Снайпер. Призрак Сталинграда - 6

Глава 1

— Ну, что там? — спросил Бруно Кранц, когда Рудольф перевалился через груду кирпича и оказался, наконец, в их импровизированном укрытии.

Все трое сидели в глубокой нише первого этажа, прикрытой сверху рухнувшим перекрытием. Теперь каждый держал автомат, снятый с убитого конвойного, а рядом лежали подсумки с магазинами, что они подобрали. Ростовцев держал оружие привычно, хотя ему по душе больше была винтовка, а не автомат. Штайн устроил свой автомат поперёк огромных коленей и время от времени проводил ладонью по ствольной коробке.

— Там никого, — сказал Рудольф, усаживаясь на обломок балки. — Русские стрелки ушли. Раненого можно забирать.

— Хвала богу! — Кранц даже руками всплеснул.

Ладони у него были маленькие, а пальцы узловатые, по-стариковские кривые, хотя самому Бруно едва перевалило за тридцать. За недели в исправительной части он сильно осунулся и притих, зато глаза оставались беспокойными, постоянно шарили по сторонам, будто Кранц без остановки искал, где безопаснее. Ростовцев давно заметил эту его особенность: Бруно быстро тянулся к тем, рядом с кем чувствовал себя защищённым. Так он и прибился к ним с Рудольфом. Но с ним, думал Дмитрий, не стоит обманываться. Кранц не испытывал дружеских чувств ни к кому. Он искал только выгоду. И до этого момента ему выгодно было быть с Фогелем, который одолел самого здоровяка Штайна. Штайна же Бруно за глаза называл тупой скотиной и, несмотря на его размеры, всерьёз не опасался.

— Мы свободны! — Кранц вскочил и тут же пригнулся под нависшей кровлей. — Конвой перебит. Понимаете? Мы можем уйти. Просто взять и уйти отсюда! Ха-а!

— Куда? — спросил Рудольф.

— На все четыре… — Кранц осёкся. Махнул рукой на запад. — Нет, туда нельзя, там наши части. — Потом кивнул на восток. — А там русские… И если…

По лицу Кранца было видно, что его посетила новая мысль.

— Думаешь, они тебя ждут? — поморщился Фогель. — Особенно с автоматом в руках?

Лицо у него было такое, будто он мог знать наперёд, и очень точно знать, к чему это приведёт.

— Так бросим оружие и сдадимся… — Кранц произнёс это уже не так уверенно, задумался и сразу замотал головой. — Нет. К чёрту. Из одной тюрьмы попасть в другую? И потом, я слышал, русские пленных не берут. Пристрелят — и всё. Что же делать? Давайте вернемся и всё объясним…

— А мы уже влипли, если ты не заметил, — сказал Фогель. — Конвой перебит, мы живы и при оружии. Совпадение удобное… для нас… Вернёмся вот так, с автоматами, и слушать нас никто не станет. Для них будет всего два варианта, как это понимать: либо мы сами перебили охрану, либо воспользовались нападением русских и решили бежать, но в последний момент передумали. И за то, и за другое нас повесят.

— Раненый расскажет, как всё было, — не унимался Кранц. — Мы его донесём и…

— Он ничего и не видел, — парировал Рудольф. — Лежал и выл. Он будет говорит то, что ему скажут.

— И что же делать? — пробасил неожиданно Штайн.

Заговорил он впервые за всё время. Лоб его при этом собрался складками, будто мысли из головы приходилось вытаскивать с усилием.

— Обратно в роту я не хочу, — продолжил здоровяк. — Там точно подохну. Я был в полтора раза шире, когда меня сюда привезли. Кормят хуже свиней. — Он поглядел на автомат у себя на коленях. — А если напасть на русских? Оружие теперь есть. Побьём сколько сможем, вернёмся к своим и скажем, что отбивались. Может, докажем верность, и нас простят.

— Мертвецов не прощают, — сказал Рудольф. — До русских позиций ты не дойдешь. А если и доберёшься, для своих ты всё равно останешься заключённым, который ушёл с места работ с оружием конвоиров. Им будет всё равно, куда именно ты собирался. Это уже побег, Густав.

Стало тихо. Только за развалинами всё ещё беспокойно лаяли оставшиеся без хозяев собаки. Даже сапер притих.

— Есть другой путь, — вдруг сказал Рудольф.

— Какой? — Кранц прищурился.

— Вернуться, только иначе. Автоматы спрячем здесь. Скажем, после стрельбы разбежались, потом собрались снова. А дальше надо смотреть, кому в бараках можно доверять. Там хватает людей, которым всё это уже поперёк горла. Только пока каждый сам за себя.

— И что потом?

— Потом соберём тех, кто действительно готов идти до конца. Не всех подряд, а тех, за кого можно поручиться. Тогда уже можно будет думать дальше.

— Да о чём же думать? — не унимался Кранц, хотя явно уже все понял.

Рудольф кивнул в сторону бараков.

— О том, как перестать ходить на мины по их приказу. Оружие у нас уже есть. А где взять ещё, мы знаем.

— А потом? — бухнул Штайн, по-прежнему морща лоб.

— А дальше, если наберёмся сил, захватим склад. Мы знаем, где оружейный склад, сами туда ящики таскали. Вооружимся и ударим по тем, кто нас сюда загнал. Только до этого пока далеко. Сначала нужно подобрать подходящих людей.

— Что?! — Кранц вскинулся. — Ты хочешь выступить против Германии? Ты сошёл с ума! Вермахт — сильнейшая армия мира. Нас раздавят прежде, чем мы что-нибудь успеем сделать.

— Тогда почему эта сильнейшая армия третий месяц не может взять один город, этот Сталинград? — спокойно спросил Рудольф. — Я больше не хочу воевать за Гитлера, Бруно. Если сумеем собрать людей и достать оружие, будем воевать против него.

— Про… против своих?! — Кранц так и уставился на него. — Ты понимаешь, что говоришь?

Он сморгнул, будто и вправду надеялся, что кому-то из них двоих просто-напросто продуло голову, и сейчас или он поймёт, что ослышался, или Фогель хлопнет себя длиннопалой ладонью по лбу и воскликнет: конечно, нет!

— Не против своих… — Рудольф обвёл рукой помещение, и вышло у него это довольно спокойно. — Свои — вот. Здесь свои. И там, в бараках, есть свои. И в Берлине, в Гамбурге, в деревнях свои, те, кто не хотел этой войны. Кто лучше бы пас, строил, варил, учил. А те, кто гонит нас на мины, мне не свои. Ты сегодня утром должен был умереть, Бруно. И я должен был. Нас послали на смерть, безоружных, и послали свои, как ты их называешь. А русские сегодня могли перебить нас четверых заодно с конвоем. Но не перебили. Думаешь, это случай? Они стреляли только по тем, кто с оружием. Вот и рассуди своей головой, кто нам свои.

Штайн всё это время молча смотрел на автомат у себя на коленях. Потом поднял голову.

— Гауптман Бреннер и вправду послал нас сюда подыхать, — сказал он. — Нарочно. Я слышал, как он перед выходом говорил со старшим охраны.

Кранц беспокойно заёрзал, потёр ладони одну о другую и покосился на выход из ниши.

— Ну… не знаю, — протянул он. — Что-то в этом есть. Только… а вы понимаете, во что лезете? Это же смерть. Если хоть кто-нибудь проболтается, нас всех повесят.

Он снова оглянулся на остальных, и по его лицу было видно: Рудольфовы слова он услышал, но думал уже не о правоте, а о том, где для него самого безопаснее.

— Решайся, Кранц, — поддержал Фогеля Ростовцев, долго наблюдавший за всеми ними молча. — Вернуться как ни в чём не бывало уже не выйдет, Бреннер непременно снова погонит нас на мины. И если придётся выбирать между его людьми и нами, я выберу нас.

— Значит, ты со мной? — спросил Рудольф.

Ростовцев помолчал и решительно кивнул:

— Да.

— А я, кажется, придумал получше, — сказал вдруг Кранц.

Он перестал ёрзать и даже выпрямился, словно только теперь почувствовал под ногами твёрдую почву.

— Вернёмся в лагерь и всё расскажем. Нет, не про стрельбу! Про это! Про Фогеля, про его разговоры, про склад, про то, что он задумал. Ведь нас трое, а, Густав? Скажем, что вовремя его раскусили и решили предупредить командование. Это уже не пустяк, господа. За такие сведения, глядишь, ещё и вознаградят. Чем? А если срок сократят или хотя бы переведут отсюда, разве нечему будет радоваться?

Он обвёл остальных взглядом и добавил уже увереннее:

— Во всяком случае, это куда разумнее, чем лезть в восстание и ждать, когда нас всех повесят.

Несколько секунд никто не отвечал.

— Подло это, Бруно, — сказал Ростовцев. — Фогель ведь тебе товарищ.

— Товарищ? — Кранц коротко хохотнул. — Какие здесь товарищи? Тут каждый за себя. Пора бы уже понять.

Он оглядел остальных и пожал плечами.

— Хотите молчать — молчите. Ваше дело. А я молчать не стану. Вернёмся — всё расскажу Бреннеру. И про Фогеля, и про склад, и про то, что вы тут задумали. Слово в слово.

Штайн поднял на него глаза.

— Тогда Бреннер узнает и про автоматы.

— Конечно, узнает, — ответил Кранц. — Я же сказал: всё.

