Снег

Глава 1. Проклятая шкатулка

Уважаемые читатели!

Все имена, места, названия и события — выдумка

Я не несу цели оскорбить или принизить чего либо

Все совпадения — случайность

Приятного чтения

Зачем мы только открыли эту проклятую шкатулку??

Жилище (по-другому и не назовёшь), в которое мы переехали неделю назад, представляло из себя унылое, древнее нечто. Запах плесени и чего-то стариковского витал просто повсюду, что было абсолютно неудивительно. Дому уже больше ста лет.

Фасад, некогда роскошного двухэтажного особняка дышал скорой гибелью, а внутри... внутри все было еще хуже.

Ступая по скрипучим, измазанным чем-то липким половицам, я, моя мама с отцом и младшая сестренка Сонечка путались в серых локонах паутины и, не переставая, кашляли от густых клубов пыли, струящихся на мутной полосе солнечного света. Окна в этом доме были плотно закрыты ставнями, ручки которых, по непонятной для каждого из нас причине, были обмотаны медной проволокой.

Моя мама, Тамара Васильевна, отец, Владимир Сергеевич, и, конечно же, любимая сестренка были просто в ужасе от того, как бы это помягче выразиться, недоговорки бабушки Лиды, заявлявшей на смертном одре, что оставляет нам великолепное наследие её благородного происхождения. Я же, парень весьма скептичный не только в глубине души, но и весьма за её пределами, понимал, что бабуля наша, царство ей небесное, была, мягко говоря, старушкой врунливой и эгоистичной. А потому не теплил надежды на королевские покои. Но что бы настолько плохо...

И в тот самый момент, когда мы впервые шагнули на территорию ужаса, что нас ожидал в дальнейшем (по крайней мере, меня и сестру), мама, расширив глаза и закипая, как котел с бурлящим раздражением, едва ли не кричала.

— Господи, Вова! — рявкнула мама, скрестив руки на груди, так, что казалось, она сейчас превратится в грозную статую. — Куда ты нас привез?

— М-да... Дела... — протянул отец, словно пробуя на вкус горькое лекарство, и, проигнорировав мамин вопрос, добавил с мрачной сиплостью. — Мама, мама... Ну что ж ты так...

Сонечка, словно ожидая взрыва, надула щеки, превратившись в маленький обиженный шарик. В ее огромных, выразительных глазищах-яблоках, заблестели слезы – предвестники бури. Сестрёнка, как никто, грезила об этом переезде, представляя себе красивый, большой дом и новую жизнь, далеко от бетонных джунглей.

— Пап! Ты меня обманул! — выдохнула она, срываясь на всхлип. — Сказал, что тут будет красиво, тепло и уютно! А тут только пыль, паутина и… Пауки!!! — вскрикнула Сонечка, отшатнувшись от стены с видимым ужасом и спрятавшись у меня за спиной. Слезы, как по мановению волшебной палочки, сменились леденящим страхом. Она до дрожи боялась этих мохнатых гадов. Я, пожалуй, тоже не был от них в восторге, но, конечно, держал лицо.

— Я понимаю, милая, — простонал отец, прикрыв глаза и, силой сжав переносицу, словно пытался унять разыгравшуюся в висках симфонию боли. — Но послушай, пожалуйста. Мы все приведем в порядок: стены покрасим, пол поменяем, крышу подлатаем. Да и мебель новую купим. Обещаю. Совсем скоро этот дом станет прекрасным замком нашей принцессы.

— Честно? — спросила Сонечка, подергивая плечиком, словно в мгновение ока позабыв о паучьей армии. Ох уж эти дети…

— Конечно, доченька, — вставила мама, и, кажется, растаяла, смягчившись и уже напоминая себя обычную — аккуратную, хрупкую женщину, а не дикую кошку. — Ты же так мечтала. Не переживай. Мы все сделаем в лучшем виде.

— Сто пудов! — выпалил я, с удовольствием растрепывая сестре волосы. Она обожала, когда я так делал, и на ее щеках проклюнулись ямочки.

— Ладно. Раз мы договорились, пойду вещи занесу, — Отец с облегченным вздохом растворился в проеме облупившейся дубовой двери, словно отправляясь на битву с непокорным скарбом.

Следующим утром, — мы приехали уже к глубокому вечеру и, едва разобрав вещи, завалились спать, — я, избитый жутким недосыпом, уже сидел за самым унылым обеденным столом и рассматривал свой завтрак. Мама крутилась у старой, заляпанной жиром и гарью плиты и, стараясь скрыть недовольство, что-то тихо напевала, а Сонечка, заглотив уже третий стакан молока и бескомпромиссно не оставив мне ни капли, будто решившая нарушить давящую тишину, прошептала:

— А я в своей комнате нашла ооооочень интересный шкаф! — она принялась за бутерброд с ветчиной и сыром, восторженно причмокивая.

— И чем же он такой интересный? — поинтересовался я, проглатывая свой завтрак за один присест.

— Он заперт на ключик! Наверняка там что-то ооочень важное! И значит, его надо открыть, обязательно! — Сонечка, надув щечки от важности, стукнула вилкой по столу.

— Это просто старый шкаф, Сонюш, — произнес я, стараясь скрыть усмешку. — Может, он и не закрыт вовсе, а просто замочек сломался или петельки проржавели. Вот и не можешь его открыть своими воробушками-лапками.

Не обращайте внимания, я сестру никогда не обижал, просто, как-то так повелось, что мои колкости в её сторону, а у неё в мою, стали неким элементом игры, приятными поддразниваниями.

Сонечка хихикнула.

— Ой, ой, ой! — фыркнула она, обхватывая пальчиками свою и правда тоненькую ручку, пытаясь изобразить мускулы. — Ты у нас прям герой, я смотрю! Ну правда, пошли посмотрим! Гарантирую, там что-то загадочное, может даже жуткое-прежуткое! — Сонечка скорчила страшную рожицу, вытаращив глаза.

Как же она была права…

— Ладно. Только давай доедим. Мама старалась, а мы все бросим?

— Молодец, сыночек, — внезапные мамины губы коснулись моего лба, и я на секунду продрог от неожиданности. — Доедайте и можете идти свой шкаф смотреть, только после мытья посуды.

Я и сестренка разочарованно охнули.

Позже, справившись с ещё несколькими бутербродами и злосчастной посудой, мы отправились в Сонечкину комнату. Её выбор, ограниченный поджимающим вечером, близким к ночи, и усталостью от долгого переезда, — всё-таки мы пересекли полторы тысячи километров и сейчас расположились в центре сибирской деревушки Тындар, — пал на небольшое и практически пустое помещение.

Обои в комнате в мелкий, когда-то, наверное, голубой цветочек местами отклеились, обнажая серую, словно пропитавшуюся пылью, стену. Единственное окно, затянутое паутиной, едва пропускало тусклый свет, бросая на пол блеклые, выцветшие тени. Здесь, казалось, жизнь остановилась много лет назад. Хотя, признаться честно, моя была не лучше, как и комната родителей, в чём я был абсолютно уверен.

В комнате ютились старый, скрипучий стул, словно сгорбленный от времени, и узкая кровать с продавленным матрасом, покрытая выцветшим одеялом в невнятных пятнах. Покосившийся столик с отслоившейся столешницей приютил на себе единственную лампу, чей абажур давно потерял свою былую яркость. И среди этого унылого набора, в дальнем углу, словно молчаливый великан, стоял тот самый шкаф.

