеет лечить. А вот я не умею, поэтому моему будущему мужу не так повезло.

Чэн Бин наконец не выдержал и прыснул, тут же прикрыв рот рукой, но было поздно: Ланьлань посмотрела на него сначала удивленно, но смеялся он так мило и заразительно, что и она присоединилась к веселью. Они смотрели друг на друга, смеялись до боли и старательно отводили взгляд, и, наконец, Чэн Бин, вытирая выступившие в уголках глаз слезы, снова взял сестру своего друга за руку, неожиданно почувствовав что-то совсем новое, удивительное.

Всякий раз, когда он приезжал в поместье друга и навещал его семью, он помнил Чжоу Лань веселой, непосредственной малышкой, симпатичной и очаровательной, но все еще ребенком – генерал, тогда еще командир первой стражи, всегда привозил для нее подарки и сладости, катал в своем седле по окрестностям, когда она была совсем крошка – с удовольствием таскал на плечах, и взрослые парни веселились, как дети, когда она заставляла всех играть с ней в чжу-ми-цанг с колокольчиками. А теперь милый и веселый ребенок неожиданно превратился в девушку – юную, красивую, почти совсем незнакомую. И от этого странно-нового ощущения рядом с ней в груди разливалось приятное, уютное тепло. Она чихала, сунув нос в пыльцу, и смеялась над его неуклюжими попытками казаться серьезным, и он, кажется, впервые не стеснялся быть улыбчивым и простым.

Она сняла с пояса маленькую подвеску из зеленого нефрита – рыбку – и протянула ему на ладони.

– Возьмите. Говорят, что рыбка – символ благополучия и удачи. Вам она сейчас понадобится больше, чем мне.

– Спасибо, юная госпожа, – почтительно склонил голову молодой сотник и, бережно приняв из ее рук подарок, зацепил рыбку за холщовую ручку своей дорожной сумки. – Простите, мне нечего дать вам взамен.

– Мне ничего не нужно, – смутилась Чжоу Лань. – Но если вы приедете на Праздник середины осени, я уже буду очень рада.

День перевалил за середину, и небо стало темнеть, а солнце – тускнеть. Уползая в глубину долины, оно дотягивалось длинными теплыми лучами до генеральского двора и бросало на землю длинные тени. Над горами протянулась тонкая, едва заметная розовая полоса, и шум реки далеко внизу после полудня сделался громче: от жары к вечеру ледники подтаивали, и вода, освобождаясь, стремительно неслась вниз по ущелью с шумом и грохотом, как будто где-то там, в глубине, шло сражение.

Он отлично умел владеть мечом и копьем, скакать в седле стоя и часами лежать на холодной земле в засаде, но все это казалось таким пустяком с тем, чтобы сказать одной-единственной девушке что-то большее, чем просто “спасибо”. Он был на самом деле ей благодарен за то, что несколько дней назад она подошла к нему у пруда и заговорила первой: время, проведенное с ней, было самым лучшим за последние много лун, без масок, притворства и привычной осторожности.

– Нам пора, – сказал Чэн Бин вместо всего, что хотел. – Я провожу вас.

…Осмотрев отряд и выбрав три десятка лучших солдат, которые подходили на роль послов, Чжоу Мин отправил всех собираться к отъезду в Наньхэ, а сам ушел в дальний павильон, откуда открывался прекрасный и величественный вид на горы, что поднимались великой стеной позади поместья. Здесь он прощался с супругой в первый день. Здесь они поцеловались в первый раз – по-настоящему.

Он взял ее в жены по расчету, но не рассчитал одного: что будет, если фиктивный брак превратится в настоящее чувство, от которого солнце светит ярче, птицы поют громче, а на сердце становится тепло и светло, как ласковой весной? Чжоу Мин еще ни в кого не влюблялся и никогда не любил никого, кроме родителей и сестры, и это была совсем другая любовь. Он хотел обнимать ее, носить на руках, укрывать от бури, от всего, что могло бы ей навредить. Ему было весело, когда она смеялась, и он скучал по ее глазам, стоило им расстаться больше, чем на полдня. Она не испугалась ни ран, ни шрамов, ни той опасности, которая всегда сопровождала его, как командира высокого ранга, и даже когда беда пришла в их дом и промелькнула совсем рядом, она не только не плакала и не жаловалась на судьбу, но и взяла эту судьбу в свои руки, спасла жизнь его сестре. И теперь Ланьлань называла ее не иначе как Тао Цзе – старшая сестричка, а сам генерал увидел не только хрупкую орхидею, принцессу и наследницу южного клана, но и стальной стебелек.

Сейчас, когда они поедут в южную провинцию, ей следует быть особенно осторожной. Он бы и сам отговаривал ее ехать с ним, если бы дело не касалось лично ее и не имело отношения к престолу ее предков, но теперь Шэн Тао играла ключевую роль. И как бы ему ни хотелось уберечь ее от новой боли и спрятать подальше, как самое ценное, единственное, что он мог для нее сделать, зная, что кругом опасность – быть рядом и ни на минуту не оставлять.

Пока Шэн Тао и доктор Си собирали все необходимое в дорогу и для недели-другой в южном дворце, Чжоу Мин уединился в павильоне. Пока что картина из мелких осколков складывалась почти идеально: наместник князя Цао не так силен, правит лишь формально, убедить народ принести клятву веры законной наследнице будет нетрудно – только если удастся доказать, что Шэн Тао и есть законная принцесса. После того, как поместье сгорело пять лет назад и слухи о гибели клана Цзинь разлетелись по всей Империи, просто показать ее людям будет недостаточно. К счастью, девушка вовремя вспомнила о тайнике и родовом знаке семьи. Надо будет забрать знак прежде, чем до тайника доберутся люди князя или заговорщики.

Генерал пока не видел связующего звена между рядом покушений и северной провинцией: князь Цао был прямым, как бамбук, обыкновенно он не разменивался на подобные интриги и предпочитал давать открытый бой, а не подливать яды исподтишка. Хотя бы за это стоило его уважать. Конечно, причастны могли быть и его приближенные, и Чжоу Мин даже допускал мысль о том, что Шуан Фану просто подбросили яд, хотя и без яда на него были улики… Не советники же, Ван Ци и Ли Сю, в конце концов. Они давно служили еще его отцу. Судя по рассказу доктора, Ван Ци вырос на севере и даже был сыном князя из предыдущего клана. Но сейчас Ван Ци уже немолод, если он и займет престол, то править будет не так уж и долго. Возможно, ему есть кого назначить наследником? Но кого? Сыновей у него нет, только три дочери. А еще он никогда не подводил и давал полезные советы, пользуясь военной стратегией еще генерала Чжоу Цаня, о которой Чжоу Мин мог не знать. Если бы хотел помешать, давно мог бы сделать это: направить войско по ложному следу, загнать его в засаду – у него для этого было достаточно полномочий, и молодой генерал всегда к нему прислушивался. Да и найденный яд принес именно Ван Ци. Стал бы он указывать на собственную улику?..

Вопросов было слишком много, и Чжоу Мин устало положил подбородок на сложенные руки, глядя вдаль. Словно кто-то взял большую кисть и размазал вечер по небу, смешав краски заката, чистого неба, туманных сизых гор и деревьев, окутанных зеленой дымкой листвы. Теплый вечер пах кедровой свежестью, сладким горным медом и ранним яблоком.

Советник Ван Ци оказался легок на помине и пришел в павильон, одетый по-дорожному, с деревянной доской под мышкой. Чжоу Мин взглянул в его сторону, заслышав шаги; в темно-красном ханьфу с золотой вышивкой, с горделивой осанкой и гладко зачесанными в высокий узел черными волосами, в которых даже седина казалась благородным серебром, Ван Ци выглядел с достоинством. Степенно поднявшись в деревянную беседку, он опустился за стол напротив генерала и кивнул в сторону доски и мешочков с камнями:

– Не желаете партию, Чжоу-гунцзы?

Чжоу Мин хлопнул глазами, прогоняя наваждение: ему на миг показалось, что все это не реальность, а происходящее в его мыслях. Он хотел отказаться, потому что мысли были заняты другим, а в вэйци требовалось мыслить спокойно и ясно, – но советник уже раскладывал партию, да и прогонять его было бы невежливо. Чжоу Мин вздохнул и придвинул к себе мешочек с черными камнями: право ходить первым было у того, кому предложили игру.

Некоторое время они играли молча. Ван Ци ходил неспешно и обстоятельно, как будто в голове у него выстраивались десятки комбинаций, предусматривающих любой ответный шаг соперника. Чжоу Мин сначала попытался изобразить свою любимую фигуру – большой квадрат в левом углу, – но его замысел быстро разгадали. Квадрат не ложился ни в левом углу, ни в правом, а когда Чжоу Мин сместил свои действия в центр доски, то был достаточно быстро окружен и побежден.

Ван Ци приподнял руки, будто бы сдаваясь, но на самом деле победителем вышел он. Чжоу Мин бросил на доску последний круглый черный камушек и нахмурился:

– Вы обошли меня, господин старший советник.

– Соберитесь, Чжоу-гунцзы. Я хорошо играю, но и вы неплохо. Хотите еще?

– Давайте, – откликнулся генерал с куда большим азартом, чем в первый раз, и сам принялся сортировать по цветам камни.

Вторая партия закончилась быстро: черные камни генерала оказались заперты в углу доски. Третья длилась дольше, но итог был тем же: план, который Чжоу Мин считал достаточно надежным для занятия половины доски, провалился, и его самая большая группа внезапно оказалась в кольце. Ван Ци отступал, ходил будто по кругу, отдавая поле за полем – и вдруг в два ловких хода замкнул окружение, отрезав черным все пути к отступлению.

– Сдаюсь, – сердито сказал Чжоу Мин, откладывая камень. Министр склонил голову, принимая капитуляцию, а на его губах мелькнула едва заметная, как рябь на воде, тень довольной улыбки.

– Что ж, иногда признать поражение помогает сохранить жизнь, – многозначительно проговорил он. – Но чаще всего в настоящей стратегии важно не то, какие камни ты поставишь на доску, а то, как ты их поставишь. Вот видите, ставить разрозненно не поможет для захвата территорий. А вот здесь вы хорошо попытались вырваться. Жаль только, что сами загнали себя в угол, пытаясь окружить меня, – он обвел рукой ту часть поля, где генералу не удалось выполнить привычный манер захвата квадратного участка. – Вы могли бы поставить вот эти три камня не внутрь, а, скажем, в другое место – тогда бы у меня не было возможности так легко зажать вас в кольцо. Все равно эта территория считалась бы захваченной вами. Пустота значит не меньше, чем форма, а иногда и больше. Но в любой форме достаточно пустоты, – добавил он, помолчав, и принялся собирать игру.

– Сутра Сердца? – генерал взглянул на него снизу вверх. Советник снисходительно усмехнулся:

– Угадали.

– Что ж… спасибо за игру, советник Ван. Нам пора выезжать.

Когда главный отряд собрался у ворот и конюхи подвели лошадей, генерал с тоской посмотрел на высокое седло: снова предстояла дорога, несколько дней пути, и перспектива провести все это время верхом его не радовала – успокаивало только то, что рядом будет Шэн Тао, и выглядеть слабым при ней для него будет немыслимо.

Прощались недолго – Чжоу Мин не любил долгих прощаний. Матушка давно смирилась с тем, что сын почти не бывает дома, только всячески просила беречь себя, хотя и догадывалась, что и этого сын делать не станет. Ланьлань было уже намного лучше: она вышла в красивом ханьфу цвета персика, с улыбкой и румянцем на щеках. От брата не ускользнуло, что за десять дней, проведенных в поместье, она много времени проводила с его сотником и другом. И, вспомнив об этом, он с тоской подумал об обоих друзьях: надо же, они взрослели вместе и вместе прошли через столько трудностей, а один из них оказался предателем. И хотя сердце отказывалось верить, многое указывало на него.

Поцеловав матушку и сестру, Чжоу Мин вскарабкался в седло, стараясь держать спину прямой и по-прежнему улыбаться, и велел не спеша выходить. Первая часть дороги, до выезда из провинции Дуньян, пролегала через горные тропы, по которым не то что конному, но и пешему ходить было не всегда просто, а днем даже на высоте царила страшная жара – поэтому и было принято решение выезжать перед закатом. На восточные предгорья мягко опустился алеющий вечер. Солнце скрылось, но последние лучи долго еще цеплялись за высокие хребты и вершины, и от этого казалось, что солнце тает в темноте, медленно стекая в черную мглу. С угасанием дня воздух быстро остыл, из густого и влажного сделался прохладным и сырым, и все путники закутались в плащи, повыше подняли меховые воротники, защищаясь от пронизывающего ночного ветра. Когда последний сверкающий луч оторвался от черного пика и небо из розового стало темно-синим, на нем начали по очереди, то тут, то там, вспыхивать маленькие холодные звезды.

Чжоу Мин ехал, не торопясь, оторвался от отряда, уйдя немного вперед, но оставаясь в поле зрения. Настроение у него было мрачное: чтобы трижды подряд проиграть в вэйци, это нужно еще постараться. Он гордился тем, что почти единственный из всей армии мог обыграть советника Ван Ци, который, по слухам, однажды обыграл старого императора, но в последние дни генерал был так рассеян и задумчив, что, пожалуй, проиграл бы кому угодно.

Это было плохо. Да, вэйци – всего лишь игра, но нет уверенности в том, что в нужный момент он соберется с мыслями и сможет сосредоточиться. А терять бдительность нельзя: да, Шуан Фана отослали, но заговор еще не раскрыт, и подозрение не значит ответ.

Ночью в горах пахло кедром и пеплом. Но вдруг совсем рядом потянулся тонкий, до боли знакомый аромат мяты и дикой сливы. Чжоу Мин обернулся. Шэн Тао, до этого державшаяся позади отряда, освоилась в седле и на крутой дороге, догнала его и недолгое время ехала рядом молча, но не выдержала долгой тишины.

– Я волнуюсь, если честно, – проговорил Чжоу Мин, нервно повертев серебряную застежку на плаще. – По моим расчетам, южная провинция сейчас довольно слаба, но что, если наоборот? Князь Цао Юань мог узнать о том, что я отправляю туда часть войска, и ответить тем же. Я почти никому не говорил, кроме совета, но раз уж среди нас есть предатель, а может, и не один… Надо быть готовым к худшему.

– Если Цао Юань послал своих людей в провинцию Наньхэ, но не поехал сам, то для начала стоит попробовать договориться с ними, – заметила Шэн Тао. Генерал взглянул на нее с невысказанным удивлением, но жена была удивительно спокойна. – Что, если мы сможем прийти к чему-то общему? Что, если предложить им нечто такое, за что они согласятся с нашей властью?

Чжоу Мин усмехнулся, покачал головой. Шэн Тао думает о хорошем, но после многолетней войны, которая ненадолго затихала только с наступлением сезона Малые снега, казалось немыслимым то, что северяне могут просто уступить. Слишком высокую цену заплатила каждая сторона.

– Я сегодня три раза проиграл советнику Вану в вэйци, – Чжоу Мин задумчиво посмотрел в сторону. – Три раза мои камни оказывались в ловушке. Может быть, это дурной знак?..

– Не беспокойся, – мягко сказала Шэн Тао. – Вспомни ошибки, и четвертая партия будет твоя.

______

upd изменения в гл.23, разговор в библиотеке

Глава 26

Дорога до провинции Наньхэ заняла пять дней. Когда переехали долину реки Наньлэн и приблизились к провинции настолько, что можно уже стало разглядеть ближайшие к пограничью поселки, Чжоу Мин нарочно тянул время, дожидаясь гонца или хотя бы голубя: Шуан Фан должен был доложить обстановку, но доклада все не было и не было. Генерал уже начал всерьез подумывать, что Шуан Фан и в самом деле все подстроил так, чтобы уехать и переметнуться на чужую сторону, но за полдня до въезда в столицу на горной дороге увидели мчащуюся навстречу невысокую, щуплую фигурку всадника. Генерал пришпорил коня, и совсем скоро гонец поравнялся с ним – это оказался И Вэй, и вид у него был тревожный и взъерошенный.

– Господин генерал! – парнишка привстал в седле, чтобы поклониться, и Чжоу Мин поспешно кивнул ему, чтобы он сидел ровно и не вздумал упасть на такой опасной дороге. – Шуан Фан послал меня предупредить вас. В столице расположились отряды северян. Кроме тех десяти, кто приехал якобы на переговоры, мы смогли насчитать четыре отряда по пятьдесят человек, но их может быть больше.

Чжоу Мин нахмурился, подсчитывая: десять человек да еще двести. У него на пять десятков меньше. И при том, что еще два отряда, которые он взял в качестве помощи, подтягиваются из других частей провинции Дуньян и придут только через два-три дня. За это время он рассчитывал вникнуть в происходящее и попытаться договориться с наместником князя Цао без кровопролития, но теперь задача усложнялась: если северяне уже знают об их целях, то могут напасть раньше. И теперь надо просто постараться выжить, продержаться до того, как придет подкрепление. Он провел по лицу холодной ладонью, успокаиваясь – совсем как тогда, на перевале Минбо, когда они позволили взять себя в кольцо, чтобы большие отряды окружили всех остальных. Это был рискованный, хотя и неплохой шаг, но повторять его генерал не хотел.

– Спасибо, И Вэй, – кивнул он и, отпустив гонца в конец строя отдыхать, сам придержал поводья и поравнялся с доктором и женой. Позже к ним присоединился Чэн Бин.

– Все-таки я сомневаюсь в том, что Шуан Фан во всем виноват, – задумчиво сказал генерал, поглаживая рукоятку меча. – Я не вижу ни одной причины, чтобы он мог навредить моей семье. И если бы он хотел меня подставить, разве стал бы говорить об отрядах? Но я видел его плащ и яд, их принес Ван Ци…

– Тогда с какой стати вы верите Ван Ци? – парировал доктор Си. – Почему Ван Ци не может быть выгодно подставить Шуан Фана? Он ваш ближайший друг, последнее время вы немного не ладили – готовая почва для того, чтобы посеять между вами рисовые зерна ссоры.

– Потому что я просто не понимаю, зачем все это старшему военному советнику. Он нам во всем помогает и служит нам и императору не первый десяток лет, – Чжоу Мин яростно потер переносицу, пытаясь уловить ускользающую мысль, но все тщетно, идея никак не могла сформироваться в единую цепочку. – Если я не устраиваю его, как командир, он может пойти и голосовать за то, чтобы меня сменить. Если ему нужен трон северной провинции, в чем я несколько сомневаюсь – наоборот, ему удобно быть на нашей стороне, потому что мы действуем против северян. Если он просто хочет меня убить, хоть я и не понимаю, зачем – для чего тогда было убивать господина Шэн Лина? Допустим, вы были правы с тем, что цель – не я, а Шэн Тао. Но даже если так, Ван Ци раньше ее даже не видел.

Доктор Си молчал, молчали и остальные. Ответов пока что ни у кого не было, и сам генерал уже начинал уставать от вечных подозрений. Долго ли можно жить с оглядкой, опасаясь, что кто-то ударит ножом в спину?

Провинция Наньхэ встретила их жарко и пыльно. Солнце палило нещадно, совсем не так, как в восточных предгорьях, где жила семья Чжоу – оно выжигало все вокруг, оставляя только сухие растения, колючки и стойкие деревья. Дорога была вымощена камнем, и от гладких спин камней поднималось дрожащее жаркое марево. На улицах было пустынно, все прятались от полуденного зноя – только редкие торговцы остались, да и тех не было видно в тени навесов и товарных лотков.

Как только въехали в город, улицы сделались узкими и бесконечно длинными, по обе стороны выросли невысокие постройки красного и черного цвета с золотыми иероглифами и яркими фонариками на воротах, мимо пробегали ребятишки и останавливались, долго смотрели на уходящий отряд красивых, статных военных. Изредка кто-то из солдат бросал детям горсть медяков, и те кланялись и радостно махали вслед. Три раза на улицах встретился караул, но, видя генерала и его приближенных, пропускали без лишних расспросов. Чжоу Мин с некоторым удовольствием отметил, что, хотя Цао Юань и заявил свои права на юг Империи, еще не присвоил окончательно.

Дом правителя располагался в глубине уезда, в самом сердце долины, вниз спускались рисовые террасы и густые бамбуковые и сосновые рощи. Солнце заливало долину, и та сияла свежей изумрудной зеленью; на фоне пыльного песчаного города это напоминало глоток воды посреди пустыни. Шэн Тао заметно волновалась. Чем ближе они подъезжали к тому месту, которое когда-то было ее домом, тем сильнее она сжимала поводья, прикусывала губы, то и дело всматривалась вдаль, но не видела знакомых стягов и цветов.

Дом был чужим. Чужим настолько, что юная наследница не узнала его, когда отряд подошел к воротам и спешился.

Дом стал выше и проще – исчезли вычурные узоры и иероглифическая роспись с пожеланиями, да и после пожара здесь все перестроили. Ворота раньше были красными, а теперь стали синими с золотом. На знаменах, выставленных у башен, вместо летящего журавля – волки, бегущие по спирали. Стража у передних ворот – высокие, сухопарые солдаты с резкими чертами лица и длинными копьями с синей повязкой – явно северяне. Шэн Тао схватилась за руку генерала, и тот успокаивающе сжал ее ладонь и провел по напряженной спине.

– Не бойся, – прошептал Чжоу Мин, наклонившись к ней. – Я рядом.

Она не боялась. Но что-то натянулось и оборвалось внутри, какая-то струна, и странная боль от этой лопнувшей струны тянулась тоскливо и безнадежно. Она была совсем взрослой, чужой, эта новая, незнакомая боль. И, спрятавшись за плечом у мужа, Шэн Тао долго не могла себя заставить осмотреться по сторонам, боясь, что заплачет, если не увидит здесь все точно так же, как было при родителях.

Стражники провели их в главную залу церемоний. Шэн Тао помнила о ней только хорошее: здесь принимали гостей и послов, справляли семейные праздники, Праздник Весны и многие другие. Но теперь, когда она осмелилась-таки взглянуть вперед, ее ждало лишь разочарование: в самом деле все было по-другому, в синих, золотых тонах, чужое, незнакомое. Даже на тяжелых дверях появилась северная резьба с волками и резкими, четкими узорами.

В зале церемоний их уже ждали. Двери распахнулись перед генералом и его приближенными, целая вереница евнухов и служанок почтительно склонилась по обе стороны входа, а на невысоком деревянном кресле в конце залы сидел человек в фиолетовом ханьфу с золотой шпилькой, продетой сквозь чиновничью шапку чжаньцзяо-футу. Он был невысок, но крепок, округлое гладкое лицо не тронул пыльный южный загар, он смотрел прямо и пристально, но не было в его взгляде ни внушения, ни злобы, ни холодности – простое любопытство, как смотрят на новые вещи в доме или красивое, дорогое оружие.

Чжоу Мин, подойдя первым, сложил руки, накрывая одной другую, и почтительно поклонился, не задерживая поклон надолго. Шэн Тао и все остальные последовали его примеру, и принимающая сторона стала кланяться в ответ. Шуан Фан и десяток его воинов тоже были здесь, стояли в стороне мрачнее северных гор и, завидев своих, заметно оживились.

Пока генерал Чжоу торжественно приветствовал временного правителя южных земель Фэн Жоханя, Шэн Тао скользнула взглядом по лицам присутствующих с севера. Все они были ей незнакомы, но первым она с ужасом узнала человека лет сорока, черноволосого, хмурого, с повязкой на лбу, что отчасти скрывала неровный шрам, тянущийся от волос через левую бровь: это был капитан северных мятежных отрядов, которые напали на клан Цзинь в ту проклятую ночь пять лет назад. Девушка стиснула руки под рукавами ханьфу, но ничем не выдала своего гнева. Также там стоял немолодой, но высокий и статный генерал с множеством наградных подвесок, который даже не пытался изобразить приветливость. А потом поднял голову молодой человек в синем костюме, что сидел за низким деревянным столом по правую руку наместника и увлеченно записывал, изящно водя кистью по бумаге.

Тонкие черты бледного лица, серьезный, вдумчивый взгляд, брови крышей и вечная легкая растерянность, аккуратно зачесанные в высокий узел и заколотые простой серебряной шпилькой волосы и высокие острые скулы, под которыми всегда готовы были появиться ямочки от малейшей улыбки – образ брата так часто появлялся в ее памяти, что она могла бы легко нарисовать его, если бы умела.

Цзинь Сан выглядел на удивление хорошо для пленника или заложника. Он повзрослел, в чертах появились задумчивость и серьезность. На нем был добротный шелковый ханьфу цвета морской волны, который идеально шел к его бледному лицу и темным глазам, и сам он спокойно выполнял свою работу – доктор Си говорил, что он поступил на службу к князю дворцовым писарем. Только одно выдавало его прошлое: почти неподвижная правая рука под небольшим кожаным наручем, которой он до сих пор двигал с осторожностью, придерживая длинный свиток из рисовой бумаги или обновляя тушь.

Он тоже увидел ее. Их взгляды пересеклись. Шэн Тао вздрогнула, вдохнула и забыла выдохнуть. Сердце прыгнуло вверх и забилось высоко в горле, она против воли улыбнулась и даже шагнула вперед – к счастью, муж вовремя заметил и удержал ее на месте, – но брат ничем не выдал себя. Никакой радости не мелькнуло на его лице – только странные горечь и досада. Он скользнул по ней взглядом, будто они были незнакомы, опустил голову, едва встретившись с сестренкой глазами, и преспокойно вернулся к работе.

Сердце пропустило удар и обрушилось вниз. Шэн Тао смотрела на него во все глаза, надеясь, что он хотя бы одним взглядом, одной улыбкой намекнет ей, что узнал, что рад видеть, что между ними все по-старому… Но он на нее больше не посмотрел, даже ни разу не отвлекся и записей. И она до боли стиснула пальцы замком. В тот день сгорело ее детство, а теперь горело все, ради чего она жила уже взрослой. Стоило ли жить, если единственный близкий человек, которого она так мечтала найти, увидеть, спасти, не помнит ее или, что еще хуже, не хочет вспоминать?..

– В провинции Наньхэ всегда рады гостям, – натянуто произнес наместник Фэн, оглядев генерала и его спутников и поняв, что прямо сейчас ему ничего не угрожает. – И, раз две стороны наконец-то встретились не на поле боя, а в мирном поместье, мы можем решить некоторые… разногласия.

– Прежде всего позвольте гостям отдохнуть и поесть с дороги, – вмешался черноволосый воин со шрамом. – Мы сможем обсудить все на ужине. У нас все готово к приему, Чжоу-гунцзы, – он перевел холодный, насмешливый взгляд на генерала, и по тому, как супруг сжал зубы и еще сильнее расправил плечи, Шэн Тао поняла, что они знакомы. – Слуги отнесут ваши вещи в поместье, а вы можете располагаться, – широким жестом он указал на короткие низкие столы, расставленные вдоль стен по кругу. Каждый стол был покрыт синими и черными дорожками с вышивкой традиционных орнаментов и золотыми кистями по бокам, и на них уже стояла посуда из цветного фарфора, лежали палочки и льняные тряпицы для рук. Евнухи принесли подносы с пиалами риса и кувшинами вина.

– Не пей ничего и не ешь, – незаметно сказал генерал жене, коснувшись ее руки. Шэн Тао напряженно кивнула, хотя в животе предательски урчало, она понимала, что принимать пищу в доме врага может быть опасно, пусть даже этот дом когда-то был ее собственным. В тронном зале ей чудом удалось сохранить лицо: здесь, где сейчас сидел северный наместник, раньше было место отца, а там, где стоял их главный генерал, раньше могла сидеть только матушка. Почему брат сделал вид, что ее не существует, она не поняла и даже боялась подумать: было слишком больно осознавать, что за минувшие пять лет с ним многое могло произойти.

Пока прислуга разносила угощения и разливала вино по пиалам и бокалам, Шэн Тао осматривалась. Друзья генерала Чэн Бин и Шуан Фан, сидели друг напротив друга, за отдельными столами. Старшие советники, Ван Ци и Ли Сю, расположились ближе, чтобы было легче вести беседу. Доктор сидел поодаль, его титула для более близкого стола было недостаточно, и Шэн Тао впервые пожалела о своем новом положении: в сложившейся обстановке было бы приятнее не попадаться никому на глаза.

По совету мужа она ничего не брала в рот, только делала вид, что притрагивается в порциям: аккуратно разворошила палочками овощи, переложила с места на место ломтики рыбы, несколько раз подносила к губам бокал, только чувствуя пьянящий запах винограда и желтого риса. Наместник и его люди без страха наслаждались угощениями, и от запаха еды, терпкого аромата вина и общего гула голосов девушку мутило. Хотелось выйти из огромной, но такой давящей со всех сторон залы, но она понимала, что уходить от своих может быть опасно.

– В последнем бою победа была на вашей стороне благодаря очень умному ходу, – проговорил старый генерал, подняв руку и взяв слово. Его глуховатый голос так и сочился язвительностью, а взгляд прожигал парадные черные одежды Чжоу Мина, отчего даже Шэн Тао сделалось не по себе. – Вы подставили под удар маленький отряд в надежде отвлечь наше внимание, дали себя окружить, чтобы потом ударить в спину. Очень хороший ход. В вэйци можно пожертвовать двумя камнями, чтобы окружить десять. Не хотите партию после ужина?

Чжоу Мин не без удивления вскинул бровь, но любопытство было сильнее. Говорят, что, играя с человеком в вэйци, можно узнать, что у него на уме; играя в вэйци с опытным военным стратегом, можно понять кое-что о его действиях и привычных фигурах хода, а значит, научиться что-то предугадывать и в сражениях. Чжоу Мин был уверен, что это далеко не последнее их столкновение на поле боя, поэтому отказываться было бы глупо, и он с достоинством кивнул:

– Я не против. Сыграем, – и сжал до боли деревянный подлокотник. Син Чжухэн удовлетворенно откинулся на подушках, постукивая пальцами по краю стола, и в его насмешливом взгляде читалось превосходство. “Я сделаю тебя и в игре, и в бою, самонадеянный мальчишка” – не надо было слов, чтобы понять его намерение.

– После гибели клана Цзинь южная провинция Наньхэ пришла в упадок, – проговорил старший советник Ван Ци и с почтением поклонился наместнику, наклонив голову набок: – Как вам удалось, Фэн cиншэн, восстановить здесь все лучше, чем в первозданном виде?

Его голос оставался бесстрастным, и Шэн Тао зло стиснула руки замком под рукавами ханьфу, но она понимала, что нельзя вмешиваться. Ее роль будет сыграна позже, когда они с генералом возьмут в тайнике знак императорского дома, символ семейной преданности и законного правления – черный круг с красной печатью, на которой был выгравирован иероглиф “вечность”. Только обладатель этого знака считался законным правителем. Отец показывал его детям, зная, что однажды они унаследуют южную провинцию, и они даже играли с этим знаком, представляя себя императором и императрицей.

У нее здесь были воспоминания. Почти тринадцать лет мирной и счастливой жизни в семье, за высокими надежными стенами, где она была единственной, любимой дочерью, принцессой, наследницей, где не было ни ядов, ни покушений, ни раненых солдат, ни постоянного страха – кто еще предаст, кто отвернется. Но, повзрослев, Шэн Тао поняла, что любая каменная стена однажды рухнет, и тогда мир взглянет тебе в лицо. Каким он будет, этот мир? Жестоким и несправедливым к несчастному, обиженному ребенку? Или полным как опасностей, так и возможностей для человека, который видит свою дорогу? Дорога тех, кто идет в одиночку, всегда труднее и темнее, чем у тех, кто идет с близкими, но это не значит, что какая-то дорога лучше или хуже – неизвестно, к чему приведет она в конце. Быть может, тем, кто шел по дороге легко, недостаточно будет больших наград, а тем, кому выпало больше испытаний, и покой покажется счастьем.

В отличие от нее, генералу здесь вспоминать было нечего. Глядя на своего давнего врага Син Чжухэна, он как наяву чувствовал холод снежных перевалов и боль, о которой вспоминать не хотелось. Сидя среди врагов и друзей, которые точно так же могли оказаться врагами, он не мог думать ни о чем хорошем и все время хмурился, следя только за тем, чтобы Шэн Тао ничем не выдала себя раньше времени. Поэтому, когда к их столу подошел евнух в бесформенном одеянии цвета пыльной розы и высокой черной шапке с плоским верхом, Чжоу Мин напрягся и незаметно под столом взял за рукав супругу.

– Для госпожи Шэн Тао передали спелые сливы, – прошелестел слуга бесплотным, бесполым голосом и с поклоном на вытянутых руках протянул генералу небольшое плоское блюдо, на котором лежали три крупные, сверкающие каплями воды белые сливы. Чжоу Мин молча взял и поставил блюдо перед Шэн Тао. Девушка в недоумении подняла глаза, но евнух уже исчез, зато из противоположного угла на нее внимательно смотрел княжеский писарь, прикрываясь веером. Встретившись с братом глазами, Шэн Тао удивленно приподняла бровь, и он, едва заметно кивнув, снова сделал вид, что ее не существует.

– Цзинь Сан передал тебе сливы? – прошептал Чжоу Мин. – Зачем?

– Не знаю, – растерянно проговорила Шэн Тао, взяв сливу сверху, и задумчиво повертела ее в руках. – Три сливы… белые сливы… сливовое дерево… Точно, дерево! На заднем дворе, где жилые комнаты, есть сливовое дерево, – заговорила она торопливо и тихо. – Может быть, он просит встретиться и поговорить у этой сливы? А почему три?

– Если мы разгадали верно, то это время. Когда час Быка меняется на час Тигра, – догадался генерал и с улыбкой добавил: – Не проспи.

Глава 27

Весь оставшийся день Шэн Тао не находила себе места.

До того, как они предъявят ее права на престол и, соответственно, права генерала, как ее супруга, Чжоу Мин хотел подождать три дня. За эти три дня предстояло выяснить, как в южной столице относятся к нынешнему наместнику, что происходит в армии, поддержит ли большинство новых правителей, если они найдут знак императора. По недавней договоренности с генералом Син Чжухэном Чжоу Мин в сопровождении целой свиты чиновников и советников удалился в павильон для партии вэйци, а ее советник Ван Ци проводил в покои.

Комната, которую ей предложили, раньше принадлежала матушке – Шэн Тао, переступив порог, закрыла глаза, сдерживая слезы, и на мгновение ей почудилось, что в воздухе еще остался аромат цветочных масел, которыми пользовалась матушка. В носу предательски защипало, и, сделав глубокий вдох, чтобы не разреветься на глазах у старшего советника и прислуги, юная наследница расправила плечи и подняла подбородок.

В комнате все было отделано в темно-красных тонах, отчего даже в солнечный день здесь царили полумрак и прохлада. Кто-то поставил сюда благовония с лотосом и ванилью, запах был мягким, сладким, обволакивающим. Бумажное окно с деревянными перегородками скрывали полупрозрачные занавески с розовым оттенком, и закат, мерцающий алым из-за тяжелых синих облаков, протягивал сквозь эти занавески яркие лучи, освещая все пространство красным светом. Шэн Тао только теперь почувствовала, насколько она устала, как ощутимо болят ноги и спина после нескольких дней в седле. Скинув туфли и легкую шелковую накидку, которая на улице защищала от солнца и пыли, она с наслаждением опустилась на постель и задернула полог: чтобы точно не пропустить смену часов Быка и Тигра, нужно лечь спать прямо сейчас и проснуться к полуночи.

К ее несказанной радости, ее наконец оставили одну. Шэн Тао свернулась калачиком на большой постели, рассеянно глядя перед собой: в комнате матушки все стало совсем не так. Ящики и стол стояли не на том месте, цвета были другими, запах был непривычный, слишком одурманивающий – матушка такого не ставила, ей нравились легкие весенние запахи. А маленькой Сяо Тао, бывало, снились плохие сны, и она прибегала к матери, и матушка сидела с ней, укачивая, убаюкивая песнями и сказками.

Больше не будет ни песен, и теплых ласковых рук, а сказки кончились еще в тринадцать лет, когда вместо дома осталось пепелище. Ресницы намокли, и взгляд помутнел. Вытерев непрошеные слезы, Шэн Тао закрыла глаза. Говорят, если снится дом – это самые лучшие сны.

Когда за окнами стемнело и золотые лучи сменились прохладным серебряным светом луны, девушка вскочила, испугавшись, что проспала, но луна была еще низко: значит, ночь наступила совсем недавно. По небу вальяжно плавали тяжелые неповоротливые тучи, где-то вдалеке, в холмах, сонно ворчал и перекатывался гром. Захватив легкий бамбуковый зонтик, Шэн Тао тихо выскользнула из комнат и побежала по галерее. В густой и гулкой ночной тишине вдруг почудились чьи-то шаги; она резко остановилась, выдохнула, стараясь унять бешено стучащее сердце, и пошла спокойнее, и очень вовремя: из-за угла вышел человек. Увидев его ближе, Шэн Тао чуть не отшатнулась: это был тот самый воин с повязкой на голове и шрамом на брови. Он смерил ее внимательным изучающим взглядом:

– Простите, Чжоу-фужэнь. Я не хотел вас напугать.

Не узнал… кажется, попросил прощения вполне искренне. С трудом сохраняя спокойствие, Шэн Тао степенно кивнула и отступила к стене, пропуская его.

– Проходите вперед, Чжоу-фужэнь. С моей стороны невежливо не уступить вам дорогу, – поклонился капитан северной стражи с должным почтением и тоже отошел. Чтобы не спорить и еще дольше не разговаривать с ним, Шэн Тао прошла мимо, не оборачиваясь. Дом наместника постепенно погружался в сон, за бумажными окнами все реже мелькали тени, гасли желтые глаза фонариков и свечей, даже промокшие цикады смолкли, напуганные тропическим ливнем.

Сливовое дерево на заднем дворе она помнила очень хорошо. Оно чудом уцелело в пожаре, только ствол обгорел и кое-где потрескался, – а на ветвях, изогнутых, кривых и едва живых, распускались ярко-розовые цветы. Воспоминания нахлынули сильнее дождя, и, выйдя из крытой галереи, Шэн Тао раскрыла зонт, но никуда было не деться от воскресающей памяти. Мама, отец, учитель Шэн Лин – все дорогие, любимые лица сразу появились перед внутренним взглядом, и Шэн Тао прикусила губу и запрокинула голову, чтобы не позволить себе слез. Слезами не помочь – нужно действовать.

Под сливовым деревом стоял высокий человек в ханьфу цвета морской волны. Пока глаза не привыкли к темноте, трудно было разглядеть лицо, но высокий рост, гладкие черные волосы, зачесанные в простой узелок с серебряной заколкой, короткий кожаный наруч на правой руке Шэн Тао узнала сразу. Тело само подалось вперед, порываясь подбежать, обнять, уткнуться носом в эти шелковые складки одежды. Как же она скучала, как же молилась за него! Но отрезвило лишь воспоминание о той отстраненной холодности, которая скользнула в его взгляде, когда он впервые посмотрел на нее.

– Сан Гэ… – прошептала девушка едва слышно и сделала робкий, неуверенный шаг вперед. Брат обернулся; он уже не был тем юношей, что мог так безрассудно броситься с коротким клинком против троих вооруженных до зубов стражников, в глубине его темных глаз появилась затаенная тоска, а уголки губ печально опустились, он возмужал, раздался в плечах, стал серьезнее и заметно старше, но все еще был прежним, ее любимым старшим братом, которого она уже и не надеялась увидеть живым. Тем не менее, целый день и особенно при встрече он казался таким странным…

– Тао Мэй! – Цзинь Сан улыбнулся и раскрыл объятия, но она не подошла, глядя на него с легким недоверием. Смущенно кашлянув, он опустил руки. – Я так боялся, что это и правда ты… Но надеялся тебя увидеть. Убедиться, что ты жива. Ты так выросла, Тао Мэй… Жена генерала, надо же, – он усмехнулся, поправив несуществующую выбившуюся прядь, и подошел к ней ближе. Она не отступила, но заметно напряглась, словно готова была сорваться с места и убежать, едва почувствовав опасность.

– А ты? – тихо спросила она. – Кто теперь ты? Доктор Си говорил, что ты теперь пишешь левой рукой – что случилось?

– Как-то раз не удержался на лошади… Я все тот же, Тао Мэй. У меня много масок, но под ними я ничуть не изменился.

– У тебя глаза стали совсем холодные, – шепотом возразила она. – Ты никогда на меня так не смотрел.

– Князь запретил мне с вами разговаривать. Если он узнает, то пострадает много хороших людей, – сказал Цзинь Сан с болью, немного помолчав. – Но я должен сказать… Он послал в Наньхэ большое войско. Намного больше, чем те двести человек, которых от вас не прятали. Остальные отряды прибудут с разницей в один-два дня и окружат столицу. Если генерал Чжоу затеял мятеж или любую другую смену власти, то ему нужно придумать другой путь. Иначе… войско князя слишком велико. Насколько мне известно, генерал не брал с собой много людей. Как бы твой муж ни был умен, опытен и силен в бою, вы проиграете только потому, что вас будет меньше.

– Почему я должна тебя слушать? – нахмурилась девушка. – Ты служишь им, ты пишешь их указы… Откуда мне знать, что тебе не приказано мешать нам?

Цзинь Сан закрыл глаза, напрягся и замер, будто она его ударила. Шэн Тао замолчала, поняв, что сказала лишнего, стараясь задеть его и вытянуть из глубины настоящие чувства, чтобы он разозлился, сказал, что это все ложь, что он никогда бы не стал служить своим врагам, и что мэймэй ошибается, как ребенок, видя только то, что ей показывают… Но он молчал, и это молчание было страшнее крика.

– Это не так, – мягко возразил молодой писарь и взял ее за плечо одной рукой. – Я никогда бы не стал играть против тебя, Тао Мэй. Но сейчас я не могу противостоять им в открытую. Во-первых, это безумие, потому что их много, а я один. Во-вторых, от того, как я себя веду сейчас, зависит жизнь моих друзей. Мы должны быть осторожны.