Он поднялся, отряхнул с колен кирпичную пыль и посмотрел на Рудольфа.

— Спасибо, Фогель. Может, ты того не хотел, но дал мне хороший шанс выбраться отсюда.

Кранц ещё не успел повернуться к выходу, когда за его спиной поднялся Штайн.

Здоровяк Густав сгрёб Кранца, развернул и прижал спиной к стене. Обеими руками стиснул ему шею. Приподнял.

— Гу… Гу-у-у… — пытался ещё молить Кранц.

Но потом захрипел и забился, засучил ногами в воздухе. Вцепился пальцами в запястья здоровяка, попытался разжать их, потом принялся царапать. Лицо быстро налилось кровью, глаза выпучились.

Ростовцев дёрнулся было подняться, но всё-таки остался на месте. А Штайн не отпускал. Кранц ещё некоторое время бился, но движения его становились всё слабее. Наконец, руки повисли вдоль тела.

Штайн подержал его ещё немного, только потом разжал пальцы. Кранц сполз по плите, ударился о пол и остался лежать на битом кирпиче. Здоровяк поглядел на него сверху, отряхнул ладони и повернулся к остальным.

— Я в деле, — пробасил он. — Восстание мне больше нравится.

Стволы и подсумки с патронами завернули в шинель Кранца, ведь мёртвому она была уже ни к чему, и заложили свёрток кирпичом в дальней нише. Самого же Кранца присыпали в воронке за домом. Легенду Рудольф заставил всех выучить: при обстреле разбежались кто куда, а Кранц отстал, и что с ним сталось, никто не видел. Потом вернулись, услышав стоны раненого. Это был сапер. Вот его и спасли…

***

Рейнгардт лежал на спине без движения и смотрел в потолок, а Дитрих сидел на стуле у стены, руку в шине держал у груди и тоже старался лишний раз не шевелиться, словно боялся побеспокоить оберст-лейтенанта.

В палату деловито, но с оглядкой вошел Функ, и Рейнгардт повернул к нему голову.

— Простите, доктор. Я был немного не в себе.

Врач остановился у койки, поглядел на пациента, потом придвинул табурет и сел.

— Извинение принимаю. Но вы должны понять одну вещь, оберст-лейтенант. После такой травмы возможны приступы, спутанность сознания, выпадение отдельных воспоминаний. Да, сейчас вы рассуждаете разумно, узнаёте людей и понимаете, где находитесь. Однако это ещё не означает, что ваш ум, ваше восприятие происходящего в порядке. Повторится ли подобное и что останется от этой травмы через неделю или через месяц, я вам сказать не могу. Постарайтесь себя контролировать.

— Значит, я могу потерять рассудок? — сухо спросил пациент.

— На несколько минут — возможно. А возможно, и нет. В вашем случае я ничего обещать не берусь.

Рейнгардт помолчал.

— Доктор. Спрошу прямо… Когда я смогу стрелять?

Функ посмотрел на пациента долгим взглядом:

— Сейчас вас должно занимать не это.

— Меня занимает именно это. Поверьте, больше всего прочего.

— Сегодня утром вы не сумели пройти и двух шагов, — доктор дёрнул было плечом, но сам себя оборвал на этом жесте.

— Поэтому я и спрашиваю, когда смогу, а не пытаюсь теперь же, — терпеливо, как смог, пояснил пациент.

— Вы не оставляете мысль снова стать стрелком? Однако это невозможно… Всю жизнь вы смотрели на мир двумя глазами и оценивали расстояние до любого предмета мгновенно, не задумываясь. Этого больше не будет, и мозгу придётся привыкать к совсем другой картине.

— Левый глаз, насколько я могу понимать, не повреждён?

— Нет. Насколько можно судить по сегодняшнему осмотру, видит он хорошо.

— Это главное… к остальному же я привыкну. Дайте срок.

Функ устало вздохнул. Похоже, он уже понял, что спорить с этим пациентом придётся до самой выписки.

— Пока вы будете только лежать. Завтра, если состояние не ухудшится, разрешу садиться. Потом — вставать, но только с посторонней помощью. До остального… ещё далеко.

— Стрелок целится одним глазом, — не унимался Рейнгардт.

— Целится — да. Только вам ли не знать, как работает стрелок. Мало просто нажать на спуск.

Рейнгардт ничего не ответил.

Функ ещё несколько секунд смотрел на него, потом встал и вышел из палаты.

Хайнц Дитрих проводил врача взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только тогда осторожно спросил:

— Вы, герр оберст-лейтенант, действительно хотите вернуться на фронт?

— Да.

— Но доктор сказал…

— Доктор сказал, что пока не знает, что со мной будет. Значит, и утверждать обратное он тоже не может.

Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.

— Я много офицеров видел. В Сталинграде особенно. Одни кричат на всех подряд, другие без конца рассказывают, какие они храбрые. А вы… — Он запнулся. — Вы даже сейчас лежите, сами встать толком не можете, но рядом с вами почему-то забываешь об этом. Когда вы говорите, кажется, будто всё по-прежнему зависит только от вас. Вы для меня пример, герр оберст-лейтенант.

Рейнгардт повернул к нему единственный глаз.

— Никогда больше не говорите подобного старшему офицеру.

Дитрих выпрямился на стуле, насколько позволяла шина.

— Простите, герр оберст-лейтенант.

— Лесть портит, и не столько офицера, сколько солдата.

— Я не льстил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно усмехнулся.

— Значит, вы действительно так думаете.

— Да… — кивнул Дитрих, не сводя с упрямого собеседника взгляда.

— Тогда запомните другое. Не бывает людей, которым совсем не страшно. Если человек утверждает обратное, он либо врёт, либо ещё не попадал туда, где действительно страшно.

Дитрих сморгнул и задумался, затих, поглаживая свою руку в повязке кончиками пальцев. Потом переспросил:

— Выходит, самый смелый тоже боится?

— Конечно. Просто не позволяет страху решать вместо себя. Когда горел тот самолёт, — продолжил Рейнгардт, — вы молились.

Дитрих смутился и опустил глаза.

— Да.

— И были уверены, что сейчас погибнете.

— Да.

— Но никого не растолкали, паники не устроили. Остались на месте.

Дитрих помолчал, а потом выдавил:

— Я просто… я от страха двинуться не мог.

— Может быть. Но вы не сделали глупости. Для первого раза этого достаточно.

Ефрейтор долго молчал, потом тихо сказал:

— Я хотел бы научиться не бояться. У вас…

Рейнгардт покачал головой:

— Не тратьте время. Этому не учатся. Учитесь делать своё дело, даже когда страшно. И будете хорошим солдатом.

— Вы научите меня?

***

На следующий день Функ и вправду разрешил Рейнгардту садиться и даже ненадолго вставать у койки, но только под присмотром. А вечером застал его сидящим на краю кровати. Перед ним на табурете лежала деревянная трость, которую накануне раздобыл Дитрих, а рядом — катушка ниток и две булавки, выпрошенные ефрейтором у сестры-хозяйки.

— Это ещё что такое? — спросил Функ.

Рейнгардт даже головы не повернул. Он приматывал одну булавку у самой рукояти трости.

— Буду упражняться в прицеливании.

— Я разрешил вам сидеть, а не устраивать здесь стрелковую школу.

— Я и сижу, уважаемый доктор.

Дитрих же стоял рядом и изо всех сил старался не улыбаться. Получалось у него плохо.

Вторую булавку Рейнгардт закрепил на конце трости, и вышло грубое подобие прицельной планки: целик и мушка на деревянной палке. Он поднял трость к плечу и попробовал совместить обе булавки на дверной ручке. С первого раза дальняя ушла в сторону. Рейнгардт опустил трость, чуть переменил положение головы и начал заново.

Функ с минуту молча наблюдал за ним.

— Вы понимаете, что сейчас от этого почти никакой пользы?

— Нет, — ответил Рейнгардт, не опуская трости.

— Почему?

— Потому что во второй раз получилось лучше первого. Выходит, есть польза.

Функ нахмурился, ещё несколько секунд смотрел на упражнения строптивого больного, потом сдался:

— Ладно, но обещайте, что через четверть часа вы ляжете.

— Через полчаса, — невозмутимо ответил странный пациент.

— И попрошу без споров.

— Я не спорю, доктор. Я сказал, как сделаю.

Функ покачал головой и вышел. Уже из коридора донеслось его недовольное бормотание, что некоторые совсем не уважают докторов.

Дитрих проводил врача взглядом и тихо рассмеялся. Тут же стрельнул глазом в сторону Рейнгардта.

— Простите. Мне кажется, он вас ненавидит.

— Не думаю. Хороший врач не обязан любить больного. Его дело — не дать больному умереть, в том числе по собственной глупости.

Рейнгардт при этом всего через несколько секунд снова поднял трость. Теперь он выбрал выпуклый выключатель у двери и медленно совместил с ним обе булавки. На этот раз в линию всё легло почти сразу. Он задержал трость на несколько секунд, запоминая положение головы и плеча, затем опустил.

— Дайте-ка стакан. Поставьте его туда.

Он указал пальцем. Дитрих покорно поставил стакан на край тумбочки и по его знаку отступил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, затем закрыл глаз, открыл и протянул руку. Пальцы, как и утром, прошли чуть левее. Он остановился, не касаясь тумбочки, вернул руку и повторил движение. На этот раз ладонь точно легла на стакан.