— Смотри, какой огромный! И жуткий-прежуткий! — прошептала Сонечка, с широко распахнутыми глазами, прижимаясь ко мне. — Он как из сказки про злого волшебника! Ой, а вдруг там внутри… тайны? Может, даже сокровища!

— Да мы уже это обсуждали, Сонь, — ответил я, подходя ближе к шкафу. — Обычный старый шкаф, хоть и правда гигантский. И что в нём может быть такого жуткого, не понимаю.

— Ну попробуй его открыть, раз такой неверующий! — выпалила Сонечка, подпрыгивая на месте. — Вот увидишь, там правда есть сокровища! Или что-то очень-очень важное!

— Ну, хорошо, — сказал я, с полной уверенностью. — Сейчас я тебе докажу, что ничего такого там нет.

Я подошел к шкафу, обхватил ладонью поцарапанную бронзовую ручку и дернул. Дверца легко поддалась, скрипнув на петлях. «Ну вот, – подумал я про себя, – так и знал. Сестренке просто не хватило сил, чтоб открыть его самой». Усмешка тронула мои губы. Но картина, которая предстала перед нами, заставила ее померкнуть. В шкафу не было ничего, что хоть как-то соответствовало ее ожиданиям. Только несколько старых, “ароматных” платьев, пропахших пылью и нафталином, да облезшая коричневая куртка, уныло свисающая с плечиков. Лицо Сонечки вытянулось. Я видел, как ее глаза наполняются разочарованием.

— Ну, Сонечка, не расстраивайся, — сказал я, стараясь смягчить голос. — Видишь, ничего волшебного здесь нет. Это просто старый шкаф со старой одеждой.

— Вижу, — тихо ответила она, опустив взгляд на пол.

В тот момент, когда разочарование Сонечки казалось почти осязаемым, словно в ответ на ее невысказанную мольбу о том, чтобы всё не закончилось так банально, раздался тихий, почти неразличимый шепот. Он прозвучал где-то в глубине сознания, но я был уверен, что Сонечка его не слышала – она всё ещё дулась, глядя в пол. “Потайной люк… в цоколе… найди его,” – шепнул голос, заставив меня вздрогнуть и перевести взгляд на основание шкафа.

Я опустился на корточки, начав внимательно осматривать цоколь шкафа, водя пальцами по его неровной поверхности. Сонечка, заметив мою заинтересованность, тут же забыла про своё разочарование. Она подошла ближе, её глаза снова загорелись искорками любопытства, и начала помогать мне, ощупывая боковые стенки шкафа, совершенно не понимая, что именно мы ищем. «Вот же… как это происходит?» — мелькнула мысль у меня в голове. Мысли о том, что брат и сестра связаны невидимыми нитями, всегда казались мне чем-то из области фантастики, но сейчас, глядя на Сонечку, я не мог отрицать их странную, почти мистическую связь. Или, может быть, она тоже слышала этот шёпот, но, как всегда, предпочла оставить всю грязную работу на меня, как истинная сестра. «Сестра есть сестра,» — с легкой усмешкой подумал я, продолжая ощупывать цоколь шкафа.

Я опустился на корточки, начав внимательно осматривать цоколь шкафа. Слова шепота всё ещё отдавались эхом в голове, подталкивая к поиску. Пальцы скользили по неровной поверхности дерева, выискивая щель или зазор. Сонечка, которая буквально секунду назад хмурилась, тут же подошла ближе, заметив мою перемену в поведении. Кажется, разочарование улетучилось так же быстро, как и появилось. Её глаза снова загорелись искорками, и она начала помогать мне, ощупывая боковые стенки шкафа, совершенно не понимая, что именно мы ищем. Она просто чувствовала, что что-то происходит, и не хотела оставаться в стороне.

«Вот же… как это происходит?» – мелькнула мысль у меня в голове. Мысли о том, что брат и сестра связаны невидимыми нитями, всегда казались мне чем-то из области фантастики, но сейчас, глядя на Сонечку, я не мог отрицать их странную, почти мистическую связь. Или, может быть, она тоже слышала этот шёпот, но, как всегда, предпочла оставить всю грязную работу на меня, как истинная сестра. «Сестра есть сестра,» – с легкой усмешкой подумал я, продолжая ощупывать цоколь шкафа.

После долгих и, казалось, уже безнадёжных поисков кнопки или рычага, которые, как нам казалось, должны были быть очевидны, меня внезапно захлестнуло странное, совершенно не свойственное мне чувство. Это была смесь разочарования и… какого-то отчаянного азарта. Я, обычно такой сдержанный, вдруг ощутил нахлынувшую волну авантюризма. Поддавшись этому порыву, я с силой, как никогда раньше, пнул шкаф в бок, по внешней стороне правой стенки.

Сонечка вскрикнула, испуганно отшатнувшись от меня, её глаза широко распахнулись, полные удивления и какого-то даже детского страха от моей неожиданной вспышки. В этот момент, вместо того, чтобы пожурить меня за эту глупость, я услышал скрежет. Цоколь шкафа, словно разделенный невидимой чертой, начал медленно, словно раскрывая свои объятия, уезжать вниз, открывая перед нами тёмную узкую нишу. Внутри, на небольшом возвышении, словно на пьедестале, лежала маленькая резная шкатулка. Она была скована тонкими, но выглядящими прочными цепями.

И тут, прямо на наших глазах, произошло нечто невероятное: как будто сорвавшись с невидимой привязи, шкатулка с громким щелчком распахнулась, разрывая цепи в клочья, которые с металлическим лязгом разлетелись по сторонам. Изнутри вырвался яркий поток молочно-белого света, который мгновенно заполнил нишу, а следом за этим зловещим сиянием раздался низкий, гортанный, словно звериный рык смеха. И уже в следующее мгновение, эта шкатулка просто исчезла — она словно истаяла, сгорела дотла, оставив после себя лишь горстку пепла на пьедестале.

Мы стояли, как громом пораженные, глядя на горстку пепла, оставшуюся от шкатулки. Воздух вокруг казался плотным и тяжёлым, словно пропитанный ужасом того, что только что произошло. В какой-то момент, каждый из нас осознал, что мы только что совершили нечто ужасное, поступок, последствия которого, без сомнения, коснутся нас, и наших родителей. Но тогда, в тот миг, мы еще не понимали до конца, что именно мы освободили на волю, какое зло мы выпустили из своей темницы, и с чем нам теперь придётся столкнуться.

Глава 2. Заботы ребенка

Три долгих месяца тянулись мучительно, с тех пор, как мы, ошеломлённые ужасом, вперились взглядами в кучку пепла, лелея в глубине души несбыточную надежду, что он, словно феникс из огня, чудесным образом вновь обретёт форму шкатулки, скованной цепями. Но чуда не случилось.

На наше новоиспечённое село неумолимо надвинулась зима, укутывая соседнюю тайгу бледным, словно саван, снежным покровом. Холод, словно ядовитый туман, проникал в сердца каждого из нас, лишь усиливая то тягостное уныние, что и так давило на плечи.