Шэн Тао резко отступила и вырвалась. Цзинь Сан был высоким, она смотрела на него снизу вверх, невольно сжав кулаки, и если раньше их это забавляло, то сейчас было совершенно не смешно.

Он ходил свободным, в то время как был врагом на чужой земле, и мог делать все, что угодно. Он носил одежду северного княжества и нефритовый знак северной академии. Он записывал за послами и наместником и ни разу не отказался писать всю эту чушь. Он на равных говорил с этим капитаном, обладателем шрама на брови, причем так, будто они были старыми добрыми знакомыми. И то, что он говорил сейчас ей, совсем не походило на правду… Не может быть, чтобы Чжоу Мин не заметил ловушки. А Цзинь Сан пытается их отговорить от сопротивления, от хорошей стратегии с восстанием.

– Ты ничего не сделал, чтобы их спасти, только выполняешь приказы, вместо того, чтобы думать своей головой, – прошипела Шэн Тао и на всякий случай опасливо оглянулась, но луна светила ярко, цикады вопили в густой зелени явно громче ее голоса, и в саду они были одни. – Что, если действовать скрытно? Но ты и этого не захотел, испугался. Вместо того, чтобы с ними бороться, ты преспокойно разговариваешь с тем капитаном... Он убил нашего отца, он сжег наш дом! Как ты можешь теперь пить с ним чай? Они унижали тебя, издевались, а ты им служишь, как будто ничего не было! Как будто все пять лет тебя принимали там, как гостя! Что у тебя с рукой? – Шэн Тао схватилась за кожаный наруч. – Я не верю, что ты упал с лошади, ты слишком хорошо держишься в седле!

Цзинь Сан медленно вздохнул, будто собираясь с мыслями. В серебряном свете его лицо побледнело, но он сохранил самообладание и, скрестив руки на груди, отвел взгляд в сторону, не в силах смотреть в сверкающие глаза Шэн Тао и вспоминать все то, что пять лет назад произошло с ними обоими. Но она почему-то не понимала... Что такого ей наговорили?

– Хорошо, – произнес он сухо и холодно, и в его голосе, всегда нежном и ласковом с сестрой, вдруг зазвенела ледяная сталь. – Если хочешь знать, пожалуйста. Капитан сломал мне руку в первый же день. И не только руку. Я две луны заново учился ходить. В их темнице я чуть не умер, и спас меня доктор Си, а другие добрые люди помогли наладить жизнь, поступить учиться. А теперь, когда появился шанс сделать хоть что-то, князь всех нас сделал заложниками. Мы думали, что успешно играем против него, но он... в последний момент он обошел нас. Здесь на каждом шагу его люди, если они увидят, как я делаю что-то не так, то сразу же донесут ему. Мои друзья погибнут. Я не могу этого допустить. Тао Мэй, пойми, ты единственная, кому я могу доверять...

Он сделал шаг к ней, но она вздрогнула, словно от удара, и взглянула на него так, что у него вдоль спины острыми когтями проскользнул холодок.

– А я не верю тебе больше, – тихо уронила она и, развернувшись, пошла прочь – только полы ханьфу взметнули опавшие лепестки сливы.

И хлынул ливень. Будто само небо дожидалось их ссоры и заплакало, когда все случилось. Яркая вспышка молнии разорвала густые кучевые облака, и мощные потоки воды обрушились на подворье. Цзинь Сан мгновенно промок, и хотя южный дождь был теплым, стоять в мокрой одежде посреди ночного двора – приятного было немного. Тонкая фигурка сестры скрылась в галерее, крупные капли с силой и шумом замолотили по крышам, по листьям, по дорожкам, выложенным светлым камнем, и потоки воды побежали вниз, к воротам. Цзинь Сан, опомнившись, бросился бежать под навес галереи, но было уже поздно, с волос и одежды ручьями текла вода. Остановившись под крышей, он устало вздохнул и прислонился лбом к холодному влажному дереву. Он приложил немало усилий, чтобы передать то, что узнал сам, не раз рисковал – и днем на приеме, передавая ей сливы, и сейчас, выйдя среди ночи, – но она не поверила. Как будто облила его грязью. Он предполагал, что так будет… но было особенно больно от того, что единственный близкий человек так жестоко ошибался.

Летние дожди в южных провинциях – это непроглядная стена воды. От нагретой за день земли поднимался белесый пар, растворяясь в низко висящем тумане. Пахло мокрой землей, хвоей и дымом, с далекого моря налетел ветер, принялся качать деревья и скрипеть старыми ветвями. В густой пелене дождя и тумана трудно было что-либо разглядеть, но того, что капитан Дао Лян увидел, ему оказалось достаточно.

Увидев, как молодая госпожа Чжоу куда-то спешит, он пропустил ее вперед, а сам немного погодя направился следом, держась поодаль, но не теряя ее из виду; к его удаче, к часу Тигра совсем стемнело, тучи почти совсем закрыли луну, и никаких теней заметить она не могла. Она так торопилась, что даже не услышала шагов у себя за спиной; хотя, впрочем, за годы службы в дворцовой страже капитан научился ходить тихо и бесшумно. Сперва он подумал, что девушка торопится к кому-то по любовной причине, а вмешиваться в их семейные дела ему не было никакого резона, но потом он увидел возле сливы высокую, стройную мужскую фигуру и, приглядевшись, узнал княжеского писаря.

Пристроившись под крышей галереи за столбом, так, что с улицы его видно не было, Дао Лян с любопытством хмыкнул и вгляделся в черную ночную темноту. Да, видно, не просто так писарь Цзинь накануне останавливался у этой сливы и осматривал ее со всех сторон… Девчонка генерала тем временем подбежала к нему и явно хотела броситься на шею в радостном порыве, но остановилась в двух шагах, сжав руки под широкими рукавами дорогого наряда.

Они знакомы?.. Собеседники говорили тихо, так, что издали слов разобрать не получалось, но потом, кажется, что-то между ними произошло: девушка увернулась от его попытки ее обнять и отступила на шаг, он нервно скрестил на груди руки, а потом девушка сказала что-то явно неприятное, судя по тому, как он вздрогнул и напрягся, и, резко развернувшись, побежала к дому – Дао Лян едва успел присесть и укрыться за деревянной стенкой галереи. В ту же минуту небо озарило, как днем, в далеких холмах загремело, и дождь обрушился на поместье.

Больше капитан Дао ничего не видел и не слышал, поэтому пришлось возвращаться – да и, к тому же, ему не терпелось рассказать такие интересные новости. Прежде всего стоило уведомить князя о том, что малолетний щенок все-таки нарушил его приказ не приближаться к генералу и его подчиненным, а потом рассказать свои спутникам.

Иероглифы ложились на рисовую бумагу быстро, торопливо, и ему не было дела до каллиграфии. От нетерпения даже не садясь за стол, он писал князю о том, что писарь втайне встречается с людьми генерала и передает им сведения, что именно передали – он узнать не успел, однако этого уже достаточно, чтобы отстранить его от дел, а лучше выслать подальше от соблазна и родных мест. Справятся и без его каллиграфии.

Когда письмо было окончено, капитан закрепил его в свиток, вызвал гонца, в ответ на робкое возражение о том, что на улице льет так, будто река Бэйхэ хлынула с небес на землю, только рявкнул “Исполнять!”, и, дождавшись, пока чавканье грязи под копытами стихнет, направился в покои, отведенные для гостей наместника. Ему было, что рассказать.

Дверь открылась, и на пороге появился временный хозяин комнат – в темно-синем ханьфу с золотистой вышивкой, с аккуратно зачесанными волосами и гладко выбритым лицом, он будто и не уставал, и не отдыхал после дороги. Коротко поклонившись в ответ на приветственный поклон капитана, он облокотился на стену плечом:

– Надеюсь, у вас, капитан Дао, веская причина тревожить меня посреди ночи.

– Нужно поговорить, – хмуро сказал капитан и посторонился, пропуская его. – Идемте, мнение генерала Син Чжухэна и самого Фэн Жоханя нам тоже пригодится.

Они вдвоем прошли через крытую галерею, что соединяла господские покои с гостевыми, и, разбудив по дороге генерала Сина, подошли к покоям наместника. Фэн Жохань, выйдя им навстречу в нелепой ночной повязке и недовольный тем, что его разбудили, впустил всех троих и предложил разместиться на подушках вокруг чайного стола.

Наместник занимал комнаты, которые когда-то принадлежали главе клана Цзинь. Они располагались дальше всего от парадных ворот и почти не пострадали в пожаре. Внутри, у больших божественных статуй, курились благовония – кедр, пихта, полынь, незнакомый запах горящего дерева, и воздух был наполнен этими горьковато-сладкими запахами. Пол, выложенный темным деревом, стены, расписанные сценами из жизни богов и героев: краски оставались яркими, несмотря на древность рисунков – синяя, золотая, киноварная.

Главные покои, где хозяин отдыхал и принимал гостей, были не слишком большими, но высокими, со сводчатым потолком и длинными окнами. Вдоль стен расположились знакомые скульптуры из ценного дерева: посередине – статуя Будды, вокруг него – три статуи бодхисаттв поменьше. Невидящие глаза Небесного Учителя и его спокойная, смиренная улыбка будто бы существовали где-то не в этом мире: слишком чистым и правильным казалось выражение его бесполого лица для тех, кто знал, о чем говорилось за закрытыми дверями. Лунный свет сквозь тучи серебром лился сверху, из узких окон, высвечивая золотые детали одежд и окутывая статуи небесным светом.

– И что привело вас всех сейчас? – прищурился наместник Фэн.

– Один наш человек, Цзинь Сан, – капитан поморщился, будто выплюнул что-то мерзкое, – только что мог раскрыть планы князя и генерала. Мы предполагали прислать войска с севера и взять город в кольцо, чтобы у имперского генерала не было возможности отступить, если он что-то сделает против вас, ваше превосходительство. Мы пока не знаем…

– Знаем, – взял слово старший военный советник Ван Ци. – Чжоу Мин планирует поднять восстание среди армии и простого народа. Армия верна империи – это известно, они подчиняются вам из страха, но будет достаточно одного сильного предводителя, чтобы развернуть южную армию против вас. Также к восстанию присоединятся простые люди и крестьяне, вечно недовольные налогами и сборами, и этих сил тоже будет достаточно, чтобы свергнуть… вас. После этого Чжоу Мин предъявит собственные права на престол. Они достанут из семейного тайника знак императора, и тогда юг будет потерян. А с вашим мальчишкой они заодно, потому что она его сестра.

Чья-то пиала звякнула об пол, и в комнате натянулась пронзительная тишина. Наместник удивленно поджал губы, капитан Дао Лян вскочил:

– Но ведь она сгинула в лесу пять лет назад!

– О, да, об этом старательно распускали слухи, – нахмурился советник Ван. – Все это время она жила у друга семьи Цзинь, деревенского травника по имени Шэн Лин. Однажды Чжоу Мина ранили на границе, и отряд привез его в дом первого попавшегося доктора – им оказался Шэн Лин. А потом Чжоу Мин узнал, что девочка-ученица – это и есть Цзинь Тао, дочь погибшего клана Цзинь. Он уже тогда был командиром первой стражи, согласовал свои действия с отцом, но потом отец погиб, и Чжоу-младший, став генералом, первым делом женился на девчонке, чтобы однажды предъявить права на престол, как может поступить муж в том случае, если жена отказывается от наследия. Я пытался сделать так, чтобы девчонка осталась одна и от нее было легче избавиться. Расстроить свадьбу не вышло. Хотя, признаться, того, что она лишилась своего второго дома и названого отца, было уже достаточно. Потом я хотел подлить яд в лекарство и в чай, но все время кто-то мешал. Сначала доктор Си Чжи, потом первой случайно яд выпила его сестра. Си Чжи теперь все время крутится вокруг генерала. Он слишком умный и опытный. Опасный союзник.

– Почему не убрать его? – поинтересовался Син Чжухэн. – Если у тебя руки коротки, могу я…

– Нет, – коротко бросил Ван Ци, нахмурившись. – Ему я обязан жизнью. Он служил отцу, когда тот еще правил на севере. Вылечил меня и отца во время красной лихорадки и слег сам. Он спас мне жизнь, почти пожертвовав собой – небеса мне не простят его убийства.

Все помолчали, раздумывая. Дождь и ветер пели за окнами жуткую песню, отплясывая на скатных крышах, и пламя свечей подрагивало от напряжения, повисшего в полутемной комнате.

– Я отправил гонца с письмом князю Цао, – добавил капитан не слишком уверенно. – Может быть, он пришлет больше людей, чтобы нам точно удалось замкнуть кольцо.

– Часть армии будет держать город, а часть останется внутри, – сказал Син Чжухэн. – Я убью этого щенка Чжоу. Третий раз он не уйдет живым.

– Можно проще, – вдруг проговорил Ван Ци, задумчиво оглаживая короткую бороду. – Если добыть доказательства предполагаемого бунта, вы сможете обвинить генерала Чжоу в измене императору, не вдаваясь в подробности, зачем. Также нужно выяснить, где тайник и как туда попасть. Не думаю, что это просто запертая в покоях шкатулка. И передать знак вам. Тогда законность вашей власти подтвердится императором, и все будут обязаны ее признать.

– Все в наших руках, Ван-синшэн, – благосклонно кивнул наместник. – В таком случае, девчонку Цзинь и семейный тайник я поручаю вам. Вы, капитан, разберитесь со своим писарем. Он мне сразу показался подозрительным. А вы, генерал Син, займитесь безопасностью в городе. Не показывайте, насколько велики силы севера, но будьте готовы и к восстанию, и к очередному сражению.

Глава 28

Дождь стучал по крышам, по бумажным окнам, будто просился войти, и ветер шумел в густых древесных кронах – за время жизни на востоке Шэн Тао успела отвыкнуть от такой жуткой тропической непогоды. Темное небо затянулось тучами и стало совсем черным, луна исчезла, и только мощные струи воды сверкали в тусклом свете изредка проглядывающих звезд. Огромный дом с черными крышами и большими фигурами драконов по углам, широкий двор, огороженный, отрезанный от внешнего мира высокими каменными стенами, даже черные, искаженные ночью деревья в саду казались незнакомыми, чужими и страшными.

С легкого бамбукового зонта ощутимо натекло холодной воды на одежду, и Шэн Тао промокла, но все равно остановилась под крышей длинного перехода и, облокотившись на перила, потерянно смотрела в наплывающую черноту. Поездка в родные края оказалась еще больнее, чем она ожидала, и радость от встречи с братом, от того, что он жив и почти здоров, омрачалась недоверием, которое встало между ними, как Великая стена. Пять лет она мечтала увидеть его, представляла, как крепко они друг друга обнимут, как будут говорить до утра, перебивая друг друга, смеясь и плача, вспоминая отца и мать. А вместо этого между ними остались холодные взгляды, суховатый, сдержанный тон и, в конце концов, ссора. Она не могла ему доверять, видя, как он спокойно общается с врагами и как он стал на них похож. Была ли она права? Да, наверное… Но от осознания этой правоты не становилось легче.

Дождь усиливался, яростно впечатывая капли в твердую землю, ветер изо всех сил гнул молодой бамбук. Небо озарила длинная молния, такая яркая, что Шэн Тао отшатнулась и закрыла глаза рукой, – и сразу же в ответ ей грянул гром и задрожали бумажные перегородки. Уронив зонт, Шэн Тао вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Грозу она не любила с детства. Когда она была маленькой, то забиралась на колени к отцу и пряталась в складках его плаща, а он гладил ее по голове и рассказывал, что гром гремит – это Небесный дракон чихает, а молнии – это его золотые усы. И тогда было смешно и не страшно.

Но отца больше не было. И детство безвозвратно ушло. И Небесный дракон, видно, отвернулся от их клана.

Она была одна.

Эта мысль нахлынула на нее с такой силой, что она зажмурилась и схватилась за деревянную перегородку. Одна – в собственном доме, который стал для нее тюрьмой, а для врагов – богатыми покоями. Одна – среди людей, которые ждали от нее решений, поступков или просто молчания, красивой фарфоровой статуэтки рядом с генералом, залога безопасности престола. Она была одна, и никто не возьмет больше за руку просто так, без причины. Никто не спрячет от грозы и не укроет от грома. Может быть, прав был доктор Шэн, сказав, что ей ни с чем не справиться в одиночку?

Гром зарычал и бросился в долину так стремительно, что земля содрогнулась. Дождь хлестал немилосердно, срывая листья с деревьев и яркие лепестки с цветущей сливы, будто капли крови. Шэн Тао и сама не знала, зачем, но вместо того, чтобы идти в свои покои, развернулась и, бросив зонт, побежала в другую сторону.

Туда, где был человек, которому не все равно. Он не говорил о чувствах напрямую, но она знала это по тому, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит. По тому, как укрывал ее плащом в холодные вечера. По тому, как румянец вспыхивал на его бледном лице, стоило ей обернуться в его сторону. По тому, как он в шатре сам лежал на колючей и мокрой от росы траве, чтобы не шевельнуть рукой и не разбудить ее. По тому, как говорил с ней особенным, мягким и негромким тоном, совсем не похожим на командный и звучный голос генерала императорской армии.

Задохнувшись от быстрого бега, мокрая и растрепанная, она подбежала к наружным дверям его покоев и застучалась так, будто где-то неподалеку разгорелся пожар.

Генерал открыл сразу же. На нем был простой темно-синий ханьфу и накидка без пояса, длинные черные волосы были аккуратно заколоты в высокий хвост. Он зажег масляный светильник – пламя задрожало на ветру, отразившись в ее черешневых глазах, и тени заплясали по стенам. Генерал посторонился, пропуская ее внутрь:

– Заходи скорее. Ты совсем промокла.

Только ступив в теплые, сухие и тихие покои, Шэн Тао поняла, что с ее волос и одежды ручьями текла вода. Зябко поежившись, она переступила с ноги на ногу и окинула взглядом комнату: на столе горели свечи в половинках кокоса, лежала распластанная карта с пометками черной тушью и рисунок черных и белых кругов – последняя партия вэйци.

– Почему ты не спишь? – спросил Чжоу Мин, подойдя к ней так близко, что она разглядела на его накидке золотую вышивку дракона, который гоняется за своим хвостом. – Что-то случилось?

Сверкнула молния, насквозь прошивая небо огненным всполохом, и раскатисто ухнул по долине гром. Шэн Тао вздрогнула, вспомнив, как точно такой же огонь бушевал в их доме пять лет назад – в этом доме, где больше не осталось ничего от светлого и мирного прошлого. И ей стало страшно, но не от того, что молния испепелит ее или гром убьет, а от того, как все это было похоже на то, что случилось тогда – и снова рядом были близкие люди, которые она не в силах защитить.

– Я боюсь грозы, – прошептала она и, сделав шаг к мужу, уткнулась лицом в его грудь. Чжоу Мин удивленно посмотрел на нее сверху вниз, но нашелся и обнял за плечи, осторожно, почти невесомо. Коснулся ее щеки кончиками пальцев, и пальцы остались влажными. Провел ладонью по ее растрепавшимся мокрым волосам, убирая мокрые пряди, наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, и она вздрогнула – не от холода, но от того, что его губы были сухие и теплые, как горный весенний ветер.

Он осмотрел ее вполне серьезно и, не слушая никаких возражений, подхватил и посадил на постель, укутал в одеяло. Помедлив, сам сел рядом, взял ее дрожащие руки в свои. Она прислонилась щекой к его плечу – от его одежды так тепло и спокойно пахло хвоей и сандалом, что даже здесь и сейчас она могла почувствовать себя дома. А может быть, просто новый дом теперь был рядом с ним.

– Я говорила с братом, – рассеянно сказала Шэн Тао, глядя на их сплетенные руки, не в силах больше думать ни о чем другом. – Мы немного… повздорили. Я не знаю, можно ли его словам верить, но он сказал, что у северян армия куда больше, чем двести человек. Остальные скрываются в городе и ближайших поселках. Когда ты предпримешь хоть что-то, что будет угрожать наместнику, они поднимут всех, и тогда нам несдобровать.

– Что ж, это вполне в духе Син Чжухэна, – кивнул Чжоу Мин. – Он любит выстраивать ловушки. Сегодня у нас в вэйци была ничья. Один раз он выиграл у меня, второй раз – я победил. Возможно, небеса говорят, что мы сможем отплатить им за все беды наших земель… А что до твоего брата, я полагаю, что он не лжет. Честно говорит, что есть еще люди, где они находятся и что намерены делать. Ложь можно было бы заподозрить, если бы он об этом не сказал. Они нас и без того поставили в неудобное положение, когда привели свою армию. На переговоры с армией не ходят.

Шэн Тао неопределенно пожала плечами, комкая в руках края одеяла:

– Я столько лет мечтала и надеялась увидеть гэгэ. А теперь он совсем рядом, но мы не можем даже поговорить открыто. Я не могу его обнять. Не могу ему поверить. Что-то сопротивляется внутри меня… Он носит одежду врага. Он говорит от имени князя. Но говорит так, что мне становится стыдно самой… Как мне быть?

– Ты не обязана, – проговорил Чжоу Мин тихо и мягко. – Не обязана верить, если не получается. Но и чужая одежда, и чужие знаки тоже не всегда означают предательство. Посмотри сюда, – он взял со стола отрез рисовой бумаги и показал его супруге. – Эта бумага черная.

Шэн Тао удивленно вскинула брови. Бумага очевидно была белой, и с этим даже спорить не пришло бы в голову, но Чжоу Мин упорно повторил:

– Правда, она черная?

– Но она белая, – растерянно пробормотала Шэн Тао.

– А я говорю, что черная, – генерал стоял на своем, но ни одной искорки смеха не промелькнуло в его глазах. Шэн Тао напряженно прикусила губу:

– Но я же вижу, что она белая.

Чжоу Мин положил листок ей на колени и перевернул. На другой стороне листа, на той, которая до этого была развернута к нему, белоснежная бумага была наклеена на отрез черного шелка. У Шэн Тао похолодело внутри.

– У каждого своя правда. Каждый видит белое и черное по-своему и не может взглянуть глазами другого, – задумчиво проговорил Чжоу Мин. – То, как предстает все это для твоего брата – совсем иное, нежели то, как видишь происходящее ты. Ты не знаешь, что с ним произошло, что он пережил и ради кого старается, кроме одной тебя. Точно так же он ничего не знает о тебе. Вам нужно помириться. Принять новые взгляды другого. Понять наконец, что ничего уже не будет, как прежде.

– Я обидела гэгэ, – вздохнула Шэн Тао, пристыженно опустив ресницы. – Наверно, теперь он не станет со мной разговаривать.

– Нам всем сейчас непросто, – сказал генерал тихо, но уверенно. – Я думаю, он не держит на тебя зла.

Он смотрел на нее без насмешки и осуждения, и в ее груди поднималось что-то теплое, забытое. Он вырос в семье военных, и его учили владеть мечом, а не словами, однако именно он смог подобрать для нее нужные слова. Он развернулся, обхватил ее голову ладонями и слегка запрокинул кверху. Она думала, что он хотел что-то сказать, но он молчал и смотрел – так, что ей хотелось провалиться и утонуть в этой теплой темной глубине.

Она потянулась к нему сама. В тот миг она не думала о той любви, о которой не принято говорить громко – она просто хотела теплоты, но тем не менее их губы соприкоснулись, сперва медленно, осторожно, как будто между ними скользил тончайший невесомый шелк, после – уверенней и крепче. Бережные ладони спустились с плеч и легли на широкий шелковый пояс, слегка сжали, и одеяло вместе с плащом упало на пол. С новым огненным всполохом молнии за окном Шэн Тао закрыла глаза и, прижавшись к мужу, сама невольно сделала этот поцелуй глубже и смелее, ее пальцы скользнули на затылок, путаясь в его собранных в хвост волосах.

На мгновение он отстранился, заглянул ей в глаза. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым масляным светильником и одной половинкой кокосовой свечи, ее глаза-черешни блестели, ресницы дрожали, на щеках горел румянец, смущенный и нежный, как лепестки персика. Она смотрела на него с надеждой и доверием, она, которая столько потеряла и столько пережила, так много сомневалась и не знала ни одного ответа, – она доверяла и доверялась только ему, который привык иметь дело со смертью, а не с нежностью.

Он потянул деревянную шпильку с головой феникса из ее растрепанной прически, и длинные черные волосы, сверкающие золотом в отблесках свечей, рассыпались вдоль спины. Шэн Тао поднялась, оправив ханьфу; в мягком золотистом освещении она сама казалась тонкой и невесомой, почти прозрачной, и Чжоу Мин невольно подался вперед, удерживая ее за руку, словно испугался, что она исчезнет, растворится в этом золотистом свете.

– Прости, – негромко проговорил он, глядя на нее снизу вверх. – Я не хотел тебя напугать.

– С тобой мне не страшно, – искренне ответила Шэн Тао. Ласково убрав с его лица упавшие короткие пряди, она прикоснулась двумя пальцами к подбородку и легонько приподняла его голову; тогда Чжоу Мин, поднявшись и выпрямившись во весь свой высокий рост, развернулся так, что она оказалась спиной к стене, и поцеловал уже смелей и уверенней, легонько прикусывая ее мягкие и холодные губы и крепко сжимая плечи, согревая ее разгоряченным дыханием, скользя ладонями по распущенным волосам, как по чистейшему черному шелку. Молния озарила бледное лицо Шэн Тао, и она, зажмурившись, напряглась, вздрогнула под его рукой.

– Ты дрожишь, – заметил Чжоу Мин шепотом. – Замерзла?

Но в теплом свете масляного светильника в ее глазах, сверкающих из-под легкой челки, не было ни капли страха или сомнения. Положив ладони на его плечи, она сбросила теплую шерстяную накидку и улыбнулась:

– Здесь совсем не холодно.

– Ты искала у меня защиты, Шэн Тао, – проговорил он еще тише, медленно и ласково водя кончиками пальцев по мягкому изгибу ее шеи и плеча. – Но я не смогу защитить тебя от себя самого.

– Разве от тебя нужно защищаться? – в ее глазах отражался свет фитилей, но ему казалось, что это сверкают лукавые искорки смеха. В комнате и вправду стало жарко, ярче сделался аромат кокоса, воска, полыни и сладких спелых слив. Чжоу Мин рванул воротник ханьфу, распахивая его, и, прижав узкие плечи девушки к стене, наклонился так близко, что его губы коснулись ее виска:

– А ты не боишься, что наша маленькая ложь может стать правдой?

Юная супруга прикусила губу и взглянула на него из-под ресниц. Молчание в несколько мгновений показалось вечностью, и он даже подумал, что она сейчас испугается и оттолкнет его, убежит. Но Шэн Тао приподнялась на носочки и, точно так же скользнув теплым дыханием по его щеке, прошептала:

– А я никогда не любила лгать. К тому же, как мне быть уверенной, что я нужна тебе, не только как наследница провинции?

Он ответил ей без слов, целуя тонкие брови, словно нарисованные тушью, прямой и слегка вздернутый носик, уголки рта – она тихо, прерывисто дышала, замирая с каждым поцелуем, и все же вскоре осмелела, тоже принялась прикасаться губами к его щеке, напряженной шее, плотному темно-синему хлопку одежды. Сквозь тонкую ткань ханьфу ощущая тепло ее стройного, но сильного тела, Чжоу Мин чувствовал, как она напряжена, словно струна цинь – но не от страха, а от той же бури, старательно сдерживаемой, которая клокотала в нем самом, и это было куда сильнее всех на свете штормов и гроз.

Он развернул пояс ее ханьфу, оставляя одежду лишь как накидку, и тихо выдохнул, когда шелк цвета густого вина обнажил то, что обыкновенно было скрыто от глаз. Генерал даже замер, глядя на нее: разлет хрупких, выступающих из-под легкой ткани ключиц, изящные изгибы плеч и узких бедер – Шэн Тао была прекрасна для него, не той красотой, что описывают в стихах и восхвалениях императрице, а живой, теплой, настоящей. Такой родной и такой близкой. Его женой.

– Ты… красивая, – прошептал Чжоу Мин сорвавшимся от волнения голосом. – Очень красивая.

Он подхватил ее, перенес на постель и задернул легкую полупрозрачную занавеску. Поочередно на ощупь отыскивая губами ямочки между ключицами, узкий подбородок, небольшую ложбинку на груди, он легонько толкнул ее на спину, и она откинулась на разбросанные мягкие подушки, запрокинув голову и позволяя ему целовать, смотреть, любоваться. А он ловил каждое ее движение, каждый вздох и блестящий взгляд из-под ресниц и не мог надышаться окружающим ее едва уловимым ароматом мяты и сливы. В его объятиях она согрелась, и от тепла ее маленьких ладоней по его телу изнутри тоже волной разливалось сладкое, приятное тепло.

Шелковая рубашка полетела прочь, за ней последовала и хлопковая накидка, и теперь между ними не осталось ничего, кроме воздуха, наполненного ароматом дождя, сандала и мяты. Чжоу Мин наклонился над Шэн Тао, приподнявшись на руках, и она прогнулась вслед за его поцелуями, уносящими прочь от войны и интриг, от врагов и ссор, от грозы и родного дома, ставшего чужим. Отныне и навсегда ее дом был рядом с ним, и кем бы он ни был – простой парнишка-стражник, солдат из горного гарнизона, генерал императорской армии или же просто любящий сын, брат и муж – она принимала его любым, помня о том, что у рисовой бумаги две стороны и никто не видит этот мир так же, как она. Принимала – и любила.

Следуя его примеру, Шэн Тао ласкала его широкие напряженные плечи, кончиками пальцев отыскивала шрамы на спине и на груди, целовала их, забирая всякие воспоминания о давней боли. И больше в мире ничего не осталось, кроме тихого шепота дождя, блеска свечей в полутемной комнате, его сильных рук, сжимающих ее тонкую талию, ее разгоряченного дыхания на его загорелой коже и двух сердец, потянувшихся навстречу друг другу.

Во всех трех даньтянь стало обжигающе горячо. Дыхание подвело и вдруг оборвалось, сменившись тихим стоном – Шэн Тао стиснула рукой простыни и слабо вскрикнула, когда напряжение вдруг исчезло, рассыпавшись тысячей звезд. Чжоу Мин вздохнул коротко и рвано и замер, уткнувшись лицом в ее волосы.

Они оба не помнили, сколько времени прошло. Гроза откатывалась на восток, огрызаясь последними вспышками. Молния в последний раз расколола небо, на миг озарив комнату призрачным белым светом, и генерал увидел, как на щеках девушки заалел яркий, живой румянец, губы приоткрылись, ресницы задрожали, отбрасывая тень. Он ласково и бережно тронул уголок ее губ невесомым, едва ощутимым поцелуем и опустился рядом, подставив руку под голову и любуясь ее изумлением, смущением, растерянностью.

А потом они лежали рядом, уставшие, обессиленные, выплеснув до края все то, что так бережно хранили в себе раньше. Шэн Тао знала, как ее генерал всегда спокоен и сдержан, но теперь щекой чувствовала, как бьется его сердце, взволнованно и сильно. Он медленно и плавно гладил ее волосы, плечо и спину, и ей хотелось растаять, утонуть в его теплых руках и мягком шелке, чтобы никогда больше не было страшно, больно и холодно.

Свечи догорели, а гроза уползла в горы, дождь шелестел по бумажным перегородкам чуть слышно, и за окнами уже светало: тусклый предутренний свет пробивался сквозь бумагу, и сквозь щели в дверях потянуло зябкой, сырой прохладой. Чжоу Мин осторожно переложил голову Шэн Тао на подушку, укрыл своей накидкой и одеялом, не удержавшись, еще раз поцеловал в макушку – она прошептала что-то неразборчивое, улыбнувшись, и затихла. Ее дыхание стало ровнее и глубже, и он понял, что она уснула. Генерал смотрел на свою спящую супругу, такую нежную и трогательную, и в его груди разливалось тепло, какого он не испытывал еще никогда. Он слишком сильно замерз там, на суровых перевалах гор Тайшань, и не мог отогреться уже больше двух лун, но сегодня словно где-то там, в глубине, сошла лавина, сжавшая до предела все чувства и заморозившая изнутри, и неудержимая сила радости и любви, вырвавшись на поверхность, выплеснулась только на нее одну.

Когда-то матушка, огорченная тем, что он к двадцати восьми годам так и не женится, сказала ему: “Любовь – это светлая карма. Если ты любил кого-то в прошлой жизни, то обязательно встретишь его в следующей. И в следующей за ней. До тех пор, пока вы оба не достигнете просветления”. Он не знал, достигнет ли просветления. Но знал, что хотел бы прожить с ней не одну жизнь, а тысячу. Тысячу жизней – только с ней, вот так, под шум дождя и свет рождающегося утра.

Еще немного полюбовавшись на спящую жену, Чжоу Мин выбрался из-за полупрозрачных занавесок и стал одеваться. Сон не шел – ему хотелось выйти на улицу и подышать утренним воздухом, пропитанном дождем и росой.

Сад после грозы был наполнен свежестью, густой, вязкой тишиной и покоем. Ранние лучи солнца, пробившись сквозь редкие рваные тучи, золотили мокрые камни дорожек и капли на листьях, а в воздухе пахло жасмином и мокрой землей. Чжоу Мин медленно прошелся по галерее, вдыхая предрассветную прохладу, и вдруг заметил в дальнем ее конце высокую, статную фигуру в темно-синем ханьфу. Советник Ван Ци стоял, опираясь на перила, и смотрел в сад. Увидев генерала, он чуть заметно склонил голову с холодной учтивостью, не то приветствуя, не то признавая, что помешал его одиночеству.

– С добрым утром, Ван Ци, – проговорил Чжоу Мин. Ему не хотелось быть серьезным, ему хотелось петь, улыбаться и скакать на лошади во весь опор, но о том, что произошло сегодня в его покоях, не следовало знать больше никому.

– Куда это вы в такую рань? – поинтересовался советник. – Впрочем, сегодня так гремело, что многим не спалось.

Чжоу Мин молча подошел и встал рядом, глядя туда же, куда смотрел старший советник: на далекие холмы и небесную синь, на мокрое сливовое дерево, сохранившее еще один секрет. Ему не понравилось, как советник сказал обо “всех, кому не спится”. Неужели он знает о встрече?..

Глава 29

Гонец, которого послал капитан Дао Лян из Наньлэна, добрался до столицы Бэйчань на исходе пятого дня. Он едва не загнал двух лошадей: одну оставил на постоялом дворе у перевала, вторую едва довел до ворот княжеского дворца – последние несколько ли он прошел пешком, ведя храпящего, покрытого пеной коня в поводу. Стража узнала его по нашивке дворцовой гвардии и пропустила без досмотра. Стояло раннее утро, север плавился в непривычной жаре, и небо над горами только начинало золотиться; в саду камней кричали первые птицы, и вода в фонтане тихо журчала, выплескиваясь через край чаши. Гонца приняли, напоили чаем и предложили подождать.

Князь Цао Юань еще не выходил к утреннему приему – сидел в своих покоях перед низким столиком, на котором стояла пиала с остывшей водой и лежала раскрытая книга, трактат по истории династии Ван. Он не читал. Он смотрел в окно на карликовые сосны, что росли в саду, подстриженные руками лучших садовников, и думал о том, что деревья в неволе живут дольше, чем на свободе, а люди – наоборот.

В коридоре зашуршали семенящие шаги, и Цао Юань еще до того, как открылась дверь, знал, что это старший дворцовый евнух с докладом. Странно: гостей сегодня во дворце не ожидалось.

– К вашему высочеству посетитель, посол из Наньхэ, Цао синшэн, – голос у старшего евнуха был мягкий и шелестящий, как плохая ткань. Князь поморщился. У него болела голова, и сегодня ему никого не хотелось принимать, но прогнать посла было нельзя: все, что происходит в Наньхэ, сейчас очень важно. Обыкновенно капитан Дао Лян не страдал чрезмерной словоохотливостью, поэтому, раз уж он прислал письмо – стоит уделить ему внимание.

Гонца наградили и отпустили отдыхать, а Цао Юань принял письмо, не оборачиваясь, и отослал слугу движением руки. На свитке виднелась красная печать капитана – не подлог. Цао Юань задумчиво провел рукой по подбородку, всматриваясь в мелкие, торопливые, будто бегущие иероглифы.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось – но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Князь медленно опустил свиток и с силой припечатал его на стол. Его не очень удивило содержание: с того самого дня, как он позволил мальчишке-писарю поехать на юг, он знал, что тот попытается ослушаться. Зачем он так рисковал, зная, что выдаст собственные планы?.. Цзинь Сан вырос истинным сыном своего отца – гордым, упрямым, не умел гнуть спину. Пять лет назад, когда его, раненого и связанного, притащили в тронный зал, он смело перечил князю и говорил, что не признает его власти, а ведь ему было всего семнадцать. Он не боялся смерти тогда, не испугался и теперь.

И все же что-то внутри Цао Юаня сжалось. Не от гнева – от усталости. От той особенной, глубокой усталости, которая приходит не после битвы, а после долгих лет правления: он дал мальчишке шанс – тот им не воспользовался. Князь ценил его, как хорошего работника и мастера каллиграфии удивительной красоты, но также он понимал и то, что мальчишка не останется при нем навсегда. Собравшись с силами и собрав союзников, он сначала уйдет, а потом обернет его же народ против него самого. Цао Юань помнил собственную ошибку и не хотел, чтобы юноша ее повторил, однако Цзинь Сан был слишком молод, неопытен и оттого самонадеян. И теперь предстояло сделать то, чего князь не хотел, но этого было не изменить.

Он подошел к столу, взял кисть. Рука его не дрогнула ни разу; за десятилетия правления он приучил себя не дрожать, даже когда внутри все кипело. Четыре имени одно за другим легли на рисовую бумагу: Бай Лин, Ао Мэнь, Сюй Кан, Фан Эр. Он знал эти имена из донесений. Знал, что эти четверо были друзьями Цзинь Сана, его соучастниками в заговоре, его руками и глазами в городе, и поэтому князь сам написал приказ арестовать их и доставить в дворцовую тюрьму. Тогда, когда они говорили в библиотеке, еще никто не был схвачен – он лишь припугнул мальчишку, зная, что тот не успеет проверить и испугается за тех, кто ему дорог, но… Князь обещал, что неповиновение не пройдет даром. Судьба отняла у него самое дорогое, и больше он в этом мире ничего не ценил так же сильно.

Когда заместитель начальника стражи вышел, унося приказ, князь остался один, тяжело опустился в кресло, откинулся на высокую спинку и долго сидел неподвижно, глядя перед собой и комкая край плаща. Он думал о том, что все повторяется. Сколько заговоров он раскрыл за эти годы? Пять? Семь, десять? Он перестал считать. Каждый раз – одни и те же предпосылки, одни и те же слова, одно и то же кармическое колесо. Шепотки в городе. Предательство. Арест. Казнь. И снова предательство. Он был частью этого колеса, и колесо вращалось, не останавливаясь, и он вращался вместе с ним, и не было этому конца. Однажды загнав себя в эту бесконечную череду перерождений, теперь он не мог из нее вырваться. Чтобы прервать карму, нужно сделать что-то по-другому… вот только – что?

Император Хуан Тайцзун был уже немолод, когда третий принц Хуан Юань появился на свет: поздний ребенок, рожденный не от императрицы, а от простой наложницы. Матушка была тихой, хрупкой женщиной из обедневшего чиновничьего рода – отец искренне любил ее за красоту и добродетель, жениться на ней уже не мог, но взял ее в наложницы незадолго до своей болезни. Пока матушка была при отце в почете, они жили хорошо, но император умер, когда мальчику исполнилось всего девять лет. Мать последовала за ним через два года – угасла, не выдержав горя и жестоких игр дворца. Сейчас Цао Юань почти не помнил ее облика, в памяти остался только запах — лотоса и магнолий, и всякий раз, когда он проходил мимо цветущего дерева магнолии, у него сжималось горло.

Законная императрица, мать его старшей сестры – нынешней вдовствующей императрицы, – не питала к нему ненависти. Она просто его не замечала. Лицом и нравом он был похож на отца и для нее остался тенью покойного мужа, досадным напоминанием о том, что у императора были другие женщины. Ему выделили покои в дальнем крыле, приставили слуг, учителей – все, что полагалось принцу крови, но не дали главного: тепла. Никто не обнимал его перед сном, никто не рассказывал сказок. Никто не гладил по голове, когда он плакал. Он рос среди шелка и золота, но был одинок, как последний лист на зимней сливе.

Единственным человеком, кто относился к нему с искренней теплотой, был учитель – мастер тайцзицюань, воин-монах, ушедший странствовать. Он помогал ему освоить оружие, понять трактат “Искусство войны”, учил его играть в вэйци и мацзян, а самое главное – он с ним говорил, говорил, как со взрослым, не смущаясь трудных фраз и разговоров о смерти, о жизни, о карме. Он не вытирал мальчику слез, когда тот разбивал коленки или получал синяки на тренировках, но учил его, как избежать подобных ошибок в будущем. Цао Юань помнил его прохладный, сдержанный голос и мягкий, спокойный взгляд. Он хотел стать таким же, но стал холодным и жестоким, потому что было слишком больно. Спустя три года после смерти родителей учитель ушел в монастырь, сказав, что дальше наследник престола должен идти один.

И так в пятнадцать лет юный наследник Хуан Юань остался один в огромном дворце и стал вторым в очередь на престол: первой была старшая сестра, а следовавшего за ней среднего брата убили – то ли заговорщики, то ли верные люди сестры. Хуан Цяньсин, старшая из императорских детей, рвалась к власти, и младший брат готов был отступить сам, если бы она не шла по головам столь безжалостно.

Когда ее муж, тогдашний император, умер, оставив сына всего двух лун от роду, она стала регентом – вдовствующей императрицей, настоящей правительницей империи. Брат и сестра не были врагами. Они просто никогда не были близки. Слишком разная кровь, слишком разное воспитание, слишком большая пропасть между старшей законной дочерью и младшим сыном наложницы. И все же, когда Хуан Цяньсин взяла власть в свои руки, именно она подписала указ о его назначении правителем северной провинции. Не из ненависти – из обыкновенной и вполне понятной осторожности. Он был старшим мужчиной в роду, следующим кандидатом на престол, а значит, возможной угрозой для ее сына и в первую очередь – для нее самой. И она убрала его подальше.