— Ещё раз. Вон туда переставьте.

Дитрих переставил стакан на дальний подоконник.

Так они занимались, пока в дверь опять не заглянул Функ. Рейнгардт при этом стоял.

— Вы обещали, — с порога нахмурился врач.

— Разве уже прошло полчаса? — Рейнгард и бровью не повел.

— Тридцать пять минут, — с некоторым вызовом ответил тот.

Рейнгардт хмыкнул, но проверять не стал. Дитрих потянулся помочь и подал руку, но Рейнгардт, отмахнувшись, пошел к кровати сам. Лицо его было бледным, дыхание отяжелело, но за всё это время он не издал ни стона.

Функ же, всё так же в дверях, дождался, пока пациент ляжет, и уже более снисходительно проговорил:

— Завтра, если температура останется нормальной, разрешу вам несколько больше.

Доктор вышел, а когда дверь за ним затворилась, Дитрих не удержался и прыснул.

— Вы же всё равно будете заниматься дольше.

— Если смогу.

— Вот про это я и говорил вчера, — тихо сказал ефрейтор. — Вы ещё ходить толком не можете, а уже готовитесь стрелять. Я не встречал человека, который бы вот так просто… как это высказать… не принимал того, что с ним случилось. Будто то, что у вас нет глаза, вовсе и не является фактом. Как и то, что говорит доктор Функ.

Рейнгардт качнул головой на подушке.

— Вы поняли неправильно. Я прекрасно принимаю то, что случилось. Глаза больше нет, и новый не вырастет. Это факт, а злиться на факты бессмысленно. Я всего лишь выясняю, что у меня осталось. И здесь нужна точность и достаточно данных.

Он поднял руку и указал на свой левый глаз.

— Вот это осталось. И это тоже, — теперь он постучал пальцем по виску.

— Герр оберст-лейтенант… Когда вы снова сможете стрелять… можно мне посмотреть?

— Посмотреть на что?

— Как вы тренируетесь. Как стреляете.

— Для начала выздоровейте, — отрезал Рейнгардт.

В Дёберицкой школе, услышав такой вот тон, замолкали. Но Хайнц Дитрих только сглотнул и переспросил:

— А потом?

— А потом ещё поглядим, можно ли из вас сделать стрелка.

Ефрейтор расплылся в улыбке до ушей.

Глава 2

— А ну не спать! — гаркнул Коровин, спускаясь в подвал.

Ванька Семибородов нёс караул у лаза, у самого устья трубы, и при звуках старшинского голоса встрепенулся так, что автомат брякнул.

— Да не сплю я, не сплю! Что ж ты сразу, Степаныч, кричишь. Это я так, притворился. Проверял, увидишь или нет.

— Увидел, — буркнул Коровин. — Притворился он. Вот придёт немец через нашу трубу, а ты его проспишь и подорвать не сумеешь.

Сказал и сам же осёкся. Поплевал через левое плечо, занёс кулак постучать по дереву, дерева поблизости не нашёл и постучал себя по каске.

— Ну, скажешь тоже, товарищ старшина. Откуда ж немцу про нашу трубу прознать? А и прознает, я его в жизни не пропущу. По трубе бесшумно не проберёшься, это ж человек, не крыса. Нет, я понимаю, иные люди похлеще крыс будут. Но я про тушку говорю, про массу тела, так сказать. Самый задохлый фриц и тот поболее самого жирного бобра будет.

Коровин погрозил ему пальцем и пошёл проверять наряды дальше.

Караулы в доме стояли с каждой стороны, а в подвале держали отдельный пост. Охранять тайный ход, единственную нитку, что связывала гарнизон с немецким тылом в обход простреливаемых улиц.

Ванька присел на корточки, закутался поглубже в ватник, надвинул шапку и обнял автомат.

— Не сплю я, не сплю, — бубнил он себе под нос, то ли совести своей, то ли ещё кому. — Это я так греюсь. А кто полезет, я враз услышу.

Дремать чутко, вполуха, он выучился ещё на флоте, и наука эта его пока не подводила.

И тут из трубы донёсся шорох.

Померещилось, подумал Ванька сначала. Потом шорох повторился, и сердце у Ваньки радостно подпрыгнуло. Скрипач! Снайперы со Скрипачом как раз должны были вернуться скоро. Весь сон с Ваньки сдуло. Он придвинулся к чёрному зеву трубы и уже набрал воздуху окликнуть по-свойски. Ну что, мол, стрелец, сколько чёрных душ загубил на этот раз, черти небось нарадоваться не могут, что ад пополняется.

И осёкся.

По правилам сперва полагался стук. Свой, добравшись до условленного колена, стучал условным стуком. И этот стук периодически меняли, как пароль. Три удара, пауза, два удара. Стука не было. А звук был. Кто-то пробирался по трубе, и пробирался молчком.

Ванька на четвереньках метнулся к подрывной машинке.

Трубу сапёры заминировали заранее, как раз на такой случай. В одном из колен заложили заряды, от них сюда, в подвал, протянули и спрятали сапёрный провод. Концы его были присоединены к подрывной машинке ПМ-2 — небольшой металлической коробке с гнездом под ключ.

Ванька вставил ключ, ухватился за рукоятку и замер на мгновение. Достаточно было резко повернуть её до упора — машинка даст ток на электродетонаторы, и заминированный участок трубы обрушится. Ванька схватился за рукоятку, но на мгновение замер.

А вдруг всё же Скрипач? Вдруг забыл человек постучать, с кем не бывает, устал, вымотался…

Да нет. Ерунда. Скрипач никогда ничего не забывает.

И всё-таки сердце ёкнуло. Ванька пригнулся к трубе, с самого краю, не высовываясь в зев, и крикнул:

— Эй! Кто там? А ну отзовись!

Вместо ответа из трубы грохнуло. Пуля прожужжала у самого уха, следом из чёрного зева хлестнула уже очередь, и Ванька кубарем отлетел в сторону.

— Полундра! Немцы в трубе!

Он повернул ручку до упора.

Ничего.

Крутанул ещё раз. Ещё. Ещё.

— Ах ты ж зараза… Ну же! Взрывайся!

Всё без толку. Ванька ещё раз резко повернул ручку до упора. Ничего. Машинка щёлкала как положено, а заряды в трубе молчали.

Значит, провод.

Те, кто полз по трубе, каким-то образом нашли линию и перерезали её. Сапёры спрятали провод на совесть, но другого объяснения не было. Додумывал Ванька уже на ходу. Он отскочил от зева, вскинул ППШ и прижался к стене.

На выстрелы вниз сбежали Коровин, Кузьма Бабаев и Леший. Эти не спали, несли караул на других постах, оттого и подоспели первыми.

— Ползут, гады! Ползут! — выпалил Ванька. — Меня чуть не пришили!

— А чего не взорвал?! — рявкнул Кузьма.

— Так не работает машинка! Я и так и сяк!

— Гранатами закидаем, — пробасил Кузьма и полез в подсумок.

Вниз уже слетел Прохоров, на ходу продирая глаза от сна.

— По выходу бейте! — скомандовал он. — Отойти от лаза, стрелять по первому, кто покажется!

— Как же они про трубу-то узнали? — простонал Ванька, стискивая ППШ. — Ведь никто ж не знал…

— После разберёмся, кто да как. Готовсь!

Проснувшиеся бойцы подтягивались один за другим, занимали места на лестнице. Ванька держал зев трубы на мушке и шептал:

— Ух я ему. Только башка покажется, я так саданю, он своей же тушей весь ход закупорит.

Но из трубы вывалился не человек.

Из зева выкатился дымящий цилиндр, за ним второй, третий. Подвал быстро затянуло густым белёсым дымом. Он резал глаза, драл горло и сразу вызывал кашель.

Немецкие дымовые шашки и на открытом воздухе были дрянью с едким содержимым, а здесь, в тесном подвале, без сквозняка, дым набивался под самый потолок и становился почти нестерпимым.

— Газы! — скомандовал Прохоров сквозь кашель. — Противогазы надеть!

Легко сказать. Противогаз был у каждого, но в доме, на отдыхе, сумки снимали — вешали у нар, на гвозди по стенам, клали рядом с вещами. При внезапной тревоге не у всех они оказались под рукой.

Пока бойцы, кашляя и натыкаясь друг на друга в густом дыму, шарили по стенам, из белёсой мглы уже ударили первые выстрелы.

Немцы выбирались из трубы в противогазах, под прикрытием собственной дымовой завесы, и стреляли.

— Гранаты! — заорал Ванька. — Гранатами их, братцы!

И первым швырнул в дымную кашу лимонку. Грохнуло, следом грохнуло ещё, подвал ходил ходуном, с потолка сыпалась крошка, но перекрытие выдержало. Бойцы отступили ещё дальше по лестнице и стреляли вниз, на вспышки в дыму.

Из дымовой завесы показались первые немцы в противогазах и полезли вверх по ступеням. Их скосили почти в упор. Но тут же снизу, у подножия лестницы, загрохотал пулемёт. Длинные очереди заставили бойцов попятиться из подвала наверх, в коридор первого этажа.

— Не давать им подняться! — орал Прохоров. — Держать лестницу!

Полетели гранаты, только теперь с немецкой стороны. Бухнуло, кто-то из наших бойцов вскрикнул, кто-то упал. Видимости почти нет.