Наш дом, по-прежнему безликий и заброшенный, словно склеп, продолжал зиять как памятник отцовским лживым посулам о ремонте и новой жизни. Эти обманчивые слова лишь бередили кровоточащую рану злобной тоски в сердцах женщин. Мама, с её мудростью и молчаливой стойкостью, подавляла раздражение, но Сонечка… Сонечка, казалось, вот-вот сломается. И почему так происходит, родители, в отличие от меня, не могли постичь и не желали видеть. Поэтому, в твердой решимости они решили во всём разобраться.

Под маской обыденности нас пригласили к столу, словно собирались обсудить повседневные дела, но за напускной безмятежностью явственно чувствовалась тревога, словно предвестник бури. Это был не просто завтрак, а начало какой-то мутной игры, где мы вновь оказались в центре внимания.

Поставив перед нами тарелки с аппетитно пахнущей гречкой и гуляшом, мама, как бы между делом, с напускной непринужденностью, спросила:

— Вкусно пахнет?

— Очень, — ответил я, и в моем голосе не было ни капли сарказма. Аромат и вправду был соблазнительным.

Отец, обмахнув рукой струю прозрачного пара, с наслаждением втянул ноздрями аромат.

— Потрясающе, Том! — провозгласил он, переводя взгляд на Сонечку. — А ты чего притихла, дочь? Такая вся загрустила, как на похоронах. Ходишь, словно тень. Принцессам такое поведение никак не к лицу.

Сестра молчала, понурив голову и, словно мучая вилкой, ворошила кусочек свинины, покрытый аппетитным соусом. Повисла напряжённая пауза. Мама, закатив глаза к потолку и покрутив пальцем у виска, адресуя жест отцу, во имя спасения ситуации решила обратиться ко мне.

— Димуль, солнышко, расскажи, как у тебя денёк? Может, что-нибудь интересное случилось? — В ее голосе было столько теплоты, что даже подозрительно. — А может случилось не сегодня?

Мой взгляд прилип к ботинкам, словно ища в них ответ. Рассказать? Предать Сонечку, нарушив наш негласный обет молчания? Это было немыслимо. Но молчание о шкатулке… оно давило, как тяжелая плита, под которой я задыхался. Это было равносильно тому, чтобы заживо лечь в могилу, и эта жуткая мысль уже не казалась просто метафорой. Что же делать? Наверное… стоит рассказать. Нет! Преданность сестре, эта нерушимая нить, связывающая нас, была гораздо важнее туманных угроз, которые, возможно, никогда и не сбудутся. Да и кто сказал, что мы на самом деле высвободили что-то злое? Может, ничего плохого и не произойдёт, а значит, нет никакого смысла тревожить родителей.

— Да нет, всё в порядке. Ничего особенного, — вынырнув из омута своих терзаний, ответил я, стараясь не смотреть в лица ожидающих, настороженных родственников. — Рисовал, — начал я, пытаясь нащупать почву под ногами, — с Соней немного поиграли в приставку, побродил немного по селу, даже ёжика видел. Кстати, только сейчас осознал, что Тындар не такой уж и маленький, вы не замечали, что…

Отец, словно устав от моей словесной карусели, внезапно потеряв терпение, с силой хлопнул ладонью по столу, так что посуда зазвенела, и рявкнул:

— Да хватит уже! Я же вижу, что ты тянешь время, чтобы сестра доела и снова улизнула. Не в этот раз! Я требую объяснений, немедленно! И мне плевать, от кого я их услышу.

— Ты правда ничего не понимаешь? — вскипел я, отодвигая тарелку с недоеденным завтраком. Сонечка съежилась в комок, словно от удара. — Она злится на твою ложь! Три месяца ты кормишь нас красивыми сказками, а где хоть малейшие перемены? Я понимаю, что ты трудишься не покладая рук, но зачем давать ребёнку ложные надежды, а потом удивляться, что она ходит, как туча чёрная?

Мои слова, кажется, пробили брешь в его защите. Отец, словно сбросив груз многомесячной лжи, разом поник, и, стыдливо потупив взгляд, обратился к Сонечке, чьи глаза уже наполнились слезами.

— Прости, Сонечка, — тихо сказал он. — Я знаю, что наврал. Вся зарплата уходит на коммуналку, тут в Сибири она бешеных денег стоит. Знаешь что, доченька. Сейчас доедим, соберемся и рванем в Нивасибирск, закупим краску и всё, что нужно, чтобы наконец-то привести дом в порядок. Для всей семьи, как и обещал.

Сонечка, шмыгнув носом и немного успокоившись, насупила брови и сказала:

— Ладно. Договорились! Но в Макдональдс заедем, а то никуда не поеду! Это вот прям точно, и ты должен знать! — в её голосе чувствовалась детская твёрдость, обида ещё не до конца прошла, но было видно, как в глазах загорелись огоньки.

— Ох и папа у нас, негодяй такой! — улыбнулась мама, с лёгкой ноткой сарказма в голосе, и это как-то неожиданно, но действенно, расслабило напряжённую обстановку.

Час спустя мы уже плелись по заснеженной трассе. Отец, совсем недавно получивший права, всё ещё с опаской давил на газ, стараясь не выходить за рамки ритма неспешных начинающих водителей. Салон автомобиля наполняло приятное, тёплое дуновение печки, создавая уютный кокон посреди зимней стужи. За окном проплывали силуэты заснеженных полей, словно белые бархатные простыни, укутывающие землю. Вдалеке пролетали дымные силуэты одиноких деревень, казавшиеся призрачными тенями на фоне белого безмолвия. Редкие, заиндевевшие деревья, словно застывшие в танце, мелькали мимо, а серое небо, с тяжёлыми, низкими облаками, нависало над нами, словно пытаясь обнять весь мир своей тоской.

Наш путь, обещавший быть самым скучным на свете, внезапно обернулся тем, чего мы с сестрой опасались больше всего. Монотонный гул мотора внезапно затих, и машина, сдавленно вздохнув, остановилась на обочине. Отец, чертыхнувшись, предположил, что что-то промёрзло. Вывалившись из машины, словно выплюнутые белым молоком заснеженной рощи, мы разбрелись в поисках укрытия, чтобы справить нужду, в то время как отец, недовольно ворча, принялся ковыряться под капотом, с каждым движением всё больше напоминая рассерженного медведя, разбуженного среди зимней спячки.

Сонечка, вернувшись из кустиков чуть позже, перехватила меня на полпути к автомобилю и, словно проглотив пилюлю первобытного страха, сжалась в комок, указав дрожащей рукой в сторону безжизненной стены сосен. Сначала я не понял, чего она от меня хочет, куда показывает. Жутко промерзший, я не мог сфокусировать взгляд, и её испуг казался мне преувеличенным. Но, когда моё зрение, словно вынырнув из тумана, остановилось на одиноком кусте бузины, сердце рухнуло в пятки, а в горле мгновенно пересохло, как будто из него выкачали всю влагу.

За ягодной краснотой что-то стояло. Сначала это была лишь тень, смутный силуэт, едва различимый на фоне тёмных стволов. Но чем дольше я смотрел, тем отчётливее эта тень начинала обретать форму. Нечто, высокое и угловатое, словно сложенное из костей и сучьев, казалось, наблюдало за нами из глубины леса. Это была не просто тень. Это было что-то… иное.