С одной стороны, Цао Юань понимал, почему императрица Хуан Цяньсин так сделала. Он и сам на ее месте поступил бы так же. Но не мог спустить того, что она от него избавилась, вышвырнула, как ненужную игрушку.

Он уехал на север ровно двадцать один год назад. Тогда ему минуло двадцать. Он был молод, полон сил и надежд, думал, что сможет построить здесь, на окраине империи, свой собственный мир – справедливый, честный, где люди будут уважать его не за происхождение, а за дела. Первые годы он правил именно так: строил дороги, открывал академии, снижал налоги. Крестьяне и солдаты прославляли его имя, дав прозвище “Цао” – ранний, встающий. Он с легкостью отрекся от тронного имени, но империя не оставила его в покое: за эти годы императрица устраивала всякое, были и шпионы, и проверки, и тайные указы, ограничивающие его власть. Ему не давали собирать армию – боялись, что он поднимет мятеж. Не давали торговать с соседними провинциями напрямую – боялись, что север разбогатеет и накопит силу. Его душили медленно, шаг за шагом, и когда он понял это, было уже поздно.

И тогда он начал осторожно и тайно готовиться к войне – не сразу, год за годом, собирал сторонников, копил зерно и оружие, заключил невыгодный для запада союз, заставив князя Люй действовать по его указам. Жена поддерживала его во всем, зная, какой ценой досталась ему власть и чего стоит покой в провинции Бэйчань. Она была всего на два года его моложе, не красавица, но умная, верная и с мягким характером. А самое главное – она родила ему дочь.

Он мечтал о сыне, наследнике, права которого никто не сможет оспорить, но, когда впервые взял на руки черноглазую малышку с пухлыми щечками, то поклялся, что даст ей все, чего сам был лишен в детстве – тепло, заботу, любовь и семью. И на время забыв о войне, даже сдержал клятву. Принцесса Мэй-шэньян росла веселой, любопытной, смешливой. Она обожала отца и бежала к нему при каждой встрече, забывая об этикете, а он сажал ее на колени, носил на плече и катал в седле боевого коня. Она смеялась и просила еще. Они были счастливой семьей – до тех пор, пока его жену, тихую, покладистую и далекую от дел империи, не убили заговорщики.

Маленький мир, так старательно выстроенный на бывшей пустоте, рухнул и оставил после себя еще большую пустоту.

Цао Юань искал предателей, посылая на поиски сотни людей. Он допрашивал каждого, кто мог что-то знать. Казнил начальника стражи, которая не уберегла жену. Казнил слуг, что сопровождали ее в тот день. Лично объездил все окрестные деревни, расспрашивал крестьян, обещал награду. Ничего. Заговорщики исчезли, как капли воды в горячем песке.

Он не смог ни спасти супругу, ни отомстить за нее, и тех пор что-то в нем сломалось. Он стал жестким. Потом – жестоким. Дочь замкнулась в себе и перестала смеяться, перестала радоваться, видя его. Он знал это, жалел себя, но не оправдывал – просто перестал верить в милосердие. Повзрослевшая дочь критиковала его взгляды, действия, поступки, он наказывал ее за непочтительность, они не разговаривали неделями, потом снова возвращался хрупкий мир. А однажды Цао Мэй пропала.

Князь послал ее в сопровождении слуг, солдат и своего верного приближенного, доктора Си, в западные земли Сицзе: когда началась череда мятежей и войн, на севере стало небезопасно. Доктор вернулся через две недели и принес страшную весть: девушка исчезла ночью, где-то на выезде из провинции, ее искали, но не смогли найти.

Тогда Цао Юань рассвирепел. Если Небо могло отнять у него родителей, учителя, любимую женщину и единственную отраду-доченьку, – всех тех, кого он любил по-настоящему, – значит, Небу нельзя доверять. Значит, нужно полагаться только на себя. Только на свою силу и волю. Он казнил почти всех сопровождавших ее, нанял в охрану жестоких и безжалостных солдат вроде капитана Дао, правил железной рукой, потому что только железо могло удержать то, что он построил, жестоко наказывая за неосторожное слово, за подозрение в измене, за косые взгляды. Он стал тем, кем боялся стать в юности, кем боялась увидеть его дочь – стал похожим на свою правящую сестру Хуан Цяньсин, стал тираном, которого уважают, но больше боятся. И странное дело – ему было все равно.

Теперь мальчишка Цзинь Сан предал его, как предавали до него десятки других. Князь и не думал, что южный щенок будет верен северному волку, но в глубине души надеялся, что, пока он будет обращаться с пленником приемлемо и не жестоко, их взаимоотношения немного потеплеют, и однажды они смогут договориться. Цао Юань умел ждать, но его терпение не было бесконечным. Он запретил ему разговаривать с генералом Чжоу, потому что понимал: Цзинь Сан вряд ли знает всю правду об империи, а его до сих пор считает врагом. Поэтому он может наговорить генералу Чжоу лишнего и только усугубить войну, которую князь теперь так старался завершить.

Цзинь Сан в упор не видел этого хода, не замечал, как окруженный со всех сторон камушек вэйци может сделать только один ход. Он делал безобразные ходы куда угодно: пустил слухи про наместника и взятки, подговорил студентов академии на тихий бунт, нарушил приказ не общаться с генералом и его людьми, – а главного не замечал, и князю ничего не оставалось, кроме как поставить последнюю фишку и перекрыть дыхание одному круглому камню, чтобы в дальнейшем обезопасить себя. Четверо его приятелей должны умереть. Не потому, что князь так хотел их смерти, но потому, что он не мог позволить себе проявить слабость. Слабость означала бы гибель. Слабость означала бы, что все жертвы, все годы, все, что он построил, – все было зря.

Он медленно, неторопливо поднялся и подошел к окну: как назло, в такой день, когда на душе у него было тяжело и сумрачно, вовсю било солнце, проникая раскаленным маревом сквозь тонкие бумажные окна. Во дворе карликовые сосны стояли, согнувшись под тяжестью собственной искривленности, но не ломались. Он тоже не сломается. Он выдержит. Как всегда.

Незадолго до дневного приема другой гонец привез письмо из восточной столицы. Письмо было составлено от имени императора, молодого человека, которому не давали править повозкой империи, а лишь держали на троне, как марионетку. Сухие, казенные строки насмешливо извещали о том, что Его Величество молится о процветании империи и надеется, что его верный подданный, князь Цао, наконец одумается и отведет свои войска от северных и восточных границ. Такие письма приходили раз в луну, и он точно знал, что в конце каждого из них будет еще приписка: «Вдовствующая императрица выражает свою неизменную заботу о благополучии всех земель, вверенных Небом ее сыну. Она надеется, что князь Цао Юань пребывает в добром здравии и не забывает о своем долге перед династией».

Он скомкал письмо в кулаке. Сестра посылала ему письма, полные ледяной вежливости, и каждое слово было ножом, завернутым в шелк. «Не забывает о своем долге». Это означало – не забывает свое место, сидит тихо на своем севере и не приближается к трону. Это означало: «Ты никто, и пока я жива, ты останешься никем».

Цао Юань бросил скомканное письмо в жаровню: огонь жадно набросился на бумагу, и через мгновение от послания остался только пепел. Цао Юань смотрел на пламя и думал. Он думал о том, что его сестра – не враг ему. Она просто защищает своего сына, точно так же, как он защищал бы свою дочь. Они оба – родители, поставленные в безвыходное положение, заложники одного и того же колеса, где чистота крови значит больше, чем искренняя привязанность, а власть – больше, чем любая чистота крови. Но от этого понимания не становилось легче. Потому что колесо не останавливается и перемалывает всех, кто ошибется. И если он отступит сейчас, если позволит мальчишкам-заговорщикам уйти от наказания, то завтра его собственная стража воткнет ему нож в спину.

Он вызвал советника Суна.

– Я отдал приказ арестовать студентов, – сказал князь, заложив руки за спину и не оборачиваясь. – Передай заместителю начальника стражи, что исполнить следует немедленно. Завтра на рассвете они будут казнены.

Советник Сун долго молчал. Потом произнес осторожно:

– Мой господин, так ли много значит жизнь этих юношей? Настоящий враг – наследник Цзинь, которого вы пригрели у себя. Стоит ли проливать кровь молодых?

– Молодые взрослеют, – холодно возразил Цао Юань. – И становятся врагами. Я не могу ждать.

– Их казнь вызовет недовольство в Академии. Наставники будут жаловаться. Могут пойти слухи...

– Пусть. Или ты испугался слухов?

Советник ничего не ответил, только молча поклонился и вышел. Оставшись в одиночестве, Цао Юань подошел к невысокой статуе Будды, что стояла в углу его покоев, и замер перед ней. Будда смотрел на него пустыми, всезнающими глазами и улыбался светлой, равнодушной улыбкой. Князь не молился. Он просто стоял и думал о том, что завтрашний рассвет станет для кого-то последним, и он мог бы этого не делать, но отступать уже поздно.

Глава 30

Каждое утро в Академии Сюйянь было похоже на предыдущее, и все знали, что следующее будет таким же. Утро началось как обычно: студенты поднялись с рассветом, совершили омовение, вышли во двор для утренних упражнений. Солнце поднималось над горами, и его лучи золотили крыши павильонов, заливая долину мягким теплом после сырой ночной прохлады. Ао Мэнь и Бай Лин на правах старших учеников-шисюн стояли в первых рядах, и друзья видели только прямую, как струна, спину одного и тщательно заглаженную под шапочку прическу другого. Сюй Кан, как всегда, зевал и клевал носом: он опять просидел полночи над стихами, запоминание наизусть давалось ему тяжело. Фан Эр не любил цигун: ему, высокому и худому, как ветка, было сложнее других наклоняться в разные стороны и удерживать равновесие.

Шестеро всадников ворвались на территорию Академии, когда студенты уже готовы были разойтись в павильоны: тихое, размеренное утро и спокойный, мир гул голосов потонули в грохоте доспехов, громких приказах и звоне оружия. Солдаты с символом правящего клана Цао на груди остановились посреди двора, и старший из них зачитал приказ князя об аресте двоих шисюн и двоих шиди и назвал имена. В наступившей тишине кто-то негромко охнул. Наставник Академии, старый седой ученый, выступил вперед:

– Все наши ученики чисты душой и помыслами. Среди них нет изменников!

– Молчи, старик, пока не обвинили и тебя тоже, – оборвал его молодой солдат. – Прошу указанных обвиняемых выйти добровольно, если они не хотят, чтобы вся Академия ответила за их злодеяния!

Ао Мэнь первым шагнул под копья, опустив голову и не глядя на друзей. Он побледнел, как первый снег, однако ничто не дрогнуло в его лице, во всей невысокой, худенькой фигурке сквозила обреченная решимость. И тогда Фан Эр, Бай Лин и Сюй Кан медленно подошли к нему с разных сторон – казалось, так будет немного легче, плечом к плечу, как они проходили все невзгоды за пять минувших лет. Но ничто нельзя было сравнить с обвинением в измене, и они понимали, чем все это закончится.

Солдаты окружили их и повели прочь со двора. Студенты и наставники, столпившись у стен, провожали их взглядами: младшие плакали, другие кричали, что это несправедливо, третьи хмуро молчали, а главный наставник шел рядом со стражей, и его голос дрожал от гнева:

— Вы ответите за это! Я буду жаловаться князю!

Заместитель начальника стражи даже не обернулся. Есть ли смысл жаловаться небу на то, что идет дождь?

Весть об аресте студентов разнеслась за стены Академии Сюйянь еще до полудня. Слуги, которые видели, как стражники выволакивали юношей из павильона, рассказали поварам; повара – торговцам, что привозили овощи и фрукты; а уж от торговых рядов весть разлетелась по всему городу, и к вечеру не было в Бэйчань человека, который не знал бы, что четверых старших учеников Академии забрали по обвинению в измене князю.

Все понимали, что обвинили их напрасно, и никто не сомневался в исходе.

В Академии царило смятение. Наставники собрались в главном зале и спорили до хрипоты. Преподаватель истории Лао Йе, старый седовласый ученый с длинной бородой, которого студенты за глаза называли Дедушкой, требовал немедленно отправить к князю молодого наставника, который пользовался при дворе уважением и мог бы поручиться за невиновных. Мастер каллиграфии, сухопарый мужчина средних лет, возражал: это только разозлит Цао Юаня и не смягчит приговора. Профессор литературы, единственная женщина среди наставников, сидела молча, смотрела в окно и вытирала слезы: она помнила этих четверых с первого курса. Помнила, как Бай Лин пытался сочинять и посвящал свои неуклюжие, неловкие строки ей. Помнила, как Сюй Кан каждую осень дарил ей самые красивые лунные пряники. Фан Эр, молчаливый и серьезный, цитировал судебный трактат “Хань Шу” с таким выражением, будто сами древние судьи говорили его устами. Ао Мэнь – замкнутый, странный, с вечно прямой спиной и надменным лицом, но с мягким и добрым сердцем, какого она не встречала ни у кого из своих учеников, – писал такие эссе о власти и мудрости, будто бы сам знал все это не понаслышке.

– Мы должны что-то сделать, – сказал наконец Лао Йе. – Я пойду к князю сам.

– Вас не станут слушать, – возразил мастер каллиграфии. – Вас даже не пустят.

– Тогда я буду стоять у ворот, пока не пустят.

И старый ученый действительно пошел. Он стоял у ворот княжеского дворца до поздней ночи, пока стражники не вывели его под руки прочь. Князю трижды докладывали о его приходе, и трижды князь отказывался его видеть; стража вежливо выпроводила его, и старик ни с чем вернулся в Академию – продрогший, донельзя рассерженный. Ученики, столпившиеся во дворе, встретили его молчанием: когда он вернулся один, они поняли, что надежды нет.

* * *

В дворцовой тюрьме время шло медленно, будто издеваясь, отсчитывало часы, тяжелые, тягучие, как смола. Всех четверых осужденных бросили в одну клетку, довольно сырую и тесную. Всего шесть шагов в длину и четыре – в ширину, с низким, давящим потолком и земляным полом, на котором кое-где лежали связки бамбука. Единственное окошко под потолком, забранное плотной решеткой, пропускало совсем немного света, а когда стемнело, тюрьма погрузилась в полную темноту, только луна иногда проглядывала сквозь тучи, и тогда сквозь тесное помещение наискосок ложились холодные серебряные лучи.

Бай Лин сидел, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в потолок, старательно загоняя обратно наворачивающиеся слезы. От безысходности не было сил даже плакать. Он понимал, что однажды князь узнает про них и планы окажутся под угрозой, но не предполагал, что все это случится так скоро – и так просто.

Сюй Кан обхватил колени и положил подбородок на холодные железные браслеты цепей. Его круглое, открытое и детски наивное лицо было таким несчастным, что друзьям было его жаль, однако ничем подбодрить его они не могли. Он тоже не плакал, хотя никогда не стеснялся в чувствах – видя, как остальные держатся, он тоже старался не уронить достоинство, несмотря на то, что это достоинство вдруг оказалось слишком тяжелым. Куда легче было кричать, выламывать решетку, бросаться на стены – легче, чтобы выплеснуть боль и страх, но бесполезно для исхода.

Фан Эр, как и обыкновенно, сидел с прямой спиной, сдвинув брови и глядя в пространство задумчиво и хмуро. Он думал о том, что же такое на самом деле правосудие, и неужели его отец, вынося приговоры, тоже руководствовался лишь приказом или доносом? Юноше не верилось, что все, чему их учили в Академии, развалилось при первом же столкновении с настоящим законом, который не только не защищает слабых, но и обвиняет их в том, в чем удобно обвинить. Ведь если бы разобраться – они толком не успели ничего сделать, и сведения о наместнике о князе наверняка еще не успели дойти.

Ао Мэнь лежал на старой истерзанной бамбуковой циновке и не шевелился. Отвернувшись к стене, он сжался от сырости и холода, подтянул колени к груди – никто не слышал ни всхлипов, ни даже дыхания. Его тонким и не очень сильным рукам было трудно удерживать тяжелые цепи, и он лежал так, как его и бросили солдаты. Сюй Кан, подсев поближе, осторожно тронул его за плечо, но юноша не откликнулся.

– Оставь его, – негромко проговорил Фан Эр. – Пусть поспит.

Друзья переглядывались, но никто не решался нарушить эту звонкую, тоскливую тишину. Однако и долго молчать казалось невыносимым; молчание напрягало еще сильнее, но что можно сказать, когда до смерти осталось всего несколько часов, и это неизбежно?..

Бай Лин осмелился заговорить первым. Его голос, обыкновенно звонкий и насмешливый, звучал так тихо и глухо, будто свеча погасла.

– А вы помните, как мы познакомились? Цзинь Сан и Ао Мэнь тогда уже дружили. Со мной общаться никто не хотел. Говорили, что я возился с поросятами, – он усмехнулся, невесело покачал головой. – Знай я тогда, что это будет не самой моей большой бедой – и думать бы не стал. А Цзинь Сан подошел ко мне и сказал: ты красиво пишешь. Научи и меня. Я тогда подумал, странный он. Чего ему от меня надо? Думал, что он надо мной посмеется, как и все. Но согласился зачем-то… Теперь вот его взяли во дворец, а я провалился.

– Неизвестно, что для тебя лучше, – возразил Фан Эр. – Смог бы ты служить при князе? Он – да, а ты?

Бай Лин пожал плечами, смутившись.

– Не знаю… Я всегда говорю, что думаю. Наверное, так бы меня казнили еще раньше.

Он засмеялся, но никто больше его не поддержал, и юноша прикусил губу, проглотив неуклюжий, неловкий смешок. Неожиданно поднял покрасневшее лицо Сюй Кан:

– Меня они тоже вдвоем нашли. Я тогда сбежал от упражнений и ловил карпа в пруду. По мне видно, что я никогда не любил цигун и тайцзи, – пошутил он. Сюй Кан был из тех, кто не только никогда не обижается на шутки, но еще изобретает новые и радуется, когда выходит смешно. – Цзинь Сан спросил, кого я ловлю такой здоровенной палкой, крокодила или водяного дракона. Ао Мэнь смотрел с таким любопытством, что я дал ему гарпун попробовать…

Сюй Кан тоже улыбнулся, вспомнив весну четыре года назад. Четвертый месяц выдался на редкость жарким, и они втроем, подоткнув подолы ханьфу, босиком прыгали по камням, брызгали водой во все стороны, ловили карпа на гарпун и хохотали до того, что кто-нибудь непременно падал в пруд – а потом сушились у маленького костра, пока не видел кто-нибудь из наставников, и жарили карпов на длинных обструганных палках, и ничего на свете не было вкуснее этой хрустящей жареной рыбы, пойманной только что, своими руками и с таким трудом. Цзинь Сан тогда сказал, что в южном море очень много рыбы, а Сюй Кан и Ао Мэнь ответили, что никогда не видели моря. Юноша обещал пригласить их в гости в Наньхэ и показать море, когда все закончится.

Но вот все закончилось, а Цзинь Сан не смог сдержать своего обещания.

Впрочем, друзья ни в чем его не винили – они всегда были заодно.

Потом они говорили о семьях. Перед самым страшным почему-то всегда вспоминается самое дорогое, то, о чем будешь жалеть напоследок. И хотя юные философы и без того редко виделись со своими родными, осознание того, что вот-вот они потеряют друг друга навсегда, сблизило их еще сильнее и впустило в сердце особенную, горькую тоску.

Бай Лин рассказывал об отце – тот был простым мясником, почти никогда не держал в руках трактатов, но мечтал, чтобы сын стал ученым и пошел делать карьеру во дворце или в управе. Он продал один десяток свиней из двух, чтобы купить сыну дорогие для их семьи книги и кисти, но Бай Лин даже не с первого раза сумел поступить – и ничего не сказал семье, не желая их огорчать. Он целый год работал в столице, то помогал по хозяйству старикам и одиноким вдовам, то устраивался в помощники к мясникам или птичникам, ночами не спал, зубрил трактаты и законы, но в конце концов накопил денег для почти безбедной жизни на следующий год и поступил на первый курс в ту же весну, что и остальные. Наверное, родители догадывались, но не сердились на него.

– Если меня не будет, кто о них позаботится? – вздохнул Бай Лин, глядя в землю. – У отца болят руки, ему тяжело резать свиней и носить в лавку туши. Матушка стареет, и сестры еще не замужем. На кого мне их бросить?

– У меня тоже сестры и братья маленькие. Совсем малыши еще. Сюй Нин шестнадцать, а остальным и тринадцати нет, – добавил Сюй Кан. Ему тоже было, что рассказать: о добродушном толстяке-отце, который возил через горную границу зерно и муку и хотел, чтобы сын стал большим чиновником. О матушке, которая из этой муки пекла самые вкусные лепешки, пирожные и лунные пряники с бобовой пастой, орехами и семенами лотоса. О том, как у них дома бывает каждый день шумно и весело.

– Они ждут меня домой на Праздник середины осени и на Праздник Весны, – голос Сюй Кана болезненно задрожал, прерываясь звенящими слезами. – Я обещал, что приеду. Я никогда не нарушал обещаний…

Они помолчали. Сюй Кан всхлипнул в последний раз и размазал слезы по щекам, стесняясь своей слабости перед товарищами.

– А мой отец всю жизнь верил в справедливость, – проговорил Фан Эр негромко, но твердо. – После самых тяжелых судов он говорил, что настоящий закон – это не то, что написано в трактатах и сводах, а то, что у нас вот здесь, – он прикоснулся к груди. Звякнули цепи на его руках, и этот глухой звук в полной тишине показался жутким. – Я не думаю, что он не пытался нам с вами помочь. Но полагаю, что и у него не получилось нас оправдать…

– Ао Мэнь никогда не рассказывал о своих родных, – задумчиво произнес Бай Лин, взглянув в сторону спящего друга. – Как вы думаете, есть у него кто-нибудь? Вдруг он сирота?

– Да… – тихо отозвался Сюй Кан. – Бедняга. Ему даже некого вспомнить. Наверно, ему тяжелее, чем нам.

– Наоборот, должно быть легче, – сказал Бай Лин, помолчав немного. – Он никого не оставляет и никого не теряет. И о нем никто не будет плакать, как о нас… Цзинь Сан тоже говорил, что Ао Мэнь никогда не рассказывал о своих родных. Ни разу. А ведь мы с вами знаем друг о друге все.

– Может, ему нечего рассказывать, – предположил Фан Эр. – Может, его родители умерли, когда он был совсем маленьким. Или бросили его… или отдали в чужую семью, о которой вспоминать не хочется. Так бывает.

Они говорили о нем так, словно его здесь не было, понизив голос, но все-таки вслух. Ао Мэнь лежал лицом к стене и слушал: глаза его были открыты, по щекам текли слезы, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не всхлипнуть, чтобы плечи не задрожали, выдавая его. У него была семья. У него были отец и мать, и он помнил их так же ясно, словно они расстались вчера. Матушка была хорошим, светлым человеком, он считал ее прекраснее всех женщин на земле – добрая, веселая, с нежными руками, пахнущими жасмином и лавандой. Отец – высокий, статный, настоящая суровая северная вершина, и тем не менее такой же любящий и добрый, как мать. В детстве Ао Мэнь сидел у него на коленях, ел клубничные и персиковые танхулу и слушал заморские сказки. Потом, когда он стал старше, матушка танцевала с ним, а отец брал с собой кататься верхом в горах и учил техникам тайцзицюань.

Но все это было очень, очень давно.

И теперь, лежа на холодном отсыревшем бамбуке и слушая, как друзья вполголоса его жалеют, он чувствовал такую тоску, что хотелось завыть. И он сжимал в кулаке золотую печать – подарок лучшего друга – и мог только молиться про себя за то, чтобы все это поскорее закончилось. Он прекрасно знал, какая именно казнь ждет за измену престолу, и знал, что не выдержит долгой, мучительной боли. А еще больнее будет видеть, как вместе с ним страдают и остальные. Смерть от тысячи порезов – самое жестокое из всех возможных наказаний. Быстро от него не умирают. Но и долго еще никто не протянул.

Ночь тянулась бесконечно. По тому, что скоро наступит рассвет, стало ясно по самому холодному времени: небо из черного постепенно сделалось темно-синим, немного осветив мертвенно-бледным светом четверых пленников. Бай Лин, утомленный страхом, тревогой и ожиданием, задремал, пристроив голову к широкому плечу Сюй Кана. Сюй Кан тоже уснул, посвистывая носом, и во сне его лицо сделалось детски наивным и открытым, и он стал похож на того веселого и беззаботного толстяка-философа, каким был не так уж давно. Ао Мэнь не спал. Он смотрел в стену и ждал рассвета.

И вот первый луч солнца просочился под землю, нанизывая на себя темную и холодную решетку. Лица и рук коснулось ласковое летнее тепло, а света становилось все больше и больше – солнце летом вставало рано и быстро. Друзья проснулись так, будто и не спали вовсе, и вскоре услышали, как в темной галерее заскрипели засовы, застучали, хлюпая по лужам, сапоги солдат.

Всех четверых грубо вытолкали из темницы, поволокли вверх по лестнице и вывели во двор. От долгого сидения на одном месте резко вставать было непросто, и все стояли с трудом, шагали нетвердой походкой. Ао Мэнь прижимал к себе руки, до крови растертые большими, тяжелыми цепями, и щурился от яркого солнца, но все же с жадностью всматривался в дома, дороги, лавки, стяги северного князя, даже в лица людей, зная, что видит все это в последний раз.

Их посадили в повозку, устланную соломой и запряженную парой низкорослых, сильных лошадей. Город еще не проснулся толком, но все знали о казни изменников престола, и любопытные заполонили все улицы. Торговцы бросили лавки, ремесленники вышли из мастерских, женщины закрывали детям глаза ладонью, а старики провожали повозку с осужденными взглядами, полными жалости. Кто-то даже залез на ворота, не имея возможности ничего увидеть из-за соседских спин, и юные студенты сперва отворачивались, пряча лицо от неловкости, но Бай Лину это надоело; он первым выпрямил спину, не желая встречать смерть в унизительном положении, и вскоре вслед за ним набрались храбрости и все остальные.

На площади перед дворцом тоже собралось много людей. Площадь была большая – несколько сотен шагов поперек, вымощенная серым камнем. Для князя поставили возвышение с мостками и креслом. Прямо напротив него, друг напротив друга, стояли столбы – и возле обоих палачи с узким и длинным ножом.

Бай Лин нахмурился и опустил голову. Сюй Кан сжал губы, но больше не заплакал. Фан Эр скользнул взглядом по толпе и увидел отца, хмурого, бледного, за два дня постаревшего на добрый десяток лет – и сердце его болезненно дрогнуло.

Князь Цао Юань вышел в окружении стражи и советников. На нем был торжественный черный ханьфу с золотой вышивкой, черные волосы и седые пряди у висков были тщательно зачесаны в гладкую прическу, а в лице, поразительно спокойном и ледяном, не было ни кровинки, будто он не спал всю ночь. Не удостоив пленников и взглядом, он взошел на возвышение, тяжело опустился в кресло и махнул рукой.

Повозка подкатилась вплотную к плахе, и осужденных вывели. Сюй Кан с видимым трудом сдерживал дрожь и едва переставлял ноги, однако шел сам, гордо вскинув подбородок. Бай Лин споткнулся, и солдат грубо толкнул его в спину. Фан Эр шагал между ними, не дожидаясь, пока его потащат. Ао Мэнь шел последним, низко опустив голову.

Первых двоих осужденных освободили от цепей, подвели к столбам, и солдаты принялись их привязывать. Жесткие, грубые веревки туго обхватывали шею, грудь, запястья и колени. Сюй Кан по-прежнему гордо молчал, и хотя по его щекам катились слезы, теперь уже плакать было не стыдно. Бай Лин сцепил пальцы за столбом – так сильно задрожали у него руки. Толпа затихала, и ритмичные и глухие удары барабанов становились все громче и громче, отдаваясь в земле.

Солнце показалось над черными загнутыми крышами. Его длинные тонкие лучи зацепились за лезвие ножа, вспыхнув холодным огнем. Бой барабанов слился в один протяжный гул, и первые капли крови упали на холодный камень.

Глава 31

И тогда Ао Мэнь сорвал скромную ученическую шапочку вместе со шпилькой, что придерживала тугой узелок, и, рванувшись из рук стражников, бросился на колени перед князем.

Длинные черные волосы волной рассыпались по хрупким, худеньким плечам.

– Отец!

Звонкий голос колокольчиком разнесся над площадью, заставив замолкнуть барабаны и гул возмущенных голосов. Цао Юань, до сих пор сидевший на возвышении с равнодушным и хладнокровным выражением лица, вскочил, стиснув до боли в пальцах деревянные подлокотники кресла, и губы его побелели.

Цао Мэй подняла голову. По ее открытому, беззащитному лицу катились слезы.

– Пощади их, отец! – крикнула она. – Они ничего не сделали! Отпусти их! Казни меня одну, я обманула тебя, я заслужила!

Голос ее сорвался и захлебнулся рыданиями, и она коснулась лбом холодных каменных плит, сжавшись от страха. Солдаты растерялись, а мальчишки смотрели на нее с изумлением и нескрываемым ужасом: подумать только, и это их соученик, тот самый, который тихо говорил, прятался от шалостей и избегал смотреть в глаза? И неизвестно, что больше удивило их: то, что их тихий и неприметный товарищ оказался девчонкой, или же то, что это была исчезнувшая пять лет назад принцесса…

Князь поспешно спустился с возвышения и подбежал к ней, подхватил с колен и прижал к себе. Бессильно уронив руки, она уткнулась лицом ему в грудь.

– Мэй-эр… – шептал он, задыхаясь, словно не мог унять бешено стучащее сердце. – Мэй-эр…

Пораженно притихшая площадь взорвалась ликованием. Люди кричали, смеялись, незнакомцы обнимали друг друга, а солдаты в растерянности сперва пытались всех утихомирить, но заместитель командира дворцовой стражи только махнул рукой. Князь Цао Юань, железный правитель, неустрашимый волк, стоял посреди своей столицы, обнимая дочь, и те, кто стоял ближе других, готовы были поклясться, что видели слезы на его щеках.

– Ваше высочество, что прикажете делать? – негромко поинтересовался заместитель начальника стражи.

– Отпустите их, – глухо бросил князь. – Выдайте серебра. Пусть уходят.

Под всеобщий восторг троих студентов Академии освободили. Сюй Кан ошалело хлопал глазами и щипал себя за руку, боясь, что все это ему снится. Бай Лин и Фан Эр вознесли благодарность небесам и Будде и теперь сидели на земле, еще не осознавая того, что они живы, и только растирая затекшие руки и ноги.

Цао Мэй обернулась к друзьям, и слабая улыбка тронула ее тонкие искусанные губы. Она хотела подойти к ним, однако от пережитого ужаса силы покинули ее. Словно во сне она услышала, как кто-то окликнул ее по имени, но в глаза хлынула темнота, все вокруг померкло. Едва сделав шаг, она вдруг пошатнулась и упала без чувств.

Князь подхватил ее и встревоженно вгляделся в побледневшее лицо.

– Снимите с нее цепи, сейчас же! – рявкнул Цао Юань, опомнившись. – Доктора во дворец!

Солдаты заметались в поисках отмычки у стражников, наконец один нашел подходящую, и тяжелые железные браслеты упали с хрупких изящных рук принцессы. Князь поднял ее, прижав к себе, как самое большое сокровище, и сам понес прочь с площади, подальше от любопытных взглядов и сплетен.

В покои принцессы никто не смел заходить – только раз в семь дней князь пускал слуг, чтобы сделали уборку и проветрили темные комнаты. Сам он первое время и вовсе боялся открывать двери, чтобы не увидеть ее нефритовых статуэток и любимых трактатов, рисунков и вышивок, чтобы не чувствовать легкий аромат летних сладких ягод, присущий только ей одной – а потом, немного оправившись от горя, приходил сюда, пока никто не видел, и вспоминал.

Цао Юань опустил дочь на постель и провел двумя пальцами по ее щеке, мягкой линии подбородка, по плечу и худой, бледной руке – со всей нежностью, на какую было способно его зачерствевшее сердце. Прошло пять лет с тех пор, как она пропала. И вот, оказывается, все это время она была совсем рядом, в академии, среди обыкновенных студентов, причем стоило признать, что скрывалась она умело: за много дней он даже не заподозрил ни разу, и солдаты даже проверяли Академию, но девушка очень искусно спряталась. Она выросла, похудела, осунулась, но почти не изменилась: все те же высокие скулы, тонкие прямые брови и слегка поджатые губы, милое и горделивое выражение лица, и даже сейчас, ослабевшая, такая беззащитная и беспомощная, она была очень сильной – князь это чувствовал.

У дверей с поклоном остановился доктор. Раньше дворцовым лекарем был Си Чжи, но он ушел, не захотел работать с князем Цао и дальше, и тот отчасти понимал, почему, поэтому не стал его удерживать – заплатил, как полагается, и скрепя сердце нанял другого человека. Этот тоже знал свое дело и был исполнителен, умел низко кланяться и держать язык за зубами, но не обладал и третью того таланта, что господин Си.

Князь позволил ему войти.

Лекарь посчитал пульс принцессы, послушал ее дыхание, осмотрел лицо и руки, протер лоб и виски настоем холодной мяты, промыл и перевязал израненные запястья, а потом успокоил встревоженного правителя:

– Это не страшно, Цао-синшэн. Мэй-шэньян слишком сильно испугалась и пережила большую тревогу. Когда она придет в себя, дайте горячей воды и позаботьтесь, чтобы ей было тепло. И, Цао-синшэн… – доктор замялся, отведя глаза, повертел в руках край шелкового пояса. – Не мне вас учить, но… будьте с ней поласковее. За свое непочтение к вам она и так достаточно наказана…

– Ступай, – нахмурился князь и махнул рукой, а сам снова сел у постели.

Неожиданно страшная мысль пронзила его сознание: если бы она не набралась достаточно храбрости, если бы он сам не вышел к месту казни, она была бы уже мертва и смерть ее была бы долгой, мучительной и позорной. Но и те мальчишки-студенты, которые были с ней, наверняка тоже чьи-то сыновья и братья, и измученные страхом родители сейчас точно так же, как он, не верят своему счастью и благодарят Небо за чудесное спасение их детей. И от этого осознания сердце болезненно дрогнуло: в первую очередь – он правитель, но еще – точно такой же несчастный отец, и что самое страшное – несчастным мог бы себя сделать он сам.

Ведь если бы он захотел их судить, то наверняка бы узнал Цао Мэй раньше: даже в мужской одежде и с волосами, гладко зачесанными в узелок на мужской манер, он не мог ее не узнать, если бы только раз взглянул поближе.

Нет, никогда он больше не отдаст приказ о казни невиновных, только если трижды не докажет вину настоящего преступника. Никогда…

Цао Юань с трудом прогнал подобравшийся к горлу колючий комок.

От пережитых чувств обморок был недолгим; вскоре Цао Мэй открыла глаза и медленно осмотрелась. В ее темных глазах мелькнул огонек узнавания, она вспомнила то место, которое было для нее домом. Домом, который перестал быть безопасным. Домом, который она перестала любить.

– Дочка, – прошептал Цао Юань, с тревогой вглядевшись в ее бледное лицо, такое родное и теперь такое чужое и незнакомое. Она была слишком слаба, чтобы встать, и он только осторожно коснулся ее холодных пальцев. Больше всего в тот миг он боялся, что она отдернет руку, но вместо этого она молча притянула его ладонь к своей щеке. – Небеса уже покарали мою жестокость – я едва не потерял тебя. Прости меня, Мэй-эр…

– Это я перед тобой виновата, – тихо проговорила принцесса. – Я была такой маленькой и глупой… Я подвела людей, которые меня сопровождали, и пять лет заставляла тебя страдать. Прости меня, я ужасная дочь, – прошептала она, покачав головой, но вместо привычного гнева или ледяного молчания князь потянул ее к себе и обнял, как маленькую, склонив ее голову к своему плечу и прижавшись щекой к ее макушке.

– Я не менее ужасный отец, – вздохнул он. – Мэй-эр, моя северная звездочка… Раз уж Будда уберег от беды и преподал нам хороший урок, давай все забудем. Давай простим друг другу наши ошибки.

– Ты правда примешь меня обратно? – принцесса подняла заплаканные глаза и посмотрела на него снизу вверх.

– О чем разговор, – князь с трудом улыбнулся. За долгие годы он успел отвыкнуть от этой чистой, искренней улыбки, которая не скрывала за собой ни боли, ни насмешки, ни издевки. И тогда дочь сама опустила голову ему на плечо и обняла за пояс.

Они долго еще сидели молча. И неожиданно легко стало на сердце, когда они друг друга простили, как будто все пять минувших лет они жили с этим грузом, не в силах ни избавиться от него, ни высказать. Многое можно было бы сделать иначе, но теперь стоило начинать от того, к чему они пришли – трудно, больно, заново, не вспоминая то, что осталось в прошлом.

Весь остаток дня Цао Юань не отходил от дочери, а она смеялась и говорила, что больше никуда не исчезнет. Он отослал всех министров и советников, пообещав разобраться с делами на следующий день, а сам не мог оставить Цао Мэй одну, говорил с ней, расспрашивал об Академии, о друзьях и, наконец, о том, как ей все-таки удалось убежать тогда из тщательно охраняемой кареты и незамеченной проскользнуть мимо такой толпы слуг и солдат. Она рассказывала сперва нехотя, но потом, поняв, что он интересуется из чистого любопытства, все-таки призналась, что не спала всю ночь, подговорила двух служанок, чтобы они отвлекли стерегущего карету евнуха, и, когда весь лагерь уснул, она ускользнула – но пошла в Академию далеко не сразу. Переодевшись в заблаговременно взятое с собой простое и скромное хлопковое платье, она спряталась в дальнем поселке, взяла мужское имя и прожила там почти целую луну, до того, как объявили ежегодный экзамен в Академию. При дворе она получила хорошее образование, поэтому сдать экзамен на общих основаниях ей оказалось нетрудно, но куда труднее оказалось другое.

Девушка смутилась и умолкла, и князь с любопытством поинтересовался, что было дальше, и, только пообещав не наказывать никого за ее дурное поведение, услышал, что с документами ей помог доктор Си, который все время об этом знал. Принцесса доверяла ему, и он подсказал ей бежать не куда-нибудь, а именно в Академию: и из провинции уезжать не придется, и время пройдет с большой пользой.

Цао Юань хотел казаться серьезным и строгим, но он смеялся. Смеялся над тем, как его красавица-дочь целую неделю училась закручивать волосы мужской шпилькой в высокий узелок на макушке, чтобы не отличаться от учеников-юношей, как пила много холодной воды, чтобы говорить более хриплым голосом, как на экзаменах от волнения все время забывала свое выдуманное имя и запиналась, боясь быть раскрытой.

Немного свыкнувшись с тем, что отец и в самом деле решил оставить прошлое, Цао Мэй рассказала и про свою дружбу с наследником южного престола. Цзинь Сан, наверное, не знает, что происходит в северной провинции… Она смущенно усмехнулась.

– Он знает о том, что я объявил о казни, – хмуро сказал князь в ответ на ее вопрос и потер лоб, словно уже и не хотел вспоминать это ни разу. – Я пообещал ему, что вы… что его друзья останутся живы, если он выполнит мое поручение. С поручением он не справился… Но я не стану никого казнить, – девушка испуганно замерла, но он поспешил ее успокоить. – Капитан Дао послал письмо с доносом. Я сделаю вид, что его не было.

– Капитан Дао? Разве он не был командиром третьей стражи?

– Теперь он начальник дворцовой стражи и командир первой стражи в армии. Я назначил его уже после того, как ты… сбежала.

– Начальник стражи… – принцесса задумчиво провела рукой по волосам, наморщив лоб. – Можно мне взглянуть на письмо?

– Я принесу.

С этими словами князь поднялся и вышел, оставив у дверей покоев дочери прислугу, а Цао Мэй осторожно поднялась с постели. Она уже хорошо отдохнула и чувствовала в себе достаточно сил, чтобы подойти к окну, выходящему в сад. В саду всегда царила легкая и влажная прохлада – в комнаты ворвался поток свежего воздуха и дышать стало легче, но принцессу бросило в жар, и она стояла у открытого окна, обхватив себя руками за плечи. Отец сказал, что этот капитан Дао послал письмо с доносом, по которому и схватили ее друзей, но где доказательства, что капитан говорит правду? Она видела отца в великодушии и в отчаянии, в гневе и в милости, но никогда не видела его бессмысленно жестоким, и это новое, незнакомое в нем пугало ее почти так же сильно.

Она сжала в кулаке золотую печать с иероглифом. Цзинь Сан сейчас вернулся на родину, но вряд ли это возвращение было легким и счастливым: по одной случайно брошенной фразе принцесса поняла, что от капитана – начальника дворцовой стражи – ничего хорошего ждать не приходится, а уж от наместника, который сейчас правит на юге – и того меньше. Когда они в Академии искали, в чем его можно обвинить, она нашла недавние свитки, в которых говорилось о нем: он был чиновником на севере, занимался всяческим сбором – сбором налога, сбором сезонного урожая, сбором солдат от каждой семьи, – и почти каждое второе его действие было незаконным или превышало все меры дозволенного. Рассказы о взятках не были ложью, но тогда слушать их никто не стал, а сейчас, когда она – уже принцесса, а не безродный мальчишка Ао Мэнь из академии, – сейчас ее послушают охотнее.

Мысли раз за разом возвращались к одному и тому же. Цзинь Сан был там, в этом осином гнезде, и сейчас ее задачей было не столько помочь, сколько не помешать. Ей так грустно и страшно было прощаться с ним. Цзинь Сан в академии держался всегда рядом, у него можно было спросить совета или просто поговорить по душам. Ао Мэнь тогда не стеснялся рассказывать ему о себе, выдавая себя за своих несуществующих знакомых. Он рассказывал, как плохо и одиноко в доме, где смотрят на тебя, но тебя не видят. Как больно притворяться, зная, ты никогда не сможешь показать свое настоящее лицо. Цзинь Сан утешал своего друга, отвечая, что он живет точно так же вот уже пять лет, все время за белой маской предателя.