— Вот же гады! Изнутри полезли! — Ванька вжался в простенок. Пули выбивали из стены кирпичную крошку, штукатурка сыпалась ему за ворот. — Сколько раз снаружи штурмовали, бомбили, лезли — и ничего! А теперь через нашу же трубу! Как же они её нашли-то?!

Коровин рядом с ним перекрестился, не таясь. Верующим старшина был давно, а вот таиться бросил только здесь, в Сталинграде.

— Господи, только бы огнемёт не приволокли, — бормотал он. — Только бы не огнемёт. Выжгут ведь, как кутят, за десять секунд выжгут…

И снова бухнула немецкая граната, и все забились за выступы. Оглушительный взрыв в каменном мешке ударил по ушам так, что бойцы на время оглохли, а пулемёт из дымной мглы продолжал резать очередями лестницу и выход на первый этаж, и подступиться к нему не было никакой возможности.

И тут к Ваньке, вдоль стены, перебрался Саян.

Прижался к простенку рядом, послушал.

— Ну что? — прокричал Ванька сквозь пальбу. — Дым, ни рожна не видно, куда стрелять!

— Видеть не надо. Пулемёт по звуку узнать можно.

— Да какой тут звук, тут какофония одна сплошная!

— Не мешай. Говорливый ты человек, Ваня. Хороший, но говорливый. Слушать не мешай.

И Саян стал слушать. Стрельба накатывала волнами, между очередями падали короткие паузы, и в каждой такой паузе хакас ловил что-то одному ему слышное. Голову он держал набок, глаза сощурил, а на лице застыло рыбацкое спокойствие.

Потом Саян повёл стволом, нащупывая сектор, откуда работал пулемёт. А после сам быстро выглянул из-за простенка и замер, прижав приклад к плечу.

Пулемёт ударил снова. Саян выстрелил почти одновременно.

Бах!

Пулемёт замолчал.

— Попал! Ей-богу, попал! — ахнул Коровин.

— Ну, хакас… — выдохнул Ванька. — Вот же ухо!

— Вперёд! — скомандовал Прохоров. — Вниз! Не дать им опомниться!

В дым пошли те, кто успел натянуть противогазы. Первым вниз по ступеням рванул Кузьма Бабаев с немецким автоматом. Следом — Леший, в его руке тускло блеснул нож. За ними спустились ещё несколько бойцов.

Из подвала донеслись крики, короткие очереди, удары, тяжёлый топот. Кто-то вскрикнул совсем близко, что-то с грохотом рухнуло на пол. Стрельба на несколько секунд усилилась, потом оборвалась, снова вспыхнула двумя короткими очередями и стихла.

Дым долго рассеивался, в замкнутом подвале ему некуда было уходить. А когда серая пелена поредела, открылось побоище. Немецкие трупы лежали вповалку у лестницы и дальше, к трубе, и среди них, у стены, лежали двое наших, и третий сидел, зажимая простреленное плечо. Оружие, стреляные гильзы покрывали заляпанный пол.

— Готовы, — прогудел Кузьма из-под маски и стянул противогаз с мокрого лица. — Все до одного.

Но тут из трубы пополз новый дым.

После боя под потолком ещё висела белёсая пелена, понемногу редея, поэтому сперва никто ничего не заметил. Потом у самого зева показалась другая муть, не такая, как раньше, грязно-жёлтая и плотная. Она медленно выползала из лаза и растекалась по подвалу.

— Противогазы! — крикнул Прохоров.

Ванька закашлялся. Следом согнуло Коровина. У тех, кто не успел натянуть маски, защипало глаза, потекло из носа. Через минуту кашляли уже почти все оставшиеся без защиты. Кто-то чихал без остановки, один боец привалился к стене и тут же согнулся — его вырвало прямо у лестницы.

— Отрава… — прохрипел Ванька, натягивая противогаз. — Отраву пустили, гады!

— Все наверх! — скомандовал Прохоров сквозь маску. — Подвал оставить! Занять оборону на первом этаже!

Про такое в Сталинграде уже слышали. Весной, под Керчью, в каменоломнях, немцы выкуривали наших из-под земли ядовитым дымом. Что за дрянь пустили теперь в трубу, никто не знал, да и какая была разница. На открытом месте дым быстро растащило бы ветром. Здесь, в подвале и тесном подземном ходе, ему деваться было некуда.

Те, кто успел надеть противогазы, пока держались. Но видимость упала почти до вытянутой руки, жёлтая муть всё прибывала из трубы, и оставаться в подвале становилось бессмысленно. Судя по тому, что дым не иссякал, немцы и не думали останавливаться. Переждут, пока отрава выгонит защитников наверх, а потом полезут снова.

И теперь тайный ход, столько времени спасавший дом, обернулся против него.

И тогда Кузьма Бабаев сгрёб с ящика пару гранат, рассовал по карманам и шагнул к лазу.

— Куда?! — крикнул Прохоров. — Погибнешь!

Кузьма на секунду обернулся. Из-под противогазной маски голос его доходил глухим бочковым гулом.

— Заряды в трубе целы, командир. Провод перерезан, а заряды-то стоят. Изнутри их и подорву. Не поминайте лихом, братцы.

— Назад! Ты оттуда не выйдешь!

Но Кузьма уже нырнул в самую жёлтую муть, только подошвы сапог мелькнули. А потом нашел лаз. И слышно было, как гремит он железом в трубе, и грохот этот уходил вглубь, глуше и глуше.

А в голове у Кузьмы колотилась одна-единственная мысль. Доползти до того колена, где небольшой изгиб. Там заряды. А заряды и без машинки подорвать можно.

***

В тесной, как гроб, трубе Кузьму сдавило со всех сторон.

Полз он на локтях, отталкиваясь носками сапог, и голова, и плечи его раз за разом задевали стенки. Мужику его сложения приходилось здесь худо. Автомат Кузьма бросил после первого же колена: железо цеплялось, гремело и только отнимало силы, а силы ему теперь были нужны все, до последней. У него остались две гранаты да трофейный фонарик.

Жёлтая муть набилась в трубу так густо, что свет фонаря едва пробивал её на несколько шагов. Кузьма полз почти вслепую и думал только об одном — лишь бы никто не попался навстречу.

Дышалось в противогазе тяжело. Воздух через коробку шёл туго, каждый вдох приходилось будто вытягивать из неё силой, и сердце бухало в самые уши. Гофрированная трубка то и дело задевала всё подряд, коробка билась о бок в сумке.

Кузьма только придержал её локтем и пробормотал:

— Дыши, коробочка, дыши, милая. Нам с тобой дорога короткая.

Труба в этом месте была частично продавлена, порвана. Её расчистили, но железные «лохмотья» свисали внутрь, и в темноте Кузьма с размаху приложился лицом о такой выступ. Правое стекло маски хрустнуло, побежала трещина, а у самого края выкрошился маленький осколок. Маска сразу перестала держать газ.

Кузьма прижал её ладонью к лицу и пополз дальше.

Сначала ничего не произошло. Потом защипало правый глаз. Ещё немного — и начало драть нос и горло, под маской потекли слёзы, душил нестерпимый кашель. Кузьма понял, что времени у него осталось немного. Сколько именно — неизвестно.

Он пополз быстрее. Из последних сил, сквозь удушье и темноту в глазах.

В горле скребло всё сильнее, будто наждаком провели. Кашель рвался наружу, и Кузьма давил его, глотал, старался дышать реже, но не выходило.

А впереди уже были немцы.

Сперва он услышал скрежет железа, а потом приглушенные голоса сквозь противогазы. И вот в жёлтой мути впереди дрогнул слабый свет их фонаря.

Потом по своду заплясали отсветы фонарей, и по числу их выходило, что лезет немцев много, один за другим, целая цепь. Пережидать свою отраву снаружи они не стали. Шли следом за дымом, чтобы взять подвал тёпленьким.

Чуть дальше Кузьма наткнулся рукой на оборванный провод. Он ощупал его пальцами и сразу понял. Перебит не случайно, ведь срез был ровный, ножевой.

Вот почему не сработала машинка.

Немцы нашли линию по пути и перерезали её, а до самих зарядов, видно, не добрались. Сапёры хорошо спрятали их в одном из проломов трубы. Заряды были уже близко.

Впереди снова мелькнул свет. Кузьма прижался к стенке трубы и вытащил первую гранату. Немцы приближались — слышался скрежет снаряжения о металл, тяжёлое дыхание, приглушённые голоса.

Размахнуться в трубе было негде. Кузьма выдернул чеку, вытянул руку и одним движением кисти, без замаха, что есть силы катнул лимонку вперёд по дну трубы.

Она застучала и скрылась в темноте.

Кузьма вжался лицом в ржавчину дна и закрыл уши руками, а рот открыл.

Грохнуло.

Ударом Кузьму припечатало к стенке. Уши он зажимал, а всё равно в голове взвыло так, будто его с размаху огрели железным листом. Несколько секунд он не слышал ничего, только чувствовал, как по спине сыплется что-то.

Потом сквозь звон начали пробиваться крики, глухие, сдавленные резиной. Свет впереди погас.

Задержал.

Кузьма пополз дальше.