Худое, будто обтянутое кожей существо, ростом гораздо выше самого высокого человека, теперь проступало во всей своей жуткой красе. Его длинные, костлявые руки, казалось, сочились по снегу, словно из них просачивалась какая-то чёрная, маслянистая жидкость. Голова, до ужаса непропорциональная телу, болталась на тонкой шее, словно сломанная кукла, а на кончиках скрюченных пальцев торчали когти, длиннее и острее, чем лезвия ржавого серпа. Но больше всего пугали глаза… точнее, их отсутствие. На месте глаз располагались лишь пустые, красные глазницы, словно выжженные угли, от которых исходила какая-то неживая, леденящая тьма.

Мы застыли, окаменев от ужаса, не в силах оторвать взгляд от этой кошмарной картины. Монстр, шаркая по снегу с оглушительным хрустом, медленно, но неумолимо приближался. Его рык, подобный раскатам грома, сотрясал воздух, обнажая чёрные, треснутые клыки, из пасти брызгала пенистая слюна. И вдруг, в одно мгновение, он оказался перед Соней, скрутившись, будто пытаясь сравняться с ней взглядом. Сестра, захлебнувшись от ужаса, отпрянула, присев на пятую точку и отчаянно скребя ногтями по снегу, пятясь назад. Её попытки закричать сначала были тщетны, но, наконец, леденящий душу вопль разорвал тишину, в ту же секунду прерванную мощным гулом заведенного отцом мотора. Что, кажется, в свою очередь вызвало у жуткой твари такой же животный страх, потому что оно мгновенно исчезло, оставив лишь пустоту на том месте, где только что стояло.

— Дети, что случилось? Почему вы там стоите, как вкопанные? — вклинился в иллюзию такой желанный, спасительный голос мамы, теперь с нотками тревоги. — Быстро в машину! Я тут вся околела!

Спустя сорок минут тряски по заснеженным дорогам, мы наконец-то прибыли в торговый центр “Снежный Рай”. Его яркие, неоновые вывески, сияющие разноцветными огнями, словно маяки, притягивали уставшие от монотонности зимнего дня взгляды. Внутри, казалось, царил совсем иной мир: музыка, переливающаяся всеми оттенками праздника, толпы людей, снующих между витринами, сверкающими новогодними украшениями, и аромат свежей выпечки, смешивающийся с запахом хвои, создавали атмосферу, которая будто стирала все тревоги и волнения. Я с сестренкой, утопая в этой предновогодней суете, медленно, но верно отпускали из памяти жуткий образ лесного монстра. Яркие игрушки, россыпи блестящего дождика, и, конечно же, огромная, пышная ёлка, мерцающая разноцветными огнями, затягивали нас в свой водоворот, вытесняя страх и напоминая, что скоро Новый Год – время чудес и подарков.

Уговорив родителей отправиться в строительный отдел, а нас — по своим делам, мы с сестрой ринулись в сувенирный магазин, расположенный неподалеку. Магазинчик был небольшим, приютившийся в углу торгового центра, с вывеской, уже немного потускневшей от времени, но всё ещё привлекательной. За стеклянной дверью виднелись тесно стоящие полки, заваленные товарами: от безделушек и открыток до статуэток и матрёшек. Бродя между бесконечными, как нам показалось, рядами, мы остановились около одной из витрин, где были выставлены сувенирные детские поделки коренных народов Севера — наинцев. Открыв рты от удивления и какого-то победоносного восторга, мы замерли.

За стеклом, среди миниатюрных чумов, берестяных кукол и резных фигурок зверей, отдавая уже не ужасом и трепетом, а странным желанием рассказать свою тайну, красовалась та самая шкатулка, которая стала началом этой жуткой истории, только в миниатюре. Дальнейшие действия сами влезли в головы без раздумий. Спросить! Срочно!

— Это шкатулка Вангеша, — через несколько минут пояснил хозяин лавки. Мы с нестерпимым энтузиазмом приготовились слушать. — По легенде Сынаров — древнейших обитателей севера, некогда, злой лесной дух Вангеш или Вангеаш, или Вангеиша пробудился под красной луной. Много тысяч лет он детей похищал и съедал без остатка, даже душу высасывал и причмокивал, — он притих, будто размышляя, а стоит ли продолжать рассказ. И кажется, понял, что не стоит. — В общем, ребятки, долгая это история, да и не для детей совсем. Давайте, идите к родителям, если ничего не покупаете.

Сувенирщик удалился, а мы вышли из лавки, озадаченные еще большем количеством вопросов. Но я полный уверенности, заметив поникший взгляд Сонечки, подбодрил:

— Не вешай нос! Теперь мы хотя бы знаем с чем имеем дело. А легенду эту в интернете почитаем.

А почитать нам было о чем. Теперь, мы знали с чем столкнулись.

Интерлюдия

Западная Сибирь, где в районе Кайнштына.

— Артурия, послушай же ты!

— Нечего тут слушать и точка. Этих тварей мы истребили много лет назад.

— Но... Вова, он с супругой нашел шкаф-печать в старом доме Лидии Викторовна. И шкатулки там не было.

— Нет! Не может быть! Алексей Геннадьевич!

— Знаю, Туря, знаю.

— Хорошо. Тогда мне пора собираться в путь. Владимир Сергеевич с Томарой Васильевной ничего не противопоставят этому ублюдку. Я должна помочь.

— Удачи, милая! Храни тебя Господь!

Боль, острая и колючая, сдавила грудь, словно ледяные тиски. Дети есть дети, конечно, но где были глаза их родителей?! Впрочем… Пусть себе бушует этот внутренний ураган. Все мы когда-нибудь уходим на покой, забываем былые обиды, вычеркиваем из памяти лица тех, кто когда-то пугал нас до чертиков. Эти люди заслужили отдых. А мне пора подумать о плане. И начать, пожалуй, с того, что собрать вещи. Дорога предстоит не из легких, и опасностей на ней будет предостаточно.

Первой и последней остановкой на пути в Тындар стал придорожный мотель “Пять Снегов”. Сто двадцать километров за рулем — я порядком вымоталась. В этот раз, в отличие от привычки спать в своем фургоне, свернувшись калачиком, как несчастный котенок, я решила побаловать себя нормальной кроватью, теплым одеялом и настоящей человеческой постелью. Усталость приятно била в виски, суля сладкий, глубокий сон.

Хрупкая женщина за стойкой регистрации, похожая на заснувшую птичку, вздрогнула, отрываясь от бумаг. Её глаза округлились от изумления. Мой вид, видимо, вызвал у неё неподдельный шок. Запылённая, в помятой, но прочной куртке, с рюкзаком, переполненным непонятными предметами, и с несколько неряшливой, но уверенной походкой… В этом захолустье, по всей видимости, гости – большая редкость. Я представляла собой, наверное, нечто среднее между бродягой и беглым преступником. Или, возможно, пришельцем из другого измерения.

Однако, стоять посреди серого, полупустого холла, словно призрак, замерзшая и привлекающая лишнее внимание – не входило в мои планы. Поэтому, подойдя на расстояние прямого контакта, я чётко объявила:

— Мне нужен номер с теплой, уютной кроватью, пятью пушистыми одеялами… и, пожалуй, ещё пару мини-баров не помешало бы.