Теперь масок больше не осталось. Но и друзей из них больше не получится. Цзинь Сан наверняка будет огорчен таким обманом – или просто не захочет с ней больше разговаривать, узнав, что она – дочь князя, дочь его врага…

Цао Мэй вздохнула и, прикрыв глаза, прислонилась лбом к деревянной вырезке на окне. Она и самой себе стеснялась признаться в том, что волнуется за него и скучает, что ей отчаянно не хватает его улыбки, его серьезных и печальных глаз, их общих вечеров за Тихим павильоном и разговоров наедине. Она всегда старалась садиться к нему поближе, но тут же, спохватившись, стремительно пересаживалась дальше. С легкими порывами ветра чувствовала присущий ему аромат вишни и теплого дерева – и ставила у себя в комнате веточки цветущих вишен, жгла деревянные палочки благовоний. Изо всех сил сдерживалась, чтобы не признаться ему во всем, и будь что будет, ведь из всех пяти лет, что они провели в Академии рядом, последние три года показались ей самыми тяжелыми. Она устала казаться мужчиной, играть чужую роль, обманывать друзей, которые стали ей так дороги. В конце концов, обманывать его.

Когда князь вернулся, принцесса уже успела вытереть навернувшиеся слезы и успокоиться – на сегодня переживаний оказалось предостаточно. А он принес не только письмо, но и деревянный поднос с чаем и ее любимыми спелыми клубникой и личи – она невольно улыбнулась, заметив, что он ничего не забыл.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось – но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Внимательно перечитав письмо несколько раз, Цао Мэй нахмурилась и потерла лоб. Что-то здесь было не так.

Ван Ци. Она помнила это имя из свитков, оставшихся от предыдущей династии: Ван Ци был сыном предыдущего князя, последнего представителя северной династии Ван, которая правила в провинции Бэйчань до того, как отца сослали из императорского двора, – а теперь служил при дворе, при предыдущем генерале императорской армии и при нынешнем. Обыкновенно правителю, который выслал семью и лишил уезда, не служат. Такого правителя, скорее всего, терпят.

Может ли Ван Ци действовать заодно с северянами, если отец, пусть и не по своей воле, когда-то лишил его законных владений рода? Да, но лишь до тех пор, пока ему выгодно это сотрудничество. На самом деле ему не нужна дружба ни с севером, ни с востоком – ему нужен трон. Когда север ослабнет в войне с юго-восточной армией, для наследника не составит труда предъявить свое право и свергнуть ныне правящий клан Цао через переворот в провинции. А когда он займет северный престол, то вся показная дружба с юго-востоком пойдет прахом; и война начнется снова, и круг так и не замкнется.

Цао Мэй подняла глаза и взглянула на князя, который невозмутимо пил чай из фарфоровой пиалы с голубым узором.

– Отец, мы должны остановить войну, – негромко проговорила она, сжав свиток в руке. – Я была далека от нее, но в Академии нам рассказывали все. Я знаю, что север слабеет, что армия генерала Чжоу вытеснила нашу армию из горных районов и теперь сужает полукольцо, загоняя обратно на север. Когда север проиграет, твой авторитет уже не будет так же надежен, и Ван Ци придет и заявит права на престол. Что будет с нами? Что будет с тем, что ты так долго строил? После его правления, если вдруг он, конечно, не возьмет наложницу и она не родит ему сына, у него останутся целых три дочери, и тогда снова начнется война внутри одного клана. Доктор Си учил меня играть в вэйци. Иногда стоит пожертвовать одним камнем, чтобы выиграть пять.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился князь. Дочь стояла у окна в форменном сером ханьфу Академии, перепачканном на полу темницы, но ей не было дела до того, как она выглядит: ее глаза горели, она хорошо понимала, о чем говорит. – Мои советники говорят разное. Тянут впятером одну повозку. Одни хотят собирать армию и наступать, другие – наоборот, отступить, накопить силы и ударить через некоторое время…

– Я не предлагаю ни отступать, ни идти в атаку, – ответила Цао Мэй спокойно и мягко. – Если ты все еще хочешь прекратить тиранию императрицы, то сначала нужно устранить такую угрозу, как Ван Ци. Нам нужно договориться с генералом Чжоу. Хотя бы на время. Хотя бы ненадолго. И раскрыть ему глаза на то, что рядом с ним есть предатель… а может быть, и не один, наверняка у Ван Ци есть сторонники.

Князь поднялся, подошел к ней и взял за плечи. На желтоватой бумаге в окне отразились две тени, одна высокая и широкоплечая, другая – маленькая, хрупкая напротив нее.

– Генерал Чжоу верен императору… и императрице. Его отец служил и не задумывался, и он чтит память отца.

– Он может и не знать подробностей, – возразила принцесса. – Нужно сделать так, чтобы узнал.

– Многолетнюю вражду не прекратить одним разговором, – серьезно спросил Цао Юань. – И кто же ему все это объяснит?

– Мы, – спокойно ответила Цао Мэй.

Глава 32

Луна вышла на холодно-синее северное небо и пролила серебряный свет на остывающие холмы. Лето выдалось на редкость жарким, и от земли поднимался пар, а густая и свежая зелень выгорела на солнце, приобретя желтоватый оттенок. По-летнему крупные и колючие звезды высыпали над долиной, и небо смотрело на землю тысячей мерцающих глаз.

Всю ночь князь Цао Юань не мог уснуть. Старательно прогоняя из воспоминаний минувшее утро с едва не свершившейся казнью, он долго ходил в своих покоях из угла в угол, мерил комнату шагами, а доводы принцессы – логическими рассуждениями.

Если Ван Ци, наследник ранее правившего северного клана, сейчас действует с ними заодно, значит, он против генерала Чжоу Мина. Однако все идет к тому, что поражение в войне потерпит север, а не юго-восток: невзирая на победы в отдельных битвах, общая картина пока складывается не совсем в пользу князя. Разумеется, еще есть шансы отыграться, но…

Для заговорщика будет выгодно почти любое положение. Если падет север, то имя князя будет обесчещено, клан, скорее всего, свергнут, и Ван Ци получит свою власть и северную провинцию. После этого новый правитель реформирует армию, издаст новые законы, найдет сильных союзников и снова набросится на юго-восточные земли, чтобы добраться до императора уже не как военный советник, но как враг. Тогда все империя погрязнет в одной бесконечной и безумной войне.

Чтобы удержать престол, нужно было пожертвовать одним камнем вэйци. А именно – многолетней враждой с юго-востоком. Будет тяжело примириться после того, как люди убивали друг друга, кто-то был в плену, кто-то терял друзей и близких, но это важный шаг, без которого не будет большого мира.

Для этого нужно договориться с генералом Чжоу о том, что северяне отзовут войска и не станут никак задерживать чужаков. В свою очередь, от него стоит потребовать лояльности и хотя бы временного перемирия. Князь не знал истинных целей его визита в южную провинцию, но рассчитывал вскоре выяснить. И, наконец, престол… Престол южной провинции по праву принадлежит Цзинь Сану, так как наследник жив и в добром здоровье. В лучшем случае стоило бы вернуться к их разговору, который произошел в тронном зале пять лет назад: о том, что стоит вернуть Цзинь Сану провинцию Наньхэ.

В тот год сестра, вдовствующая императрица Хуан Цяньсин, особенно сильно сжала тиски. Налоги на северную провинцию выросли втрое; торговлю с соседними землями почти полностью перекрыли, объявив, что тракт Сяолу и горы являются частью Империи. С границ доносили, что она готовит большой поход: хочет раз и навсегда покончить с «северным мятежником», который был виноват лишь в том, что занимал вторую очередь на престол после ее сына, и единственной преградой на пути имперской армии к его границам была южная провинция Наньхэ, которую держал клан Цзинь. Провинция считалась не самой благополучной, но достаточно крепкой для того, чтобы удержать армию. Клан Цзинь был верен императору. Точнее – императрице. Они присягнули ей, они платили налоги в столичную казну, они предоставляли свои дороги для прохода имперских войск и обеспечивали рекрутов. Если бы императрица решила напасть, земли клана Цзинь пропустили бы ее армию через свои земли, как нож пропускают через масло.

Цао Юань понимал это. Его советники твердили одно и то же: «Юг – это ворота. Если мы не запрем их, нас раздавит огромная императорская армия», а он внутренне сопротивлялся. Князь Цао не хотел войны лично с кланом Цзинь: много лет назад он любил ту, которая выбрала Цзинь Вэйлина, и из уважения к ее памяти и ее выбору он все пытался договориться миром. Но мира не получалось. Все время его круглый камень оставался зажатым в углу, и императрице Цяньсин достало бы одного хода, чтобы перекрыть ему дыхание.

Цао Юань посылал письма князю Цзинь, холодные, вежливые, но полные намеков, предлагал сохранить если не дружбу, то хотя бы ровные отношения, предлагал тайный союз – но князь Цзинь Вэйлин отвечал уклончиво: что он верен императору и не может нарушить клятву, что он не хочет рисковать своими близкими ради сомнительного союза. Цао Юань понимал его. Понимал, но не мог принять. Потому что на кону стояла не только его жизнь, а жизни сотен тысяч людей, которые населяли север. Он за них отвечал. Он поклялся их защищать.

Генерал Син Чжухэн – тогда еще бывший командиром тысячи, – первым произнес вслух то, о чем думали все: «Если князь Цзинь не хочет быть союзником, то станет жертвой, третьего не дано». Цао Юань помнил тот разговор. Син Чжухэн давно уже тянул вялую войну между империей и севером и хотел поскорее все это закончить. Он говорил о том, что императрица не остановится, пока не уничтожит всех возможных соперников и не оставит сына-императора единственным продолжателем рода. А еще о том, что если Цао Юань не нанесет удар первым, то завтра имперская армия будет стоять у ворот его столицы.

«Вы должны понять, Цао-синшэн, – сказал тогда Син Чжухэн. – Клан Цзинь – это не просто помеха. Это ключ в руках императрицы. Пока они живы и правят на юге, она может в любой день использовать их против вас. Единственный способ обезопасить север – убрать их и занять Наньхэ нам самим».

Цао Юань все еще сопротивлялся: убийцей целого клана он становиться не хотел, но давление империи уже тогда было невыносимым. Он знал, что войска стягиваются к южным границам и что князь Цзинь не станет армию задерживать. И тогда Цао Юань сдался. Он отдал приказ уничтожить семью Цзинь, занять южные земли – и возненавидел себя за это.

Армия севера перешла перевалы стремительно и растянулась по провинции. Южане не ждали нападения: дворец в Наньлэне пал за одну ночь, князь Цзинь погиб, защищая семью, солдаты, разгоряченные вседозволенностью, убивали всех, кто попадался под руку.

Детям удалось выжить. По слухам, девчонка пропала и найти ее не смогли, а мальчишку взяли в плен и привезли к нему.

Мальчишка оказался хорошим. Не столько сильным, не столько мудрым или дальновидным, сколько отчаянным и остро верящим в справедливость. А еще он был до боли похож на свою мать, и Цао Юань смотрел на наследного принца, а видел ее. Ее гневно поджатые губы. Ее глаза. Он давно уже забыл о своей первой любви, но по-прежнему относился к ней с уважением. И ему казалось, что сделать больно ее сыну – все равно, что сделать больно ей, поэтому он чувствовал не торжество, а пустоту.

Он оставил Цзинь Сана в живых, хотя и Син Чжухэн, и Дао Лян твердили, что наследника надо убить, ведь однажды он заявит свои права. Но Цао Юань сделал слишком много ошибок, слишком много потерял. Каждый раз вспоминая о мальчишке, он невольно вспоминал и о его матери, и о своих потерянных близких: о погибшей жене, о пропавшей дочери. Что бы они сказали, как бы он смотрел им в глаза? Он позволил пленнику получить образование, положение, предоставил некоторую свободу – не из милости, но из чувства вины и желания хоть как-то искупить то, что он совершил.

Было трудно одновременно и держать лицо правителя, чтобы не казаться слишком мягким, и не становиться жестоким настолько, чтобы его стали ненавидеть. Чтобы хоть немного наладить отношения с наследником клана Цзинь, ему стоило быть сдержанней, и он старался. Честно старался, до тех пор, пока мальчишка не начал мутить воду прямо у него под носом. На что теперь будет похоже позволение вернуть провинцию? На проявление слабости – или же, наоборот, силы и умения действовать в интересах своих людей?

И поэтому князь почти всю ночь не мог уснуть, расхаживая из угла в угол в своих покоях, то и дело оборачиваясь на небольшую, но всевидящую статую Будды, рассуждал про себя и просил у небес мудрости.

Утро протянуло в комнату робкие, нежно-розовые лучи, скользнуло по лицу и руке князя, уснувшего за столом. Тепло разбудило его, и он поднял голову, провел по лицу сухими холодными ладонями. Статуя Будды напротив улыбалась легко и рассеянно, как будто Небесный учитель заранее знал, что случится и чем все закончится. Проснувшись окончательно, Цао Юань приказал собрать совет и первым делом заглянул к дочери. Страх снова потерять ее никуда не исчез, и он понимал, что за ночь с принцессой ничего не случится – однако и постель за розовой шелковой занавеской, и покои были пусты.

Не успел он всерьез обеспокоиться, как принцесса вернулась. Судя по ее внешнему виду, она проснулась давно и окончательно пришла в себя: надела новый ханьфу светло-розового цвета, заколола волосы звенящими шпильками, сделанными из серебра и нефрита наподобие тонких бамбуковых веток, на ее лице сияли румянец и улыбка, а в руках она держала целую стопку свитков.

– С добрым утром, отец! – воскликнула Цао Мэй, слегка поклонившись у входа. – Я не хотела тебя беспокоить и с утра сама пошла в библиотеку… Смотри, что мне удалось найти, – с этими словами она с весьма взволнованным видом прошла к столу и разложила свитки в две стопки поменьше. – Вот здесь история династии Хуан. А это – цзюани первого министра Ли Хайтао. Их рассылали по провинциям по приказу самого министра. Прочти. Это очень любопытно.

Цао Юань развернул первый свиток. Цзюани могли содержать стихи, философские эссе и размышления, пояснения и дополнения к книгам и трактатам, а также переписку – кажется, в одном из свитков, судя по объему, была именно она. Первый министр Ли Хайтао с самого юного возраста служил во дворце и на тридцатом году своей службы достиг высочайшего положения, какое только мог получить чиновник, а потому, кажется, страх совсем покинул его душу. Иначе как можно было объяснить то, что в цзюанях, которые мог прочитать любой грамотный человек, он сохранил переписку с советниками и военными стратегами?..

Поначалу казалось, что в переписках нет ничего подозрительного. Цао Юань пролистал стихи и три эссе министра, а в третьем цзюане наткнулся на странное содержание. Дочь, наклонившись над его плечом, тоже внимательно вгляделась в бегущие сверху вниз иероглифы:

– Да, это то, о чем я говорила. Старший военный советник Ван Ци нижайше просит первого министра Ли Хайтао задержать отправку войск на юг в связи с тем, что в столице тяжелая ситуация с нападением северной армии. Ли Хайтао отвечает весьма туманно…

– Но вполне очевидно, – князь задумчиво провел рукой по подбородку. – Тучи с юга пойдут на восток. Угроза югу от нашей провинции может также стать угрозой востоку. Он это понимал…

– Но войска все равно не отправил. Если бы князю Цзинь хоть кто-нибудь помог, твоей армии не удалось бы задержаться в Наньхэ надолго, и дворец сразу бы заняли люди императора, потому что покойный Цзинь Вэйлин был верен императору. В Академии нам рассказывали об этом случае. Не называя имен и провинций. Цзинь Сан все понял и объяснил нам. Тогда же наши друзья узнали, что он и есть наследный принц… Я только хотела сказать, что, если бы в Наньхэ отправили войска, то вам бы не удалось выйти из воды сухими. Император знал об убийстве верного клана, но не послал помощь. Почему?

– Потому что этого не захотела императрица, – тихо проговорил Цао Юань, словно его осенило. – Выходит, сестра Цяньсин, Ван Ци и первый министр Ли Хайтао давно уже в сговоре. Мать не хочет смерти сына, но она хочет управлять им, как игрушкой. Чиновникам же все равно, жив император или мертв – у них обоих свои цели… Ты знаешь, я всю ночь думал и пришел к выводу, что надо вернуть Цзинь Сану его провинцию. Я совершил ошибку, которая стоила жизни многим людям. Погибших не вернешь, но можно попытаться выстроить то, что было разрушено.

Цао Мэй улыбнулась. Наклонила голову набок, тихо звякнув серебряными шпильками, и на этот раз в ее улыбке промелькнуло что-то заговорщическое и лукавое.

– Твоя мудрость не знает границ, отец, – произнесла она с торжественностью, но ее голос в конце концов дрогнул от старательно сдерживаемого смеха. – Я рада, что ты так думаешь. Правда, очень рада, – добавила она совсем не по этикету. – Надо собрать совет и решить, как дальше поступить с югом. Цзинь Сан сейчас на юге… И Ван Ци тоже. Но чтобы выкорчевать дерево, нужно откопать его корни. Подпилив его у основания, ты оставишь самую крепкую часть нетронутой.

– О чем этот ты? – нахмурился князь. – Прости, я мало спал, не могу понять твоих умных речей.

– В провинции Наньхэ сейчас все: и наместник, которого ты назначил пять лет назад, и твои советники, и генерал Син Чжухэн. Если просто так взять и назначить Цзинь Сана, то его убьют на следующий же день и поднимут бунт. Действовать надо осторожно. Я предлагаю отозвать армию из Наньхэ. Перебросить часть людей туда, где сейчас продолжаются сражения – например, в восточную часть гор Тайшань. Если уйдет армия, генерал и капитан тоже уйдут. Посол передаст Цзинь Сану твое решение. И он останется в провинции законным наследником престола.

Цао Юань задумчиво покачал головой. И раньше дочь росла не только красавицей, но и умницей, но теперь, получив образование, привыкнув мыслить, как настоящий чиновник, и научившись некоторым основам военной и государственной стратегии, Цао Мэй стала опытной и опасной фигурой, хотя и сама вряд ли это осознавала. Ее идеи звучали хорошо, но исполнить все это было не так-то просто: требовалось как минимум десять дней на все, чтобы гонец успел доехать до Наньхэ, чтобы армия ушла из южной провинции, чтобы Цзинь Сан занял престол и люди присягнули ему. За это время при дворе могли узнать о том, что на севере и юге что-то зашуршало, и если императрица начнет расследование, то их неплохой замысел пойдет прахом – так он и сказал дочери.

– Императрица не узнает, пока ей не донесут, – резонно возразила принцесса. – Лучше, чтобы она узнала как можно позже.

– Нужно послать кого-то на юг вместе с гонцом. Тогда его слова будут подкреплены. Даже с моей печатью – это слишком серьезное заявление, чтобы поверили простому солдату.

– Я хочу поехать, – предложила Цао Мэй, едва отец договорил, и, смутившись своей поспешности, опустила глаза и сжала руки перед собой. Цао Юань поднял взгляд и улыбнулся краешком губ:

– Ты хочешь к нему, да?

* * *

Северное лето, обыкновенно холодное и ветреное, плавилось от жары. Густой и раскаленный воздух плавал над землей, как масло над водой, и дышалось в нем почти так же тяжело. Оставаться в комнатах казалось слишком тяжело, Цао Мэй сбежала в сад и устроилась у фонтана, обмахиваясь широким веером. Она была счастлива. Вернуться домой и увидеть, как сильно изменился отец – это была ее мечта, которую она спрятала в самый дальний угол мыслей, потому что уже и не надеялась на то, что он сумеет измениться к лучшему. Быть может, это ее исчезновение так повлияло на него. А может, чувство вины за то, что он делал все эти годы. Она не знала, но и не бралась гадать; достаточно было того, что он шел навстречу, признавая свои ошибки.

Столько всего произошло за последние несколько дней, что она устала… Но все равно готова была хоть сейчас сорваться и поехать на юг. Ей так хотелось, чтобы Цзинь Сан узнал, кто она на самом деле – и в то же время она боялась того, что он не захочет больше ни видеть ее, ни говорить с ней, если узнает правду. По воле ее отца был убит его отец. Из-за одного приказа князя он на долгие годы потерял дом, сестру, надежду. Он никогда не жаловался на судьбу, но Цао Мэй видела, как ему тяжело: он перевязывал фиксирующими повязками правую руку, вечерами, думая, что никто не видит, уединялся в павильоне и вполголоса говорил с табличками родителей – только с ними он был честен до конца, при друзьях держа лицо. На занятиях, когда профессора говорили о власти и мудрости добродетельных правителей, его щеки покрывались красными пятнами, и он крепко сжимал кисть в сильной левой руке. Тихий, но верный друг Ао Мэнь все замечал. А у принцессы, что скрывалась под мужским костюмом, всякий раз болело за него сердце.

И все-таки он не заслуживал лжи.

Цао Мэй тяжело вздохнула, зачерпнула прохладной воды из фонтана и плеснула за воротник, стараясь хоть немного остудиться. Даже в саду, в тени зеленеющих деревьев, царила страшная жара. Задумавшись, она не сразу услышала шаги и голоса, а потом поспешно вскочила, оправляя запыленный ханьфу: через галерею насквозь в сопровождении отца, двух чиновников и слуги с чайным подносом шли Бай Лин, Сюй Кан и Фан Эр.

Спустившись в сад, друзья замерли напротив принцессы. Это раньше они были соучениками и могли без раздумий броситься друг другу навстречу, но теперь между ними вдруг появилась громадная пропасть… Цао Мэй поклонилась первой, чтобы не смущать их и дальше.

– И я прошу вас – говорите со мной, как прежде. Не нужно церемоний, – она очаровательно улыбнулась, и только тогда все трое превратились из каменных изваяний обратно в живых парней с заметным облегчением на лицах.

– Мы рады тебя видеть, – первым ожил Бай Лин. Все расположились в тени раскидистого кедра. Такой совет Цао Мэй очень даже нравился.

Глава 33

Слуга поставил чай и бесшумно удалился, и Цао Мэй сама взялась провести церемонию. Юноши, все трое, с напряжением посматривали в сторону князя, который расслабленно сидел, прислонившись спиной к вековому шершавому стволу кедра: подумать только, еще вчера этот человек отдал распоряжение о казни, а сегодня пригласил их во дворец со всем полагающимся почтением и приказал выдать награду серебром не только им, но и их семьям. К счастью, родители Сюй Кана и Бай Лина не жили в столице, поэтому о случившемся не знали – и было решено их не тревожить. Награда – это хорошо, а за что – можно промолчать. Скромность украшает благородного мужа.

Благородные мужи сидели чинно и не знали, куда девать глаза и руки; наконец Сюй Кан спас всех, взяв предложенную пиалу первым. Он деловито понюхал чай, опасаясь яда, но ароматный золотистый напиток имел легкий запах жасмина и меда, и больше ничего. Сюй Кан поднял пиалу двумя руками, выказывая почтение, и сделал глоток – вслед за ним присоединились к церемонии и остальные.

Стоило признать, летний сбор чая всегда удавался на славу. Князь разложил перед всеми собравшимися два свитка – цзюани первого министра Ли Хайтао, развернул один на странице, заложенной сухим листом гинкго, и провел пальцем по столбцам иероглифов. В первом содержались фрагменты выписок из трактатов, собственные мысли и переписки с разными представителями военных и мирных жителей, в том числе и с Ван Ци. Наверное, тщеславному чиновнику понравилась собственная формулировка про тучи, и он захотел, чтобы ее увидели другие правители. Кроме покойного князя Цзинь, разумеется.

– Я пока не уверен, что этот разговор стоит выносить на большой совет. Моя дочь описала вас как надежных, верных и старательных, поэтому вы здесь, – князь кашлянул, не зная, как начать. Еще вчера эти мальчишки могли умереть из-за его приказа, а сегодня он собирался вверить им важное задание, от которого в будущих отношениях с югом могло бы зависеть многое.

– Я сегодня ненадолго подумал, что освобождение и помилование нам приснилось, – неловко пошутил Бай Лин. – Но если мы будем полезнее живыми, я готов служить вам, ваше высочество.

Остальные вслед за ним согласно закивали. Если такой человек, как князь Цао, признает свою неправоту, стоит отнестись к этому с уважением и благодарностью. А что до службы… Труднее, чем то, что они делали, уже вряд ли будет: наоборот, работать, не скрываясь от князя, должно быть только легче.

– Я знаю, что вы пытались устроить заговор против южной провинции, – начал Цао Юань, и все четверо напряглись и переглянулись, однако за этим больше ничего не последовало. – Но скажу вам так: вы искали не там. И если вы хорошо слушали на занятиях по истории, то должны знать, как к власти на севере пришел клан Цао. Не совсем законно, в обход стандартного наследования, императрица Хуан Цяньсин назначила наместником меня. Меня это радовало не больше, чем вас сейчас, потому что я понимал, что это не награда, но ссылка. Она убрала меня туда, где будет удобно зажать меня между неприступной частью хребта Тайшань и восточной провинцией – и привязать север к югу или востоку. Со временем ее влияние росло. Я жил в постоянном контроле и страхе. И когда она затеяла против севера большой поход, советники зашевелились. Это письмо старшего военного стратега Ван Ци к первому министру Ли Хайтао. Датировано пятым месяцем года, когда… погиб клан Цзинь. Ван Ци просит задержать отправку имперских войск на юг, ссылаясь на угрозу со стороны моей армии. А вот ответ Ли Хайтао: «Тучи с юга пойдут на восток. Пусть северный ветер развеет тучи, а мы подождем, пока небо прояснится».

Бай Лин, сидевший ближе всех, нахмурился и перечитал строки еще раз.

– Это же прямое доказательство сговора, – медленно произнес он. – Министр знал о готовящемся нападении на Наньхэ и ничего не сделал. Более того – он сознательно не послал помощь.

– Именно, – кивнул князь. – И это еще не все. Ван Ци упоминает в других письмах, что действует в интересах «восстановления справедливости для рода Ван». Он не скрывает своих целей от Ли Хайтао. А Ли Хайтао, в свою очередь, – доверенное лицо вдовствующей императрицы. Если связать эти нити, получается, что моя сестра Хуан Цяньсин, первый министр и Ван Ци давно действуют заодно. Однако после того, как Ван Ци добьется своего, то есть, южного трона, он быстро забудет о мире с империей. Когда я принял решение уничтожить клан Цзинь, империя не просто бездействовала, – она сознательно позволила этому случиться. И я раскаиваюсь… Я искренне раскаиваюсь, и хотя нельзя изменить прошлое и это кровавое преступление навсегда останется грузом на моей душе, это меньшее, что я могу сделать, чтобы хоть немного искупить вину.

Повисло тяжелое молчание, только ветер шелестел в тенистых кронах. Сюй Кан отставил пиалу и уставился на свиток так, будто тот мог ужалить его. Фан Эр, сидевший с краю, медленно перевел взгляд с князя на Цао Мэй и обратно. Его лицо, как всегда, оставалось спокойным, но пальцы ухватили край темно-синего ханьфу и напряженно сжались.

– Зачем это императрице? – спросил он негромко. – Неужели она не понимает, что своими действиями только обратит все провинции против себя?

– Она поступила хитро и умно, – нахмурился князь. – Она стравила нас всех между собой, как собак. И я поднял руку на южный клан, а восточная армия потеснила наши границы. Пока мы все живем в подобном беспорядке, она укрепляет авторитет столицы. Может быть, ей и не так уж нужен мир, чтобы никому не было дела до трона, – понизив голос, князь договорил тихо, почти шепотом.

– Князь Цзинь был верен императору, а не императрице, – резонно добавила Цао Мэй. – Его семья присягала на верность трону, а не женщине, которая этот трон присвоила себе. Императрица боялась, что однажды князь Цзинь все поймет и встанет на сторону моего отца, а так как юг и восток однажды объединили силы, то престол под ней, скорее всего, не удержится. Поэтому она позволила северу уничтожить его. Да, отец совершил жестокую ошибку, но, пока жив наследник Цзинь, еще не поздно все исправить. И отсутствие армии, которое обеспечили Ван Ци и первый министр, только подтолкнули это решение.

Князь крепко сжал руки на коленях, но смолчал: понимал, что дочь говорит правду, что его использовали, и от этого понимания внутри все кипело, но он сдержался. Сейчас было не время для гнева, хотя разгромить Золотой дворец хотелось прямо сейчас.

– Эти доказательства мы должны отвезти на юг, – подвела итог Цао Мэй, сворачивая свиток. – Генерал Чжоу Мин и Цзинь Сан должны знать, кто их настоящий враг. Сражаясь с севером, сражаясь с нами, они будут играть на руку императрице и ее чиновникам. Империя не спасет их, она их предала. Единственный шанс остановить войну и вернуть справедливость – объединиться. Кому-то нужно поехать в Наньхэ со мной.

– Я поеду, – твердо сказал Бай Лин. Он произнес это так просто, словно речь шла о прогулке в горы, но в его голосе звенела стальная решимость. – Я не знаю, чем мы сможем помочь, но одну мы принцессу не отпустим.

– Я тоже поеду, – с готовностью подхватил Сюй Кан. – У меня, конечно, меч в руках держится хуже, чем палочки для еды, но я вас не брошу. Хотя бы в дороге приготовлю вам поесть…

Цао Мэй не удержалась и прыснула, и все рассмеялись вместе с ней. А Фан Эр ничего не сказал, только кивнул в знак того, что поддерживает приятелей, и с его разговорчивостью этого было достаточно.

Остаток дня заняли сборы. Князь лично отобрал по двадцать лучших стражников и солдат в сопровождение. Цао Мэй настояла на том, чтобы замаскировать отряд – ехать без знамен и гербов, чтобы пересечь горы как можно незаметнее, потому что у гор тоже есть глаза и уши.

Пока князь и солдаты были заняты сборами, четверо молодых философов вернулись в Академию: им тоже нужно было собрать вещи и попрощаться с наставниками, к которым они успели привязаться за пять учебных лет. После того, что произошло, четверо друзей среди учеников приобрели невероятную популярность; поводов для смеха было немного, но тем не менее Сюй Кан и Бай Лин теперь ходили с одинаковым шрамом на правой руке и с полным правом считали себя братьями.

Старый наставник Лао Йе вызвал их к себе в павильон. Он писал эссе: перед ним на столе был разложен длинный свиток, аккуратно исписанный его мелким каллиграфическим почерком. Студенты с почтительным поклоном остановились у порога. Старого учителя в Академии все любили и уважали: помимо своего светлого разума и удивительно цепкой памяти к семи десяткам лет, он был добрым, за что и заслужил прозвище “Дедушка” – младшим ученикам прощал шалости и не наказывал за невыученное, со старшими говорил на равных, несмотря на разницу в немалых пять десятков лет и жизненной мудрости. Так и сейчас: остановив церемонный поклон, он широким жестом пригласил юношей и девушку войти. Повзрослевшие ученики неловко устроились на скамье напротив.

Учитель сначала молча дописал последний столбец, потом, протерев кисть и прижав края свитка камнями, поднял голову. От прожитых лет его глаза стали будто бы светлее – а может, это в них отражалось небо.

– Я написал эссе о волке и журавле, – проговорил старый наставник, задумчиво проведя ладонью по загибающемуся краю свитка. – Прежде, чем вы увидите журавля, я хочу показать вам волка.

Ученики внимательно наклонили головы. Сюй Кан любил эссе: они давались ему намного легче стратегий и арифметических задач. Отхлебнув теплой воды, учитель начал читать.

– Я часто наблюдал за тем, что происходит среди гор и вод, где животные, птицы и цветы живут рядом, помогают друг другу или же соперничают, и видел, что законы связей их и борьбы подобны законам Поднебесной. Поэтому я расскажу о волке и журавле, чтобы через иносказание поведать о переменах в делах людских.

В северных холмах жил волк. Шерсть его была седой, а клыки – острыми, и он был вожаком над всеми зверями. Нравом он был суров и не терпел клеток. Его отец был вожаком стаи, а мать – любимой волчицей, но волчонком он осиротел. Долгие годы лишений закалили его сердце, превратив его в железо. Он часто говорил: «Небо и Земля не знают милосердия – я сам стану милосердием. Солнце и Луна не светят мне – я сам стану светом». Так он утвердил свою власть на Северной горе, и все звери подчинялись ему, не смея ослушаться. Была у него тоже любимая волчица, но и она не прожила долго. Гнев волка был подобен лесному пожару: он выжигал всё на своём пути. Тех, кто осмеливался давать ему непрошеные советы, он загрызал насмерть. Долгое время он пребывал в одиночестве, и хотя стоял над всеми зверями, рядом с ним не было никого, кому он мог бы довериться.

На южных болотах жил журавль. Перья его были белы, как снег на небесных вершинах, а темя алело, как огонь, и был он прекраснейшим среди птиц, хорош собой и благороден нравом: никогда не ступал в мутную воду, не пил ни из какого источника, кроме горного, и не садился ни на какое дерево, кроме цветущего. У журавлиного князя и его жены родилось двое птенцов. Вся семья жила в согласии, и их песни разносились над девятью болотами, достигая самого Неба.

Но волк с Северной горы боялся, что Южные болота будут процветать и однажды станут угрожать его власти. К тому же, он поддался на лживые речи лиса. Поэтому он напал на Южные болота под покровом ночи, разрушил гнездо и разбил яйца. Журавлиный князь погиб. Его гнездо опустело. Один птенец пропал, а другого поймали и сломали крыло.

Волк иногда приходил посмотреть на него и, видя, что пленник не сдаётся, втайне испытывал стыд и сожаление. Но волчий нрав слишком суров, и волк не хотел признавать свои ошибки. Поэтому он продолжал демонстрировать силу, но на самом деле понемногу разжимал зубы. О судьбе второго птенца никто не знал. Только во сне журавленок видел своих родителей, стоящих под луной и указывающих крылом на юг со словами: «Возвращайся, возвращайся».

Горный орел с восточных вершин был известен своей силой и храбростью. Его отец погиб от волчьих клыков, и сам он едва не лишился крыльев, но его воля стала только крепче. Он сказал: «Волк, хоть и свиреп, но следует своему пути. В том, что случилось, вина не волка, а коварного лиса». Он нашел младшего журавленка и задумал вернуть журавлиный трон.

Волк понял, что лис обманул его. Лис на самом деле лелеял старую месть и хотел занять место волка. Волк пришел в ярость, но рядом с ним не было верных соратников. Тем временем журавленок вырвался из клетки, встал на исконных землях Южных болот и запел, созывая всех птиц и зверей, которые были когда-то верны журавлиному князю.

Когда лис понял, что его замысел раскрыт, он бежал под покровом ночи к своей лисице, надеясь на ее помощь. Тогда волк, журавль и горный орел встретились на перекрестке трех дорог и заключили союз. Волк опустил голову и сказал: «Я многим обязан журавлям – и многим перед ними виноват». Журавленок поднял глаза к небу и сказал: «Мертвых не вернуть, но тех, кто еще жив, можно наставить на истинный путь». Горный орел сказал: “Чем выше летаешь – тем больнее падать”.

Совершенномудрые говорят: волк и журавль – не враги. Волк полагается на свою силу, журавль гордится своей чистотой. Силой можно захватить землю, но нельзя захватить сердце. Чистотой можно сохранить себя, но нельзя защитить весь род. Когда они нападают друг на друга, лис пользуется их слабостями; когда они заключают мир, зло и коварство бегут прочь. Горный орел все видит со своих снежных вершин, и горе тому, кто встанет на пути его стальных когтей и мощных крыльев.

Совершенномудрые говорят: Путь Неба подобен натянутому луку: то, что слишком высоко, оно пригибает; то, что слишком низко, поднимает. У тех, у кого избыток, оно отнимает; тем, у кого недостаток, оно прибавляет. Лишь когда волк отбросит гордыню, а орел и журавль сумеют простить обиду, они поймут: сила нужна, чтобы защищать милосердие, а не угнетать слабых; мудрость нужна, чтобы служить справедливости, а не преследовать личную выгоду. Северные холмы, Восточные горы и Южные болота рождены единым дыханием жизни земли. Клекот орла, волчий вой и журавлиная песня, сливаясь, создают гармонию Неба и Земли.

…Дочитав, учитель замолчал, и в павильоне ненадолго повисла тишина, в которой было слышно, как гуляет в долине ветер. Юноши задумчиво переглянулись, Цао Мэй подняла глаза:

– Журавленок встал на крыло, но у волка тоже есть свои волчата, – проговорила она тихо, но твердо. – Часто так бывает, что мы расплачиваемся за ошибки наших родителей. Но еще у нас есть шанс все исправить. Для этого и существует время, которое никогда не стоит на месте. Мир меняется. И нам надо меняться тоже.

Друзья слушали ее внимательно. И становилось понятно: ничего не изменится, только если не сделать это самим. Война не закончится, если не заключить мир, но чтобы заключить мир, нужен первый шаг от того, кто эту войну развязал – иначе это будет милость и снисхождение, а не равноправный союз.

Получится ли союз из журавля, орла и волка? Журавль ходит у воды, орел летает высоко в горах, и волк рыщет по горам внизу. В этом их противоречие, в этом же и общая сила, одна на троих: там, где не хватает силы одного, всегда найдется сила другого.

– Спасибо, учитель, – принцесса поклонилась, и ее соученики поклонились вместе с ней.

– Ступайте, – старый наставник кивнул и мягко улыбнулся. – Пусть пять лет, проведенные здесь, помогут вам воспользоваться правильно пятью минутами.

После этого они ушли собираться в дорогу. Сюй Кан написал матери длинное письмо – о том, что у него все хорошо, что он получил самую маленькую должность и теперь его отправляют с важным поручением в южную провинцию. Письмо получилось путаным, полным неуклюжих шуток и заверений в любви: он не хотел врать, но и пугать не хотел. А в конце, поразмыслив, приписал обещание, что вернется к Празднику середины осени – потому что он никогда не нарушал обещаний.

Фан Эр простился с родными дома. Его отец, судья, сильно сдал и заметно постарел: и без того возраст у него был уже солидный, так еще, узнав об обвинении и приговоре сына, за одну ночь он потерял еще десяток лет жизни. Фан Эру было жаль оставлять семью, но он размышлял, что эта поездка нужна для того, чтобы потом они жили хорошо. Отец и мама молча выслушали сына, а потом мама обняла его, встав на носочки и едва дотягиваясь, чтобы поцеловать в щеку, а отец вручил символ их рода – печать из черной яшмы. Зеленовато-белые трещинки камня бежали по резной поверхности, как живые прожилки.

– Это не поможет тебе в бою, но, я надеюсь, напомнит о том, что делал твой дед, что делал твой отец и что предстоит делать тебе, – строго произнес судья. – Закон, сын, это не то, что написано в книгах. Главный закон должен быть у тебя вот здесь, – он прикоснулся широкой и смуглой ладонью к груди юноши, а потом, помолчав, обнял его крепко, прижав голову к своему плечу. – Возвращайся, сынок. Мы с мамой всегда будем тебя ждать.

Сдержанно кивнув, Фан Эр поспешно вышел из дома, не прощаясь долго – боялся, что если задержится с родителями еще ненадолго, то обратно уже не уйдет, а ведь его ждут друзья и на него надеется целая провинция. К поступкам князя у него осталось двоякое чувство, а вот принцессе, которая стала для них всех настоящим другом, они могли доверять.

Думать о том, что ты нужен, было приятно.

Глава 34

На рассвете третьего дня большой отряд без знамен и почти без опознавательных знаков клана Цао выдвинулся из столицы Бэйчань. Собрав волосы в тугой узелок и переодевшись в дорожный ханьфу, принцесса снова сделалась похожа на тоненького, стройного юношу с красивым и горделивым лицом, и друзьям видеть ее такой было привычнее. Самый важный свиток передали в ее дорожную сумку, и она, строгая, серьезная, ехала в окружении вооруженных солдат – не подступиться.

Отряд торопился, и болтать было некогда. Выехав за пределы провинции, всадники пришпорили коней; стремительно приближались предгорья, напоминающие спящих ежей – полукруглые, неподвижные, поросшие хвойными деревьями, как иглами на спине. К полудню открытую местность раскалило, как вок-сковороду, воздух застыл над землей знойным дрожащим маревом. Дышать было трудно. Говорить даже не хотелось.

Когда солнце переползло середину неба и устало свалилось за перевал, наконец было решено разбить лагерь. Измотанные жарой и сухим воздухом, люди ринулись к ручью, что так славно журчал между больших камней, и выставленные дозорные издали давились завистливой слюной. О караульных почему-то все забыли, и Цао Мэй, набрав в три тыквы-горлянки чистейшей ключевой воды, отнесла каждому. Солдаты радостно благодарили принцессу.

– Не убегайте больше, Мэй-шэньян, – пряча в седых усах улыбку, делано-ворчливо сказал один из капитанов. – Пропадем мы без вас. И отец ваш тоже. Князь Цао-синшэн уже немолод. Пожалейте его.

Цао Мэй ничего не ответила ему, только опустила глаза. Она вдруг поняла: отец не был таким, и то, что он не выдержал и сломался – это не только его дурной характер. Ведь раньше он был совсем другим: смеялся, целовал матушку, баловал ее саму, правил совсем по-другому – строил, открывал, менял. При нем тракт Сяолу дотянулся до самых дальних северных городов. При нем открылись академии. Но еще при нем поднялись налоги и ужесточились законы. При нем началась эта долгая, выматывающая война между людьми одной земли и одного неба.

Принцесса все понимала, но не хотела его жалеть. Это был его осознанный выбор и путь. И все-таки, осознавая, что именно она со своим побегом стала последней каплей, глубоко внутри она испытывала стыд. За пять лет жизни среди простых людей и учебы она узнала очень много, но ее опрометчивый поступок стоил жизни многим людям, которые были казнены за недосмотр. А еще он стоил отцу последнего душевного спокойствия, а значит, и спокойствия всей провинции. Принцесса ни о чем не жалела, но если бы представилась возможность снова сбежать, она бы этого уже не сделала.