После взрыва жёлтую муть здесь немного разметало, дышать на несколько мгновений стало легче. Но сам Кузьма этого уже почти не замечал. Правым глазом он не видел вовсе, левым различал только мутные пятна. Фонарик ещё был в руке, но свет от него куда-то пропал. Кузьма поднёс его ближе к лицу, щёлкнул выключателем раз, другой.

Ничего.

Пополз дальше, через несколько метров Кузьма заметил другое: гимнастерка липла к спине. Он бросил фонарь, решил, что тот сломался. Кузьма пока не понял, что ослеп.

Кровь. Кузьму зацепило осколком собственной гранаты.

Боли почти не было, только тело стало тяжелее и при каждом толчке хуже слушалось. Где-то в боку тоже тянуло резью. А между тем снова послышалось впереди скрежет и голоса.

— Доберусь, — упрямо пробормотал Кузьма.

Но наконец пальцы нащупали знакомую нишу. Здесь разрывами и бомбёжками трубу порвало, тут был один из завалов, который гарнизон когда-то расчистил. И там в земле лежали бруски тола, стянутые в аккуратные пакеты.

— Вот вы где, родимые! — выдохнул Бабаев.

А сбоку он нащупал то, что сапёры оставили на случай, если электрический подрыв откажет. Кузьма вспомнил, как ставили заряды. Сапёр Кривошеин тогда сразу показал запасной способ подрыва — на случай, если провод перебьют.

Кузьма ещё спросил:

— А на что он, коли машинка есть?

Кривошеин усмехнулся:

— Провод — штука ненадёжная. Осколком перебьёт, пулей зацепит, и всё, хана.

Вот теперь пригодилось.

Немцы уже осмелели. По трубе донеслись команды, торопливый скрежет.

— Торопятся, гады, — зло ухмыльнулся Кузьма. — Но ничего, сейчас будет вам остановка. Надолго…

Отступать Кузьма не собирался. Да и не смог бы уже. Правый глаз не видел ничего. Левый ещё различал пятна света где-то впереди. В груди при каждом вдохе будто вилами ворочали.

И тут Кузьма почему-то вспомнил мать. Как она в детстве мазала ему йодом разбитые коленки и ворчала:

— Хорошо, что на тебе, Кузька, всё как на собаке заживает.

Он тогда смеялся. Сейчас тоже усмехнулся под маской.

— А это уже не зарастёт, мамка, — тихо сказал он. — Ты не серчай. Здесь я останусь… может, сыщут меня потом, когда победим, а не сыщут, так знай… Кузька твой за тебя полёг… и за всех наших, и за дядьку Колю, и за бабу Дашу. Чтоб не дошли окаянные… Не дойдут!

Последние слова Кузьма уже выкрикнул, выбросил их из груди вместе с кровью. Пальцы нащупали в нише то, что оставили сапёры.

Впереди, в нескольких метрах, темноту уже полосовали лучи немецких фонариков. А Кузьма оглянулся назад, где был подвал и Дом Потапова.

— Ну, братцы, — сказал он совсем тихо, прощаясь с гарнизоном. — Бывайте.

И сделал всё так, как показывал сапёр.

***

Пол в подвале дрогнул от подземного взрыва. Из чёрного зева трубы выбило облако пыли. Где-то в глубине под землёй что-то долго сыпалось и оседало.

Несколько секунд никто не шевелился. А жёлтая муть из трубы больше не шла.

Первым снял шапку Прохоров. За ним молча потянулись остальные. Коровин перекрестился.

— Закрыл, — тихо сказал Ванька. Голос у него сел. — Всё-таки закрыл.

Все молчали. Понимали, какой ценой была подорвана труба. Её больше не было, и Кузьмы не было, а Дом стоял.

***

День мы провели в укрытии, в разбитом магазине на подходах к нашему кварталу. Залегли в уцелевшем подвале, дождались, пока сядет солнце, чтобы вернуться в Дом Потапова после долгой вылазки. Гришка и Алия изрядно вымотались, но виду не подавали, бодрились. Днем удалось немного отоспаться, но спать в подвале на чужой территории — отдых всё одно паршивый.

И вот пробирались мы в темноте, с оглядкой на каждый шорох. До лаза оставалось минут двадцать хода, когда мы услышали выстрелы.

— По нашу душу? — вполголоса спросил Гришка.

— Нет. Стреляют в стороне, — нахмурился я.

— На Дом напали, — сказала Алия. И тут же поправила себя: — Подожди. Дом левее, а эти звуки… глухие слишком. Будто из подземелья.

Я прислушался. Выстрелы и вправду доходили до нас приглушённо, без раската, каким отдаётся в городе любой выстрел. Следом послышались и взрывы, скорее всего гранаты, и шлёпали они с той же глухотой. И я понял, что бой идёт в подвале Дома.

— Быстрее! — крикнул я. — За мной!

Мы передвигались короткими перебежками через развалины. Грохот боя помогал: на его фоне наши шаги тонули, но спешить в открытую всё равно было нельзя.

Дом Потапова стоял в темноте, без единого огня. Ни бегущих фигур снаружи, ни вспышек в окнах. Бой шёл под землёй — сомнений больше не оставалось. Они нашли трубу.

— Занимаем позиции, — говорил я быстро, не сбавляя шага. — Я справа, вдоль того завала. Алия и Гришка — левый фланг. Работаем по тем, кто у лаза снаружи. Если нас разрежут — не геройствуем, отходим. Сбор у кочегарки, мимо которой проходили час назад.

— Понял, Кочегарка, — подтвердил Гришка.

— Пошли.

Немцы копошились у вскрытого входа в трубу.

Я насчитал у самого лаза человек десять. Сколько ещё в темноте в развалинах вокруг, видно не было. Один за другим они ныряли в лаз. А в стороне двое немцев возились с каким-то баллоном. От него к трубе тянулся толстый рукав, и у самого входа уже клубилась желтоватая муть. До входа было шагов пятьдесят, а немецкие фонари сами подсвечивали фигуры. Пока они не сообразили погасить свет, я выстрелил первым.

Один из двоих у баллона осел без звука. Я перенёс прицел на второго, и второй лёг рядом с первым. Слева, с Гришкиной стороны, ударил выстрел, и немец у входа перекувырнулся и остался лежать. Алия добавила по другому фашисту.

Среди немцев поднялась суматоха. Фонари заметались, люди шарахались в стороны, не понимая, откуда бьют.

Я выстрелил по баллону, но пуля ушла рикошетом от округлого металла.

Те, кто ещё не успел забраться в трубу, теперь разворачивались в нашу сторону. Кто-то пригибался, кто-то искал укрытие. Мы успели сделать ещё несколько выстрелов по тем, кто оставался у входа.

Потом они сообразили и погасили фонари.

Ответный огонь немцы открыли сразу из нескольких точек. Очереди ложились веером и перехлёстывали одна другую. Я откатился за кирпичный завал, дождался паузы, высунулся — и с двух сторон прожужжало так, что я вжался назад за укрытие. Послышался топот. Слева и справа шаги становились ближе. Немцев снаружи оказалось куда больше десятка.

— Отходим! — крикнул я в темноту. — На точку!

Справа ударила очередь, осколки кирпича хлестнули по щеке. Я перекатился, вжался в землю, прополз за угол полуразрушенного здания. В десяти шагах выскочила тёмная фигура. Я выстрелил с колена по силуэту, немец упал, и я пополз за следующее укрытие.

Слева фланг ещё держали Алия и Гришка. После каждого их выстрела с немецкой стороны доносился крик.

Отходили они с огнём. Потом выстрелы стали удаляться, и часть немцев двинулась следом за ними. Значит, Гришка с Алиёй сумели уйти.

У меня оставалась своя компания фрицев. Их было не меньше пяти. В темноте они расходились веером — слышно было по шагам, редким выкрикам, по скрипу подошв на кирпичной крошке. Шли полукольцом. В таких проломах с длинной «Светкой» только за кирпичи цепляться.

Я закинул винтовку за спину, вытащил пистолет и стал уходить в темноту.

Немцы догоняли. Я вытащил гранату, кольцо уже держал пальцами. Подождал, пока шаги не приблизились настолько, что стало слышно тяжёлое дыхание. Потом швырнул гранату далеко в сторону, в соседний проулок.

Сработало.

Немцы перекликнулись и рванули туда, на взрыв. Я нырнул в щель между обломками, лёг плашмя на холодную землю и замер. Шаги прошли совсем рядом. Один за другим немцы метнулись в сторону проулка. Последний оказался ближе всех.

В шаге от моего лица прошли сапоги. Я видел их снизу — тёмные, на фоне ночного неба. Стоило ему повернуть фонарь чуть в сторону — и он заметил бы меня.

Но он не повернул. И шаги удалились.

Я лежал и слушал. Звуки уходили в сторону туда, где ещё хлопали одиночные выстрелы. Алия и Гришка тянули погоню за собой. Потом стрельба стала реже.

И тогда из-под земли, со стороны дальнего колена трубы, ударило.

Прогремел тяжёлый взрыв, и я разглядел, как вспучилась земля. Из-за развалин встал густой столб пыли, и его было видно даже в ночной темноте.

Труба рванула. Значит, успели-таки подорвать. Я пролежал ещё минут двадцать. Потом поднялся и двинулся в темноту.

До кочегарки предстояло пройти через несколько кварталов.