Ресепшионистка, заикаясь и теребя тонкий браслет на запястье, старалась ответить быстро и чётко, но лишь замямлила что-то невнятное, похожее на бормотание запутавшегося в собственных мыслях попугая. Её глаза бегали от меня к телефону, а затем снова ко мне, словно она решала, звонить в службу безопасности или всё-таки попытаться справиться самостоятельно.

— Э-э-э… Конечно… Конечно, номер… с… с пятью одеялами… Щас… сейчас посмотрю… — она нервно забарабанила пальцами по клавиатуре, и, наконец, с запинкой произносла. — Номер 308. Ключ… вот. Хорошего… отдыха…

— Благодарю великодушно. Надеюсь, мини-бар пополнен не только минералкой, — я слегка улыбнулась, подмигнув ресепшионистке и направилась к лифту.

Номер оказался именно таким, каким и ожидался в захолустном мотеле: скромная комната с потрепанными обоями и скрипучей кроватью. Горы обещанных одеял, конечно, не наблюдалось – лежали всего два, самые обычные, но даже это было неплохо. Зато мини-бар, вопреки моим опасениям, оказался не только заполненным, но и довольно разнообразным. Пара бутылок местного пива, несколько маленьких бутылочек чего-то покрепче, даже шоколадный батончик – рай для уставшего путника.

Однако, несмотря на всё моё напускное веселье и соблазнительное содержимое мини-бара, воспользоваться его дарами я не могла. Впереди маячили нелёгкие триста пятьдесят километров, усыпанные постами ГАИ и одинокими инспекторами, словно хищные птицы, высматривающими добычу. Разбираться с ними, объясняя, почему я позволила себе расслабиться алкоголем перед тем, как снова сесть за руль, – непозволительная трата времени. Каждая минута сейчас на счету. Неизвестно, как давно эти сорванцы Владимира Сергеевича освободили Вангеша, и сколько ещё он будет пребывать в этой зыбкой, нематериальной фазе. Нужно спешить.

После нерасторопного облачения в тёплый махровый халат, предоставленный, к моему немалому удивлению, самим мотелем, я уже собиралась погрузиться в сон, но внезапный, тонкий стук, издаваемый в каком-то странно неестественном ритме, разорвал тишину. Словно готовая к битве пантера, я, прислушиваясь, медленно отворила дверь.

На пороге стояла та самая девушка с ресепшена и, окинув меня взглядом с ног до головы, медленно и слегка косясь вправо, направилась к моему рюкзаку. С каждым шагом её плечи всё сильнее вздрагивали в нервном тике. Я моментально всё поняла и рванулась к рюкзаку, чтобы опередить её, но злосчастная девица, коей она, очевидно, вовсе не являлась, оттолкнула меня с нечеловеческой силой. Я устояла на ногах, хоть и едва не снесла спиной несколько мелких картин в позолоченных рамах под стеклом.

Черт! Если она доберётся до амулета, всё будет кончено! Нужно выжать из себя остатки сил, сжать волю в тугой комок. Всего несколько слов, произнесенных с нужной интонацией! Я справлюсь! С шумом втянув в себя воздух, словно готовясь к глубокому погружению, так, что моя и без того немаленькая грудь взметнулась, грозясь разорвать тонкий халат, я выкрикнула четко и громогласно, словно удар колокола: — Снег морозный, как холод души, свяжи её руки, ноги свяжи!

В ту же секунду по рукам и ногам вторженки пробежала дрожь, и они действительно начали стремительно покрываться морозным инеем, сковывая каждое движение и вырывая из её горла лишь злобное, звериное рычание. Ледяная корка уверенно, словно живая, распространялась дальше: от тонких запястий к предплечьям и плечам, захватывая шею и лицо, превращая девичьи черты в безжизненную маску. В нижней части тела, колени и зона бикини, уже не выдержав напора мороза, начали медленно осыпаться хрупкими кусочками льда, обнажая нечто ужасное. И вот, мороз поглотил волчицу в овечьей шкуре целиком, превратив в холодную, сверкающую статую, под блестящей ледяной оболочкой которой теперь едва угадывались человеческие очертания. Там, внутри, скрывалась когтистая тварь с непропорционально огромной головой, худая и изможденная, с застывшей клыкастой гримасой всепоглощающей ненависти.

Я, подбежав к рюкзаку, словно к спасательному кругу, выхватила из него тяжелый латунный амулет в виде сосульки, ощущая его холод в ладони. Нацелив дрожащую руку на ледяное изваяние, я зажмурила глаза, словно готовясь к взрыву. И он произошел. Свет будто вырвался из амулета, пронзительным, ослепительным лучом ударив в самое сердце застывшего монстра, и всасывающим движением, подобно голодному водовороту, заключил его внутри себя, оставив лишь тишину и легкий запах озона.

Понимая, что переполох, устроенный нами, вряд ли останется незамеченным — не могла же эта девушка быть единственным сотрудником мотеля, — я быстро закинула амулет обратно в рюкзак. Быстрыми, точными движениями переоделась, стараясь не обращать внимания на дрожь в руках, и, скользнув в окно с ловкостью опытного шпиона, направилась к своему фургону. Пара километров — и я проведу ночь в относительной безопасности.

Утро наступило, как обычно в этом регионе: леденящая свежесть щипала нос и щеки, а солнце, как и полагалось, пряталось за свинцовыми тучами. Я двинулась в путь, твердо решив преодолеть оставшиеся двести километров за один присест. Пусть я вымотаюсь до предела, зато отдохну уже у Владимира Сергеевича. Ситуация развивалась слишком стремительно, что подтверждала и неуклюжая, но очевидная попытка иеансида завладеть амулетом. Жаловаться сейчас — глупо. Следует лишь поблагодарить этих тварей за слепую преданность своему хозяину и их готовность выполнять приказы любыми методами. Но Вангеш… он не такой, как эти остолопы. Он хитер, опасен, и, вернувшись в материальную форму, станет куда более грозным противником. Так, в раздумьях и сжимающей усталостью, пролетели оставшиеся снежные расстояния.

Вот и он… Ни капли не изменился за последние годы, хотя нет, вру, изменился. Стал еще более потрескавшимся, обветшалым, словно забытый всеми памятник самому себе. Дом Селивановых предстал передо мной именно таким, каким я его и помнила — под стать своей покойной хозяйке. Не люблю говорить о людях плохо, особенно о тех, кто покинул этот мир навсегда, но, как гласит народная мудрость, жилище всегда отражает нутро хозяина, и с этим я никак не могу не согласиться.

— Так, хух… за дело, — пробормотала я себе под нос, стряхивая с плеч дорожную пыль и внутреннюю дрожь, после чего, набравшись смелости, забарабанила в дверь.

Никто не открыл.

Глава 3. Макдональдс

После сувенирной лавки мы встретились с родителями около строительного магазина. Отец, обвешанный сумками, как главная елка торгового центра, что-то ворчал про то, что «можно было закупиться по частям», пыхтя под тяжестью покупок, а мама... ну... она просто держала свою любимую сумочку. Старенькая, выцветшая крокодилья кожа. По крайней мере, она так заявляла всем, кто готов был слушать. Оставив все покупки в камере хранения, расправив плечи и вздохнув с облегчением мы, а отец в самой большей степени, отправились покорять картошку фри, бургеры и колу.