Шатры, словно присевшие отдохнуть птицы, распластали на траве белые крылья. Кое-где, под прикрытием больших камней или скал, вспыхнули золотистые глаза костров: несмотря на жаркий день, ночи в горах стояли холодные, и солдаты грелись, старательно соблюдая правило жечь костры без дыма, чтобы не привлекать внимание.

На черном бархатном небе, висящем низко между горных вершин, зажглись любопытные звезды. Лагерь сонно бормотал, шушукался, посапывал, похрапывал, позвякивал посудой. Цао Мэй сидела, обхватив колени и натянув на них дорожный плащ – надо было лечь и выспаться, но сон не шел, и она, положив подбородок на руки, рассеянно смотрела, как пляшут огненные человечки.

В легенде о волке и журавле не было волчонка. Это ее огорчало. Быть может, она неправильно истолковала суть эссе учителя? Что, если ее вообще не должно здесь быть? Может быть, она только все портит, и особенно мешают делу ее глупые девичьи чувства, которые не позволяют трезво взглянуть на врага?

Но с другой стороны – разве они враги? Разве они не учились вместе все эти пять лет, не спорили о литературе и искусстве, не рисовали вместе гохуа и не дрожали на экзаменах? Однако уже одно то, что она – дочь князя, дочь того, которого он считает убийцей, ставит между ними непреодолимую стену.

Цао Мэй тяжело вздохнула и поворошила длинной палкой тлеющие угли. Костер фыркнул искрами вверх, и от льняной одежды сразу же запахло дымом и пеплом.

– Принцесса, почему вы не идете спать? – за спиной захрустели мелкие камушки под сапогами, и в ореол рыжеватого света вышел Сюй Кан. – Завтра опять подниматься рано, опять ехать через горы… Устанете раньше времени.

– Зачем ты говоришь мне “вы”? – Цао Мэй с грустью подняла глаза. – Неужели между нами что-то изменилось?

Сюй Кан смешался, его взгляд забегал. Сцепив руки замком, он вертел большими пальцами вокруг друг дружки – он так делал всегда, когда смущался или попадал в неудобное положение.

– Вы же… наследная принцесса, – тихо проговорил он, запинаясь и не глядя ей в глаза. – Когда мы будем в возрасте наших родителей, вы будете нами править. Нам нужно относиться к вам с должным почтением…

– А если я не хочу править? – тихо проговорила Цао Мэй, тоже опустив ресницы. Ее глаза заблестели в отблесках огня, покраснели то ли от жара, то ли от чего-то иного. – Если я не хочу становиться такой же, как отец? Я люблю его и уважаю, но мне есть за что с ним поспорить, и я не хочу становиться похожей на него. Я не хочу власти. Я только хочу помочь.

– Чего же вы хотите? – неслышно подошли Бай Лин и Фан Эр, услышав голоса друзей из-за неплотно прикрытого шатрового полога. Все трое расположились напротив, и девушка почувствовала себя под прицелом не трех пар глаз, а трех тысяч стрел.

– Я… – она смешалась, робкий румянец тронул ее бледное лицо, и она улыбнулась. – Я хочу замуж. Семью хочу, деток. Хочу писать эссе и читать древние трактаты. Трон не для меня… но я понимаю, что обязана. Мы не выбираем родителей и не выбираем, каким образом отдавать долг Небу. Моим долгом будет престол… Поэтому мне так страшно потерять друзей… потерять вас только из-за моего происхождения. Вы не смущались и не боялись казаться смешными, быть честными и ошибаться, когда с вами был Ао Мэнь… Чем Цао Мэй хуже? Почему она не заслужила такого же доверия?

Все трое переглянулись. Сюй Кан, пристыженный, погрустнел.

– Мы не хотели обидеть вас… тебя, – ответил за всех Фан Эр. – Ао Мэнь всегда был и останется нашим лучшим другом, но к тому, что ты – девушка, еще и наследная принцесса, нам надо привыкнуть.

Цао Мэй с грустью улыбнулась и запрокинула голову, глядя на звезды. Они мерцали на синей мгле, подмигивали, но не могли ничего ей подсказать. Одно она знала точно: за перевалом, на родной земле, которая вдруг оказалась чужой, точно так же смотрит на звезды другой человек.

Почти всю ночь сон не шел к ней: она просидела у костра, пока огонь не догорел и не доел последние угли, потом легла в шатре, но от волнения и тревожных мыслей не могла уснуть – а когда пришла пора выдвигаться дальше, вид у нее был весьма бледный и болезненный. Пришлось даже умыться холодной водой, а не теплой, по обыкновению, чтобы лицо казалось посвежее, но друзья все равно заподозрили неладное и, пошушукавшись между собой, принялись выяснять у принцессы о ее самочувствии.

На следующем привале возле полога своего шатра она обнаружила охапку горных цветов и красиво завернутые в бумагу рисовые шарики с кунжутом. И когда только успели?.. Покачав головой, Цао Мэй усмехнулась. Мальчишки не привыкли еще разговаривать с ней, как с другим человеком, но дружба между ними, к ее большой радости, оставалась прежней.

На восьмой день вдалеке показались изумрудные склоны жаркого юга, и вдалеке, сливаясь с горизонтом, будто небо стекало на землю, заблестело море.

Провинция Наньхэ с предгорий выглядела игрушечной: яркая изумрудная зелень террас и лесистых склонов, красные, желтые загнутые крыши домов и павильонов, желтые песчаные дороги. Цао Мэй никогда не была на юге, дальше гор, где еще в детстве каталась верхом, и теперь яркие, пестрые пейзажи вызывали у нее детский восторг – но она сдерживалась и только с улыбкой разглядывала необыкновенные картины, зная, что на нее смотрит немало подданных. В волнении теребя кончик косы, принцесса раз за разом обдумывала, что скажет настоящему наследнику южного престола, и все слова казались неправильными, недостаточно понятными человеку, далекому от интриг императорского двора.

Впрочем, сказать ей хотелось намного, намного больше – но она знала, что не посмеет.

* * *

Окно было приоткрыто, и из сада доносились ночные шорохи, плеск воды в вечном фонтане и соловьиная трель. Цзинь Сан лежал на полу, закинув руки за голову, и разглядывал трещинки на потолке. Сегодня ему минуло двадцать три года.

В детстве родители всегда собирали большой пир на день его рождения, как и на день рождения сестры. Ни ему, ни Сяо Тао не нравились пышные праздники, и со временем эта традиция сошла на нет: и родители, и дети вслед за ними шумным пирам, играм и танцам предпочитали красивую, неторопливую чайную церемонию. Правда, когда Цзинь Сану было четырнадцать, а Цзинь Тао – одиннадцать, их матушки не стало. С тех пор в день рождения веселая и дружная чайная церемония превратилась в тихий и скромный вечер памяти. А потом Цзинь Сан и вовсе никак не встречал свой день рождения, ведь если родители уходят на небеса, то этот день, когда следует их благодарить и чествовать, перестает быть радостным. Друзья в академии как-то раз узнали о его дне рождения и подарили самодельную картину гохуа на дорогой шелковой бумаге – всадника, летящего между морем и горами. Он точно знал, что шелковую бумагу попросил у родителей Фан Эр – его семья была самой зажиточной. Рисовал, скорее всего, Ао Мэнь – он умел рисовать. Подписывал Бай Лин, обладатель красивого почерка. А Сюй Кан придумал сам подарок, но не умел рисовать и не владел каллиграфией. Цзинь Сан хранил свиток в своей комнате на стене, и это был один из самых ценных подарков за всю его жизнь.

Увидит ли он их когда-нибудь еще?.. Цзинь Сан тяжело вздохнул и провел по лицу сухими холодными ладонями. Нет, нельзя в такой день думать о плохом. В день, когда ты пришел в этот мир, духи-хранители, которые следят за тобой, бывают особенно близко. Впрочем, иногда ему казалось, что духи отвернулись от него. Иначе откуда на его долю выпало столько испытаний?

Небо словно услышало его мысленные жалобы на судьбу и добавило еще неприятностей. В приоткрытое окно что-то влетело и ударило по плечу – не больно, но ощутимо. Цзинь Сан в недоумении потер ушибленное плечо и поднялся, осматриваясь: на полу, совсем рядом, лежал маленький плод каштана. Задумчиво осмотрев странного гостя, наследный принц нехотя встал и выглянул, приоткрыв створку пошире.

– Кто здесь? – позвал он негромко в темноту.

Темнота шевельнулась. Неподалеку от окна возник силуэт, и Цзинь Сан инстинктивно отшатнулся, но силуэт остановился в двух шагах от него и, ненадолго заглянув в луч света от масляных светильников из комнаты, оказался вполне знакомым.

Цзинь Сан изумленно вскинул брови и улыбнулся, хотел было радостно воскликнуть, но вовремя спохватился: кто вот так прячется под чужими окнами, тот наверняка пришел без разрешения. Отодвинувшись от окна, юноша раскрыл его пошире, приглашая нежданного гостя войти в покои.

Подтянувшись на руках и перекинув ноги через деревянное обрамление, Гун Цзе ввалился в комнаты, и Цзинь Сан захлопнул окно так поспешно, будто за ним гнался десяток солдат – впрочем, вид у Гун Цзе напоминал то же самое. Они переглянулись, сели на пол и одновременно прыснули, давясь смехом: если бы из покоев наследника, который последние дни ходил точно в воду опущенный, донесся такой хохот, который друзья сдержали изо всех сил, это было бы, как минимум, подозрительно.

Гун Цзе, весь в липкой траве и с растрепанными волосами, наконец перевел дыхание и уселся, скрестив ноги. Его скуластое лицо с короткими широкими бровями домиком, тронутое коричневато-пыльным горным загаром, сияло от радости.

– Больно вообще-то! – усмехнулся Цзинь Сан, кивнув в сторону ядра каштана на полу. – Если бы я лежал немного поближе к окну, ты попал бы мне в лицо.

– Прости, – смутился Гун Цзе. – Звать тебя голосом было опасно.

– Как ты вообще меня нашел?!

– Нас отправили сюда, и мы уже три дня сидим в столице и изнываем от тоски. Брат как-то ходил во дворец, я увязался за ним и издали увидел тебя. Запомнил, что ты здесь… А потом пробрался внутрь. Там, где растут персики, у вас дыра в заборе, ты знаешь? – Цзинь Сан задумчиво покачал головой. Там, где растут персики, жила прислуга, и просто так туда почти никто никогда не ходил. – Я слышал, что говорят между собой солдаты, и что брат обсуждал с капитаном Дао. Во-первых, они говорят, что ждать больше нельзя, что генерал Чжоу скоро подберется к трону. Поэтому они приняли решение завтра на закате ввести войска в город.

Цзинь Сан похолодел. А если Шэн Тао не захотела передать мужу его слова, если она ему не поверила и не рассказала о случившемся больше никому? Если войска северян под предводительством жестокого генерала Син Чжухэна войдут в город, то никому несдобровать. Они будут убивать мирных жителей просто потому, что те попадутся под руку. Не пощадят никого, кто останется во в дворце. Первой мыслью мелькнуло бежать к Шэн Тао и любой ценой заставить ее уйти, спрятаться, а если снова не поверит – схватить в охапку и унести из дворца, хотя бы в тот злополучный подземный ход, и приказать, чтобы сидела тихо. Если солдаты, желающие устранить помехи на пути к престолу, снова придут в поместье, то их убьют в первую очередь. А еще – генерал Чжоу, который к такому численному перевесу не готов.

Цзинь Сан тихо застонал и сжал виски двумя пальцами. Гун Цзе посмотрел на него сочувственно.

– Хочешь, я поговорю с генералом? – вздохнул он, понимая, что это невозможно и все-таки желая хоть как-то поддержать друга.

– Тебе он точно не поверит, – откликнулся Цзинь Сан. – Он тебя не знает.

– Чем я тогда могу помочь?

– То, что ты мне рассказал – это уже имеет огромное значение, – заверил друга Цзинь Сан. – Лучше ты скажи, что я могу сделать для тебя? Ты уже не впервые рискуешь головой ради меня…

Гун Цзе замялся, на его лице отразилось смущение. Немного помолчав и поглядев в сторону, он негромко спросил:

– Есть кое-что… Когда все закончится, а провинция вернется к вашему клану, можно я останусь здесь?

– Ты хочешь остаться здесь? – удивленно переспросил Цзинь Сан. – Служить нашей провинции?

– Служить под твоим началом все лучше, чем у князя, – улыбнулся молодой лучник. – К тому же, я буду рад, если моя служба перестанет зависеть от брата. Если ты поможешь мне легально сбежать с севера – это будет лучшей благодарностью.

Цзинь Сан замялся. Он не мог пока ничего пообещать другу: как обещать, когда и у самого нет под ногами твердой земли? В любом случае, он был не против, если бы друг остался служить на его земле, и стал бы всячески содействовать ему, повысил бы до командира, до советника… Но пока это были только мечты.

Чтобы обеспечить достойную жизнь не только себе, но и друзьям, и близким, и своим будущим детям, нужно было рискнуть, и рискнуть как можно скорее. Цзинь Сан поднялся на ноги и решительно одернул ханьфу:

– Я сделаю все, что ты попросишь, как только трон провинции ко мне вернется. Пока что – ты понимаешь – я не могу ничего обещать… Нам нужно защитить южную провинцию от северного наместника и армии князя. Гун Цзе, ты в одежде солдата, тебя никто не заподозрит, если не увидят лица. Дойди до покоев генерала Чжоу и передай ему, чтобы немедленно готовился к бою. Пусть восточная армия атакует первой. ЧТобы подтвердить мои слова, передай ему… передай… – Цзинь Сан скользнул взглядом по комнате, пытаясь найти какую-нибудь свою отличительную вещь, но, как назло, ничего, кроме одежды и сменного наруча, на глаза не попадалось. Тогда он оторвал край рисовой бумаги и торопливой каллиграфией вывел чэнъюй, который когда-то передал сестре: “Нин цзин чжи юань – тише едешь, дальше доедешь”. – Генерал или его жена должны узнать мой почерк. А я пока попытаюсь найти знак императора, символ законности нашей власти. Надеюсь, наместник до него еще не добрался…

Пожав друг другу руки на прощание, друзья расстались; Гун Цзе выскочил из комнаты так же бесшумно, как и попал в нее, а Цзинь Сан мысленно разложил план дворца и стал переносить его из головы на бумагу. Многое здесь изменилось, что-то сгорело, что-то перестроили, где-то добавили новых галерей и комнат, но расположение покоев отца и матушки осталось прежним, а значит, потайная комнатка между ними, крошечное углубление в стене, закрытое камнем, должна была остаться на месте. Он не знал точно, что сгорело совсем, а что могло уцелеть, и мог только молиться о сохранности символа.

Цзинь Сан накинул плащ и тихо вышел из покоев. В галереях было темно и пусто – только слышалось сонное похрапывание и бормотание из комнаты слуг, тихо шелестел за стенами дождь, и верещали в саду сумасшедшие цикады.

Юноше удалось пройти незамеченным два перехода и несколько дверей. Перед бывшей комнатой матушки он остановился. Не время было вспоминать и тосковать, это еще успеется; он протянул руку, ощупывая стену в поисках нужного камня, как вдруг на плечо легла рука и крепко, болезненно сжала.

Глава 35

Ветка персика билась в окно, и Шэн Тао казалось, что страшное чудовище по ту сторону скребется и просится войти. Она поджала ноги к груди и натянула одеяло до самого носа, но не могла отвести взгляда от страшной тени. Весь вечер накануне у нее сердце было не на месте, а теперь и вовсе сделалось не по себе, но она не могла дать объяснения этому тревожному чувству, как будто в груди скребло тупым ножом. Она пила горячую воду, как советовал доктор Си, не выходила на улицу и даже не показывалась на глаза чужакам, но к ночи тревога только усилилась, и она не могла больше ничего с нею поделать.

Чжоу Мин сидел за столом, склонившись над картой. Шэн Тао видела его спину и широкие плечи, разбросанные вдоль спины длинные пряди черных волос. Он сидел так уже с самого часа Крысы – даже остыл на столе отвар с имбирем и солодкой, который доктор Си для него приготовил. Генералу было не до здоровья. Генералу было вообще ни до чего. Он расчерчивал карту и двигал камни вэйци на доске, играя с самим собой, пытаясь понять, как было бы удобно захватить дворец так, чтобы не взяли в окружение его людей, учитывая численный перевес не в его пользу – однако раз за разом черные камни, условно “свои”, оказывались заперты в окружении.

– Нет, я так больше не могу, – в сердцах швырнув последний камень, Чжоу Мин поднялся и, потянувшись, опустился на край постели. – Не спишь, лаопо? [1]

Шэн Тао высунула нос из-под одеяла и посмотрела на него. К такому, без тяжелых доспехов, без тщательно заглаженного хвоста с драгоценной заколкой, она привыкла к нему скорее – к тому же, только с ней наедине он мог позволить себе вот так мило улыбаться одними глазами, так, что в них будто поселялись лучики солнца.

– Пойдем, прогуляемся? Мне нужно подышать воздухом после дождя.

– Разве дождь закончился? – Шэн Тао сонно наморщила носик. Выбираться из-под одеяла ей совсем не хотелось, но генерал столько для нее сделал, что выполнить одну его простую просьбу ей было не трудно. Со вздохом сбросив теплое одеяло, она принялась одеваться, пока он тактично отвернулся к своей недоигранной партии и карте.

Черный камень, белый камень. Еще один черный, еще один белый. Как ни ходи, как ни ставь третий черный, все равно белые съедят – не два, так три, не три, так четыре черных камня. Чжоу Мин поставил камень на новое, пустое место, оставив маленькую зажатую в тупике группу на произвол судьбы.

– Лаогун [2], – позвала Шэн Тао, и от неожиданности он уронил камень н совсем уж неожиданную клетку. – Помоги мне.

Он подошел к ней со спины. Одной рукой она приподняла шелковую волну черных волос, другой придерживала край ханьфу на груди, чтобы не распахнулся.

– Помоги завязать пояс, – попросила супруга. Чжоу Мин снял с ее локтя широкую шелковую ленту, обернул вокруг хрупкой талии. Его подбородок лег аккурат на ее макушку, а руки будто бы сами собой обняли ее сзади. Сквозь тонкую ткань струящегося ханьфу он почувствовал ее – теплую, нежную спросонья. Развернувшись и не дав ему завязать шелковую ленту, она положила руки ему на плечи, глядя снизу вверх:

– Может быть, мы никуда не пойдем? Там холодно…

Чжоу Мин тихо рассмеялся и, подхватив со стула плащ, укутал Шэн Тао так, что остались одни глаза. Шутливо щелкнул ее по носу, спрятанному в складках теплой накидки:

– Так не холодно?

– Ладно, – смирилась она и высвободилась из слишком жарких объятий шерстяного плаща. – Только ненадолго.

Он все-таки завязал ей пояс и оделся потеплее сам, раздвинул двери, пропуская ее вперед. Взявшись за руки, они вместе шагнули в прохладную и влажную южную ночь.

После дождя тучи еще не рассеялись, и стояла темнота, как в кувшине. Воздух казался до того густым и ароматным, что его можно было резать ножом. К шороху ночного ветра прибавлялась трескотня неугомонных цикад и гомон лягушек в пруду, радующихся дождю. По провинции прокатились до того сильные грозы, что со сливового дерева облетели все цветы, и теперь оно стояло посреди заднего двора, обнаженное, неуклюжее, будто спряталось за дом от стыда.

С загнутых крыш мерно капала вода, из водостоков бежали тонкие струйки. В воздухе витала мелкая взвесь – то ли мелкий дождь, то ли туман, то ли случайно опустившееся на землю облако. Чжоу Мин зябко поежился: отдав свой повседневный плащ Шэн Тао, он не подумал о том, что после дождя и в самом деле будет ощутимо холодно. В горах ночами холодно было всегда, и здесь, в теплой провинции, он расслабился. А еще он расслабился потому, что рядом была она – девушка, с которой можно жить без маски, без притворства, без напускной отваги и суровости.

Они шли по галерее неторопливо, держась за руки, и тишина вокруг царила такая глубокая, что слышалось, как капли срываются с карнизов и разбиваются о каменные плиты. Шэн Тао куталась в его плащ, вдыхая родной и теплый запах сандала и дорожной пыли, и думала о том, что впервые за долгое время ей по-настоящему спокойно. Опасность не миновала, она только сгущалась, как тучи перед грозой, – но рядом был он, и она ничего не боялась. Его теплая ладонь и то, как он крепко держал ее руку, и то, как его плащ обнимал ее за плечи – все это окружало Шэн Тао незримой, но надежной стеной, за которой не было места боли и страху.

Дождь ненадолго притих, и они вышли в сад. Здесь, под открытым небом, приятно пахло мокрой землёй, свежими листьями и сладкими ночными цветами, что раскрывались только в темноте и прятались от дневного света. Над горами, там, где тучи уже начали расходиться, проглянула полоска чистого черного неба, и в этой черноте мокрые камни дорожек блестели, как речная галька.

Сливовое дерево стояло в глубине сада, почерневшее, обнаженное. Все цветы с него облетели во время грозы, и мокрые лепестки усеяли землю вокруг ствола бледно-розовым ковром. Шэн Тао остановилась, глядя на это дерево, и почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Под этим деревом неизменно вспоминались родители. Матушка здесь любила вышивать и рисовать. Дети всегда разделяли ее досуг, она угощала их пирожными и чаем, она заваривала самый вкусный чай, и ничего на свете не было нежнее и ласковее прикосновения ее теплых рук.

Вспомнив о другой нежности и ласке, Шэн Тао покраснела. Но тут же стыдливо отогнала неуместные мысли. Это нельзя было сравнивать. Это была совсем другая любовь.

Отец под этим деревом говорил с Цзинь Саном о власти, а она слушала. Жаль только, что была слишком маленькой и ничего не понимала. Ей хорошо запомнилось только одно – отец говорил это сыну, но знал, что дочь также слушает. Он говорил, что слива – символ стойкости и внутренней силы, потому что цветет раньше всех, не боится льда и мороза. “Будь как слива, Тао-эр, – почему-то всплыли в голове слова, которых он никогда ей не говорил, но мог бы сказать теперь. – Цвети, даже когда холодно. Тянись к свету, даже когда темно”.

– О чем задумалась? – Чжоу Мин мягко выдернул ее из глубины воспоминаний.

– О родителях, – призналась Шэн Тао. – Мне кажется, они были бы рады, что мы вместе.

Чжоу Мин ничего не ответил, только обнял ее, положив подбородок ей на макушку и задумчиво перебирая мягкие пряди. Он тоже смотрел на сливовое дерево, но думал о своём отце, который погиб, спасая его. О том, что он больше никогда не сможет спросить у него совета, ни о войне, ни о жизни, о том, как быть хорошим мужем, о том, как воспитать собственного сына. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи от легкого дуновения ветра: ему снилось, что это резкие порывы ледяной вьюги среди черных скал, и он снова там, на коленях перед врагами, и окровавленный ханьфу на спине изорван в лохмотья, и за первой обжигающе-рвущей болью придет новая боль. Он вскидывался, задыхаясь, и подолгу лежал, глядя в потолок или зарываясь носом в густой шелк волос сладко спящей супруги, а сердце бешено колотилось, ломая ребра изнутри. И рядом с ней кошмары уходили. Она была его светом, и этот свет разгонял его личную тьму.

– Знаешь, – проговорила Шэн Тао куда-то ему в грудь, – когда я была маленькой, то много раз мечтала о том, как выйду замуж. Мне казалось, что это будет самый счастливый день в моей жизни. Церемония, красное платье, фонарики и рисовое вино для родителей... Когда мне было одиннадцать, мамы не стало, а потом погиб отец, пропал брат, и я перестала мечтать. Я думала, что замуж не выйду никогда. Я думала, что буду жить в доме учителя, пока он не состарится, а потом, когда он уйдет к Предкам, я приму его дело и тоже стану врачом. И буду, как он, жить в тихом уединенном домике, собирать травы и смотреть на звезды по ночам одна.

– Но я нарушил твои планы, – генерал не сдержал улыбки. – До сих пор помню, как ты сбежала от меня – и прибежала ко мне. Тогда, у реки. С тех пор, как вы с учителем вылечили меня после ранения, я помнил тебя лишь смутно. А тогда сразу узнал. И увидел, что в жизни ты даже намного красивее, чем у меня в воспоминаниях.

– И я была права, – задумчиво ответила девушка. – День нашей свадьбы совсем не был счастливым, но… он случился позже. Когда ты вернулся из битвы. И упал прямо на меня. А я обняла тебя, и ты просил меня не уходить. Тогда я впервые поняла, что нужна тебе… не только как наследница. Не только как южный престол. Теперь я знаю, что Цзинь Сан жив, и престол по праву отойдет к нему, но ты все равно не отказался от меня.

– Лаопо, послушай меня и запомни раз и навсегда, – Чжоу Мин обхватил ее голову руками и чуть запрокинул, глядя прямо в глаза. – Если у нас все получится, пусть Цзинь Сан правит в Наньхэ, с ним я, пожалуй, смогу договориться. Но престол, титул, земли, армия… все это не так важно. Мне нужна ты. И мне не нужен весь этот мир, если в нем не будет тебя. Я люблю тебя, Шэн Тао. Я тебя очень сильно люблю.

Он притянул ее к себе, и она обхватила его за пояс и прижалась щекой к груди, закрыв глаза и слушая, как бьется его сердце. А его теплая ладонь бродила по ее волосам, гладя и перебирая гладкие пряди, касаясь шеи и плеч, и от каждого прикосновения по коже пробегали невидимые молнии.

Ночь ползла по небу, уступая место раннему летнему рассвету. Тучи расходились, освобождая бледнеющую луну, и её серебристый свет заливал сад легким серебром и туманной дымкой. Сливовое дерево, ещё недавно казавшееся мёртвым, теперь выглядело иначе: на голых ветвях блестели капли воды, в лунном свете похожие на крохотные бутоны. Оживающая слива словно обещала: весна ещё придёт. Цветы ещё распустятся. Всё будет хорошо.

Генерал и его жена возвращались в дом медленно, и обоим не хотелось, чтобы заканчивалась ночь тишины и покоя. Но когда они подошли к галерее, ведущей к их покоям, Шэн Тао неожиданно вздрогнула и схватилась за локоть мужа: Чжоу Мин остановился и нахмурился, вглядевшись в темноту – кто-то сидел на корточках, прислонившись спиной к деревянной опоре.

Генерал шагнул вперёд, нарочито громко хрустнув веткой. Фигура шевельнулась, подняла голову – и в лунном свете хозяева покоев разглядели молодого человека лет двадцати шести с густой растрепанной челкой, спадающей на две стороны, и круглым скуластым лицом. Молодой солдат поднялся и, как подобает, поклонился генералу:

– Чжоу-гунцзы! Надеюсь, я не ошибся. Меня зовут Гун Цзе. Я друг наследника Цзинь Сана, он послал меня к вам, – с этими словами молодой воин прервал поклон и вынул из-за пояса небольшой отрез бумаги с иероглифами, протянул генералу на вытянутых руках. Чжоу Мин вгляделся в надпись: чэнъюй “нин цзин чжи юань” уже был ему хорошо знаком.

– У меня к вам поручение, Чжоу-гунцзы, – снова заговорил Гун Цзе, заметив, что Чжоу Мин прочитал тайный знак. – Вы позволите сказать все внутри? Лучше, чтобы никто меня здесь не видел.

– Да, разумеется, – опомнился Чжоу Мин и, поднявшись по ступенькам, открыл дверь, пропуская вперед жену и нежданного гостя. – Проходи. Говори.

Шэн Тао вопросительно взглянула на них. Чжоу Мин кивнул ей:

– Иди, отдохни, погрейся. Я выслушаю его и приду тоже.

– Лаогун, – Шэн Тао умоляюще сложила ладошки. – Можно я сама кое-что спрошу?

Получив позволение, она взволнованно обернулась к солдату:

– Скажите, пожалуйста… Цзинь Сан говорит что-нибудь обо мне? Сильно он на меня сердится?

– Сердится? – недоуменно приподнял брови Гун Цзе. – За что же, госпожа? Он беспокоится о вас.

– Прошу вас, передайте, что я очень перед ним виновата, – голос девушки задрожал, и она ненадолго умолкла, сцепив пальцы, чтобы успокоиться. – Я очень жалею о том, что наговорила ему гадостей. Я обязательно найду способ сказать ему это сама, но мне так стыдно...

– Не переживайте так, Чжоу-фужэнь, – Гун Цзе с трудом сдержал улыбку, чтобы не обидеть ее. – Сан Гэ не умеет обижаться. Кому, как не вам, знать, что он очень добрый. Будьте уверены, он думает, что вы не со зла, он все понял и давно вас простил.

– Как он? – Шэн Тао в волнении сжала руки под плащом. – Он говорил, что рискует, встречаясь со мной... Скажите мне, что с ним все в порядке!

– С ним все в порядке, Чжоу-фужэнь, – с готовностью откликнулся Гун Цзе. – Я видел его только в час Крысы. Вам не стоит так беспокоиться.

– Подожди меня, лаопо, – добавил генерал, мягко тронув ее за плечо. – Можешь прилечь, отдохнуть. Все равно нас и оттуда прекрасно слышно.

Девушка с благодарностью поклонилась и неслышно юркнула за полупрозрачные шелковые занавески. За ними можно было разглядеть только темные силуэты, поэтому она спокойно сбросила плащ, забралась на постель и снова закуталась в одеяло до самого носа: пронизывающая предутренняя прохлада после дождя давала о себе знать. Из комнаты доносились голоса, приглушенные занавесками и расстоянием, и ее сердце снова сжималось от тревоги, которая отступила в саду лишь ненадолго. Что-то случилось. Что-то важное, если брат осмелился прислать гонца к генералу среди ночи.

Запинаясь и торопясь от волнения, Гун Цзе рассказал генералу все, что успел обсудить со своим другом. Цзинь Сан знает, что северяне планируют ввести войска в город завтра на закате, чтобы под покровом ночи окружить дворец, а с утра напасть на людей генерала – Син Чжухэн готовит ловушку. Тем временем Цзинь Сан попытается найти знак императора, чтобы доказать свои права на престол, но времени мало, к тому же, за ним пристально следят, и он может не успеть или пострадать – в таком случае, знак власти придется взять его сестре, то есть, жене генерала. Но самое главное, что сказал Цзинь Сан – что генерал Чжоу должен поторопиться, если он хочет что-то сделать с местной властью. Опередить войска северян и заявить права на провинцию первыми. Если у Цзинь Сана получится раздобыть знак императора, то после этого они объединят силы и займут престол.

Чжоу Мин слушал и хмурился, задумчиво водя тупым концом кисти по бумаге. По всему выходило, что Цзинь Сан тогда сказал правду про другие войска, да и он сам мыслил в правильном направлении, намереваясь опередить северян со своей атакой. Когда посланник договорил, Чжоу Мин поблагодарил его за сведения и за смелость.

– Вот что мы сделаем, – произнес он, раздумывая над сказанным. – Я возьму две трети своих людей, отправлю помощников поднять горожан, и мы окружим дворец. Когда бежать будет поздно, они выйдут к нам… возможно, будет бой. Ты сможешь сделать так, чтобы хотя бы один отряд из ваших встал на нашу сторону?

– Постараюсь, Чжоу-гунцзы, – кивнул Гун Цзе. – Не обещаю большой помощи, но лучники могут меня послушать.

– Хорошо. Смятение в ваших рядах уже будет достаточной помощью. А теперь иди к своим и пробуй уговорить хотя бы десяток.

– Слушаюсь, – молодой лучник поклонился и выскользнул из покоев генерала бесшумной тенью. Чжоу Мин тем временем собрал разбросанные карты и камни вэйци, оделся, не забыв и о легком доспехе, и заглянул за шелковые занавески. Шэн Тао спала, свернувшись клубочком посреди постели и обняв его подушку. Он усмехнулся. Так не хотелось ее будить, но он не мог уйти и не попрощаться: она проснется и будет волноваться, не найдя его.

Он ласково тронул и пощекотал пальцем ее подбородок. Шэн Тао поморщилась, вздрогнула и проснулась.

– Я ухожу, лаопо. Возможно, меня не будет несколько дней.

– Куда? – Шэн Тао села на постели, сонно протирая лицо сухими ладонями.

– Мы будем в городе. Собирать людей, поднимать войска. Пора действовать. А для тебя у меня есть поручение. Найди своего брата. Помирись с ним. Найдите знак императора вместе. А если он уже его нашел, помоги сохранить. Он будет первым наследником, и мы должны содействовать ему.

– Хорошо, лаогун, – кивнула Шэн Тао. – Я попрошу прощения за свои грубые слова и помогу брату.

Чжоу Мин с улыбкой провел ладонью по ее щеке, закрепил ножны с мечом и, уже уходя, еще раз обернулся на пороге. Шэн Тао смотрела ему вслед с тревогой, прижимая к груди край одеяла, однако, когда он вновь посмотрел на нее, она нашла в себе силы улыбнуться и помахать рукой. Такое прощание ему нравилось куда больше.

Первым делом Чжоу Мин разбудил Чэн Бина и юного гонца И Вэя: им следовало скакать на восток и привести подкрепление, и было бы хорошо обернуться в четыре дня. Шуан Фану генерал все еще не мог доверять, к тому же, за три дня тот так и не нашел в себе сил или желания поговорить и прояснить хоть что-то, поэтому поручений ему Чжоу Мин давать не хотел. Вместо этого он вызвал к себе доктора Си Чжи.

Доктор явился, будто только и ждал приказа. Оставив распоряжения о том, что надо подготовить помещение для раненых в ходе восстания и подрядить в помощь прислугу, потому что ему одному не справиться, генерал добавил:

– И еще ты отвечаешь за Шэн Тао. Я знаю, что она не захочет оставаться в стороне, поэтому разрешаю ей помогать, но только под твою ответственность.

– Слушаюсь, Чжоу-гунцзы, – доктор поклонился, сложив руки под широкими рукавами ханьфу. – Если вы позволите, я зайду и все ей объясню.

– Да, разумеется, – кивнул генерал и совсем не по уставу добавил: – Я вас очень прошу, доктор… Берегите ее. Мне больше некого здесь об этом просить.

Си Чжи поклонился молча и церемонно.

– А вы? Пойдете в гущу боя?

– Куда же еще, – неловко усмехнулся Чжоу Мин. – Син Чжухэн ждет меня. Не хочу уступать ему еще одну победу.

– Тогда и вам желаю беречь себя, – серьезно ответил доктор. – И помнить, что любое поражение – это не конец, а шаг к победе.

Поблагодарив господина Си и сжав губы, чтобы не прощаться дольше, генерал решительно зашагал к выходу.

__________________________

[1] Лаопо – 老婆, lǎopó – неформальное обращение к жене

[2] Лаогун – 老公, lǎogōng – к мужу

Глава 36

Шэн Тао осталась одна.

Она в полусне слышала, как за дверью стихли шаги ее мужа, лежала в темноте, обняв колени, и смотрела сквозь сонную пелену, как колышется на ветру полупрозрачная красная занавеска из легчайшего шелка. Раннее солнечное утро расплывалось по небосводу, как разлитая золотая тушь, и в комнату уже сочилось тепло сквозь приоткрытые окна, но вставать и двигаться не хотелось. Несмотря на врывающуюся прохладу, в покоях генерала ей отчего-то казалось душно, густо пахло сандалом, сладко – мятой, терпко – полынью, и еще как будто пыльной бумагой и какими-то цветами – то ли лилия, то ли магнолия, и от этих запахов полной грудью дышать не получалось.

А еще внутри колючим комом давили стыд и вина. Несмотря на то, что Гун Цзе сказал, что Цзинь Сан не держит на нее зла, Шэн Тао все равно чувствовала себя ужасно виноватой: он рисковал ради нее, он передал сведения для генерала, рискуя если не жизнью, то чем-то очень важным, о чем она не знала. Но она, не разобравшись, обвинила его в предательстве… Как она могла не поверить единственному родному человеку, который у нее остался? Наверняка отец и матушка осуждающе покачали головой на небесах. Закрыв глаза, Шэн Тао прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь загнать это ужасное чувство вины поглубже, но в очередной раз ее заставил вздрогнуть стук в дверь. С трудом заставив себя подняться, она вдруг удивилась тому, как закачался пол под ногами и закружилась голова, а тело сделалось легким и невесомым. Ухватившись за спинку стула, она несколько раз моргнула, пытаясь унять головокружение, и открыла не сразу.

На пороге оказался доктор Си. Надо же, как кстати.

– С добрым утром, госпожа… – начал было он и осекся: – Что с вами, вам нехорошо?

– Такая ужасная слабость, – призналась Шэн Тао. – Как будто я всю ночь работала на рисовых полях. И еще очень душно.

– Душно? – удивился доктор. – Но у вас все окна нараспашку… Ну-ка давайте присядем, – он подхватил девушку под локоть, довел до постели и, опустившись напротив, легонько сжал ее виски двумя пальцами, массируя акупунктурные точки. Шэн Тао с облегчением прикрыла глаза, доверяясь его сильным и заботливым рукам, а он спросил обеспокоенно:

– Что-нибудь еще чувствуете? Жар, озноб, тошнит?

– Голова кружится, и еще… запахи, – задумалась Шэн Тао. Перебирая в памяти все, что рассказывал ей учитель, она никак не могла ухватить нужные симптомы, а те, что складывались воедино, как частицы мозаики, она испуганно отбрасывала прочь. Это просто не могло произойти с ней. Этого не должно было случиться здесь, сейчас, на родной и в то же время чужой земле, среди врагов, когда и собственная жизнь висит на тонкой шелковой нити.

Однако доктор, задумчиво улыбаясь, взял ее руку, посчитал пульс, прислушался к дыханию, затем измерил удары сердца на другой руке.

– Ваш пульс – жемчужина в тарелке, госпожа, – негромко проговорил он, но по его голосу девушка не могла понять, растерянность ли это или облегчение. – Вы ведь тоже хороший врач. Понимаете, что это значит?

Шэн Тао подняла на него испуганный взгляд.

– Когда?..

Доктор мягко улыбнулся, тронув ее за плечо:

– Вероятно, к четвертому сезону, Весеннему равноденствию. Вам теперь стоит поберечься вдвойне.

Шэн Тао медленно вздохнула, прислушиваясь к себе. Ей очень хотелось поверить и в то же время не верилось, она думала о том, будет ли счастлив генерал, и в то же время понимала, что сейчас им обоим будет не до этого. У ребенка должны быть и отец, и матушка. А еще лучше – братья и сестры… Но как же можно сейчас мечтать о семье, когда ее жизнь под угрозой, и муж тоже далеко не в безопасности?..

Наверное, если бы Чжоу Мин узнал об этом, то запер бы ее в покоях и строго-настрого запретил куда-либо выходить без сопровождения доктора или слуг. Но он ни о чем не подозревал и даже оставил ей поручение. Поблагодарив доктора и пообещав послать за ним, если случится хоть что-нибудь, Шэн Тао отпустила его. Оставшись в одиночестве, задумчиво обошла покои, переоделась в неприметный ханьфу простого кроя из серой и синей хлопковой ткани, заколола волосы двумя шпильками – той, что дарил муж, и той, что осталась в память о маме, – и тихо выскользнула за дверь.

Во дворце было тихо и пусто, только изредка мимо шелестел незаметной тенью евнух или кто-то из слуг. Ей почтительно кивали, но не кланялись, и если раньше Шэн Тао бы задумалась, то сейчас ей это было даже на руку – никто не задерживал докучливыми церемониями. Она шла по тихим и пустым галереям, озираясь. Где может быть Цзинь Сан? Наверняка ему отвели покои рядом с теми, где живут наместник и старшие воины с севера. Генерал, капитан – тот самый, со шрамом над бровью, имени которого она так и не расслышала… Попадаться им на глаза было рискованно, но Шэн Тао умела быть незаметной.

Она шла и раздумывала над тем, что скажет брату. Чжоу Мин говорил, что он на нее наверняка не обижается, но Шэн Тао было стыдно самой, и в первую очередь она собиралась попросить прощения. А уже потом, если он и вправду не держит зла, можно поговорить и о помощи. Она была бы совсем не против, если бы он унаследовал престол: ее саму власть отнюдь не интересовала, для того, чтобы править, нужно иметь твердое сердце и уверенную руку, а у нее не было ни того, ни другого. Да и генерала Чжоу интересовал не столько факт власти, сколько взаимодействие юга с востоком, возможность иметь на южных границах часть своей армии и гарантию безопасности. Об этом можно договориться и с братом – ведь он не станет действовать против сестры. Во всяком случае, они оба очень на это надеялись, да и в ту ночь, под сливой, Цзинь Сан сказал, что никогда не стал бы играть против нее. Шэн Тао почти совсем успокоилась. Самым трудным оставалось его найти.

До жилой части дворца, в которой расположились северяне, оставалось совсем немного, как вдруг кто-то окликнул ее громким шепотом. Девушка вздрогнула и, обернувшись, увидела старшего военного советника, Ван Ци. Он поклонился ей со всем почтением, вытянув руки перед собой, и она ответила легким кивком.

– Чжоу-фужэнь, что вы здесь делаете одна? Вас могут увидеть!

– Вы меня напугали, – нахмурилась девушка. – Я была осторожна.

Ван Ци наклонился к ней так низко, что кончик его носа почти коснулся виска девушки.

– Ваш брат просил позвать вас, Чжоу-фужэнь, – прошептал он так тихо, что она едва услышала. – Будет лучше, если мы поторопимся. Вы ведь прекрасно знаете, что вас не должны видеть вместе.

– Вы знаете, где он?

– Да, ведь он и послал меня за вами, – тихо ответил Ван Ци. – Поспешим, госпожа.

Шэн Тао почти бегом направилась за ним, с трудом поспевая за широким шагом советника. Этим утром все складывалось как нельзя лучше: вот и Цзинь Сан сам решил найти ее, прежде чем она успела перед ним повиниться.