Глава 3

Я пробирался в темноте, замирая на каждый звук, и думал по дороге всё только о том, что хода сообщения больше нет. Вылазки наши теперь усложнятся, но главное, что Дом устоял и ребята успели подорвать заряд вместе с немцами, набившимися в трубу. А набилось их там, как селёдок в бочку, это я видел своими глазами.

Наконец, впереди проступил остов кочегарки.

Когда-то при кочегарке стояла пристройка и высилась кирпичная труба. Теперь от пристройки остались две стены, крыша провалилась внутрь, а трубу снесло почти наполовину, и над развалинами торчал разве что щербатый огрызок. Чёрный проём ворот выходил в мою сторону.

Я не пошёл к нему. Залёг рядом и стал наблюдать.

Прошло пять минут, десять. Ни звука, ни движения. Оно и понятно, успокаивал я себя, Гришка с Алиёй, если они здесь, маячить в полный рост не станут. Тоже где-то залегли да наблюдают.

Я выждал ещё, не заметил ничего подозрительного и подал условный звук.

Сигнал у нашей группы был свой оговоренный, я ввёл его ещё на первых выходах. Маленьким камешком или обломком кирпича о стену. Один тихий удар. Пауза. Ещё два. В развалинах такой звук ничего не значил, кирпичи здесь частенько сами осыпались.

Я стукнул и прислушался. В ответ стояла тишина.

Повторил через минуту. И снова в ответ ничего, только где-то далеко, в стороне, погромыхивало.

Нехорошее предчувствие прошло холодком по загривку. Выходит, их здесь нет. А где? Звуки погони стихли давно, я сам слышал, как они уходили. Могли оторваться. Или их отрезали от кочегарки, и они пошли долгим обходным путём. Или плутают, или отлёживаются где-то и пережидают.

Я решил пока что осмотреть кочегарку изнутри. Вылез из укрытия, короткой перебежкой достиг стены и нырнул в проём.

Где-то неподалёку опять грохотало, только теперь уже с другой стороны. А над головой, высоко в темноте, тарахтел лёгкий авиационный мотор. Я в этих звуках уже разбирался: корректировщик или разведчик, скорее всего. В Сталинграде немцы и ночью шарили в небе. Грохот не затихал ни днём, ни ночью, и небо над городом освещали дрожащие рыжие отсветы. Где-то опять горело.

Внутри кочегарки было черно и пахло старой гарью. Я подсветил себе на секунду, прикрыв фонарик ладонью. В утробе ржавой печи зияла дыра от сорванной с топки дверцы, в углу слежалась куча угля, под ногами хрустел шлак. А у дальней стены лежали тела в почерневших немецких шинелях, ещё, видать, с сентябрьских боёв. Я мельком посветил, пряча лучик — крысы давно добрались до лиц и рук. Я отвёл свет.

Живых тут не было. Подождать можно и еще, но ясно, что бесполезно.

Значит так, сказал я себе. Гришка с Алиёй сюда уже не придут. Скорее всего, пробираться к Дому будут сами и скрытно, я их этому учил, и учил на совесть. Значит, за них можно не дёргаться. Теперь надо было найти путь самому.

Если взять к восточным склонам Мамаева кургана, пройти можно к нашим позициям. Сплошной фронт там местами разрывался, шанс проскользнуть был.

И я двинулся туда. До склона добрался часа через полтора, но дальше не полез. В темноте запросто можно напороться на опорный пункт немцев или огневую точку. Умнее было дождаться рассвета, чтобы изучить местность, а там уже действовать по обстановке — может, даже придется ждать следующей темноты.

Поспать, естественно, не пришлось, а с рассветом неподалеку от меня завязался бой. На гребне, впереди и левее, огрызался огнём наш опорный пункт, а немцы давили его с фланга, и пулемёт их короткими очередями прижимал наших бойцов к земле. Я вполз за бугор, приложился к винтовке и поймал в прицеле дульное пламя немецкого ствола.

Бах!

Очередь оборвалась. У пулемёта завозился второй номер, перехватил рукоятку с прикладом.

Бах! — моя «Светка» отправила вторую пулю, и второй затих, уткнувшись носом под насыпной бруствер. Я перенёс ствол правее. Из окопов поднялся немец с биноклем и махнул рукой в сторону пулемёта.

Бах!

Прилёг и этот навсегда. Минус три, а день только начинался. Но пора уходить. Хоть я и делал выстрелы под грохот боя, но правила есть правила, не хочу ставить под ними ещё и свой кровавый росчерк.

Тем временем наши на гребне ожили и прибавили огня. Я стал отползать, и не прошло и минуты, как по бугру, где я только что был, принялись одна за одной прилетать мины. Когда они приближаются к земле, их хвостовые оперения издают жуткий свист. И чем ниже спускается мина, тем громче вой, и внутри всё холодеет от мысли, что вот она. Наверное, твоя…

Но били не в меня, а рядом, в уже покинутый бугор, и некоторые мины можно даже было разглядеть в полёте. Грохотали разрывы.

Одна, вторая, третья — легли кучно, накрыли всю площадку. Фух… Вовремя успел уйти.

Я продолжал ползти, стал уходить низиной, забирал подальше от прежней лежки. Вот я уже на достаточном удалении от прежней позиции. Вот уже можно привстать и перебежками уходить дальше, укрываясь в зарослях в низине. Впереди показались деревянные развалины каких-то хозяйственных построек. Там, пожалуй, можно укрыться и выбрать место для наблюдения.

И тут сверху донёсся другой звук — низкий и воющий гул бомбардировщика. Самолёт шёл с запада, и поначалу я решил, что направляется он к Волге, к переправам. До меня ему дела не было.

Но над склонами звук изменился. Моторы загудели иначе, и вот самолёт лёг на боевой курс.

Я поднял голову.

Через несколько секунд послышался нарастающий свист.

— Твою ж мать!..

Первая бомба ухнула далеко впереди, там, где были наши позиции. Но даже здесь я почувствовал, как земля вздрогнула. Вторая легла ближе, и удар отдался в подошвы.

Бомбы шли по склону и дальше вниз, и на пути у них был я.

Я вскочил и рванул к старой воронке, черневшей шагах в двадцати. До неё оставалось совсем немного, когда сзади завыла падающая бомба. Я упал на землю — и вовремя. Сзади оглушительно бухнуло, и меня словно бы вмяло в грунт.

В ушах на мгновение отозвалось ударом, а потом всё словно заткнуло ватой. Сверху хлестнула земля, посыпалась за ворот, набилась в рот. Что-то тяжёлое ударило по спине, показалось, что от земли я уже не отлеплюсь, словно держит огромная рука. Я еще не понял, что меня присыпало.

Даже не смог дернуться, а потом всё погасло. Время остановилось.

Я не почувствовал, как спустя время надо мной заскребли. Не видел двоих в гражданской одежде, что выбрались из деревянных построек и заметили торчащий из земли приклад винтовки. Как они разгребли землю, выдернули меня и перевернули на спину. Не слышал, как меня трясли за плечи и хлопали по щекам, а после бросили это дело.

Один поднял мою винтовку. Потом меня подхватили под мышки и поволокли.

Только потащили меня не к нашим позициям. В другую сторону, вглубь. А на руках у них были белые повязки. Но всего этого я пока не видел.

***

Поселок Гумрак, госпиталь.

— Мельцер! Эй, Мельцер, живой там?

Полотняная ширма отодвинулась, и в отгороженную часть палаты просунулась круглая физиономия Штефана.

— Третьим будешь? В скат человека не хватает. А то Йозеф меня третий день в карты обирает.

Пьетро приоткрыл глаза и слабо махнул рукой на голову:

— Кружится.

— Голова у него, — сообщил Штефан кому-то в палате. — Опять голова. Слушай, Мельцер, тебя в спину продырявили, а не в башку. Что ж у тебя всё время голова?

— От тебя у кого хочешь голова заболит, — глухо отозвался Йозеф. — Оставь человека в покое. Не видишь — он тяжёлый.

— Тяжёлый тут до него лежал, — проворчал Штефан уже из-за ширмы. Голос он понизил, но настолько, чтобы слышала половина палаты, а вместе с ней и Пьетро, лежавший здесь под фамилией Мельцера. — Вот тот действительно был тяжёлый. Оберст-лейтенант. А этот что? Обычный фельдфебель. С чего ему отдельный закуток?

— С того, что доктору виднее. Сдавай, ну…

Штефан отошёл к дальним койкам.

Сам закуток ничего необычного собой не представлял. Ширму и перегородку здесь поставили для тяжёлых раненых: меньше шума, меньше хождения вокруг, удобнее врачу наблюдать и делать перевязки. До Пьетро здесь лежал Рейнгардт, которому после тяжёлого ранения требовался покой.

Так что сама ширма подозрений вызвать не должна была. Другое дело — слишком уж много внимания главный врач уделял какому-то фельдфебелю. Вот это Штефан заметил. И наверняка не он один.

У дальних коек снова зашлепали по доскам карты, заговорили в несколько голосов.

Пьетро только тогда позволил себе перевести дух.

Вот так он и жил который день. Улыбайся, отмалчивайся, кивай. Роль тяжелораненого пока давалась легко, потому что почти не требовала игры: рана в спине тянула при каждом вдохе, слабость была настоящей. Но с каждым днём тело крепло, и притворяться становилось всё труднее.