В помещении макдональдса царил хаос: оглушительный гул голосов, словно рой потревоженных пчел, перебивался визгами возбужденных детей, устраивавших гонки наперегонки между столиками. Очередь к кассе, извиваясь, как змея, казалась бесконечной, а лица уставших посетителей выражали скорее отчаяние, чем предвкушение фастфуда. Каждое движение персонала было отточенным и быстрым, словно они участвовали в своеобразном марафоне под пристальным взглядом десятков голодных глаз. Мы с сестрой, наблюдая эту картину неистового столпотворения, когда даже воздух, казалось, дрожал от напряжения, невольно опустили плечи, предчувствуя долгое ожидание. И среди этого хаоса, под звучащую откуда-то из динамиков ненавязчивую мелодию, которая, как назло, только подчеркивала контраст с реальностью, приходилось не забывать о Вангеше. В голове продолжался мысленный поиск зацепок, информации, параллельно с нарастающим аппетитом и мечтами о теплом бургере. Наконец таки, в кругу семьи.

Простояв в очереди долгие, казавшиеся вечностью, пятьдесят минут, и, к сожалению, а может, и к счастью, поддавшись убаюкивающим вибрациям рождественских джингл-беллс, появившихся в динамиках постоянным фоном, мы напрочь позабыли про опасного противника, притаившегося где-то в неизвестности, и угрожавшего нашему спокойствию. Сделав щедрый заказ, состоящий из всего понемногу, словно компенсируя потраченное на ожидание время, мы совершили рывок до вожделенного свободного столика, который, на наше удивление, оказался почти у самого входа. Расположившись там, словно королевские особы на троне, мы с удовольствием расслабились, наслаждаясь моментом. Давненько не было у нас такой возможности, и атмосфера беззаботности опьяняла.

***

В последние три месяца после переезда, да и что греха таить, если честно, и до него, родительское отношение не претерпело ни малейшего изменения. Оно словно застыло во времени, оставаясь неизменно заботливым, но при этом ощутимо отстраненным. Конечно, и я, и Сонечка прекрасно понимали суть взрослой жизни – да-да, не стоит удивляться – ведь, когда детство и юность проходят вдали от родительского тепла, невольно начинаешь задумываться о будущем. Мысли о том, не станет ли и наша жизнь монотонным повторением маршрута «дом-работа-работа-дом», порой навязчиво посещали наши головы, заставляя с грустью смотреть на горизонты взрослой жизни, которые, как казалось, неумолимо приближались.

Лично я, как личность более-менее сформировавшаяся, уже чувствовал себя достаточно определенно в этом мире. А вот касательно Сонечки, мне пока не удавалось составить цельного представления, хотя и интуитивно я чувствовал, что она, скорее всего, проходит через те же самые процессы осмысления, что и я. Она у меня умна не по годам, что порой поражает, несмотря на то, что нередко ее мысли и интересы все еще пребывают в рамках привычных детских реалий, пусть и с примесью присущей ей глубокой и вдумчивой печали, которая совсем не вяжется с ее возрастом.

В общем, будучи вполне себе здравомыслящими братом и сестрой, мы не могли отрицать очевидного факта: отец, словно негласный вожак нашего семейного прайда, все свое время без остатка посвящал заботе о финансовом благополучии семьи. Наши материальные потребности никогда не оставались неудовлетворенными — новые гаджеты, игрушки, изобилие еды и качественная одежда — все это всегда было в нашем распоряжении. Однако, что касается мамы…

Давайте назовём её так, отчаянной домохозяйкой, она, в свою очередь, проявляла, как нам казалось ранее, излишнюю заботу и тревогу, настолько навязчивую, что все это уже давно перешло за грань искренности, превращаясь в некий натянутый фарс. Но после переезда её чувство, даже не знаю, какой-то гипертрофированной ответственности перед своими детьми – то есть нами, – обострилось во сто крат, превратив её в до ужаса параноидального детектива, что, как можно понять, нам совсем не на руку.

***

Круговорот мыслей, внезапно нахлынувших на меня в этой обманчиво уютной атмосфере, был грубо прерван пронзительным телефонным звонком. Я тут же с удивлением осознал, что до сих пор даже не притронулся к еде, хотя Сонечка, судя по разбросанным вокруг её запачканной соусом и кусочками лука тарелки обёрткам, расправилась уже, как минимум, с третьим бургером и осушила несколько стаканов колы — куда в неё только лезет? Мама, оглядывая стол с каким-то растерянным видом, искала взглядом салфетки, и что-то мне подсказывало, что мы забыли их взять. А отец, довольно поглаживая живот, с видом человека, завершившего ответственное дело, с улыбкой ответил на звонок:

— Да, алло? — Отец несколько секунд помолчал, прислушиваясь к словам телефонного собеседника, а затем приветливо хихикнув, заговорил. — Туричка! Привет, солнце! Какими судьбами? Ты по делу или просто поболтать? — он снова замолчал, но уже на более долгий срок, с лёгкой улыбкой, а затем, с теплой и довольной интонацией провозгласил. — Будет очень здорово, конечно, приезжай! Мы с Томочкой будем очень рады тебя видеть! — вызов был завершен, и отец, сдув невидимые крошки со стола, аккуратно положил телефон экраном вниз.

Мама, нахмурив брови и недовольно отодвинув от себя пустую тарелку, прищурившись, спросила:

— Артурия? Семенова что ли? — в её голосе сквозила едва уловимая тревога и удивление.

— Ну да, — ответил отец, слегка наклонив голову и посмотрев на маму с теплой улыбкой. — Сказала, что давно не виделись и хочет погостить.

— Я, конечно, не против, буду рада её видеть, — сказала мама, немного помолчав и задумчиво посмотрев на отца. — Но только тебя не смущает, что она узнала…

Она не договорила, её фразу перебила Сонечка, которая, не переставая жевать, с энтузиазмом в голосе схватила еще одну горсть картошки фри.

— Артурия! Какое смешное имя! — проговорила сестрёнка с набитым ртом и широко открытыми глазами. — А… кто это? — она закинула в рот очередную порцию еды, отчего сразу напомнила нашего погибшего два года назад хомяка, и с любопытством уставилась на родителей.

— И правда, забавное, — усмехнулся я. Наконец вспомнив про еду, откусил весомый кусок бургера и медленно переживая, добавил. — Никогда о ней не слышал. Расскажи, пап.

Отец начал свой рассказ:

— Она моя бывшая коллега. Между прочим, очень любит детей, так что Сонька тебе будет с кем поиграть. Она тоже… такая любительница игр. В общем, хорошая и позитивная женщина. Приятная, — закончил он и, с громким шумом затянулся колой, словно мощный водоворот, так, что люди за соседними столиками обернулись.

— Здорово! — воскликнула Сонечка, к моему облегчению дожевав все, что напихала в рот. Подавилась бы еще...

***

Дорога домой уже не казалась такой однообразной. Снежные равнины, поблескивающие разноцветными кристалликами, дышали опускающимся вечером, едва шевелясь под лёгким ветерком. Роща, ставшая свидетелем первого нападения Вангеша, теперь представлялась лишь сонной грядой сосен, зеркалом моего собственного состояния. Дрема накатывала, липкая и тягучая, как жвачка, затягивая в себя, словно пролетающие снежные узоры на стекле. Я понимал, что узоры статичны, но сам фон за окном, расплывчатый и медленно меняющийся, уносил меня всё глубже в сон. И я погрузился в него, отдавшись на волю метели, которая бушевала снаружи, и дреме, которая завладела мной.