Они шли по пустым галереям, и с каждым шагом что-то внутри Шэн Тао сжималось все сильнее. Она не могла объяснить себе это чувство, и эта тревога ощущалась намного сильнее той, что не покидала ее весь вечер накануне. Вроде бы все оставалось прежним: тот же дворец, наполненной звонкой тишиной и мерными каплями ночного дождя, те же стены, тот же советник в синем ханьфу с золотыми оторочками, идущий впереди. Но что-то было не так. Она вдруг поняла, что они идут не к восточному крылу, а в совершенно другую сторону – к старой, плохо отстроенной части поместья. Раньше там располагались хозяйственные помещения и комнаты слуг, а что было теперь, она не знала.

– Господин Ван, – окликнула она, останавливаясь. – Куда мы идем? Это не дорога к восточному крылу.

Старший военный советник обернулся. Его лицо, освещенное бледным утренним светом, выглядело совершенно спокойным.

– Да, Чжоу-фужэнь, мы идем другой дорогой. Посудите сами, разве стал бы ваш брат назначать вам встречу на видном месте, под носом у северян?

В его словах был резон, и Шэн Тао ненадолго успокоилась. Однако они шли долго, а Цзинь Сана все нигде не было, и ее беспокойство только нарастало с каждым шагом. Наконец советник распахнул перед ней дверь покоев, что располагались самыми последними в длинной веренице жилых комнат. Тяжелые двери скрипнули, выдавая старость и говоря о том, что про них давно забыли.

– Сюда, госпожа, – Ван Ци низко поклонился и замер, опустив голову.

В покоях царил полумрак, и лучи яркого утреннего солнца пронизывали его тонкими сверкающими клинками наискосок. Шэн Тао сделала шаг, приглядевшись, но не успела ничего понять: чья-то жесткая ладонь закрыла ей рот, сильная рука схватила поперек тела и, дернув назад, прижала к широкой груди. Совсем рядом резко запахло мускусом и амброй, от удушливо-сладкого запаха девушку замутило, ноги подкосились, и она повисла в цепкой хватке. Исхитрившись, она вцепилась зубами в смуглое запястье, но повязка на нем уберегла похитителя, хотя на мгновение он растерялся и от неожиданности отнял руку от ее лица и некрасиво выругался.

Шэн Тао забилась в стальной хватке. Где же Ван Ци, неужели он не видит?

– Помогите!

– Тихо! – на этот раз к лицу прижалась тряпица не самого чистого вида, и Шэн Тао почувствовала, как внутри все скручивается и сжимается тугим узлом. Ее затошнило, от неприятного сладкого запаха совсем рядом к горлу подобрался колючий комок, и она попыталась задержать дыхание, но долго так не выдержала. Ван Ци шагнул из полумрака. Тонкий солнечный луч выхватил из темноты его задумчивое бледное лицо, чуть тронутое первыми морщинами и сединой в аккуратной короткой бороде и усах. Он окинул взглядом Шэн Тао, которая замерла от страха и едва дышала, и негромко проговорил:

– Прошу простить нас за грубость, Чжоу-фужэнь. Я помогаю, но только не вам. Идемте, капитан, – бросил он кому-то, кто стоял прямо за ней.

Запястья и локти крепко стянули за спиной, тряпицу толкнули в рот, завязав на затылке и больно зацепив волосы, и, лишив ее возможности кричать и вырываться, перекинули через плечо вниз головой и куда-то понесли. Шэн Тао, с трудом сдерживая приступ тошноты, стиснула зубы, молясь небесам, предкам и Будде, чтобы ничего не случилось с ребенком – еще не было маленького человечка, но грубое обращение могло навредить уже сейчас.

Мир качался и плыл перед глазами, изредка превращаясь в яркие цветные пятна. Шэн Тао не могла запомнить дорогу, к тому же, она не знала, во что превратился перестроенный дворец ее родителей, теперь ставший для нее тюрьмой. Однако волокли ее долго, прежде чем заскрипела тяжелая дверь, пахнуло холодом и сыростью, и ее неосторожно сбросили на отсыревшие стебли бамбука. Пребольно ударившись плечом и коленом, Шэн Тао сжалась, едва дыша. Страх стиснул грудь ледяным обручем, ее била дрожь.

Ее подняли и поставили спиной к холодной каменной стене. Когда глаза привыкли к темноте, Шэн Тао с ужасом узнала того человека, который пять лет назад стал убийцей ее отца – капитана со шрамом над бровью и растрепанными черными волосами. Приблизившись к ней так, что ей в нос ударил присущий ему сладковатый запах мускуса и амбры, капитан рывком протянул веревку сквозь крюк в стене, подняв руки пленницы над головой так, что ей пришлось встать на носочки, а сам отступил в сторону.

Шэн Тао увидела брата. Он стоял в нескольких шагах от нее, поразительно спокойный. Он сцепил пальцы замком за спиной, но она видела, что руки его свободны. Да, не так она себе представляла их встречу…

Их глаза встретились. На мгновение во взгляде Цзинь Сана мелькнули боль и страх, но сразу же сменились тем самым ледяным спокойствием, отчаянно похожим на равнодушие. Шэн Тао опустила голову, но немолодой и крепкий воин в добротном доспехе поддел ее подбородок клинком плашмя и вздернул кверху.

– Ты знаешь ее? – обратился он к юноше. Цзинь Сан молчал, изучая носки своих сапог.

– Отвечай! – жестко приказал капитан Дао.

– Первый раз вижу, – негромко произнес Цзинь Сан сквозь зубы.

Клинок повернулся набок. Острие больно уперлось в беззащитную шею, оставляя тонкий кровавый след, и несколько капель крови, красные, как ягоды лимонника, скатились за белоснежный воротник. Шэн Тао задохнулась от изумления и страха и только молча дрожала, прижимаясь спиной к холодному камню. У нее не осталось сил даже молиться, и она лишь мысленно просила маму, отца, учителя и всех, кто смотрел на нее с небес, помочь и защитить.

– Ты уверен? А говорят, что она – твоя сестра Цзинь Тао, – прищурился генерал Син Чжухэн, еще крепче прижимая лезвие к горлу девушки. Цзинь Сан нервно сглотнул, не отводя глаз, но лицо его оставалось бесстрастным.

– Я не знаю ее, – повторил он холодно и сухо. – Понятия не имею, кто она. Моя сестра погибла. Я пять лет ничего не слышал о ней.

– Он лжет, – сказал Ван Ци, до этого молчавший в стороне. – Я сам слышал, как мальчишка Чжоу со своей женой строили планы. Она говорила о брате. Я вам подтверждаю, что это его сестра и пропавшая девчонка Цзинь.

– Если он не знает эту девчонку и первый раз ее видит, наверняка ему все равно, что с ней случится, – с напускным равнодушием проговорил Син Чжухэн. – Что ж, в таком случае, довольно церемоний.

Он резко убрал руку, клинок полоснул по шее девушки вскользь и прочертил кровавую полосу между разлета острых ключиц. По щекам Шэн Тао покатились слезы, но она промолчала. Запястья снова стянули веревкой над головой и резко выдернули руки наверх. Она стиснула зубы от боли, но изо всех сил выпрямила спину. Так было немного легче. Но вот почему Цзинь Сан солгал? Сердце пропустило удар и рухнуло вниз. Она смотрела на брата, а он не смотрел на нее. Он сказал, что ее не знает. Она, его сестра, его Тао Мэй, – чужая.

Она вспомнила их ссору в саду. «Я не верю тебе больше». «Ты ничего не сделал, чтобы их спасти, только выполняешь приказы». «Как ты можешь теперь пить с ним чай?» Она тогда бросила ему в лицо страшные слова – и теперь он вернул их ей. Он не сказал правды, отказался от нее. Может, потому, что она ему больше не нужна. Может быть, потому, что слова ранили слишком глубоко. А может, Гун Цзе тогда ошибся, и Сан Гэ, ее милый, добрый и благородный братик, впервые кого-то не простил, и это была она…

Син Чжухэн хмыкнул и отвернулся от Цзинь Сана. Потом посмотрел на Шэн Тао, и в его глазах мелькнула тень, отчего ей стало по-настоящему страшно.

– Говорят, что муж и жена – плоть от плоти и кровь от крови, – задумчиво проговорил он, глядя на девушку так, словно она была вещью. – Вот мы и проверим, такая ли она сильная, как ее супруг.

Справа Шэн Тао обдало жаром: капитан Дао Лян разжег жаровню за железной решеткой и помахал веером на тлеющие угли, раздувая пламя. Огонь вскинулся вверх, треща и плюясь искрами. Он сунул туда что-то тонкое и длинное, и Шэн Тао, снова в отчаянии взглянув на Цзинь Сана, который стоял, как бледное мраморное изваяние, увидела в его глазах все тот же страх.

– Может быть, ты сама нам признаешься, девочка? – вкрадчиво поинтересовался Син Чжухэн, придержав ее за подбородок жесткой рукой. – Это не то, что тебе стоит испытать в своей жизни. Поверь, ты бы не хотела узнать, что мы сделали с твоим генералом в первый месяц весны.

Шэн Тао молча помотала головой. Она не могла сказать правду. Иначе пострадает Цзинь Сан, иначе северяне и предатели заберут знак императора, и все, что делал Чжоу Мин, окажется напрасным, и они больше никогда не вернут провинцию и наследие предков.

Капитан Дао подошел к пленнице, с каким-то жутким любопытством разглядывая ее, как будто вещь. В руке его пылал раскаленный одним концом железный прут. Шэн Тао зажмурилась, забыв, как дышать.

– Нет! Не трогайте ее! – испуганно вскрикнул Цзинь Сан. Капитан Дао повернулся к нему с интересом. В зловещих отсветах рыжего пламени его темные глаза лихорадочно поблескивали.

– Тебе-то какая разница, если она тебе никто? – его губы покривились в усмешке. Писарь побледнел, как нефрит:

– Это неважно. Ей же больно!

– Ах, какая жалость, – протянул капитан и, одним движением разорвав воротник верхнего ханьфу пленницы, с силой прижал к ее груди раскаленное железо сквозь тонкий белоснежный шелк.

Тишину подземелья огласил такой пронзительный крик, что под низкими каменными сводами шарахнулось прочь испуганное эхо.

Обжигающий воздух шевельнулся совсем близко от ее лица. Шэн Тао не успела отдышаться, как новая боль в подреберье сменила первую. Хлесткий удар раскаленным железом пронзил ее насквозь, прожигая легкий ханьфу, проникая под кожу выжигающим планемем. Она снова закричала, задыхаясь от боли и страха, и ужасная мысль мелькнула там, где еще оставались крупицы сознания: ребенок… надо спасти его, во что бы то ни стало, это ведь не только ее маленькая драгоценность – это еще и будущий ребенок генерала…

Цзинь Сан не знал ее новую тайну, но, когда капитан Дао в третий раз замахнулся раскаленным железом, он дернулся вперед и закрыл девушку собой, раскинув руки:

– Хватит! Перестаньте!

– Так что, мастер туши и кисти, скажешь наконец правду?

Цзинь Сан на мгновение закрыл глаза и стиснул края широких рукавов ханьфу, волнуясь. Но страх за единственного родного человека оказался сильнее.

– Цзинь Тао моя сестра. А еще, господин советник Ван, – ваша родная племянница, как и я. Если вдруг вы забыли…

Веревка вдруг ослабла, и Шэн Тао почти без сознания рухнула вперед – брат подхватил и аккуратно опустился на колени вместе с ней, уберегая от падения, прижал к себе, словно пытался закрыть и спрятать. Сил хватило только на то, чтобы подтянуть колени к животу и отдышаться. Дышать было трудно: каждый вдох отзывался болью в груди, ожоги страшно саднили, как будто раскаленное железо все еще прикасалось к коже, прожигая одежду. Голос брата эхом откликнулся будто издалека:

“Ваша родная племянница, как и я”...

Ван Мей…

Так звали покойную матушку. Таким именем Шэн Тао представилась генералу Чжоу Мину в их первую встречу у реки.

Семья Ван, отстраненная от власти.

Отец не мог жениться на простолюдинке и оставаться князем. А матушка не была наложницей. Она была первой и единственной женой.

Значит, они были относительно равны по положению с отцом.

Значит, клан матушки тоже когда-то стоял у власти.

Значит… значит…

Внутри все вспыхнуло обжигающей болью – сил думать больше не осталось. Мрачные каменные своды покачнулись, как мягкое облако, и все силуэты собравшихся вокруг нее людей уплыли в густой и вязкий полумрак. Шэн Тао без сил прислонилась щекой к спасительно холодному каменному полу. Темнота навалилась на нее прохладной тяжестью и мягко толкнула в пропасть.

Глава 37

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Голова казалась тяжелой, а стоило только открыть глаза, как тошнота и боль накатили с новой силой. Тяжело и низко нависал тронутый сыростью каменный потолок. Огонь в жаровне будто бы давно погас, и по полу тянуло холодом – холод и боль были первыми вернувшимися ощущениями, и Шэн Тао, сжавшись в клубочек, тихо заскулила. Горло тоже разболелось от криков. С каждым вздохом боль в груди возвращалась. Проще было совсем не дышать, вот так закрыть глаза и умереть тут, в сыром и грязном подвале.

Чьи-то теплые и шершавые ладони бережно приподняли ее голову, устроили поудобнее на коленях, принялись гладить и перебирать спутавшиеся волосы. Обостренные чувства теперь ловили самые тонкие запахи, и Шэн Тао узнала запах туши, книг и солоновато-терпкого, свежего морского ветра.

– Сан Гэ… – прошептала она, едва раскрыв запекшиеся губы. Тут же теплые ладони снова ожили, заботливо поправляя ее растрепанные пряди и разорванный спереди ханьфу.

– Тихо-тихо, Тао Мэй. Я здесь, я с тобой, – отозвался Цзинь Сан. Шэн Тао с трудом повернула голову и увидела его: он сидел на связке бамбука, прислонившись спиной к стене, и она лежала головой на его коленях, укрытая шерстяной накидкой. Лицо брата, такое родное, такое близкое, было бледным и встревоженным; когда девушка наконец очнулась, он вздохнул с явным облегчением и наклонился к ней:

– Как ты, моя маленькая?

– Ужасно… мне так больно… – прошептала Шэн Тао и слабо стиснула его руку: – Почему ты им сразу не сказал? Зачем тянул? Я думала, я умру там!

Цзинь Сан тяжело вздохнул, аккуратно и бережно помог ей подняться, и она, привыкнув к царящему вокруг полумраку, тоскливо оглядела каменные своды, закрытую наглухо дверь. Враги ушли, оставив их здесь, но боль, страх и пронзительная, тянущая тревога никуда не исчезли, став только больше, – однако силы внезапно закончились, она устала, устала переживать, устала бояться, жить с оглядкой и все время опасаться подвоха.

Неужели советник Ван Ци, предатель и изменник – их родной дядя? Когда Цзинь Сан успел об этом догадаться? Вопросов было слишком много, но Шэн Тао боялась услышать правду. Правда в тот раз ударила ее не менее больно, чем раскаленное железо.

– Я боялся, что они убьют тебя сразу, как только узнают, кто ты на самом деле. Прости меня, маленькая. Я думал, что моя ложь спасет тебя, но ничего не вышло. Я сказал им, только когда понял, что они не просто припугнули. Знаешь, Тао Мэй, если единственный выбор – между смертью долгой и быстрой, лучше выбрать второе…

Голос его звучал тихо и глухо, будто ему было не двадцать три, а все семьдесят лет. Шэн Тао пристроилась щекой к его плечу: сидеть так, поджав ноги и скорчившись, было не очень больно, и она хотя бы могла дышать и говорить.

– Теперь они бросят нас здесь умирать, а знак императора заберут… Ты ведь им и это сказал, да? – вздохнула девушка. – Иначе они бы меня не оставили…

– Да, я им сказал, только чтобы они тебя больше не трогали, – Цзинь Сан грустно вздохнул и, помедлив, добавил: – Вот только они там ничего не найдут.

– Откуда ты знаешь? Как это не найдут?

– Капитан Дао Лян поймал меня за руку, когда я хотел открыть тайник. Правда, я не успел этого сделать. Сначала пожалел, но потом… – Цзинь Сан вдруг улыбнулся краем губ, и Шэн Тао не могла понять, чему же он так радуется. – Потом я понял, что имел в виду отец пять лет назад. Тайник пуст. Увидеть этого капитан не успел. Отец все время носил знак императора с собой, а тогда, в день пожара, отдал его мне. И сказал, чтобы я берег провинцию, продолжил род, а еще – чтобы я отдал эту штуку самому надежному человеку, если мне будет угрожать опасность. Перед тем, как уехать в Наньхэ с севера, я, сам того не зная, отдал знак императора моему близкому другу…

Цзинь Сан прервался и всхлипнул, закрыв лицо рукой, и Шэн Тао испуганно посмотрела на него, боясь, что он заплакал, но юноша смеялся так, что на глазах его выступили слезы. Запрокинув голову, он хохотал, вытирая уголки глаз, и сестра, сперва недоумевая, вдруг тоже засмеялась от странности, невозможности, невероятности произошедшего. Да, пожалуй, теперь знак императора не найдут ни капитан, ни северный генерал, ни предатель Ван Ци – они не будут искать у себя под носом…

Брат и сестра долго хохотали, чуть не плача от смеха. Но Шэн Тао вскоре снова почувствовала, что ей больно глубоко дышать, и умолкла, обхватила себя руками, баюкая пронзительную боль. Цзинь Сан приобнял ее за плечи, тихо гладя по спине.

– Сан Гэ, помнишь, тогда, в саду у сливы… Я тебе наговорила столько плохого, – вздохнула Шэн Тао. – Прости меня, гэгэ. Я так жалею, что обидела тебя.

– Пустяки, забудь. Я и не надеялся, что ты сразу меня поймешь.

Они посидели еще немного молча. Шэн Тао даже не подозревала, что во дворце у родителей водились такие подвалы – а может быть, этим подземельем никто никогда не пользовался, кроме как для хозяйственных нужд, и пленников здесь никогда не держали. Однако тяжелые двери, обитые железом, запирались весьма надежно, и высокие узкие окна под самым потолком, совсем чуть-чуть выступающие из-под земли, были закрыты плотной решеткой.

Шэн Тао осторожно поднялась, придерживаясь за стену. Боль уже немного утихла, но Цзинь Сан поспешно вскочил и подхватил ее под локоть:

– Посиди, Тао Мэй, отдохни. Ты столько натерпелась…

– Нам нельзя сидеть здесь и ждать, пока они вернутся! – приглушенно воскликнула девушка. – Я должна пойти и помочь доктору Си – наверняка в битве много раненых и ему одному не справиться. А тебе надо рассказать все Чжоу Мину…

– Но они нас заперли, – непонимающе нахмурился Цзинь Сан. – Как мы выйдем?

– Когда я была маленькая и плохо себя вела, отец не наказывал меня, но запирал в покоях. А мне так не нравилось сидеть взаперти. Однажды от отчаяния я вставила шпильку в замок и случайно его открыла. С тех пор я умею кое-что такое, что не подобает знать наследной принцессе…

С этими словами Шэн Тао вынула из волос обе шпильки и завязала их в хвост простым шнурком с пояса. Мамина шпилька всегда была при ней, с некоторых пор она носила в волосах все чаще подарок мужа – деревянную палочку с головой феникса, и вот теперь пригодились они обе. Подойдя к двери, Шэн Тао вставила мамину шпильку, ту, что была потоньше, в скважину, а другую, покрепче, подсунула между дверью и стеной и принялась давить на язычок замка, одновременно пытаясь провернуть его острым концом шпильки в скважине, но у нее не хватало сил. От малейшего напряжения снова заболело в груди и закружилась голова.

– Сан Гэ, ты сильнее меня, мне нужна твоя помощь, – позвала она и, когда он подошел, вложила ему в ладонь шпильку с фениксом, ту, что работала рычагом. – Я буду поворачивать замок, а ты нажимай покрепче. Если нам удастся сдвинуть язычок, то мы откроем дверь.

Цзинь Сан посмотрел на сестру с восхищением, но радоваться было рано. Он изо всех сил нажал на шпильку, вставленную между дверью и стеной, пока Шэн Тао, прикусив губу от напряжения, колдовала над скважиной, и спустя несколько минут работы замок скрипнул, поддался, и дверь отползла, пропуская в темное подземелье полоску дневного света.

Шэн Тао бросилась на шею брату и стиснула его в объятиях – Цзинь Сан, радостно улыбаясь, подхватил ее, прижал на мгновение и поставил на ноги. В руках у обоих остались две половинки некогда красивых деревянных шпилек.

– Это ничего, – вздохнула Шэн Тао, забрав у брата обломки. – Лучше они мне и не могли послужить. А теперь пойдем.

* * *

Тяжелые двери из темного дерева, украшенные резьбой в виде бегущих волков, были плотно закрыты, стража отослана прочь, и только масляные светильники на столе разгоняли предрассветный сумрак, отбрасывая на шелковые обои дрожащие тени. За окнами занимался рассвет – тусклое золото сквозь густую серую пелену. На подходе был сезон дождей, и солнце теперь стало редкостью, все чаще прячась за тяжелыми пушистыми тучами.

Син Чжухэн стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на свободно расположившегося на подушках советника. Его взгляд, обычно холодный и оценивающий, теперь горел едва сдерживаемой яростью. Рядом, опираясь плечом о колонну, встал капитан Дао Лян; его лицо, перечеркнутое шрамом, казалось презрительно-равнодушным, но он крепко сжал руки перед собой и нахмурился. Наместник Фэн Жохань сидел в кресле, вцепившись в подлокотники, и переводил взгляд с одного на другого, как человек, который внезапно понял, что ввязался в игру, ставки в которой ему не по силам.

– Что вы хотите, генерал? – наконец не выдержал советник Ван Ци первым. – Я привел вас к трону, я отдаю вам в руки юго-восточную армию и мальчишку Чжоу. Вы все еще недовольны? А вы, Фэн-синшэн? Разве не вам нужен был знак императора?

– Но вы так и не достали мне знак императора, – недоверчиво покосился наместник. – Вы только сказали, где его искать, а так мы не договаривались.

– Я не думал, что вы так низко пали… советник, – прищурился генерал Син. – Я думал, что вы… честнее.

– Вам ли говорить о честности, – криво усмехнулся Ван Ци.

– Да, я жесток, но я хотя бы честен с этим! – неожиданно повысил голос Син Чжухэн, сжав рукоять меча. – А вы убили свою сестру и ее мужа, и вот теперь снова надеялись чужими руками убить их детей! Моими руками, советник Ван! Вы предали их и спокойно на это смотрели. Пусть мне не привыкать, но что же вы, советник, неужели вам не было совестно смотреть на то, как страдает девчонка, ваша родная кровь?

– Да плевать мне на эту кровь, – прошипел Ван Ци, вскочив со стула и сузив глаза. – Моя младшая сестричка Ван Мей выскочила замуж за Цзинь Вэйлина против воли всего клана. Она отказалась от нашего рода, от нашего имени, она сбежала из дома и оскорбила меня самого. Когда наш отец умирал в ссылке, униженный и забытый, она не прислала ни одного письма. Ни одного поклона. Только выслала жалкие ляны серебра на поминальные таблички. Ее ублюдки – не моя семья. Мне все равно, как и когда они отправятся к своей предательнице-матушке и слабаку-отцу.

– Красивые слова, – усмехнулся Син Чжухэн. – Но я солдат, а не чиновник. Я не верю красивым словам. Я верю делам. И что я вижу? Ты предал не только мальчишку Чжоу, советник. Ты предал свою семью, как бы ты ее ни называл. Сегодня ты предал их, завтра предашь нас. Что помешает тебе воткнуть нож в спину мне, когда я перестану быть тебе полезен? Или капитану? Или самому князю Цао?

Ван Ци медленно выпрямил спину и расправил плечи. Он был ниже Син Чжухэна на полголовы, но держался с достоинством человека, который привык повелевать, не повышая голоса. Его темно-синий ханьфу с золотой вышивкой по вороту выглядел безупречно; ни складочки, ни пылинки, но тем не менее он оправил рукава, и этот жест был исполнен такого презрительного спокойствия, что даже Син Чжухэн осекся и замолчал.

– Почему же никого из вас не заботило раньше, могу ли я предать вас точно так же, как предал Чжоу Мина и клан Цзинь? – тихо и вкрадчиво спросил Ван Ци. – Может быть, потому, что вы боитесь остаться без моего влияния? А может быть, потому, что у нас с вами общие цели?

Син Чжухэн резко шагнул к нему и, схватив за воротник ханьфу, прижал к деревянной колонне – советник только нахмурился и подставил руку, защищая шею.

– О каких общих целях ты мне говоришь? – зло выплюнул северный генерал. – Ты метишь на трон в Бэйчань, правда же? Вот к чему эти речи о крови? А мы-то думали, что ты с нами против императрицы. Я передам князю Цао твои слова.

– С чего вдруг он поверит вам, а не мне? – парировал советник и, изловчившись, вывернулся из цепких рук. – Не пугайте меня, генерал. Меня не интересует ни князь, ни его война. Точно так же, как и вы, я против императрицы. Точно так же, как и вашего князя, она унизила и уничтожила моего отца и меня. Я должен был занять престол на севере, а ваш князь – в столице; разве в этом мы не похожи?

– Помнится, когда-то вы, господин Ван, говорили то же самое, – сузив глаза, капитан Дао неторопливо подошел с другой стороны колонны и пристально посмотрел ему в лицо. – Пять лет назад, когда вы убеждали князя напасть на провинцию Наньхэ, вы говорили то же самое. Что это ради общей цели, ради общего блага. Князь Цао не знал, что клан Цзинь – ваша семья. Никто из нас не знал. Вы так храбро предложили свою помощь, так плохо отзывались о генерале Чжоу-старшем. Если бы мы тогда знали, как легко вы разбрасываетесь верностью, советник… мы бы не раз подумали, стоит ли вам доверяться.

Ван Ци предусмотрительно отодвинулся от колонны и медленно направился к трону. Наместник Фэн Жохань нервно сглотнул и вжался в мягкое кресло. Он был здесь единственным, кто не имел ни военной силы, ни политического веса, и теперь осознавал это с пугающей ясностью. Его пальцы, унизанные перстнями, теребили край рукава. Он открыл было рот, чтобы возразить насчет того, что тогда, пять лет назад, советник поступил правильно, но Син Чжухэн остановил его движением руки.

– Но вы доверились, – повторил Ван Ци на удивление спокойно, и голос его казался пронизанным ледяными искрами. – Вы с радостью принимали от меня информацию и стратегии. Без моих сведений вы бы до сих пор морозились на перевалах и гадали, куда ударит Чжоу Мин. Без моих связей при дворе императрицы вы бы не получили ни одного жалкого отряда подкрепления. Без моего плана вы бы никогда не взяли Наньхэ. Вы нужны мне, я нужен вам.

– Без нас тебе было бы некуда идти, – отрезал Син Чжухэн. – Без моей армии, без людей капитана Дао, без поддержки наместника у тебя за спиной ничего не останется. Не забывай об этом, советник. А еще не забывай о том, что пока живы дети князя Цзинь, они будут мстить за своих родителей. И трон под тобой не удержится долго.

– Так убейте их! – вскинулся советник. – Я дал вам ключи от всех дверей, я вложил вам руки меч, неужели так трудно им взмахнуть?– Нет, – генерал Син нахмурился и отшвырнул ключи от подземелья. – Такой грех перед Небом и предками я на себя не возьму. Жена этого щенка Чжоу Мина ждет ребенка… Обычно женщина закрывает лицо, защищаясь, и только женщина в положении первым делом закрывает даньтянь. Девчонку мне не жаль, но нерожденного ребенка я не убью.

Ван Ци открыл было рот, но не нашелся, что возразить. Син Чжухэн смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Он был старым солдатом, прошедшим десятки битв, и чутье подсказывало ему, что человек, способный предать кровного родственника, не остановится ни перед чем. У него самого руки были по локоть в крови, но тогда его все-таки что-то остановило. Не столько правда, которую они выяснили от мальчишки, испугавшегося за сестру. Не столько жалость к маленькой и хрупкой жене своего врага. Обыкновенно пленники терпели боль, стоная, или сыпали проклятиями, или обещали отомстить. Девчонка Цзинь Тао молча глотала слезы, но ничего не сказала, а потом без сил упала к его ногам и сжалась в комок, защищая самое ценное. Тогда он все понял. Рука опустилась сама собой. А вот Ван Ци смотрел на это с таким равнодушием, что даже суровому и отчаянному генералу делалось не по себе: как легко ему сворачивать преграды чужими руками, оставаясь чистым…

Он не договорил: за окнами, со стороны города, раздался звук, который заставил всех четверых замереть – низкий, ритмичный, нарастающий гул прокатился по площади. Кто-то мерно и ожесточенно бил в барабан, оповещающий об атаке, и этот тягучий и гулкий звук, многократно усиленный эхом, и от этого звука, проникающего под землю и под кожу, дрожала натянутая в окнах бумага.

Вскочив, наместник Фэн бросился к окну, распахнул деревянные створки и замер. Площадь перед дворцом, еще полчаса назад пустая и тихая, теперь была заполнена людьми: сотни, нет – тысячи людей выходили из переулков, из домов, из лавок; они были вооружены кто мечом, кто копьем, а кто и просто бамбуковой палкой или кухонным ножом. Крестьяне в соломенных шляпах шли плечом к плечу с ремесленниками в кожаных фартуках; торговцы, еще вчера торговавшие рисом и шелком, сжимали в руках топоры и палки; мастера из оружейных кварталов пришли с настоящими мечами и клинками – теми, что под страхом смерти ковали для северной армии. А впереди, на коне, под знаменем с золотым драконом, неспешно ехал генерал Чжоу Мин. Его начищенные доспехи сияли под тусклым солнцем, в головном уборе покачивались ярко-алые перья.

– Похоже, – мрачно произнес Дао Лян, – нас опередили.

Наместник Фэн отпрянул от окна и упал в кресло, судорожно сжимая подлокотники. Старый генерал хмыкнул. Его лицо, только что искаженное гневом, вновь стало спокойным и сосредоточенным. Он знал, что делать, он делал это всегда, отвечая на яростные и поспешные атаки молодого врага, однако теперь его уверенность в большой северной армии и ее маневре с задуманным окружением пошатнулась. Не подавая виду, он приказал:

– Капитан Дао, поднимайте наши войска. Расставьте лучников в галереях и на крышах. Пусть бьют по толпе, не жалея стрел. Наместник, оставайтесь здесь и не высовывайтесь. А ты, – он бросил короткий взгляд на Ван Ци, – молись всем своим предкам, чтобы мы нашли императорский знак по словам мальчишки. Иначе нам придется играть заново, Ван-синшэн, и тебя в этой партии не будет.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Его шаги гулко отдавались в галерее, и Дао Лян, бросив на советника испепеляющий взгляд, последовал за ним. Ван Ци остался в кабинете один, если не считать трясущегося наместника. Он подошел к окну и долго смотрел на площадь, на толпу, на флаг с золотым драконом, реющий над головами бунтовщиков. По лицу его промелькнула тень. Он знал, что этот день настанет. Знал, что Чжоу Мин не будет сидеть сложа руки, и постарается исполнить свой план, ради которого взял в жены дочь клана Цзинь. Но он надеялся, что успеет первым. Не успел.

Барабан на площади гудел все громче, к нему присоединились глухие раскаты грома. Первые капли дождя упали в пыль, крупные, тяжелые, и, сочтя это небесным знаком, южане бросились в атаку.

Глава 38

Первыми на атаку ответили лучники северной армии. Они выстроились в галереях и на крышах, натянули тетиву, как один, и дали первый выстрел: стрелы взвились в воздух черным роем огромных жалящих насекомых, затмевая серое небо, и обрушились на толпу бунтовщиков смертоносным дождем. Однако неожиданно стройные ряды лучников смешались: кто-то выстрелил поверх голов своим же, едва не мазнув по самым высоким стрелкам, и еще десяток-другой стрел улетели не туда, заставляя лучников пригибаться и возмущенно искать в толпе виновников переполоха, хотя это было все равно, что искать серебряную иглу в чае “Серебряные иглы”. Однако те свое дело сделали: пока передние ряды стрелков отвлеклись, атакующим удалось пробраться вплотную к стенам, и вот они уже пробивали ворота камнями и топорами, прикрывая товарищей щитами, деревянными обломками, корзинами и всем, что попалось под руку.

Чжоу Мин натянул поводья, осаживая разгоряченного коня, и первым вошел на территорию дворца. Его меч, тот, что когда-то принадлежал его отцу, вышел из ножен с тихим, зловещим звоном. Он поднял его над головой, и золотой дракон на знамени позади него словно ожил, затанцевал на ветру.

Бунтовщики юга прорвались, несмотря на град стрел, льющуюся со стен смолу и летящие камни, и площадь превратилась в кипящий котел. Крики, звон оружия, стоны раненых, топот ног, ржание коней – все смешалось в один непрерывный, оглушающий гул. Кровь лилась на каменные плиты, потоки дождя смывали ее, и ступени становились скользкими; люди спотыкались о тела убитых, падали, поднимались и снова падали. Воздух наполнился запахом железа и крови, кровавая пелена, дождь и песок застилали глаза, и приходилось уворачиваться от шальных стрел, камней и летящих в лицо лезвий – Чжоу Мин пробивался сквозь ряды солдат и горожан, и его меч мелькал, как серебряная молния, оставляя за собой кровавый след.

Северяне, захваченные врасплох, сначала отступали, но, когда вышел генерал Син Чжухэн, ряды сплотились, потеснили отчаянных храбрецов из города и южной армии. Северяне выстроились вдоль главной лестницы дворца и ощетинились длинными копьями с трехгранным наконечником, как огромный дикобраз, и захватчики, наткнувшись на эту стену, замедлились. Последние налетели на первых, началась давка; передние ряды напирали на копья, задние толкали передних, и люди гибли десятками, не в силах ни прорваться, ни отступить. Крики ужаса и стоны огласили площадь, лестница, отделанная белым нефритом, потемнела от крови.

Чэн Бин уехать далеко не успел – ему удалось только привести сотню людей из прилегающих к столице деревень, и теперь он вернулся, взяв эту сотню под свое командование. Впрочем, южане и без того если не смогли добиться численного превосходства, то хотя бы примерно сравняли силы, и нападение на дворец уже не казалось таким безумным самоубийством. Чэн Бин теперь сражался неподалеку от своего лучшего друга и смотрел, как Чжоу Мин освобождает путь к лестнице, с высоты седла и своего немаленького роста круша копейщиков вместе с копьями. Отвлекшись на мгновение, он не успел прикрыться от летящей с крыши стрелы. Наконечник с разгону ударил в грудь; от сильного толчка и резкой боли молодой сотник пошатнулся и рухнул на спину.

Словно почувствовав неладное, генерал обернулся, уклонившись от удара копьем, и увидел, как стрела вонзилась в грудь его друга. Он дернул поводья так резко и сильно, что лошадь поднялась на дыбы, взбрыкнув передними ногами и разбросав добрых полдесятка напирающих на него северян, но этого генерал не видел: перед глазами был только Чэн Бин. Изумленно взглянув на стрелу, он покачнулся, упал и исчез за десятками чужим щитов и тел.

Чжоу Мин стиснул поводья и рукоять меча так, что пальцы побелели. Нет… Десять лет они служили плечом к плечу, знали друг о друге все, Чэн Бин был его правой рукой и самым верным советником. Там, где другие боялись, он исполнял. Там, где другие медлили, он рисковал и побеждал. Но сегодня, видно, звезды отвернулись от них.

Мимо уха свистнуло копье, целя в голову. Шлем слетел и покатился прочь, а потом потерялся из виду под ногами сражающихся. Чжоу Мин ругнулся, разворачивая коня, и тут же стрела мазнула так близко от его лица, что оперение расцарапало щеку, и по скуле потекла дорожка горячей и липкой крови. Сзади раздался крик:

– Мин Гэ! Берегись!

Перед глазами мелькнула чья-то стремительная тень, и копье, нацеленное на него, замерло, застряло. Чжоу Мин не сразу понял, но тень остановилась, захлебнувшись криком боли, и человек начал заваливаться прямо на него. Выпустив поводья, Чжоу Мин инстинктивно подхватил его под руки и с ужасом увидел бледное, бескровное лицо Шуан Фана, своего второго сотника и друга.

Друга, которому он перестал доверять из-за чужого навета.

Друга, который спас ему жизнь, закрыв собой – несмотря на ссору.

Чжоу Мин спрыгнул с лошади, поддерживая его, и осторожно уложил наземь, прикрыв своим щитом. Шуан Фан был еще жив. Кровь толчками била из-под доспехов, и генерал попытался зажать рану, сдернув с солдата пояс и затянув его на две ладони выше вместо повязки. Кровотечение немного утихло. Шуан Фан с трудом раскрыл посеревшие губы:

– Мин Гэ… Я… я тебя не предавал…

– Я понял, – с болью сказал генерал, поддерживая его голову. – Прости меня. Пожалуйста, прости. Я обидел тебя зря.

– Ты должен победить, – слабо улыбнулся Шуан Фан, шепча непослушными губами совсем тихо, и Чжоу Мин наклонился к нему, чтобы разобрать слова. – Я все увижу. А если ты проиграешь… я стану небожителем, вернусь на землю… и дам тебе по шее…

Он усмехнулся и закашлялся. Тонкая струйка крови потекла от его губ к подбородку, капая на доспех и на плиты. Чжоу Мин встревоженно схватил его за плечи. Болезненная судорога пробежала по лицу молодого сотника, и он, безвольно уронив голову на грудь, обмяк на руках генерала.

Чжоу Мин стиснул зубы, но все равно против воли вырвался стон. Он бережно опустил друга на землю, и взгляд затуманился непрошеными слезами и каплями дождя. Зло смахнув их ладонью, молодой генерал поднялся на ноги. Сейчас скорбеть некогда. Плакать можно будет потом. Слишком многим близким людям он обязан этой победой, слишком дорогую цену они заплатили за нее.

Генерал вскинул меч над головой. Тонкий золотой луч зацепился за лезвие, облака разошлись, и ненадолго из-за густой пелены облаков выглянуло солнце, будто небо благословляло его.

– Вперед! – Чжоу Мин, обернувшись на южан и свою армию, поднялся на первую ступеньку каменной лестницы и махнул, указывая путь. – За мной!

И первым ринулся в яростную атаку, прорубая путь среди ощетинившихся железных ежей.

Воодушевленные его примером, остальные бросились следом, и северные отряды медленно отступали, теснились к лестнице и стенам дворца, и все-таки южным и восточным солдатам удалось пробить бреши в плотном строю, подняться на первые ступени высокой лестницы, и так северяне оказались в широком, но постепенно сужающемся кольце.

– Син Чжухэн! – закричал Чжоу Мин, взбежав по белоснежным ступеням на широкую площадку. – Выходи! Я вызываю тебя на бой!

Молодой генерал стоял на ровной площадке, открытый копьям и стрелам, и тяжело дышал от быстрого бега, выискивая в толпе сражающихся высокую, грузную фигуру своего давнего врага. Ветер трепал короткие пряди надо лбом, выбившиеся из гладко зачесанного хвоста. И солнце сверкало на лезвии меча, как благословение небожителей.

Генерал Син Чжухэн, наблюдавший за битвой с верхней площадки, понял: еще немного, и его люди побегут. С удобного и относительно безопасного места он видел, как взлетел по ступенькам вверх молодой генерал Чжоу, как остановился, озираясь и отыскивая взглядом его. И тогда он пошел вниз сам. Его шаги были тяжелы, но уверенны; огромный двуручный меч, который обычный человек не смог бы даже поднять, лежал в руке, как легкий нож. Он встал на широких каменных ступенях, преграждая путь к главным дверям дворца, и его фигура, освещенная тусклым туманным солнцем, казалась высеченной из камня.

– Я здесь, щенок, – он дернул краем губ, смерив высокую и стройную фигуру молодого генерала изучающим взглядом. – Прощайся с жизнью и отправляйся к своему отцу!

Чжоу Мин опустил голову, глядя на него исподлобья. Солнце светило ему в лицо, и положение было не самым удобным, поэтому он пошел вбок, заставляя соперника развернуться и уступить ему выгодную позицию. Они кружили по открытой площадке, выжидая, пока кому-то первому надоест ждать: старый тигр севера, чья шерсть поседела в битвах, и молодой дракон востока с пламенем в сердце. Две силы, две воли, две судьбы, которые пересеклись пять лет назад и с тех пор все время сталкивались в одной войне. И победить должен был только один.

Наконец Син Чжухэн атаковал первым. Его тяжелый меч взлетел легко, словно перышко, и обрушился на плечо сопернику; Чжоу Мин с легкостью скользнул в сторону, и лезвие врезалось в каменные перила, оставив глубокую зазубрину. Он ответил быстрым выпадом, целясь в бедро, но старый воин отбил удар с такой силой, что Чжоу Мин отлетел на пару шагов, чтобы удержаться на ногах и не выронить оружие.

– Да тебя ветром шатает, – засмеялся Син Чжухэн, увидев, как тот покачнулся, пытаясь устоять.

Чжоу Мин ничего не ответил, только стиснул зубы и крепче сжал рукоять. Син Чжухэн был силен и прекрасно понимал свое превосходство, вот только это не играло ему на руку: он расслабился и пропустил удар, когда Чжоу Мин сделал обманный выпад к его левой руке и, ловко развернувшись, полоснул по правому боку. Доспехи спасли от глубокой раны, но молодой соперник все же смог его задеть, и сам генерал с удивлением прикоснулся ладонью к кровавым брызгам на собственных доспехах. Тело прошила легкая, но болезненная судорога – это его только разозлило.

Они кружили по площадке, наступая и отступая, то один, то другой оказывались против солнца, щурясь и не видя каждого маневра. Во все стороны летела каменная крошка. Чжоу Мин был быстрее и легче своего врага, но простой силой и мастерством боя победить не мог. Син Чжухэн сделал широкий шаг вперед, и он, отшатнувшись от нацеленного в горло острия меча, прижался спиной к каменным перилам.