Хуже всего были не расспросы. Хуже всего было слушать их смех. За ширмой лежали враги. Ночью стонали, днём резались в скат, писали домой, ругали паёк, хохотали над байками Штефана. А ему полагалось улыбаться вместе с ними. Быть своим.

Иногда мозг сам начинал прикидывать: одна граната — к печке, где обычно собирались всей палатой. Вторая — к двери. Пьетро всякий раз отгонял эту мысль. Ведь гранат или другого оружия у него все равно не было.

Ничего. Придёт день — встретимся уже не здесь. Тогда и поговорим. А пока следовало учиться и осваиваться в новой роли…

Он лежал и всё время слушал. Палата гудела с утра до отбоя, и Пьетро вслушивался в чужую речь, ловил выговор каждого.

Сильнее всего его могло выдать итальянское «р». Он почти избавился от неё ещё тогда, когда играл роль Мясника, но здесь он будет долго и права на ошибку не было. Поэтому снова и снова беззвучно повторял услышанные фразы, прислушивался, как говорит Штефан, как проглатывает окончания Йозеф, как звучат ругательства и обычная солдатская речь.

Он почти избавился от акцента. Обычного солдата, пожалуй, уже обманул бы. Но человек с хорошим слухом всё равно заметил бы, что говорит он не совсем так, как уроженец Германии. На этот случай Пьетро заранее подготовил себе легенду.

Южный Тироль. Боцен. Оптант тридцать девятого года. Его семья выбрала германское гражданство и после соглашения между Берлином и Римом переселилась в рейх. Отец немец, мать итальянка. Детство прошло в смешанной семье и среди итальянской речи, поэтому немецкий он знал с малых лет, но произношение сохранило итальянский оттенок.

Такая биография сама по себе подозрений не вызывала. После Опции из Южного Тироля действительно уехали десятки тысяч человек, и уроженец Боцена в немецкой форме сейчас был вполне возможен.

Опасность заключалась, если попадется настоящий южнотиролец. Тот мог услышать неладное в произношении, а потом спросить, в какой части Боцена он жил, из какой семьи, когда уехали, куда переселили после Опции. На таких мелочах выдуманная биография могла быстро посыпаться.

Оставалось надеяться, что среди раненых и работников госпиталя уроженцев Южного Тироля не окажется.

После обеда ширма отъехала снова, и Штефан уселся прямо на край его койки, с бесцеремонностью рыночного торговца.

— Слушай, Мельцер, я тут лежу и думаю. — Он сощурился. — Ты откуда родом-то? Шваб?

Слово «шваб» он выговорил с неким презрением, на какое способен только уроженец севера.

Пьетро ответил, и легенда пригодилась, сработала, вроде. Во всяком случае собеседник закивал.

— Во-он оно что. — Штефан поглядел на него с новым интересом и хлопнул себя по колену. — У нас в роте один такой был, из ваших, из переселенцев. Песни пел, заслушаешься… пока голову не оторвало. Ну, лежи, певец.

И ушёл довольный. Пьетро прикрыл глаза и полежал, не шевелясь, будто это как-то бы помогло.

А к вечеру из-за ширмы прилетело снова.

— Мельцер! А накрыло тебя где?

— Под Калачом, — отозвался Пьетро, выдержав паузу тяжелораненого.

И Пьетро понял, что теперь так будет каждый день. Сегодня — откуда родом, завтра спросят, кем был до фронта, потом в какой части служил, кто командир, где стояли до Сталинграда. Вопросы будут возникать будто просто от скуки, один за другим, сыпаться вразнобой. И каждый свой ответ придётся запоминать точно. Стоило однажды сказать иначе — и кто-нибудь обязательно заметит.

— Ясно… — протянул Штефан, и карты за ширмой снова захлопали.

А Пьетро прошептал:

— Святая мадонна, дай мне сил все запомнить.

А вечером наведался доктор Виммер.

Палату он обходил быстро, но в отгороженном ширмой закутке всегда задерживался дольше. Вот и теперь задвинул за собой полотнище, присел на табурет и молча занялся осмотром. Осторожно прощупал края раны, простукал грудную клетку, потом долго выслушивал лёгкие — сначала спереди, затем со спины.

— Затягивается хорошо. Нагноения нет. Дренаж убрал вовремя. Через несколько дней начнёте ходить. Если температура не вернётся, дыхание останется чистым и не появится осложнений, недели через две сможете уйти отсюда своими ногами. Не здоровым, — добавил Виммер после короткой паузы. — Но своими.

— Спасибо за это я вам не скажу, — тихо ответил Пьетро.

Виммер поднял глаза.

— Отчего же?

— Потому что цену вашей заботы мы оба знаем. Будь ваша воля, герр оберштабсарцт, вы бы сдали меня полевой полиции. Вы мой враг.

— Когда речь идёт о моём сыне, политика меня не интересует.

— Удобно.

— Не удобно. Необходимо. У вас в руках мой сын, у меня — ваша жизнь. Пока это остаётся так, я буду вас лечить, а вы будете играть роль и выздоравливать, фельдфебель Мельцер.

Виммер поднялся и вышел из-за ширмы. Штефан уже ждал его.

— Герр оберштабсарцт, разрешите спросить? — тон у него был подчёркнуто вежливый. — А что это у нашего фельдфебеля за особые условия? Ширма, отдельный уход… До него здесь оберст-лейтенант лежал, снайпер, важная птица. Тут понятно. А Мельцер что? Обычный фельдфебель.

В палате стало тише. Виммер посмотрел на него поверх очков.

— Мельцеру нужен покой. Больше, чем вам. Поэтому без необходимости за ширму не ходить. Это распоряжение врача.

— Слушаюсь, — протянул Штефан. — Только странно всё-таки…

— Странно вам будет на выписке, когда я направлю вас на передовую, — тем же ровным голосом ответил Виммер. — Здоровые мне здесь не нужны, а вы, Штефан, на мой врачебный взгляд, поправляетесь прямо на глазах.

В палате послышались смешки. Громче всех хихикал Йозеф, пока больная челюсть не напомнила о себе, и тогда смех у него перемешался со стоном. Штефан под общий гогот ушёл к своей койке и в этот вечер к ширме больше не совался.

Пьетро осторожно сжал правую руку в кулак. Разжал. Сжал снова. В спине отозвалась болью, но она уже была не острая. Рука хорошо слушалась. Он несколько секунд смотрел на кулак в тусклом свете лампочки.

Похоже, оставаться здесь надолго уже нельзя. Пора было думать, как отсюда выбираться.

***

Утро седьмого ноября 1942 года выдалось в Доме Потапова торжественно тихим.

Немец с рассвета постреливал, но больше впустую, огрызался за ночной провал, а гарнизон дома приводил себя в чувство после боя за трубу.

Во дворике, со стороны наших позиций, почти вплотную у стены, в ряду холмиков темнели два свежих, обложенных по краям кирпичом. Третьей могилы не было. Кузьма Бабаев остался там, где совершил свой подвиг, в обвалившемся подземном ходе. От него остались пустые нары да шапка. Шапку, скинутую у входа в подвал, когда Кузьма натягивал противогаз, Ванька подобрал и повесил над его нарами. Она так и висела там сейчас.

Ближе к полудню Прохоров приказал Коровину собрать личный состав в общем зале. Всех до единого, за исключением тех, кто на посту.

Собрался немногочисленный взвод. Прохоров вышел на середину. Говорить речи он и прежде умел, только теперь произносил их как-то по-другому.

— Товарищи, — начал он. — Сегодня седьмое ноября. Двадцать пять лет советской власти.

Он ненадолго замолчал. Слышно было, как за Волгой глухо погромыхивало.

— Двадцать пять лет назад наши отцы отстояли право народа самому решать свою судьбу и построили советскую власть. Этот город тогда назывался Царицыном. Здесь уже однажды решалось, устоит новая власть или её задушат. Устояла. Теперь же очередь выпала нам.

Прохоров обвёл бойцов взглядом.

— Враг у нас сегодня другой, а дело то же самое. Немец пришёл за нашей землёй, за нашими городами, за тем, что мы строили все эти двадцать пять лет. Летом он шёл к Волге и рассчитывал, что никто его не остановит. До нашей переправы ему осталось триста метров. И эти триста метров он уж второй месяц пройти не может.

Он чуть повысил голос:

— Не потому, что разучился воевать. Потому что здесь стоим мы. И пока стоим, — дальше он не пройдёт, товарищи.

Присутствующие одобрительно загудели.

— И вот еще… — голос командира стал тише. — О красноармейце Кузьме Бабаеве скажу. Когда подрыв не сработал, Бабаев пошел к зарядам. Он шёл и понимал, что обратно уже не выйдет. Но не мог пропустить врага — взорвал ход вместе с немцами и не дал им пройти к Дому.

Прохоров медленно оглядел собравшихся.

— Вот так и держится наша земля, товарищи. Не на словах. На таких, как Кузьма.Бабаев.

Он выдержал ещё одну короткую паузу.

— Представление на награждение красноармейца Бабаева сегодня же составлю. С первым связным отправим в роту, а оттуда дальше. Пусть все знают, как погиб наш боевой товарищ. И мы помнить будем, — твёрдым голосом договорил Андрей Павлович.

Потом замолчал и стянул шапку. За ним, вразнобой, потянули шапки остальные. Стояли молча, и в тишине слышно было, как посвистывает ветер в завешанных проемах.

Потом Прохоров надел шапку, и по залу прошло движение.