Очнулся я от ритмичного стука двери машины, пронзительного визга Сонечки и её радостного бега навстречу расплывчатой фигуре женщины. Сквозь заплывшие от сна глаза я увидел, как она расправляет руки, готовясь к объятиям. За этим последовали доброжелательное «Привет, зайка!» от незнакомки и немного ревнивый, но всё же положительный хмык матери. Единственная улица Тындара погрузилась в гробовую тишину, что позволило мне, сидя в машине, чётко различить эту симфонию звуков. Остальные уже направлялись к той самой Артурии, насколько я мог понять. Полностью придя в себя, я выбрался из машины и направился к остальным.

Глава 4. Правда

— Здравствуйте, — произнес я, невольно разглядывая женщину, словно диковинку.

Создавалось четкое впечатление, что она, мягко говоря, вела бродячий образ жизни. На ней была потрепанная куртка, запыленная и явно великоватая, надутая и местами топорщащаяся мелкими дырочками. Пятна непонятного происхождения, красноватые и липкие на вид, покрывали ее. А ее волосы… были далеко не в лучшем состоянии для человека, работающего в правоохранительных органах, как я раньше предполагал. Отец всю жизнь проработал в органах, и если Артурия действительно была его бывшей коллегой, как он утверждал (хотя в этом я уже сомневался), то думать о какой-либо другой её сфере деятельности было бы странно.

— Привет, привет, — ответила Артурия, с видимой неохотой отрывая взгляд от Сонечки. Ее взгляд, странный, с примесью печали и раздражения, вызывал во мне нарастающие подозрения. — Так это ты… Что ж… На вид вроде смышленый, а…

— А вы правда полицейская, как папа? — вмешалась Сонечка, недовольная тем, что внимание переключилось с нее, как она считала, главной персоны в данный момент. — Преступников ловите? А погони были? А драки? А перестрелки?

Артурия лучезарно улыбнулась, незаметно бросив на родителей быстрый, едва уловимый взгляд, полный недоумения. Вряд ли кто-то из присутствующих заметил бы этот мимолетный жест, но я не упустил его из виду.

Моё подозрение росло и всё сильнее вызывало раздражение. Уютная атмосфера макдональдса и то приятное ощущение от общения с родителями, которого я так ждал, даже больше, чем сестра, постепенно рассеивались. В памяти снова всплыли те ужасные клыки и когти, и леденящий душу крик Сонечки. «Кто ты такая, Артурия? И зачем на самом деле здесь?» — подумал я, не отводя взгляда от амулета в виде сосульки на ее тонкой шее.

— Дочурка, — папа улыбнулся, его улыбка была одновременно нежной и немного напряженной. Он обнял сестру за плечи, присел на колени, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — Деткам такое знать не нужно. Наша с тетей Артурией работа… секретная, понимаешь?

— Не совсем… ну… ладно, — Сонечка замерла, ее глаза широко раскрылись от удивления, но вовсе не из-за секретов работы МВД. Нет, она была поражена тем, что отец, после столь долгого времени, наконец-то проявил ласку и подарил ей тактильную близость, по которой она так тосковала.

— Просто не бери в голову, — простучала зубами мама, слегка пританцовывая от холода и выдыхая густой пар. — Да и вообще… Давайте уже зайдем в дом, а то я скоро совсем замерзну.

Мама, отец и Артурия двинулись в сторону дома, но я, успев схватить сестру за руку и остановить ее, как только она шагнула вперед, сказал:

— Сонь, послушай. Эта Артурия… она не та, за кого себя выдает, и, кажется, прекрасно осведомлена обо всем, что мы сделали. Полагаю, она здесь именно по этой причине, а не просто в гости. Будь осторожна, пожалуйста. Я знаю, тебе нравится верить в сказки, прости, но не доверяй ей ни в коем случае, ясно? По крайней мере, пока мы не выясним ее истинные намерения.

Сонечка с хитрым прищуром уставилась в заснеженную даль рощицы, что тянулась вдоль Тындара слева, на секунду погрузившись в свои мысли, а затем решительно кивнула.

***

В гостиной было значительно теплее и даже уютно, несмотря на все еще унылый внешний вид, но теперь пыль и паутина не покрывали мебель, окна, стены и потолок. За эти три месяца мы немало потрудились над уборкой дома.

Мы расселись по потертым креслам вокруг журнального столика, который, к слову, все еще блестел каким-то намеком на новизну красного дерева. Отец устроился рядом с Артурией, вглядываясь в нее, словно нашел давно утерянный бумажник, а я, посадив сестру к себе на колени, наблюдал за матерью, торопившейся на кухню с восклицанием: «Чайник нужно поставить». Четвертое кресло оставалось ее законным местом. Воцарилась неловкая тишина, казалось, что она дрожит от напряжения. Но, как это часто бывает в детективных историях, отец первым разбил это молчание.

— Ну, как оно, Турь? — поинтересовался он, стараясь не быть назойливым, и на какой-то короткий момент мне показалось, что он, как и я, не очень-то в восторге от ее присутствия. — Как дела в МПС? Анатолий Эрнативич по-прежнему начальник?

— Дела неплохи, если говорить обо мне, — ответила Артурия с загадочной интонацией в голосе, и вдруг, как будто специально, пристально посмотрела на нас. — А у вас? Как у ваших деток дела?

Сонечку словно прошибло электрическим током, а я невольно поморщился. Артурия вызывала во мне явную неприязнь.

— Да, вроде бы, всё в порядке, — отец слегка замялся и постучал пальцами по столу. — Дети тоже… тихонько. Нигде не шалят, ничего плохого не делают, — он как будто специально это подчеркнул. — В общем, с ними всё окей.

Он явно волновался, и это настораживало. Неужели и у него есть секреты, о которых мы не подозреваем? Возможно, не только у нас с сестрой есть что скрывать.

— Ага, мы молодцы, — выдавила Сонечка кривую улыбку, её попытка казаться спокойной выглядела жалко. — Хотя, я вот недавно поскользнулась и упала, — добавила она, пытаясь разрядить обстановку.

***

Всё это было ужасно глупо, какой-то нелепый фарс. Отец, совсем недавно расхваливавший Артурию, сидел рядом с ней, словно провинившийся школьник. Сестра, на удивление проницательная, понимала: наша тайна вот-вот раскроется. Артурия всё расскажет. Мама вернулась с подносом, полным чашек и овсяного печенья. Напряжение сгустилось, накрыв меня внезапной волной страха. Бессмысленная ярость клокотала внутри. Почему? Откуда эта необъяснимая злость?

Я погружался в бездну ярости, в безумное желание хаоса. Мои руки, словно в замедленной съёмке, искажались, превращаясь в когтистые лапы. Кожа стягивалась, обнажая мускулы, тело вытягивалось, принимая новую форму. Зубы темнели, трансформируясь в острые клыки, боль распирала челюсти. Я преобразился, был готов, переродился. И остался только он — голод — первобытный, неумолимый. Но...

— Это все иллюзия! Борись! Ты человек! Вспомни глаза сестры, нежность матери, и отца! Вспомни, кто ты!