– Что это? Я вижу страх в твоих глазах? – прищурился старый генерал, прижав меч к его шее и медленно надавливая. Остро отточенное лезвие рассекло кожу, вырвав несколько капель крови, и Чжоу Мин задержал дыхание, отклонившись назад. Он понимал:, убить его вот так будет слишком просто, и давний враг наверняка захочет какой-то более изощренной мести, а потому стоило немного потерпеть. – Такой же страх я видел совсем недавно. Дай-ка вспомнить… Та девчонка, которую ты притащил с собой – твоя жена?

В памяти с готовностью поднялось тонкое, красивое лицо юной травницы. Густая челка над высоким лбом, маленький вздернутый носик, ямочки на щеках и большие глаза-черешни. Сладкий, нежный аромат мяты и сливы. И теплые, ласковые ладошки на его груди.

– Теперь она не понаслышке знает, что было с тобой в нашем лагере, – продолжал дразнить Син Чжухэн, все крепче прижимая острие меча. Чжоу Мин уже совсем не мог дышать, но его слова скрутили все внутри в тугую пружину. – Железо было горячим. А она – такой слабой, что даже не мучилась долго.

Чжоу Мин замер. На одно короткое, страшное мгновение мир вокруг него перестал существовать. Толпа, крики, звон оружия – все исчезло, растворилось, как дым. Остался только он и этот голос, который произнес слова, каких он боялся больше всего.

– Хорошо же ты оберегаешь своих близких, генерал, – продолжал старый воин, наслаждаясь его нескрываемым страхом. – О чем речь, как ты можешь защищать империю, если не смог спасти одну девчонку? Она так кричала. Звала тебя, а ты не пришел. Как жаль, что ты ее не спас. И даже отомстить за нее не сможешь, потому что сейчас отправишься к ней. Ты опоздал, мальчишка. Как всегда.

Мир вспыхнул оглушающей яростью. Он услышал только одно: его жена мертва. Та, ради которой он жил последние несколько лун, та, в которой он нашел свет среди всей окружающей тьмы, та, которой только сегодня ночью он клялся в любви – мертва. Она осталась одна и попала в руки врагов, ей было так же больно, как и ему – когда-то, она звала его на помощь, а он не пришел.

Она обещала ждать его. Она обещала, что они вместе будут пить чай и смотреть на горы. Она обещала, что все будет хорошо. И вот теперь – ее нет. Нет ее голоса, ее улыбки, ее рук, которые перевязывали его раны, ласкали так робко и нежно. Нет больше ничего.

Он вспомнил, как впервые увидел ее у реки – испуганную, но гордую, с черешневыми глазами. Вспомнил, как она спасла его сестру и выбила пиалу с ядом из его рук. Она сидела у постели, когда он был ранен, меняла повязки, гладя и перебирая его волосы, улыбалась, пытаясь напоить его горячим отваром. В ночь, когда за окнами гремела гроза, она пришла к нему, ей было страшно и одиноко, и он обещал, что всегда будет рядом.

Он нарушил обещание. Он не был рядом, когда она нуждалась в нем больше всего. Он был здесь, на площади, сражался за трон, за провинцию, за справедливость – а справедливость умерла вместе с ней.

Схватившись рукой за лезвие, Чжоу Мин с силой отшвырнул его в сторону. Крик боли и ненависти вырвался из груди, и голос показался страшным, будто не своим. Он бросился на врага, забыв о защите, о тактике, забыв обо всем. Удары сыпались один за другим, не давая старому генералу ни мгновения передышки – Син Чжухэн отбивался, не успевая атаковать, пропустил один удар, другой, но и сам Чжоу Мин не был неуязвимым. Кровь лилась на белоснежные ступени, рукоятки мечей стали скользкими от нее, но молодой генерал не видел и не чувствовал ничего, кроме боли, что выжигала в груди мертвую пустоту. И с этой пустотой не страшно было ни сражаться, ни умирать. Он готов был умереть, но прежде – отомстить Син Чжухэну за все. За гибель сотен своих людей. За жестокую смерть отца. За то, что он посмел поднять руку на Шэн Тао, его девочку, его сокровище.

Но месть мертвым не поможет. Если он убьет врага, это не воскресит ни отца, ни жену, ни верных друзей. Он снова и снова терял всех, кого любил. Задохнувшись от собственного крика, Чжоу Мин со всей силой и отчаянием вонзил меч в грудь врага.

Меч прошел сквозь разошедшиеся щитки, как вода сквозь трещину в камне. Син Чжухэн замер с занесенной рукой, его глаза расширились, а губы посерели. Он посмотрел на клинок, вошедший глубоко в его грудь, потом поднял глаза на молодого генерала, и в его взгляде впервые не было ни ненависти, ни насмешки – только удивление, словно он не мог поверить, что этот мальчишка все-таки сумел его победить.

В углу рта показалась темная струйка крови. Кашлянув и выплюнув кровавый сгусток, Син Чжухэн пошатнулся, его колени подогнулись, и он тяжело повалился на каменные плиты. Тяжелый меч с глухим звоном покатился по ступеням вниз.

Чжоу Мин стоял над телом врага, тяжело дыша. Кровь капала с его меча, и рукоятка выскользнула из ослабевшей ладони; он рухнул на колени и оперся о плиты рукой, но его шатало, в глазах темнело, и с первого раза встать не удалось. Что-то горячее потекло по лицу, и генерал с отстраненным удивлением провел по щеке ладонью, ожидая увидеть кровь, но ладонь осталась влажной и чистой. Слезы закапали на землю, и он до боли прикусил губу. Он потерял все. Все, ради чего он жил, ради чего сражался, – все погибло в этой битве или еще до нее. Солнце ласково согревало затылок и шею, но он чувствовал только холод и пустоту.

Увидев, как старый генерал упал замертво, северяне вновь подняли атаку, собрав последние силы и оттеснив окруживших их имперцев. Их оставалось еще много, и все они ринулись на лестницу с криками и поднятым оружием.

Чжоу Мин медленно поднялся с колен и взял меч, но рука была уже не такой твердой. Он смотрел, будто сквозь туман, на бегущих к нему солдат, на знамя с восточным драконом, которое пока еще держалось над толпой, и впервые не знал, что делать. Все потеряло смысл, он проиграл, потерял все, ради чего сражался. И теперь ему оставалось только одно: умереть в бою, как подобает генералу. И, может быть, встретиться там, за гранью, с ней.

Чжоу Мин поднял меч и медленно пошел вперед. Он не собирался выжить в этом бою; хотел лишь забрать с собой как можно больше врагов.

Неожиданно ему показалось, что среди воинов мелькнул знакомый ханьфу морского цвета, но он сразу же отогнал эту мысль: откуда здесь Цзинь Сан и зачем бы ему сюда приходить?.. Но глаза его не обманывали: молодой наследник южного клана тоже был в самом центре битвы, и оружие в левой руке явно не принадлежало ему – наверняка отнял у кого-то из погибших. Надо было спросить у него про знак императора, но дойти до него сейчас казалось невозможным.

Однако, как только первые солдаты взбежали на открытую площадку и Чжоу Мин на мгновение прикрыл глаза, обращаясь к предкам и Будде и прося у них сил на последний бой, – над дворцом и площадью прокатился густой утробный звук. Это пел боевой рог, вот только он не предвещал атаку и не взывал к отступлению.

В разбитые ворота влетел небольшой отряд всадников в простой, неприметной одежде; на одних виднелись незамысловатые доспехи, другие и вовсе были безоружны. Предводителем на коне иссиня-черной масти ехал невысокий и стройный молодой человек с большой дорожной сумкой через плечо. А рог все пел и пел, его чистый и властный голос проникал глухими трубящими раскатами в грудь через землю и густой воздух, и словно само время замерло, пропуская нежданных гостей сквозь толпу солдат и горожан.

Всадники промчались через всю площадь, и все замирали, глядя им вслед. Приглядевшись, Чжоу Мин заметил, что впереди всех – не мужчина, а молодая девушка с красивым и надменным лицом, немногим старше Шэн Тао. При одном только воспоминании о жене кровь прилила к голове, и в висках болезненно застучало; Чжоу Мин сжал зубы, чтобы молчать, чтобы не завыть раненым зверем.

Нежданные гости приблизились к лестнице, их предводительница спрыгнула из седла, приземлилась на каменные плиты ловко и привычно. Ее скромный серый ханьфу тронуло дорожной пылью, длинные черные волосы растрепались, но она лишь смахнула со лба короткие пряди, обвела взглядом площадь – горящие здания, тела на камнях, кровь в сточных канавах… Легко взбежав по ступеням, она со всем почтением поклонилась генералу Чжоу и, обернувшись к людям, вскинула тоненькую руку. Рог умолк. Над площадью незримым покровом натянулась тревожная тишина.

_

upd в 37 главе изменился разговор

Глава 39

С низкого каменного потолка мерно капало, и гулкие шаги невидимых человечков эхом отзывались в бесконечных темных галереях. Брат и сестра старались шагать еще тише, беспокоясь о том, что их могут услышать, и второй раз не удастся сбежать из рук врагов столь же благополучно. Шэн Тао не могла идти быстро, но она крепилась, понимая, что малейшее промедление может стоить им если не жизни, то всех стараний.

С грустью она вспомнила последний день в поместье, когда им пришлось спешно убегать из дома: точно так же со всех сторон обступили мрачные тяжелые своды под землей, а брат крепко держал ее за руку, точно так же она не могла успеть за его быстрым широким шагом, а потом и вовсе упала и расплакалась, не заботясь о том, что их вот-вот догонят. Какой же она была маленькой и глупой, не могла немного потерпеть.

Теперь она прекрасно осознавала опасность и бежала, невзирая на усталость и боль. Было страшно, но подвести родных и вновь оказаться запертой в том ужасном подземелье было страшнее вдвойне. Цзинь Сан немного запомнил дорогу и иногда шел наугад, – он и вывел их обоих к лестнице, что поднималась в персиковый сад.

Снаружи лил дождь. Крупные капли отплясывали по лужам, барабанили по крышам и листьям, и из-за пелены воды и тумана не удавалось разглядеть что-то дальше десяти шагов, но, с другой стороны, беглецам это оказалось на руку: дорогу дальше разобрать будет трудно, но зато и их никто не заметит. Шэн Тао хотела вернуть брату накидку, которой он укрыл ее в подвале, но он остановил ее и велел оставить себе.

Вдалеке раздавались гулкие, тревожные удары гонга на площади. Эти звуки предвещали атаку, а значит, Чжоу Мин выполнил то, что собирался сделать: южане с поддержкой восточной армии подняли восстание и пришли к стенам дворца, сквозь пелену дождя слышались крики, грохот оружия и ударов чего-то тяжелого – наверняка отважные бунтовщики пробивали ворота ко дворцу.

Шэн Тао снова с грустью подумала, что при отце защита была не такой надежной: вторые ворота, от площади, построили уже позднее, для безопасности наместника. Если бы до их семьи тогда добраться было так же тяжело, быть может, отец успел бы собрать свое войско, и тогда неизвестно, чем бы обернулось нападение.

– Надо найти Чжоу Мина и сказать ему об императорском знаке, – Цзинь Сан поправил накидку у девушки и взял ее за плечи. – Я найду способ передать просьбу моему другу из Академии, но пока у меня его нет, мы не можем заявить о новой власти.

– И еще надо сказать ему про Ван Ци, – добавила сестра. – Он так долго искал заговорщика и подозревал своего лучшего друга. Думаю, это многое меняет…

– Я провожу тебя в подземный ход и пришлю кого-нибудь, чтобы за тобой проследили, – Цзинь Сан не без опаски оглянулся, но на улице так поливало, что за шумом дождя нельзя было ни разобрать их голосов, ни увидеть их самих, спрятавшихся на лестнице. – В покоях тебя может найти Ван Ци, а там…

– Нет, – нахмурилась Шэн Тао. – Я уже не ребенок, чтобы прятаться. Проводи меня до Красного павильона – доктор просил, чтобы в случае восстания этот павильон отвели для раненых. Я должна ему помочь, мое место там.

– Вот неугомонная, – брат покачал головой. – Ну, пойдем.

Переглянувшись и собравшись с духом перед тем, как выйти под гнев непогоды, они взялись за руки и, накрывшись одной накидкой на двоих, бросились бежать.

Персиковый сад встретил их шумом и пустотой. Деревья стояли мокрые, с поникшими ветвями; незрелые плоды, сбитые ветром, усеивали землю красновато-белыми бусинами. Дорожки превратились в ручьи, и бежать приходилось по щиколотку в воде; Цзинь Сан, щурясь от дождя, высматривал путь.

Летний сезонный дождь оказался теплым. Мощные струи разом ударили со всех сторон, одежда и волосы сразу же намокли и отяжелели, длинные полы ханьфу приставали к ногам и путались, мешая бежать, сапоги разбрызгивали воду из луж во все стороны. Вскоре юные наследники, мокрые и перепачканные с ног до головы, влетели в Красный павильон и остановились, тяжело дыша. С обоих на пол ручьями текла вода.

Красный павильон располагался на самом краю хозяйственных построек — длинное приземистое здание с загнутыми карнизами и резными столбами, выкрашенными в цвет киновари. Раньше здесь держали мастерские, а после пожара отстраивать почему-то не стали и только поменяли крышу, чтобы не обвалилась. Еще утром здесь было пусто и тихо, а теперь повсюду слышались негромкие разговоры, постукивание деревянной и глиняной посуды, плеск воды и тихие стоны тех, кто был ранен особенно тяжело. Доктор выглянул на шум снаружи и увидел Шэн Тао с братом – грязных и вымокших до нитки, в потрепанной, изорванной одежде.

– Чжоу-фужэнь! – изумленно воскликнул он. – Что с вами, где вы были? Вас искали по всему дворцу!

Шэн Тао сделала шаг вперед, хотела что-то сказать, но не нашла в себе больше сил. Глазам без огня стало горячо, в носу предательски защипало, и она, уткнувшись доктору в плечо, вдруг разрыдалась, всхлипывая и захлебываясь слезами.

Си Чжи замер в полном недоумении. Никто еще никогда не плакал у него на плече, и он, не зная, что делать, растерянно обнял девушку, но она неожиданно вскрикнула, словно от боли, и отстранилась. Поспешно поправила шерстяную накидку, но он заметил обожженный спереди ханьфу и, перехватив ее руку, вопросительно взглянул на Цзинь Сана.

– Спросите у нее потом, – юноша покачал головой. – Доктор, скажите, можно ли взять у кого-то из стражников доспехи мне по росту?..

Цзинь Сан не прощался с сестрой долго: он был уверен, что вернется, и эта уверенность придавала невероятно много сил. Он никогда не относился всерьез к тому, что порой достаточно просто поверить в себя и в собственное дело, чтобы добиться успеха, а вот теперь, когда рядом с ним не было ни друзей, ни армии, ни родителей, он точно знал, что полагаться стоит только на себя, и точно знал, что теперь они просто обязаны победить.

В лечебнице, устроенной в Красном павильоне, было тепло и сухо, и грохот летнего дождя остался за крепкими стенами. На стенах горели масляные светильники, разгоняя серый туманный полумрак, горьковато и приятно пахло полынью и миррой, жар от прикрытого железной решеткой огня смягчал проникающую сквозь приоткрытые двери промозглую сырость. Шэн Тао присела поближе к огню и протянула руки к железной решетке, отвернувшись спиной, но доктор мягко взял ее за плечо и развернул к себе.

– Рассказывайте, – потребовал он и сел напротив. Шэн Тао долго молчала, но потом наконец подняла взгляд:

– Не хочу, чтобы вы меня жалели.

– Не буду, – тихо сказал доктор. – Но мне нужно понимать, что с вами, чтобы не навредить еще сильнее.

Вздохнув, девушка помолчала еще немного, а потом, собравшись с духом, рассказала ему все, что произошло с утра, опустив подробности о допросе, но он все понял и так и только изредка качал головой, слушая ее. Когда она закончила и умолкла, смущенно ковыряя кончиком туфли дощатый пол, доктор сурово нахмурился, сжав в кулаке сверток льняного бинта:

– Я, конечно, предполагал, что это Ван Ци, но не был уверен. Да, у него могла быть цель – северный престол, и он медленно и постепенно избавлялся от соперников. Я обещал не жалеть вас, госпожа… просто скажу, что вы очень сильная, но нельзя же совсем себя не беречь. Особенно в вашем случае, – он вздохнул, задвинул ширму, загородив девушку от посторонних глаз. В холодном котле в углу остывал котелок поменьше с отваром, который предназначался для обожженных кипятком и смолой, но снадобье из женьшеня, мирры и корня дудника помогало при любых ожогах, оно охлаждало и помогало восстановить пострадавшую кожу. Доктор зачерпнул ковшом из котелка, процедил отвар через тряпицу, смочил в остывшем и чистом отваре льняные бинты. Потом с одной полки взял крохотную пиалу, плеснул туда из своей фляги и протянул ей. В пиале оказалось немного рисового вина, тепло и терпко пахнущего дудником и солодкой – настойка дан гуй, предназначенная для того, чтобы унять боль.

– Выпейте, это поможет вам потерпеть. Снимите ханьфу до пояса. И прикройте накидкой все, кроме ожогов, вот, возьмите сухую, – он снял с себя накидку из мягкого хлопка, выкрашенную в светлый цвет пасмурного неба, и тактично отвернулся. Смущаясь и краснея, Шэн Тао опустила ханьфу и крепко прижала его накидку к себе.

– Как же я буду потом кормить ребенка, – печально вздохнула она. – Да, есть кормилицы, но я бы хотела сама...

Доктор Си усмехнулся ласково и по-доброму. Очень мило она переживала уже не за себя, а за своего будущего малыша.

– Не огорчайтесь так, госпожа. За девять лун все успеет зажить. Шрамов не избежать, но с должным лечением они не будут сильно вас беспокоить. Главное, чтобы на душе у вас следов не осталось. Поменьше вспоминайте об этом. Все будет хорошо.

Доктор накладывал бинты мягко и бережно, не затягивая слишком туго. Шэн Тао сидела молча, прикрыв глаза. Прикосновения к краям ран были неприятны, но в этой боли было что-то правильное, словно она выходила из тела вместе с жаром, и на смену ей приходило прохладное облегчение. Он работал сосредоточенно, и в его молчании и бережности чувствовалось столько заботы, что у нее защипало в носу.

– Очень больно? – обеспокоенно спросил Си Чжи, взглянув на нее. Она опомнилась и, сжав губы, помотала головой. – Тогда почему плачете?

Шэн Тао заставила себя слегка улыбнуться. Сквозь желание плакать это удалось с трудом, но доктор вскоре справился с перевязкой, закрепил широкие бинты крепким узелком.

– Я скучаю по учителю Шэн Лину, – тихо призналась девушка, опустив глаза и задумчиво разглаживая на коленях накидку и голубого хлопка. – Вспомнила, как случайно перевернула на себя имбирный отвар прямо с огня. И он сначала ворчал на меня за неосторожность, а потом обработал ожоги и напоил мятным чаем. И сказал, что любая боль проходит. А бывает боль такая, которую не вылечить ни травами, ни лекарствами, и она гораздо, гораздо хуже. Я тогда была маленькой и не совсем поняла, о чем он говорил. Но теперь понимаю.

– Я тоже по нему скучаю, – вздохнул Си Чжи. – Для вас он был учитель, а для меня – как старший брат.

– Господин Си, – Шэн Тао вдруг обернулась к нему и нерешительно коснулась руки. – Я хотела попросить у вас этого раньше, но не осмеливалась. Доктор Шэн научил меня многому, но знаний о жизни и здоровье человека всегда оказывается недостаточно. Если бы вы согласились учить меня дальше…

– Я? Учить вас? – удивленно переспросил доктор, и его брови снова взлетели вверх от удивления. – После того случая я не брал учеников. Не уверен, что смогу стать для вас хорошим наставником. Но я попробую. Буду стараться.

– Я тоже буду очень стараться, – с готовностью ответила Шэн Тао. Кланяться ей было больно, но она церемонно сложила руки и наклонила голову, демонстрируя почтение к нему и благодарность за его согласие. Доктор Си растроганно похлопал ее по плечу.

Там, за стенами, не утихала непогода. Дождь как будто намеревался стереть с лица земли память обо всем, что было связано с войной юга и севера, однако грохот сражения, разгоревшегося за стенами на площади, перекрывал шум стихии. В павильон приносили новых раненых, и доктор Си поднялся, завязал фартук, чтобы снова идти работать. Шэн Тао, переодевшись в сухое и чистое, заколола волосы обыкновенной бамбуковой палочкой вместо шпильки и собрала целую сумку бинтов, склянок с готовыми настоями, мотков шелковой нити и серебряных игл. Неожиданно павильон огласил громкий топот тяжелых вымокших сапог и крики:

– Доктора, доктора, скорее!

Си Чжи и его новообретенная ученица переглянулись и поспешили на зов. Едва укрывшись от дождя, двое солдат опустили на пол самодельные носилки из двух связанных между собой плащей, на которых лежал их истекающий кровью товарищ. Подбежав ближе, Шэн Тао с изумлением вскрикнула:

– Шуан Фан!

Молодой сотник был еще жив, но лицо его так побледнело, а одежда и доспехи были так сильно залиты кровью, что становилось ясно: шансов дожить до утра у него немного. Си Чжи опустился рядом, взяв его руку, прислушался к пульсу, задумчиво хмурясь. Шэн Тао тем временем осмотрела неуклюжую, торопливую повязку, которую наложили, видно, сразу же на поле боя: это оказался обыкновенный пояс от одежды, насквозь вымокший от дождя и крови.

– Рана очень тяжелая, – заметил доктор. – Мы сделаем, что сможем, но ничего нельзя обещать.

Молодые солдаты ничего не смыслили в медицине, однако приободрились, услышав, что их командир не совсем безнадежен. Заметив, как по лицам обоих скользнула тень облегчения, Шэн Тао осмелилась спросить то, что мучило ее саму:

– Вы были там, вы все видели. Скажите, генерал Чжоу... Чжоу Мин... Как он? Он жив?

– Ваш муж – пример силы и храбрости, Чжоу-фужэнь, – откликнулся один из воинов с должным почтением, и второй только закивал в знак согласия. – Когда мы уходили, он вызвал на бой самого генерала Син Чжухэна.

Солдаты снова подхватили плащи, перенесли раненого командира на постель из гладко обструганных досок и хлопковых простыней, затем поклонились и исчезли так же быстро, как и пришли; Шэн Тао принялась поспешно стягивать тяжелые доспехи, пока доктор готовил перевязки и шелковую нить – работа еще и помогала отвлечься от тревожных мыслей, которые метались там, на площади, рядом с мужем. Врач тем временем освободил рану от приставшей ткани, осторожно разрезав пропитанную кровью одежду, и обнаружил неестественный изгиб плеча из-за вывихнутой прямой кости.

– Надо вправить ключицу, прежде чем фиксировать руку, – заметил он. – Зажми рану чистой тряпицей и держи так крепко, как только сможешь. Я вправлю.

Шэн Тао кивнула и крепко зажала рану чистой тканью. Взяв пострадавшего за плечо и предплечье обеими руками, доктор с силой дернул его руку в сторону, и плечо с жутковатым хрустом встало на место, а Шуан Фан мучительно застонал, не приходя в себя. На его лбу выступили крупные капли испарины. Пока она держала ткань, кровь постепенно останавливалась и вскоре лишь медленно стекала каплями на чистые простыни. Доктор отошел куда-то, но вскоре вернулся, держа в железном зажиме большой жгут из спрессованных трав. Шэн Тао сделала надрезы на полынной свече, прошлась горящей лучиной вдоль них, поджигая свечу изнутри, и в воздухе едко и терпко запахло полынью.

– Держи его, – коротко приказал доктор и, разогнав немного густой дым от собственного лица, притронулся тупым концом свечи к краю раны. Свеча задымила сильнее, и он, ненадолго отняв ее, прижег рану еще раз. Шуан Фан стонал и метался, но Шэн Тао на удивление смогла его удерживать, чтобы он не слишком мешал врачу. Лицо раненого раскраснелось, как и кожа на плече и на груди, и, когда доктор наконец закончил и погасил свечу, сунув ее под фарфоровый колпак и лишив воздуха, Шуан Фан с облегчением вздохнул и ненадолго очнулся. Взгляд его казался туманным, неясным, но, узнав склонившуюся над ним жену своего друга, он изобразил слабую улыбку.

– Чжоу-фужэнь…

– Молчи, береги силы, – она ласково погладила его по голове и здоровому плечу. – Слава Предкам и спасибо солдатам, что они тебя принесли так быстро.

Шуан Фан обессиленно закрыл глаза. К его лицу вернулся почти живой цвет, от полынного жара и дыма на щеках даже появился румянец. Шэн Тао вздохнула с облегчением и поднялась. Ее руки все перепачкались пеплом и кровью, и доктор полил ее ладони из ковша ромашковой водой.

– Хорошо. Очень хорошо, – сказал он, и ученица молча кивнула с благодарностью, но в душе вспыхнула радость.

Подобное счастливое и теплое чувство впервые она узнала тогда, в тринадцать лет, когда ей удалось успокоить испуганную Ли Юй и ее ребенка. Она с детства тянулась к традиционной китайской медицине и любила, когда доктор Шэн Лин приходил навестить родителей; он рассказывал много интересного, а если кому-то из родных случалось заболеть, он лечил простуду, лихорадку, больные суставы и многое другое, а она, тогда еще совсем маленькая и любопытная, крутилась поблизости и расспрашивала, что он добавляет в отвары и что будет делать потом. Память у нее всегда была хорошая, а интерес к делу помогал ловко соображать. А когда в то утро малыш перестал плакать и тянул ручки, хватая ее длинную косу, да и госпожа Ли Юй очень благодарила, Шэн Тао поняла, что главная работа доктора чаще всего делается не руками, а сердцем.

И, может быть, к власти и управлению провинцией ее сердце склонности не имело, зато она могла стать хорошим врачом для своих близких и подданных. Разве не будет это честным выполнением долга, который ей по душе и по силам?..

Глава 40

Окинув взглядом всех собравшихся и притихших людей, девушка из отряда шагнула к краю площадки и заговорила, и ее звонкий и чистый голос полетел над этой тишиной:

– Я, Цао Мэй-шэньян, наследная принцесса провинции Бэйчань, говорю от имени князя Цао Юаня… моего отца. Я приказываю остановить бой. Отвести отряды северной армии обратно в город. На время переговоров объявить перемирие. Исполняйте немедленно!

По рядам всех собравшихся на площади прошелестело изумленное и радостное перешептывание. Несказанно удивленные, северяне сперва застыли, но по примеру нескольких молодых солдат принялись медленно и осторожно складывать оружие. С глухим звоном падали на каменные плиты мечи, ножи и топоры, лучники опускали луки и стрелы, отступали от стен и лестниц, смешиваясь с толпой. В знак доверия солдаты Империи и простые горожане тоже бросали мечи, топоры и палки, расступались, пропуская чужих солдат.

К ступеням подошли еще трое юношей из прибывшего отряда: один – высокий и худой, как весенняя ветка, другой – наоборот, невысокого роста, полноватый и с круглым румяным лицом, третий – смуглый, с резкими, живыми чертами лица. Все они, одетые в одинаковую форменную одежду Академии и с большими свитками в руках, поклонились сперва принцессе, потом генералу Чжоу, и самый высокий из них обратился к нему:

– Чжоу-гунцзы! Меня зовут Фан Эр, я сын судьи из северной столицы. Это – мои соученики и друзья, Бай Лин и Сюй Кан. Пять лет мы учились вместе с Ее Высочеством и с наследником провинции Наньхэ, и сейчас мы пришли требовать справедливости.

– О какой справедливости вы говорите? – тихо и хрипло проговорил Чжоу Мин. Откашлялся, чтобы голос звучал увереннее и тверже, с трудом проглотил проклятый комок в горле. Принцесса повернулась к нему. Ростом она казалась даже меньше, чем Шэн Тао, ее макушка едва доставала генералу до груди, однако смелая девушка не смущалась ничего: ни того, что на них смотрят три провинции, ни того, что ей приходится запрокидывать голову, чтобы говорить с генералом глаза в глаза.

– Нам нужно пройти во дворец и поговорить со старшим военным советником Ван Ци. Дело в том, что у нас есть основания, чтобы арестовать его с обвинением в измене трону.

Чжоу Мин опешил. Обвинить в измене трону его старшего советника? Ван Ци всегда был тихим, неприметным человеком. Однако у самого генерала тоже были подозрения, и особенно теперь, когда он понял, что лучший друг, Шуан Фан, не предавал его, а плащ и якобы найденный на его месте яд принес не кто иной как Ван Ци – подозрения постепенно оправдывались.

В другой день Чжоу Мин был бы рад раз и навсегда покончить с интригами вокруг себя. Но сегодня его не радовало ничего. Мрачнее грозовой тучи над перевалом, он кивнул девушке:

– Идемте во дворец. Я проведу вас.

Неожиданно из толпы послышался крик.

– Стойте!

Принцесса и ее спутники обернулись, те, кто стоял дальше, наоборот, с любопытством вытянули шею, и все увидели, как по некогда белоснежным ступеням взбежал высокий юноша в ханьфу цвета морской волны, окровавленном, перепачканном землей и глиной.

Он остановился напротив принцессы и никак не мог отдышаться, только смотрел на нее, смотрел, смотрел и не верил своим глазам – до того изумленным показалось его лицо. Он протянул было руку, чтобы взять друга за плечо, но рука опустилась сама собой, да и того самого друга больше не было. Сердце глухо билось о ребра изнутри, и минуту-другую он был не в силах ничего сказать, а друзья терпеливо ждали.

Наконец принцесса слегка наклонила голову набок, глядя на него с некоторым смущением и в то же время с интересом. Цзинь Сан, опомнившись, сложил руки перед собой и глубоко поклонился со всем почтением – она положила ладонь ему на плечо, заставляя выпрямиться. Он смотрел в ее глаза и видел глаза и улыбку своего близкого и верного друга, но теперь перед ним стояла девушка, и это совсем не вязалось с тем образом тихого, скромного и смышленого студента, которого он помнил.

– Ваше Высочество, – прошептал он. Голос неожиданно подвел и сорвался. Горло стиснуло невидимым обручем. Однако юноша понимал: если он сейчас поддастся изумлению и целой буре нахлынувших на него чувств, то больше не представится подходящей возможности заявить о себе перед лицом трех провинций. Поборов первое смущение и удивление, он негромко проговорил, запинаясь: – Мэй-шэньян, у вас есть одна вещица, которую я отдал вам перед отъездом. Скажите, пожалуйста, она при вас?

– Разумеется, – кивнула девушка и вынула из-под воротника ханьфу перстень с печатью: он висел на цепочке, как массивная подвеска. Цао Мэй повернулась к юноше спиной и перекинула волосы вперед. Цзинь Сан осторожно и несмело прикоснулся к ее теплой загорелой коже. Провел пальцами вдоль цепочки, нечаянно тронув мягкие завитки волос на затылке. Пальцы предательски дрожали, пока он пытался расстегнуть замок, но вот наконец перстень с золотой печатью послушно соскочил с цепочки, и он, поблагодарив принцессу еще одним кивком, обернулся к людям и поднял руку с реликвией.

Солнце вышло из-за туч, освободившись окончательно, и мокрая от дождя площадь засверкала в золотисто-алых лучах заката. Высокая и стройная фигура наследника замерла на краю лестницы, как изваяние; он смотрел сверху на площадь, на то, что осталось после жестокой битвы, и сердце у него болело. Столько людей было убито, столько раненых, столько крови на белоснежных плитах… Он не раз думал о том, что скажет своим подданным, когда вернется с честью и с доказательством права на южный престол. Однако теперь все слова казались неправильными, грубыми, фальшивыми.

Что он, мальчишка, почти не видевший настоящей войны, мог сказать тем, кто потерял в этой страшной битве отца, сына, друга? Разве честно теперь будет ему править этой землей, которую своей кровью отстояли другие? Да, война не обошла стороной и его, но в тот миг, стоя перед сотнями героев, стоя под небесами, откуда смотрели павшие и великие предки, Цзинь Сан почему-то чувствовал не гордость, а стыд. Золотая печать – знак императора – обжигал ладонь, точно украденная.

Неожиданно рядом почудился тонкий и нежный аромат клубники и сладких фруктов. Маленькая прохладная ладошка скользнула в его ладонь, слегка сжала, словно напоминая о том, что он не один, и так же быстро отстранилась.

– Слушайте все! – воскликнула Цао Мэй, встав рядом с ним. – Сын князя Цзинь Вэйлина сегодня вернул престол своего отца! Цзинь-гунцзы, – она развернулась к нему, ветер трепал ее волосы и широкие полы ханьфу, и ее чистый и звонкий голос тоже едва уловимо дрожал от волнения. – В знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цао, правящего на северной земле…

С этими словами Цао Мэй церемонно сложила перед собой руки, опустилась на колени и склонилась так низко, что ее длинные волосы разметались по каменным плитам. Цзинь Сан поспешно подхватил ее за локти, поднимая. Цао Мэй опустила ресницы, на щеках ярко вспыхнул румянец.

– Мэй-шэньян, в знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цзинь, правящего на южной земле, – проговорил юноша и, точно так же встав на колени, глубоко поклонился ей.

Кто-то на площади первым выкрикнул поздравление, другие захлопали в ладоши, свистя и одобрительно крича, и в считанные мгновение вся площадь вспыхнула радостью, облегчением и восторгом, все возгласы слились в едином общем радостном крике, а Цзинь Сан и Цао Мэй смотрели друг на друга, держась за руки, и для них обоих не осталось больше ничего, кроме темных взволнованных глаз напротив и крепко сплетенных рук.

– Ваше Высочество, – тихо окликнул генерал Чжоу. Голос его надломленно дрогнул, ему было больно смотреть на чужое счастье, но он понимал, что ни Цзинь Сан, ни Цао Мэй перед ним не виноваты. – Поторопимся.

В сопровождении наследника, принцессы и всех северян, которые приехали с ней, Чжоу Мин направился к воротам дворца, и их открыли перед входящими без единого возражения. Так непривычно и так странно было идти рядом с теми, кто совсем недавно считался первым врагом, однако пока они шли до дворца, принцесса рассказывала обо всем, что удалось узнать совсем недавно ей и князю Цао.

Чжоу Мин шагал осторожно, прихрамывая, но стараясь не показывать этого. Видно, меч Син Чжухэна задел его и не один раз: резкая, пронзительная боль отдавалась в спину из-под правой стороны ребер, а еще левый рукав наполнился горячей и липкой кровью, отяжелел, и рука почти совсем не слушалась. Однако сейчас не было ничего важнее слов принцессы, и Чжоу Мин слушал, с трудом преодолевая слабость и головокружение. Любая боль казалась таким пустяком по сравнению с невидимой, но огромной и жгучей дырой там, где было сердце. Он смотрел на принцессу, маленькую, тонкую и строгую, а видел Шэн Тао – улыбающуюся с теми очаровательными ямочками на щеках, которые он так любил целовать. Стоило моргнуть, и морок исчезал, зато вместо него на глаза наворачивались слезы, и, к счастью генерала, никто не вглядывался в его лицо и не удивлялся странному блеску на мокрых ресницах.

Цао Мэй рассказала все. Как двадцать лет назад ее отца, тогда еще молодого наследника, вдовствующая императрица выслала в провинцию, сбросив правящую семью Ван – и спустя долгое время, то есть пять лет назад, советник Ван Ци уговорил ее отца прекратить нейтральные письма и напасть на южную провинцию, чтобы не пропустить войско императора на север. Клан Цзинь погиб, потому что его просто-напросто устранили с дороги – на этих словах Цзинь Сан побледнел и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но Цао Мэй, осторожно подбирая слова, взглянула на него с сочувствием и даже прикоснулась к широкому рукаву, словно желая поддержать.

Потом Мэй-шэньян говорила о своей семье, и, слушая ее, Цзинь Сан снова чувствовал, как сжимается сердце. Он понимал, что не должен жалеть своего врага, что не должен ничего испытывать к его дочери, но также понимал и то, что князь Цао Юань не стал бы врагом их семьи, если бы его не подтолкнули к этому обстоятельства. Мог ли он сопротивляться – неизвестно. Тогда бы ничего не случилось. Но история не знает слова “если”.

У самого входа во дворец кто-то окликнул Цзинь Сана, и все обернулись на радостный возглас “Сан Гэ!” – от павильона, который доктор Си выделил для раненых, к ним бежала хрупкая фигурка. Она успела переодеться в чистый ханьфу цвета персика, низкие растрепанные хвостики стягивали простые бечевки, зато на лице читалась такая радость, что девушка будто сияла изнутри.

Чжоу Мин резко остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Сердце дрогнуло, замерло, пропустило удар и радостно пустилось вскачь. Забыв о ранах и о смертельной усталости, он бросился к ней вперед брата, подхватил ее за пояс и прижал к себе так сильно, что она пискнула. Опомнившись, опустил на землю, и теперь уже она потянулась к нему в счастливых объятиях.

Он хотел сказать, что не поверил генералу Син Чжухэну тогда, но это было бы неправдой. Он хотел сказать, что без нее потерял смысл всей этой борьбы, но не хотел слишком торжественных речей. Хотел сказать, что ему жестоко солгали про нее, чтобы обезоружить, но не хотел, чтобы она снова за него боялась. Вместо тысячи слов он наклонился и, со всей нежностью, которая только осталась в его усталых руках, обхватил ее голову ладонями и на одном вдохе прильнул поцелуем к ее сухим и горячим губам.

Солдаты и молодые философы тактично опустили глаза. Чжоу Мин нашел в себе решимость сделать это не сразу, но, когда они отстранились друг от друга, не в силах отвести взгляда, он впервые за весь вечер почувствовал себя живым.

– Я пойду с вами, – тихо, но твердо сказала Шэн Тао. – После всего, что он сделал, я хочу посмотреть ему в глаза.

Генерал молча взял ее за руку, и последний порог перед оживающим прошлым они переступили вместе.

Тронный зал встретил их холодом и полумраком. Высокие своды терялись в тени; резные колонны из красного дерева, потемневшие от времени, уходили вверх, поддерживая деревянный потолок. Вдоль стен, на нефритовых подставках, стояли бронзовые светильники, но они не горели – только несколько масляных ламп на центральном возвышении разгоняли закатный сумрак. Их дрожащий свет падал на пустой трон, на разбросанные по полу цзюани, на опрокинутый чайный стол. У подножия трона, спиной к вошедшим, стоял высокий и статный человек в темно-синем ханьфу с золотой вышивкой по вороту. Он не обернулся, хотя шаги гулко отдавались под сводами и не услышать их было невозможно.

Молодой генерал шагнул вперед, отпустив руку жены. А следом за ним к тронному возвышению приблизилась принцесса. Розовеющие луи заката падали сквозь бумажные окна наискосок.

– Тучи с юга пойдут на восток. Пусть северный ветер развеет тучи, а мы подождем, пока небо прояснится, – проговорила она негромко, но в ее голосе звенела ледяная сталь. Послание первого министра Ли Хайтао в ответ на просьбу Ван Ци она выучила наизусть. – Посмотрите на небо, Ван-синшэн. Тучи рассеялись. Их больше нет.

Старший военный советник генерала Чжоу развернулся, с достоинством заложив руки за спину, и неторопливо подошел. Принцесса отступила на шаг, чтобы видеть его лицо, не запрокидывая голову.

– Тучи сгустились над вашей головой, советник Ван, – добавил Цзинь Сан, встав рядом с девушкой, которая была его верным другом. – Как законный князь провинции Наньхэ, давшей присягу императору Хуан Шанди, я обвиняю вас в измене Сыну Неба и его трону.

– Взять его, – коротко приказал Чжоу Мин, кивнув солдатам. Четверо воинов обнажили мечи и окружили Ван Ци, один потянулся было схватить его за руки, но советник неожиданно вырвался, оттолкнув стражника, и шагнул вперед. В его лице, загорелом, чуть тронутом сетью морщин, теперь не виднелось ни брезгливости, ни ненависти, ни холода – лишь глубокое презрение ко всем и всему происходящему.

– Умная девочка, – по его тонким губам скользнула усмешка. – Не в пример своему отцу. Его оказалось не так уж трудно уговорить, стоило только припугнуть смертью.

– Вы обманули его! – Цао Мэй сжала кулаки под широкими рукавами.

– А разве он меня не обманул, заняв мое законное место? – прищурился советник. – Разве вдовствующая императрица не обманула меня, вышвырнув нашу семью из дворца и посадив туда своего никчемного брата? Вы хотите справедливости, так не просите ее у меня.

– Вы убили доктора Шэн Лина, – Шэн Тао шагнула вперед, ее тихий голос дрожал от старательно сдерживаемых чувств. – Моего учителя. Он был далек от интриг и трона. За что?

– Не “за что”, девочка, а “зачем”, – спокойно откликнулся советник. – Ты задаешь неправильные вопросы.

– Зачем? – с болью прошептала Шэн Тао. Хотя и понимала, что он не ответит.

– Вы подтолкнули князя Цао, чтобы погубить нашу семью, всех нас, – подхватил Цзинь Сан, уже не стараясь сдерживать холодную ярость. – И я задам правильный вопрос, господин советник… дядя, – выплюнул он с нескрываемым льдом в голосе. – Зачем?

Ван Ци был уже немолод: ему минул пятый десяток лет, однако спина его оставалась прямой, как стрела, и горделивая осанка, и вскинутый подбородок говорили о силе и власти. Вот только в один день вся сила обернулась против него самого. Он оттолкнул стражу, но солдаты никуда не ушли, и со всех сторон на него были направлены мечи. Ван Ци обвел испытующим взглядом всех собравшихся и не встретил понимающих глаз.

– Когда мой отец был князем, он говорил: «Правитель должен быть как вода – мягкий, но способный пробить камень». Он верил в это. Он снижал налоги, строил тракт Сяолу, открывал библиотеки. Его любили.

Он помолчал, глядя на пустой трон.

– А потом к большой власти пришла императрица. Она убедила своего сына, Сына Неба, что мой отец готовит заговор, сказала, что север хочет отделиться. Ни одного доказательства, разумеется, не было. Но императору не нужны были доказательства. Только повод… И он издал указ: лишить род Ван титула, земель, без права на возвращение. Мой отец умер в ссылке. Моя мать – через год после него. Мне было тридцать лет. Я не знал, что слово “сирота” в тридцать лет звучит так же больно и страшно, как в тринадцать, – с этими словами он взглянув на Шэн Тао. – Я пытался вернуться к трону честно. Я служил. Вашему отцу, генерал Чжоу, а потом и вам. Я был хорошим советником. Лучшим, может быть. Но также я видел во сне отца, который спрашивал меня, когда я верну то, что принадлежало нам по праву, и мне было стыдно, ведь я не знал, что ответить. Что ж, стоит признать, что я сам загнал себя в ловушку. Эта партия окончена, Чжоу-гунцзы, – сделав еще шаг, он смахнул со стола разложенное недоигранное вэйци. С глухим стуком черные и белые камни разлетелись по полу. – Вы победили.

Стражники снова приблизились к нему, и он снова гордо расправил плечи, когда его попытались удержать:

– Я сам, – хмуро бросил Ван Ци. Проходя мимо наследников клана Цзинь, изумленных, растерянных, он добавил: – Моя сестра была смелой. Но смелость не спасла ее от судьбы. Ваш отец был добрым. Но это его тоже не спасло. Подумай, Цзинь-гунцзы, каким будешь ты?

– В первую очередь честным, – ответил юноша так же негромко и отвернулся от него.

К горлу подобрался колючий комок, и молодой князь не хотел, чтобы кто-то увидел, как покраснели у него глаза. Однако внизу, под широкими рукавами, все та же маленькая и прохладная рука коснулась его ладони – и он с благодарностью сжал тонкие пальцы принцессы.

Глава 41

Ночь укрыла провинцию мягкими темными крыльями. Город, потревоженный шумом, криками, стонами и звоном оружия, испуганно притих, не веря своему покою и будто не зная, то ли замереть в ожидании бури после затишья, то ли продолжать жить, потому что бури больше не будет. Южные ночи в конце седьмого месяца были густыми и теплыми, и воздух пах морем – терпко и солоно, и сладко – ночными цветами.

Цао Мэй никогда не видела моря, но почему-то была уверена, что это именно оно. Из глубины ночи слышались усталые вздохи, тихий шелест и бормотание: море сонно ворочалось, кутаясь в мягкий и теплый ветер. Цао Мэй зябко обхватила себя руками за плечи. В саду было тепло и тихо, но неожиданно ее саму пробрал легкий озноб.

Предатель Ван Ци, виновник стольких сражений, ссор и смертей, был арестован – теперь его станут судить и, скорее всего, казнят. Наместник Фэн Жохань сбежал еще до конца битвы, когда понял, что проиграл, и его не искали – такой трус, как он, вряд ли снова объявится и предъявит какие-то жалкие права. Южная провинция вернулась к истинным наследникам, а дворец клана Цзинь дождался повзрослевших детей.

Цао Мэй выполнила поручение отца. И еще сделала то, что велело ей сердце, и почти впервые их пути совпали. Но на душе у принцессы вдруг сделалось пронзительно пусто, и она сама не понимала, откуда у нее эта пустота, если все, что она сделала, что сделали они все вместе, – все это помогло вернуть справедливость.

Она опустилась на каменную кладку фонтана и вытерла непрошеные слезы. Почему же ей так горько, если они все сделали правильно?..

По траве прошелестели легкие шаги, выдавая присутствие другого человека. Поспешно плеснув водой себе на лицо, чтобы мокрые дорожки на щеках не вызывали подозрений, принцесса обернулась и увидела его. Она хотела этого – и боялась. Боялась, что теперь, когда вся правда поднялась на поверхность, они друг друга не услышат и не поймут. Цзинь Сан был добрым. Он считал ее своим другом, а она…

– Мэй-шэньян, – тихо позвал он, остановившись напротив. Девушка подняла голову и постаралась улыбнуться, чтобы взгляд не казался таким несчастным.

Наследник успел переодеться, и теперь на нем был легкий ханьфу чистейшего белого шелка, струящийся вниз сверкающим водопадом. Только кожаный наруч на почти неподвижном правом предплечье выдавал в нем простого человека, а не спустившегося на землю небожителя.

Она сама была в простом дорожном ханьфу темно-серого, почти черного цвета, и в тени персиковых деревьев заметить ее было не так-то просто.

– Ты в порядке? – Цзинь Сан встревоженно опустился на корточки перед ней и взял ее руки в свои. Его ладони были шершавыми и теплыми. Цао Мэй молча кивнула, и, не дождавшись более подробного ответа, Цзинь Сан сел рядом с ней, и их плечи почти касались друг друга – совсем как тогда, в Академии, когда они каждый день сидели на краю пропасти и болтали обо всем на свете. Тогда еще не было никакой принцессы. И не было знатного юноши, унаследовавшего престол.

– Признаться честно, ты меня огорошил… ла, – проговорил Цзинь Сан, споткнувшись на слове. – Тогда на нас смотрело слишком много людей, и я старался не удивляться слишком сильно, но… Все-таки не каждый день узнаешь, что твой хороший друг – это на самом деле девушка.

Он неловко усмехнулся, но проглотил улыбку, опасаясь задеть собеседницу. Однако она не обратила внимания, или же сделала вид. Ее тонкие руки сжались замком на коленях, и она рассеянно улыбалась.

– Ты, наверное, жалеешь, – смущенно сказала она.

– Нет, – ответил он. – Но не знаю, что теперь делать. Дружить с наследной принцессой точно так же, как со студентом Академии из незнатного рода… я не могу.

– Ничего. Тебе не стоит волноваться обо мне. Я уеду завтра утром, – проговорила Цао Мэй, с трудом прогнав комок, подобравшийся к горлу. – Отец ждет меня. Он должен знать, что все закончилось. Что предатель наказан. Да и… каким бы он ни был правителем, как бы он ни ошибся, я его дочь, и мы не выбираем родителей. Я обещала ему, что больше не сбегу. А ты, наверное, больше никогда не захочешь видеть север, – она усмехнулась, но вышло совсем невесело.

– Я улажу дела здесь, и мы приедем к вам с визитом, – сразу же ответил Цзинь Сан, не думая. – Князь Цао развязал эту вражду, но он же ее и закончил, нашел в себе силы признать вину. Я не держу на него зла. И север… не сказать, что мне там было очень плохо. Мои самые лучшие друзья живут там. И ты.

Цао Мэй вздохнула, заправила за ухо длинную черную прядь. Ей так хотелось попросить разрешения остаться еще ненадолго, и она знала, что он не будет против. Но она не имела права. Раз уж она вступила в эту игру, то партию надо играть до конца. И если на доске вэйци поставить черные и белые камни определенным образом, не смешивая, то это окажется не игра, а мирная стратегия заполнения – и каждый будет на своем месте.

Кончиками пальцев Цзинь Сан касался ее руки. И это тоже было так хорошо, так нежно – и в то же время так неправильно, что принцесса осторожно отодвинулась сама и заметила, как юноша поджал губы, глядя в сторону.

– В конце концов, еще мне надо подписать мирные цзюани с князем, – Цзинь Сан попытался неловко пошутить, и девушка сдержанно улыбнулась. – И закрепить нашу с тобой дружбу не только на словах.

– Дружбу? – переспросила она негромко и горько. Ее голос предательски дрогнул, и она сглотнула, стараясь не выдать эту фарфоровую дрожь.

Юноша молчал. И это молчание было тяжелее, чем если бы он ответил, не задумываясь. Цао Мэй подняла голову, старательно загоняя проклятые слезы обратно. Отблески ночного света посеребрили ее тонкое, бледное лицо, в чертах которого не осталось ни капли прежней надменности. И, когда тишина, до звенящего предела натянувшаяся между ними, сделалась невыносимой, Цао Мэй вдруг проговорила, глядя в небо:

– Луна сегодня прекрасна, правда?

Цзинь Сан тоже поднял голову. Серебряный свет струился сквозь облака, и на черном небесном покрывале звезды повернулись горящими спинами, делая вид, что они совсем не подслушивают.

– Да… и звезды прекрасны тоже, – негромко ответил Цзинь Сан, и Цао Мэй вдруг почувствовала, как ее сердце, пропустив удар, рухнуло в бездонную пропасть. В груди снова зародился предательский комок. – Дождись меня завтра, Мэй-шэньян. Я провожу.

С этими словами он поднялся, поклонился со всем почтением и быстрым шагом направился в сторону дворца, сжимая в кулаке золотую печать – знак императора. Цао Мэй долго смотрела ему вслед, а когда он скрылся в галереях, она разрыдалась беззвучно, зажав себе рот и прикусив губу, чтобы никто не услышал ее всхлипов.

* * *

Советника увели, и в тронном зале воцарилась гнетущая тишина. Солнце село, вместо алого заката по стенам потянулись длинные синие тени. Слуги зажгли масляные светильники, разгоняя сумрак, но в зале все равно осталось темно, и в этой пронизанной желтоватым масляным светом темноте усталые лица всех собравшихся выглядели еще более бледными и осунувшимися. Чжоу Мин обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к колонне, Шэн Тао сразу же присела рядом с ним, взволнованно заглядывая в глаза:

– Лаогун, ты ранен. Позволь, я посмотрю…

– Пустяки, – поморщился генерал. Было больно, но он не хотел, чтобы она снова за него боялась. – И ты тоже…

Он прикоснулся к плотно запахнутому воротнику ее ханьфу, под которым скрывалась перевязка, и посмотрел на нее с тревогой. Она опустила взгляд, не зная, что сказать. Солгать не получалось, а о правде он догадывался и сам. Притянув девушку к себе, Чжоу Мин очень осторожно обнял ее, гладя напряженные плечи:

– Прости меня. Я не смог тебя защитить. Я не был рядом, когда это было нужно.

– Ты защитил мою провинцию и честь моей семьи, – тихо возразила Шэн Тао. – Это намного важнее.

– Для меня ничего важнее твоей жизни нет, – прошептал генерал, зарываясь носом в ее мягкие растрепанные волосы, вобравшие в себя горьковатый аромат дыма. – Я отомстил за тебя, моя орхидея. За твоих родителей и за учителя… За моего отца… Я достаточно отомстил.

Он говорил, запинаясь, голос стал странно тихим и глухим, и наконец, прикрыв глаза, Чжоу Мин начал медленно заваливаться вперед. Тревожно ахнув, Шэн Тао подхватила его, и он устроился подбородком на ее плече.

– Тебе нужно перевязать раны. И поесть, – строго заявила она. – Пойдем. Я позабочусь о тебе.

Возразить ему было нечего, и он согласился на ее уговоры отвести его в лечебный павильон и сделать перевязки. Теперь беспокоиться стало не о чем; все встало на свои места, почти все случилось так, как он и планировал… за исключением того, что его жена едва не погибла. И еще того, что предателем оказался его главный стратег, старший советник – и по совместительству родной дядя Шэн Тао и Цзинь Сана. Теперь он понимал, зачем советник так часто играл с ним в вэйци – пытался выяснить и запомнить ход его мыслей на поле игры и на поле боя. Поэтому ему так не везло. Дело было не в его слабости, а в силе того, кто действовал у него за спиной. Это казалось ужасным, ужасным настолько, что хотелось вымыть руки и больше никогда не ворошить эту неприятную историю.

Подхватив его под локоть, она помогла ему подняться, и только тогда он осознал всю свалившуюся на плечи усталость. Страх за своих близких, страх смерти, страх перед провалом отняли не меньше сил, чем само сражение, и он не помнил, как добрался до лечебного павильона; снова смог мыслить ясно, когда супруга с помощью доктора усадила его на мягкую постель, сунула в руки пиалу с горячим, укрепляющим настоем лимонника и солодки, а сама принялась аккуратно разворачивать пояс ханьфу и мягкой льняной тряпицей стирать запекшуюся кровь и серую пыль. Было больно, но он готов был терпеть сколько угодно, только бы все это не оказалось сном, только бы Шэн Тао все так же сидела рядом, только бы чувствовать снова и снова ее теплые ласковые руки и сладкий аромат мяты и сливы.

– Лаогун, я должна тебе кое-что сказать, – начала она неловко, смущаясь и глядя в сторону. На щеках ее вспыхнул легкий румянец, и Чжоу Мин с интересом всмотрелся в ее лицо, пытаясь догадаться, – однако договорить ей не пришлось: отползла в сторону льняная занавеска, и перед ними появился собственной персоной сотник Чэн Бин.

Генерал на мгновение замер, взглянув на него так, будто на землю спустился небожитель. А может быть, так оно и было?.. Он даже протянул руку, намереваясь потрогать друга и убедиться в том, что ему не привиделось, и Чэн Бин, усмехнувшись, сам с силой сжал его пальцы и тряхнул.

– Чжоу Мин, ты только посмотри! – он сиял, как начищенный лян серебра, и, запустив руку за отворот ханьфу, достал странную подвеску на шнурке. На ладонь генералу легла безголовая нефритовая рыбка.

– Рыбка, – сказал Чэн Бин.

– Вижу, что не дракон, – озадаченно ответил генерал.

– Твоя сестра подарила ее мне. Сказала, что на удачу, – сияя, повторил Чэн Бин. – И стрела попала не в меня. А в рыбку. Представляешь? Рыбка сломалась. А я живой. Она так сильно ударила, что я упал. Сначала даже не понял, что произошло…

Он засмеялся и крепко стиснул в объятиях лучшего друга. Чжоу Мин зашипел от боли, однако хлопнул его по спине и освободился из стальной радостной хватки. Шэн Тао посмотрела на молодого сотника с укоризненной улыбкой, и тот смутился.

– Шуан Фан ранен тяжело, но жив, – продолжал светиться счастьем Чэн Бин. – Ему повезло меньше, чем мне. Копье пробило щитки и ударило в грудь, но кто-то успел остановить кровь, и доктор Си говорит, что спасти его можно, хотя и непросто.

Чжоу Мин улыбнулся, кивнув ему с благодарностью, и промолчал о том, что знает про Шуан Фана, и что перевязку сделал он. Не хотелось брать на себя лишних добрых дел – он был обязан Шуан Фану жизнью, особенно помня то, что тогда они еще были в ссоре, и долг перед вторым другом казался несоизмеримым. Ничего… впереди у них длинная жизнь, и он обязательно придумает, как ему этот долг возвращать.

– Иди, – сказал он наконец. – Отдыхай. Мы все это заслужили.

– Ты тоже отдыхай и поправляйся, – эхом откликнулся сотник и ушел, тихо задернув льняной полог.

В лечебном павильоне густо и терпко пахло травами, а над постелью в лунном свете витали пылинки. Пока друзья говорили, Шэн Тао закончила с перевязкой и положила голову на плечо генералу. Он почти сразу почувствовал, как стало намного легче: теплая вода расслабляла все зажатые мышцы и вытягивала боль, прохладная повязка успокаивала и выравнивала внутреннюю энергию. Он взял ее руку в свою, переплетая пальцы замком, и коснулся губами шелковой косынки, прикрывающей волосы:

– Ты хотела что-то мне сказать?

Шэн Тао посмотрела на него снизу вверх. В серебристом полумраке ее темные глаза казались огромными и сверкали необычным, незнакомым блеском, будто в нетерпении.

– Да… я… Лаогун… Чжоу Мин… – путаясь в словах и смущаясь отчего-то, она повертела в пальцах краешек пояса и, придвинувшись к нему совсем близко, прошептала на ухо: – Я пока и сама не верю, но… доктор Си говорит, что к весне у нас… у нас будет маленький.

Чжоу Мин обернулся с изумлением и сжал обе ее руки. Усталая, бледная, но счастливая, Шэн Тао смотрела на его с такой смущенной улыбкой, а глаза ее так сияли, что он и сам невольно улыбнулся и поднес ее хрупкие пальцы к губам, закрыв глаза. Он не знал, что сказать. Удивительная, незнакомая радость разгоралась в груди, и там, где совсем недавно была зияющая пустота, вдруг зажегся огонь – теплый, ласковый и такой живой. Шэн Тао тихо прислонилась щекой к его плечу, и он целовал, целовал, целовал ее ладони, запястья, мягкие шелковистые волосы, щеки, почему-то мокрые от слез, соленые и горячие губы.

Он слишком долго не позволял себе радости. А теперь, когда с плеч свалился тяжелый камень вины перед всеми, кто мог погибнуть в этом сражении, перед всеми, кто пострадал от рук их общих врагов, генерал впервые за долгое время чувствовал себя не просто солдатом, не просто продолжением собственного меча, но человеком, который заслужил у Небес немного земного счастья.

– Сын? – шепотом спросил он, не веря такой радости. – Или дочка?

– Ах ты какой быстрый! Еще неизвестно, – засмеялась жена.

– Нет, ты не подумай, – он смутился, краснея, понял, что мог ненароком ее обидеть. – Я буду рад и сыну, и дочери. Я буду счастлив. Правда…

За бумажным окном светало, и занимался персиковый рассвет. Первые лучи тусклого солнца робко проникли в комнату. В павильоне было тихо, слышалось только сонное дыхание спящих и редкие тихие стоны тех, кто был ранен тяжело. В хрупкой предутренней тишине за льняными занавесками кто-то кашлянул; позволив посетителю войти, генерал и его жена увидели Цзинь Сана – немного встрепанный и раскрасневшийся от быстрого бега, он едва успел отдышаться и остановился перед генералом, крепко сжимая в левой руке императорскую печать.

– Чжоу-гунцзы, я искал вас с Тао Мэй в тронном зале, но мне сказали, что ты ранен, поэтому я пришел сюда. Прости, что потревожил вас, – наследник престола поклонился с подобающим почтением. От волнения и спешки все его красноречие куда-то исчезло. – Я хотел… в общем…

Неожиданно Цзинь Сан опустился на одно колено и, сложив руки ладонь в ладонь, поклонился генералу глубоко и с уважением. Чжоу Мин в недоумении взглянул на золотой перстень с печатью, поднял глаза на него, однако Цзинь Сан был полон решимости.

– Чжоу-гунцзы! Я слишком много сделал ошибок. Бывал слишком наивен, неосторожен, безрассуден. Простота и доброта погубили мою семью, и, каким бы безмерным не было мое уважение к отцу и матушке, я понимаю, что провинции недостоин… В битве на площади был убит генерал Сянь Дэ, командовавший отцовским войском. И я пришел просить тебя, чтобы ты стал генералом не только восточной, но и южной армии. Я хочу пожаловать тебе титул хоу и земли на границе двух провинций, в долине Линь. Согласишься ли ты дать присягу мне и дальше помогать?

– Сан Ди, – генерал положил руку ему на плечо, обратившись тепло и ласково, как к младшему брату. – Тебе всего двадцать три весны. У тебя немного опыта, но все придет со временем. Ты научишься править мудро и справедливо. Укрепишь свою власть в дальних регионах. Жители тебя примут и полюбят. Спасибо тебе за доверие и за такую честь. Но, в свою очередь... я тоже ее недостоин. По моей вине, по моему недосмотру предателем оказался главный военный стратег.

– Пока я буду набираться сил и опыта, провинция снова будет рисковать, – резонно ответил юный наследник. – А сейчас, когда трон такой шаткий и люди требуют силы, защиты и справедливости, им нужен тот, кто может все это дать. Ты сражался за нашу землю, твои солдаты проливали кровь за ее свободу, и ты точно так же, как и я, едва не потерял самое дорогое в этой войне. К тому же, если бы не твой план взять в жены мою сестру и тем самым объединить юг и восток, этой победы бы не случилось. Я благодарен тебе, Чжоу-гунцзы, благодарен за все, что ты уже для нас сделал, поэтому и хотел просить тебя о безмерной услуге. В том, что крысы водятся во дворце, нет твоей вины. Никого надежнее и вернее тебя я не знаю.

Цзинь Сан склонил голову, по-прежнему склоняясь перед своим старшим товарищем, и Чжоу Мин, немного помедлив, посмотрел на супругу – Шэн Тао одобрительно кивнула, радостно улыбаясь. Она сама никогда не стремилась к власти, да и его интересовала не столько сама провинция, сколько возможность держать под контролем обе армии и примирить юг и восток навсегда. Теперь, когда его военная власть могла стать официальной, сделать это было бы не так уж и трудно, особенно вспоминая все то, что солдаты и мирные жители южной и восточной провинций преодолели вместе. Титул хоу позволил бы ему позволить на жалованной земле новое поместье, разбить военный лагерь для представителей обеих земель, следить за безопасностью на тракте, в горах и у моря. Это было то, о чем он мог раньше только мечтать.

– Благодарю за такое доверие, Сан Ди, – Чжоу Мин церемонно сложил руки и наклонил голову: кланяться ему было больно. – Я постараюсь его оправдать.

Цзинь Сан снова поклонился, а потом, поднявшись, обнял сестру, и Шэн Тао долго не могла разжать рук и отпустить его. Впереди было много трудностей, и они оба понимали: то, что Цзинь Сан вручил значительную военную власть Чжоу Мину, отнюдь не освободило его от ответственности. Он сын погибшего клана, а значит, и клан придется поднимать заново. По завету отца -- жениться на хорошей девушке, создать семью и спасти провинцию от дальнейших покушений. Цзинь Сан был еще молод, а значит – все только начиналось.

Все обиды, печали и недосказанные слова были позабыты. Брат и сестра, наконец, отпустили друг друга, успокоенные и счастливые. Чжоу Мин приобнял супругу за плечи, глядя вслед Цзинь Сану, уходящему в золото рассвета в шелковом ханьфу, сияющем белизной.

– Я хочу поговорить с родителями, – Шэн Тао взглянула на него снизу вверх. – Пойдем со мной. Я думаю, им будет приятно видеть нас вместе.

Они вышли из павильона и направились к дворцовому храму. Слева от него, в обрамлении позолоченных столбов с белыми траурными лентами, была устроена усыпальница: в длинном каменном саркофаге хранились урны с прахом предков, а на резных деревянных полках над алтарем стояли резные таблички с именами всех, кто ушел на небеса. Солнце рассыпалось золотом по табличкам, сверкало на золотистой поверхности налитого рисового вина, поблескивало на умытыми росой белыми сливами.

А вот молельное место с бархатными подушками перед усыпальницей было уже занято. Перед табличками родителей и всех предков клана склонился высокий молодой человек в белоснежном ханьфу. Он о чем-то говорил тихо и неразборчиво, кланяясь снова и снова, словно отчаянно просил прощения.

Генерал сразу узнал брата своей супруги. Громко разговаривать в таком месте не хотелось, и, придержав жену за локоть, он терпеливо дождался, пока Цзинь Сан совершит необходимые церемониальные поклоны и поставит благовония в курильницу с песком. Только после того, как сын покойного князя и его спутница отошли в сторону, Чжоу Мин приблизился к табличкам, медленно и осторожно опустился на колени на бархатную подушку рука об руку с Шэн Тао.

Девушка прикрыла глаза. Три медленных и глубоких поклона тянулись будто целую вечность, прежде чем она тихо произнесла:

– Здравствуйте, мои любимые…

По ее щеке скатилась одинокая слезинка. Он протянул руку и смахнул капельку с ее губ.

– Мама, отец… это мой муж. Генерал Чжоу Мин. Он спас меня, когда я осталась совсем одна, и сделал для меня много хорошего. А потом помог встретиться нам с гэгэ и еще помог освободить нашу провинцию.

Голос ее задрожал и прервался, и тогда Чжоу Мин пришел ей на помощь:

– Цзинь-синшэн, Цзинь-фужэнь, – он склонил голову перед молчаливыми табличками. – Вы воспитали честного и благородного сына и добрую, отважную дочь. И перед вами, перед богами и предками я скажу это еще раз – я благодарен судьбе за то, что она свела нас с Шэн Тао. Я обещаю… я вам клянусь, что буду беречь провинцию Наньхэ, как свою родину. И что буду беречь вашу дочь больше собственной жизни…

– Не надо, не говори так! – испуганно прошептала девушка и схватила его за рукав. Чжоу Мин усмехнулся. Так трогательно она боялась за него.

Справа от них мягко зашелестели одежды по каменным плитам. Цзинь Сан вернулся и опустился на колени рядом, немного помедлив, положил на алтарь сорванные за павильоном цветы османтуса. Мама очень любила эти цветы.

– Я очень по ним скучаю, – вздохнула Шэн Тао. Генерал молча взял ее руку, без лишних слов напомнив, что она не одна.

– Я тоже, Тао Мэй, – откликнулся Цзинь Сан. – И все-таки я думаю, что они смотрят на нас и радуются. Мы сделали все правильно. Лучше и быть не могло.

– Да, гэгэ, – тихо ответила девушка, смахнув с лица непрошеные слезы, и наконец улыбнулась. И брат, и муж вернули ей такую же усталую, но счастливую улыбку.

Тяжелые грозовые тучи рассеялись над югом. Солнце заливало светом мягкие зеленые холмы, и там, где ночью сонно вздыхало море, теперь искрилось живое золото. Утопающая в зелени и солнечном свете, провинция просыпалась, готовясь встречать новый день. Новый день – и новый разворот бесконечного свитка истории.

Эпилог

В тот год весна пришла на юг раньше обыкновенного. Уже в третий малый сезон снег на горных перевалах растаял, и реки, напоенные чистейшей талой водой, вобравшие в себя аромат высокогорного снега и первых цветов, стремительно ринулись вниз с вершин. В долине Наньлэн зацвели сливы, персики и вишни: сначала робко, отдельными белыми и розовыми облаками на голых ветвях, а потом вдруг разом, лавиной цветение обрушилось на фруктовые сады, и весь город утонул в розово-белой пене. Воздух стал сладким и густым от аромата цветов, и пчелы, проснувшиеся раньше срока, гудели над садами с рассвета до заката.

Праздник Весны в Наньхэ ожидался с размахом. Долгая изнурительная война и взятки наместника заметно истощили казну, и новые, уменьшенные налоги только начинали приносить первые плоды, но люди истосковались по радости. Пять лет под властью наместника, пять лет страха, поборов и тишины – но теперь, когда на троне появился законный правитель, повзрослевший родной сын прежнего князя, а военную власть принял его зять, генерал Чжоу Мин, – теперь провинция вздохнула свободнее, хотелось петь, смеяться, зажигать фонари и верить, что худшее позади.

К большому и долгому празднику готовиться начали загодя, еще с двадцать третьего сезона. Слуги вычищали дворец от зимней пыли, мыли окна, меняли бумагу в перегородках на новую, золотистую, пропускающую еще больше света. Внутренний двор украсили гирляндами из бумажных иероглифов и красных фонарей; на воротах повесили парные надписи с пожеланиями долголетия и процветания, выведенные рукой мастера – Цзинь Сан был очень занят восстановлением всех дел после безалаберности наместника, но иногда, ради удовольствия и отдыха, упражнялся в каллиграфии, писал таблички, праздничные украшения, значения нареченных имен в подарок детворе.

Дворцовая кухня до праздника работала без остановки: лепили цзяоцзы с овощами, креветками и свининой, замачивали клейкий рис для праздничных шариков танъюань, варили сироп из тростникового сахара, толкли бобовую пасту для сладких баоцзы. Умопомрачительные ароматы имбиря, карамели, жареного мяса и кунжутного масла с утра до ночи плыли по галереям, смешиваясь с ароматом благовоний и цветущих деревьев и заставляли голодных стражников тоскливо посматривать в сторону открытых дверей павильона для приготовления пищи.

И вот, наконец, солнце покинуло горизонт, разливая по синеющему небу алый закат, и праздничный ужин накрыли в главном зале. Невысокие столы ломились от угощений: цзяоцзы с пятью видами начинки, острые жареные карпы, овощи жареные, вареные, запеченные, рисовые шарики танъюань в сладком сиропе, паровые булочки и танхулу – фрукты в карамели, нанизанные на гладко выструганные прутья. Неизменным гостем застолья стали горный красный чай и желтое рисовое вино, с которого началось знакомство правящей семьи.

Но до праздничного ужина оставалось еще немного времени. Правитель и генерал с женой вышли на площадь – встречать гостей из далекой северной провинции. По мирному договору, подписанному на Праздник середины осени, визит минимум раз в год был обязательным условием для обмена опытом, обновления договоров о границах и торговле. Меньше года назад с северной провинцией Бэйчань установился хрупкий мир, и первый визит, по приглашению правящей четы, нанесли северяне.

На широких ступенях лестницы с украшениями из белоснежного нефрита стоял новый правитель провинции Наньхэ, а по правую руку от него – главный военный советник, генерал Чжоу Мин с супругой. Они оба были молоды, однако опыта и в военных, и в мирных делах у них оказалось достаточно; правление даже в начале было спокойным, и даже если слышались недовольства тем, что молодой князь во многом полагается на своего старшего товарища и они как будто делят один престол на двоих – впоследствии все разговоры затихли сами собой. Престол генерала не интересовал, и о возможном захвате власти болтать перестали.

Чжоу Мин смотрел в сторону синих гор, припорошенных снегом, и догорающего на черном небосклоне заката, приобнимая за пояс супругу. Шэн Тао, по-прежнему веселая, добродушная и смешливая, должна была родить ребенка совсем скоро, и генерал уже знал, что они ждут сына. Шэн Тао было к лицу ее положение: до этого маленькая, хрупкая и худенькая, она расцвела, поправилась, на щеках появился счастливый румянец. Ходить ей было уже непросто, но она считала своим долгом встретить гостей. С принцессой Цао Мэй, дочерью мятежного князя, они успели стать подругами, хотя общались всего пару дней; сразу же по возвращении на север деятельная принцесса написала ей длинное письмо, в котором сердечно поблагодарила за теплый прием на юге, пожелала здоровья будущей матери и выразила желание поддерживать общение в дальнейшем. Шэн Тао, которой всегда не хватало настоящей подруги, с радостью ответила, и между ними через сокола, гонца и изредка торговые караваны тянулась переписка.

Принцесса должна была приехать с отцом. Князь Цао Юань был уже не так молод, он устал от семилетней войны, которую сам же и развязал, доверившись не тому совету, и понимал, что жители провинции будут не слишком рады его власти. Когда дочь вернулась в середине лета, он добровольно уступил ей престол и отошел от дел – принцесса, умная, строгая и с обостренным чувством справедливости, прекрасно справлялась сама, хотя и частенько советовалась с отцом, уважая его жизненный опыт и стремясь не повторять ошибок прошлого. Принцессу и раньше любили на северной земле, но теперь, когда она оказалась у власти, люди вполне резонно считали, что провинция Бэйчань переживает свои лучшие времена.

Кареты подъехали к ступеням дворцовой лестницы, стража распахнула ворота, на ночном небе вспыхнул разноцветными звездами огненный цветок. Евнухи почтительно открыли дверцу кареты перед принцессой, но высокая фигура в торжественном ханьфу винного цвета с золотой вышивкой скользнула к карете вперед слуг и, почтительно склонившись, протянула левую руку.

Красивое, надменное и строгое лицо принцессы вдруг озарила теплая улыбка. С благодарностью приняв протянутую руку, она легко спрыгнула на землю и коротко поклонилась:

– Здравствуйте, Цзинь-синшэн! Я рада вас видеть.

Цзинь Сан ничего не ответил, только с улыбкой принял ее тонкую, но сильную руку и проводил вверх по лестнице.

Князь Цао Юань, отец принцессы, поднялся вслед за ними сам и остановился перед молодыми правителями юга. В свете красных и золотистых фонариков его бледное северное лицо обрело живой румянец и даже некоторый блеск в хмурых темных глазах; черные волосы, тщательно приглаженные в высокий узелок, были тронуты серебром – то ли снегом, то ли сединой. Он вежливо поклонился, приветствуя тех, кого не столь давно считал врагами. Шэн Тао лишь наклонила голову за невозможностью поклониться в ответ, а генерал ответил князю не менее почтительным жестом.

– Цао-синшэн, мы приветствуем вас во дворце Наньхэ. Будьте гостем, – спокойно произнес Чжоу Мин, и Цао Юань еще раз поклонился с достоинством и признанием. Между ними еще сквозили холодность и напряжение, но первые шаги были сделаны с обеих сторон.

А потом грянул праздник, и были забыты ссоры и вражда. Вино лилось рекой, как и поздравления, в тронный зал пригласили танцовщиц, фокусников и актеров. Придворные музыканты играли на цинь, пипе и флейте, на легком сквозняке позвякивали серебряным звоном колокольчики на украшениях. Семье правителя преподнесли ценные подарки: четыре сокровища – дорогую тушь, фарфоровую тушечницу, кисти и шелковую бумагу, целые корзины ароматных апельсинов и мандаринов, монеты на счастье, нанизанные на красный шелковый шнурок.

Утомленная от бесконечных поздравлений, поклонов и громких разговоров, Шэн Тао потерла виски и прижала на запястье акупунктурную точку нэй гуань – от усталости. Это не ускользнуло от доктора Си, который занимал почетное место наставника, и он, наклонившись к ней, негромко заметил:

– Ты побледнела. Тебе нужно на воздух.

Шэн Тао долго переглядывалась с братом, прежде чем он догадался, что она хочет выйти на улицу. Чжоу Мин, назначенный ответственный за безопасность, не мог покинуть празднества, а вот князь мог ненадолго оставить гостей, поэтому Шэн Тао попросила брата ее проводить. Цзинь Сан с готовностью поднялся, взглянул в сторону ее мужа, спрашивая позволения, и увел ее от шумного и яркого праздника. И они оба не заметили, как вслед за ними тихо выскользнул еще один гость.

Тяжелые резные двери захлопнулись за спиной, и вмиг на площадь и весь дворец опустилась тишина. Шум празднования, чужие голоса и смех теперь слышались где-то в отдалении. Брат и сестра прошли через цветущий персиковый сад, миновали беседку у фонтана и вышли за ворота. Ночной воздух был прохладным и соленым: море сонно ворочалось в своей колыбели совсем близко, за холмами, и его мерные вздохи долетали до самых дворцовых стен. Дорога к берегу петляла вниз по склонам, через рощу цветущих магнолий, и лепестки, сбитые ветром, ложились под ноги белым ковром.

Они шли молча, держась за руки, как в детстве. Рядом с мужем, братом и учителем Шэн Тао ничего не боялась, и они всегда относились к ней с теплотой, а теперь особенно старались оберегать, и она даже стеснялась такого внимания к себе.

Берег открылся внезапно. Море распахнулось перед глазами — огромное, черное, оно раскинулось, исчезая в темнеющем горизонте, и там, на страшной глубине, плавали, покачиваясь, огромные колючие звезды. Гладкую спину моря прошивала серебряная лунная дорожка, убегая вдаль. С тихим шорохом волны лизали прибрежные камни и, шипя и пенясь, вновь уползали в темноту.

Подстелив теплый плащ и осторожно подняв сестру на руки, Цзинь Сан помог ей сесть на большой гладкий камень и подтянулся туда же сам. Они сидели рядом, прислонившись друг к другу, и долго молчали, слушая, как вздыхает спящее море, и наслаждаясь свежей прибрежной прохладой. Наконец Цзинь Сан нарушил молчание:

– Ты счастлива, мэймэй?

– Конечно, – ответила молодая женщина, не задумываясь. – Я счастлива, что вы рядом со мной. Я счастлива, потому что скоро мы станем родителями. Я счастлива, что война закончилась, и мы можем жить хорошо и спокойно. А ты, гэгэ?

– Я…

Цзинь Сан запнулся и посмотрел вдаль, но звезды молчали.

– Я часто думаю о севере. Вспоминаю друзей. Они обещали помочь семье, чтобы не бросать родных на произвол судьбы, и приехать служить ко мне. Да… – Цзинь Сан запрокинул голову, задумчиво глядя на небо. – Пока что Фан Эр учится у отца и присутствует на всех судах. Бай Лин все-таки получил должность придворного писаря, я уехал и освободил ему место, но он говорит, что будет не прочь перебраться к морю. Сюй Кан помогает отцу в торговле – говорит, что дела идут хорошо, семья получает неплохие доходы. Шутит, что не зря учил арифметику. Я часто с ними переписываюсь, но…

– Этого недостаточно, да? – понимающе вздохнула Шэн Тао, и брат удрученно кивнул. – Ты еще обещал Гун Цзе помочь ему перейти служить к нам.

– Его старший брат погиб тогда, на площади, помнишь? Ему было не до того. Братья недолюбливали друг друга, но он сказал, что должен выдержать полугодовой траур по близкому. А после… да, я ему обещал.

– А что же Мэй-шэньян? Помню, и ей тоже ты писал.

Цзинь Сан смутился, принялся вертеть в пальцах края пояса. Шло время, и правая рука слушалась его все лучше, хотя по привычке он пользовался левой и ни в чем не уступал ни одному правше.

– Я не знаю, – тихо проговорил он, и, если бы не черная приморская темнота, сестра готова была бы поклясться, что он покраснел. – Она отвечает мне вежливо и мило, интересуется нашими делами и желает здоровья всякий раз. Но мне кажется, что она не хочет со мной общаться, а промолчать не может из воспитания. Наверное, я когда-то успел ее обидеть, но не знаю, когда.

Шэн Тао сочувственно вздохнула и погладила его расслабленную руку. Он приобнял сестру за плечи и спрыгнул с камня; однако за спиной неожиданно раздался шорох, и из сумрака прибрежного леса вышла невысокая фигурка в праздничном ханьфу цвета клубники с золотом. Она неторопливо подошла ближе, и молодой правитель с изумлением узнал принцессу.

Море вздохнуло, потянулось, укладываясь в своей колыбели поудобнее, и зашуршало по мелкой прибрежной гальке. Лунная дорожка засеребрилась, искрясь ярким холодным светом. Шэн Тао осторожно спустилась с камня и тихо пошла прочь, вернее, сделала вид, что уходит, а сама шагала так медленно, как только получалось, и голоса доносились до нее вполне ясно.

– Да, Цзинь-синшэн, вы меня не обидели, хотя немного огорчили. Но я совсем не держу зла, потому что в этом нет вашей вины, и собственной душе приказать нельзя, – проговорила Цао Мэй нарочито строго, но, прислушавшись к легкой дрожи в ее голосе, он понял, что она с трудом удерживается от улыбки. – Прошлым летом, когда я уезжала, я спросила вас…

– Луна сегодня красивая, правда? – он опередил ее с вопросом и вопросительно заглянул в глаза. Цао Мэй прикоснулась к его руке под широким рукавом и почувствовала, как он легонько сжал ее пальцы.

– Да, – кивнула она. – Но ты в тысячу раз лучше.

– Прости меня, что я не сказал тебе это первым, – тихо ответил он.

Шэн Тао не видела их лиц, но была уверена, что и брат, и подруга счастливо улыбнулись, наконец-то глядя друг другу в глаза. Не дожидаясь их, она осторожно направилась обратно во дворец, желая дать им время побыть наедине; к счастью, до дворца было совсем недолго идти, а у дверей тронного зала ее встретил доктор Си.

– Учитель, – Шэн Тао с почтением склонила голову. Си Чжи накинул ей на плечи хлопковую накидку небесного цвета и проворчал совсем не сердито:

– Замерзнешь, простудишься, а я тебя потом выхаживай. Генерал послал за тобой. Просил, чтобы ты не гуляла у моря слишком долго без теплых вещей.

Шэн Тао улыбнулась. Было приятно, что они оба о ней так позаботились, и волновать их совсем не хотелось, поэтому она послушно последовала за учителем обратно в залу церемоний. Там уже было намного тише. Слуги уносили подносы с остатками пиршества, актеры и танцовщицы разошлись, и генерал стоял у подножия трона, заложив руки за спину, и задумчиво разглядывал новые изразцы на резьбе. Было жалко уничтожать труд мастеров, поэтому, в связи с заключением мира, северные и южные узоры объединились в настоящую резную картину: волки, бегущие по спирали, и журавли, парящие под круглым солнцем.

Услышав стук дверей и шаги, Чжоу Мин обернулся и быстрым шагом подошел к супруге.

– Хорошо, что ты вернулась. Уже очень поздно. У моря холодно.

– Мы с братом ходили подышать воздухом. Он теперь остался там с Цао Мэй-шэньян. И мне кажется, они помирились, – с удовольствием добавила девушка.

Чжоу Мин усмехнулся, многозначительно кивнув. Молодому князю и принцессе северной провинции явно было, о чем поговорить. А вот и он, и супруга очень устали от шумного праздничного приема. Когда в большом зале сделалось совсем тихо и все гости и слуги разошлись, он с облегчением вздохнул: иногда принимать важные решения было легче, чем принимать огромное количество гостей, поздравлений и внимания.

– Учитель, – вдруг позвала Шэн Тао. – У меня есть один вопрос.

Доктор Си заинтересованно обернулся в ее сторону.

– Наш сын совсем скоро появится на свет. И я хотела попросить, чтобы вы дали ему первое имя.

Будущие родители, молодые и взволнованные, стояли рядом. Доктор даже смутился от такой оказанной ему чести, полагая, что не заслужил, однако, немного подумав, взял руку своей ученицы и нарисовал ей на ладони иероглиф из семи черт. Первое имя для ребенка – настоящий подарок, это имя впоследствии определит его характер, судьбу и даже в некотором роде предназначение в жизни.

– Чжоу Хэ, – сказал учитель. – Чжоу – вечность, Хэ – мир, гармония. Пусть будет мир.

– Да… – задумчиво откликнулся генерал. – Пусть будет мир.

Ночь клонилась к утру, небо очистилось, посветлело и засияло золотыми лучами солнца. Доктор Си, генерал Чжоу и его жена стояли втроем в павильоне среди колонн и смотрели, как между морем и стекающими в него горами занимается рассвет. И где-то там, на седых перевалах, еще лежал снег, а над морем кричали чайки, радуясь приходу нового дня и года.

И, как все они обещали друг другу – наконец-то было хорошо.