Голос Артурии звучал в голове, как раскаленная проволока. Сознание закручивалось, трещало по швам злым, жестоким образом монстра, которым я стал. Но в этом пустой темноте, в которой я стоял на коленях, пытаясь раздавить пронизанную кислотной болью голову, пошел снег. Не холодный и сухой, как в реальности, а теплый, спасительный. Он закручивался вокруг меня, поднимал с колен выпрямляя в ровную струнку, обволакивал, как непроницаемая броня, а потом... Потом сквозь рассеивавшийся мрак проступили острые черты сосулька медальон Артурии. Он привлек моё внимание еще на улице. Он таял, капал разноцветными кристалликами льда на это черное пространство, и в том месте, где они приземлялись, появлялись очертания пола нашей гостинной. Через несколько минут сумасшедшей картины, чуть, как мне казалось меня не убившей, все прекратилось.

Голос Артурии пронзал сознание, как раскалённая игла. Мой разум трещал под тяжестью чудовищной трансформации. Но в этой кромешной тьме, где я стоял на коленях, стискивая голову, разрываемую болью, пошёл снег. Не холодный, а тёплый, ласковый. Он поднял меня, окутал, словно защитный панцирь. Затем, сквозь рассеивающийся мрак, проступили очертания медальона Артурии — тот самый, что я заметил на улице. Он таял, капая разноцветными кристаллами на чёрное пространство, постепенно создавая очертания нашей гостиной. Невероятное видение, едва не уничтожившее меня, закончилось так же внезапно, как и началось.

Я лежал на полу, в луже чего-то жёлтого и отвратительного, всё ещё содрогаясь от остаточных конвульсий. Артурия, поспешно надев медальон, отшатнулась и рухнула обратно в кресло с явным облегчением. Сонечка, мокрая от слёз, сидела рядом, нежно гладя меня по волосам. Мама, сжимая грудь, плакала, но уже успокаивалась. Отец, чьё кресло перевернулось, как от взрыва, тяжело дышал, согнувшись, как сломленный старик. Я с трудом поднялся и, шатаясь, вернулся в кресло. Голова гудела, словно колокол набатом.

Несмотря на отвратительное самочувствие, я понимал: этот инцидент мог означать лишь одно — он где-то рядом. Под взглядом отца, который внезапно стал проницательным, как у человека, уже догадавшегося, но ещё не до конца, я хотел было всё рассказать, но не успел. Мама, прекратив свои страдания и расширив глаза от ужаса, спросила тонким голосом:

— Артурия? Это был туманник?

— Какой туманник, Тамара Васильевна? — с явной досадой ответила Артурия. — Тумана нет, значит, и туманника быть не могло. А вы ведь, вроде, профессиональная охотница…

— Охотница? — с удивлением переспросил я, почувствовав, как близка разгадка тайны. — Как это понимать?

— Простите, Владимир Сергеевич, — тихо проговорила Артурия, потупив взгляд. — Я не должна была…

— Да ладно, — махнул рукой отец, снова надевая маску беззаботности. — Всё равно когда-нибудь узнали бы.

— Ты прав, милый, — проговорила мама, словно освободившись от напряжения. — Мы виноваты, и я должна это исправить. Дети, слушайте. Сейчас папа всё расскажет.

***

Отец прокашлялся, провёл рукой по усам, словно отряхивая сомнения, и начал говорить:

— Дети, — он сделал паузу. — Как вы уже, наверное, поняли, я не обычный МВДшник, и мама не просто домохозяйка. Десять лет назад мы работали в Мистической Полиции Сибири. Это крайне засекреченная организация, которая занимается отловом и уничтожением тварей, которых простые люди знают лишь из легенд. Мы — охотники на нечисть, если коро...

— Вот здорово! — с восторгом выкрикнула Сонечка, словно забыв о недавних слезах. — Это же круче всяких там преступлений и погонь!

Все, словно под напряжением тайны, вздрогнули от неожиданности. И вдруг, мамино лицо озарила улыбка, она хихикнула, как девчонка. Я почувствовал, как груз, давивший на неё годами, рассыпается, словно старая побелка. И в этот момент, когда в гостиной воцарили довольные смешки, я собрал всю свою решимость и начал говорить:

— У меня и Сонечки тоже есть признание, — сказал я. — Если будете злиться, то злитесь на меня. Соня тут ни при чём. Короче, не буду ходить вокруг да около, — мы выпустили на свободу великое зло.

Напускное веселье, кажущееся мне таким чуждым, растворилось в воздухе, как туманник, о котором говорила мама. Что это за существо, я не мог представить. Возможно, одна из тех тварей, на которых раньше охотились мои родители.

— Да ерунда это всё… Никого вы не выпускали, — буркнул отец, раздражённо или, скорее, с досадой. — Если вы про шкатулку Вангеша, то это всего лишь оберег. Я специально оставил её в шкафу Сони, чтобы её защитить. Никакого Иестонида там нет, и она не для заточения, а наоборот — для отпугивания.

— Но цепи… они разлетелись! И пепел… от сгоревшей… Неужели это не значит, что что-то ужасное вырвалось наружу?! И он… я видела его, он напал на меня, — испуганно прошептала Соня, смятение и страх звучали в её голосе.

— Дети, — начал отец. — Когда мы переехали, я сразу понял, что здесь поселился Иестонид. Это вид таких существ, — пояснил он, увидев наш непонимающий вид. — В общем, сразу по приезду я сразу отреагировал на несостыковку с реальностью, а поскольку, никакого тумана вокруг не было, это значило, что, как и пояснила Туря, не было и туманника, а это в свою очередь могло означать только одно… Поэтому я начал мастерить шкатулку и в первую ночь тайно спрятал её в шкафу. Она зачарованная. Именно поэтому вы видели, как разлетелись цепи, как появился свет, и как она сгорела. Пепел – это наша защита от этой мерзости.

— Погодите, но я же лично его в совок собирал! — с недоверием проговорил я, живо вспоминая процесс уборки. — Разве может эта кучка пыли нас спасти, если её давным-давно разнесло по всей свалке?

— Ты совсем не понял, мой милый? — с лёгкой грустью в голосе произнесла мама. — Пепел был всего лишь катализатором, пробудившим защитные чары в доме. А куда он денется дальше, совершенно не важно, свою работу он выполнил.

Голова раскалывалась, не меньше, чем после того приступа. Магические шкатулки, зло, которое уже было здесь, мы с сестрой ни при чём, а родители, оказывается, обладают магическими способностями… Всё вокруг словно гудело и кричало, что события последних трёх месяцев — это какой-то дурной сон. Разве такое может быть? К сожалению, каждое слово было правдой, и я совершенно не понимал, как ко всему этому относиться. Соня же была настолько увлечена этим вечером, что, казалось, примёрзла взглядом ко всем присутствующим, как языком к металлической трубе на морозе.

Я не ответил, а маму, которая казалось хотела спросить что-то типа «теперь понятно» отвлекла вновь оживившаяся Соня, завалив её своими вопросами. Меня же, как человека, привыкшего не доверять внезапно образовавшимся магическим защитам, привлекло-то, чего я и ожидал. Не все так просто. За окном гостинной, к которой все были спиной, кроме меня проступили два ядовитых красных огонька, а затем проступила до жути знакомая, агрессивная фигура.

Он был уже здесь.