— Есть у кого что добавить, товарищи?

И тут поднял руку Ванька.

— Товарищ старший лейтенант, я слово хочу сказать

— Говори.

— А давайте письмо напишем, самому … э-э… — Ванька сказал это и сам, похоже, оробел от собственной смелости, но не остановился. — Самому товарищу Сталину. Пусть знает, что Дом стоит и стоять будет. Вот отсюда и напишем.

В зале примолкли. Бойцы переглядывались.

— А что, — крякнул Коровин. — Дело Иван говорит.

— Ну и удумал, — присвистнул кто-то.

— Напишем, — задумчиво проговорил Прохоров, присел на ящик и достал из планшета тетрадный лист и огрызок химического карандаша.

Прохоров послюнил грифель и занёс карандаш над бумагой.

— Ну. Диктуйте, что писать станем.

Сначала заговорили наперебой.

— Про Кузьму первым делом напишите, — хрипло сказал от стены Леший.

Это были первые его слова за всё утро.

— Правильно. Что мы, его товарищи, дом держим и дальше держать будем, — подал голос Сашка.

— Про Волгу напиши, — добавил Коровин. — Что она у нас за спиной, и дальше нас немец не пройдёт. И про праздник скажи. Двадцать пять лет всё-таки.

— И что немец к нам и через двери лез, и через трубу, из-под земли, — Ванька загибал пальцы на здоровой руке. — Везде получил. Ещё полезет — ещё получит.

— Только жаловаться не надо, — сказал Коровин. — Про паёк, про табак — ни слова. Не за тем пишем.

Саян до этого молчал. Теперь же негромко сказал:

— Напиши: зверь в дом не войдёт.

Прохоров кивнул.

Некоторое время слышно было только, как карандаш поскрипывает по бумаге. Он записывал, что-то зачёркивал, над какими-то словами задерживался, потом снова выводил строку. Грифель быстро высыхал, и Прохоров время от времени слюнил его и продолжал писать.

Наконец, он почти что про себя перечитал написанное, едва шевеля губами, ещё раз прошёлся взглядом по листу и поднял голову.

— Слушайте, что вышло.

И прочитал вслух, ровным и при этом немного торжественным голосом.

«Верховному Главнокомандующему

товарищу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович! В день двадцатипятилетия Великого Октября докладываем из Сталинграда: наш Дом стоит в центре, почти у самой Волги, и стоит крепко. Второй месяц немец пытается выбить нас отсюда. Лез через двери и окна, пытался пройти под землёй, и каждый раз откатывался назад. За нашей спиной Волга. Дальше врагу дороги нет. Пока мы здесь, обещаем: враг не пройдёт. Вчера наш товарищ Кузьма Бабаев остался у зарядов, когда отказал подрывной механизм. Он, жертвуя собой, взорвал подземный ход вместе с собой и гитлеровцами, которые атаковали Дом, и ценой своей жизни остановил врага. Клянёмся держать Дом так же стойко, как оборонял его он. А когда придёт приказ наступать — то пойдём вперёд и будем бить фашиста, пока хватит сил и пока хоть один из нас остаётся в строю.

Гарнизон Дома Потапова.

Сталинград.

7 ноября 1942 года».

Он дочитал, и никто не сказал ни слова. Только Саян наклонил голову набок, подумал и уронил тихо:

— Правильно вышло.

— Теперь подписи, — сказал Прохоров. — Давайте, каждый за себя.

Лист пошёл по рукам. Прохоров расписался первым — быстро, привычно. Следом Коровин, потом Саян, Леший, остальные. Кто выводил фамилию старательно, кто ставил короткую роспись, кто, нахмурившись, долго возился с карандашом.

Ванька подписался одним из последних и передал лист дальше. Перевязанная с ночи рука за утро снова начала кровить: бинт у ладони потемнел, и на самом краю бумаги остался смазанный бурый отпечаток.

Ванька заметил его, хмыкнул:

— Во. И печать имеется.

Никто не засмеялся. И след вытирать, очищая бумагу для пересылки Главнокомандующему, тоже не стали.

Сашка посмотрел на бурый отпечаток, потом молча тронул пальцами свою повязку на плече. На бинте проступила кровь. Он прижал палец к бумаге рядом со своей фамилией.

Следом то же сделали ещё двое раненых. Под карандашными подписями остались тёмные неровные отметины. Лист вернулся к Прохорову.

Он медленно пробежал глазами фамилии и вдруг остановился.

— А Кузьма? — тихо спросил Ванька у него за плечом.

Никто не ответил.

Прохоров же снова положил лист на ящик, взял карандаш и под именами живых вписал ещё одно:

«Бабаев Кузьма. Подпись ставим за него».

Друзья! Если вам нравится книга, не забывайте ставить лайки. Для автора это поддержка и дополнительная мотивация писать историю ещё лучше. Спасибо!

Глава 4

Я очнулся, если только про такое вовсе можно так сказать. Сидел, привалившись к стене.

Сознание собиралось по частям, как после тяжёлого перепоя, и из ушей будто вату медленно вытягивали по клочку. Сначала услышал звуки. Где-то далеко погромыхивал бой, а ближе, рядом, бубнили два голоса. Потом я проморгался и в полумраке разглядел фигуры двоих. Сидели они за столом, что-то обсуждали.

Где я? Несколько долгих, растянутых мгновений ещё силился вспомнить, и память, наконец, вернулась. Бомбёжка, ударная волна, и меня накрыло землей.

Живой.

Я осторожно, не подавая виду, пошевелил ногами. Потом пальцами рук. Боялся, что не почувствую. Ногу ли, руку, хоть что-нибудь. Отними у снайпера конечность, и какой из него снайпер? Но нет. Руки целы, ноги тоже. А голова? Гудела и была словно чужая, в затылке тянула тупая боль, но я мыслил, я видел, я слышал. Значит, и голова в сносном состоянии. Так меня ещё не накрывало ни в этой жизни, ни в прошлой. И всё-таки главное: я выжил.

Только руки почему-то не расходились из-за спины.

Я потянул раз, другой. И до меня дошло. Руки-то связаны.

Я моргнул и, не поднимая головы, оглядел помещение. Хибара. Обычный домишко из окраинных слободок, где сплошь одноэтажная деревянная застройка, таких вокруг Сталинграда была тьма. Часть дома снесло, но эта половина, с печью, уцелела, и крыша над ней уцелела тоже. За разбитыми окнами стояли ранние сумерки. Долго же я провалялся.

Зрение теперь вернулось полностью, и я смог рассмотреть, что на грязном столе, куда через окна нанесло пыли, стояла бутыль с белесой жидкостью, заткнутая свёрнутым обрывком газеты. За столом действительно сидели двое.

Тот, что постарше, был в драной спецовке. Клочковатая сивая щетина, впалые щёки, раскрасневшаяся от выпитого морда и глаза с прищуром и хитрецой, всё время в движении. Второй, помоложе, лет двадцати, сидел вполоборота, и на рукаве у него белела повязка.

Такая же повязка была и у старшего.

Белые повязки и русская речь. Не санитары — это я понял сразу. Все мы знали, что немцы на занятой территории набирали себе помощников из местных и военнопленных. Одни шли в «хиви»: таскали боеприпасы, возили грузы, копали, работали при обозах и частях. Других брали во вспомогательную полицию — следить за населением, охранять, участвовать в облавах и поддерживать немецкий порядок. Таким выдавали белые повязки, а некоторым и оружие. Для меня все они назывались одним словом — полицаи.

Похоже, эти двое были из последних. Значит они меня и откопали, и уволокли в тихие мёртвые кварталы.

— Пить, — проговорил я.

Горло будто солью посыпали.

— О! Очнулся, соколик! — обрадовался старший.

— Батя, гля! — вскинулся молодой. — А крепкий оказался. Я думал, копыта откинет фраерок.

— Да какой он тебе фраерок, Митька, — участливо оскалился старший. — Снайпер это красный. Как пить дать снайпер. Смотри, какая винтовка!

И он поднял со стола мою «Светку».

— С трубкой, — закивал Митька.

— Блада! Это прицел такой, специальный, снайперский.

Старший повертел мое оружие в грязных лапах, поцокал языком, потрогал пальцем оптику. Винтовка и без того была вся в земле после бомбежки, а теперь по ней ещё елозили эти узловатые пальцы, и от этого почему-то до того противно стало, будто чужой мужик трогает за подбородок твою жену.

— Ну, чего молчишь? — Старший вытащил откуда-то помятую фляжку, подошёл, поднёс к моим губам и тут же отвёл, не дав отхлебнуть. — Пить, говоришь, хочешь? Говори, кто таков. А то не дам.

Отпираться смысла не было. Кто я, они и так поняли по винтовке. А вот вода была мне нужна. Без воды не будет сил, а без сил не будет и попытки.

— А то не видишь… Снайпер, — сказал я. — А вы, гляжу, мужички, под немцем ходите.

— Заткнись! — Молодой хлопнул кулаком по столу.

Он тоже был хмельной, и лицо, как и у отца, постепенно налилось краснотой. Сидят, значит, поимку мою празднуют.

— Мы-то хоть под немцем, зато живые, — скривился старший. — А вот ты им интересен будешь. Снайперов и партизанов они не любят. Такие в плену долго не засиживаются. Болтаться тебе в петле.

— Сперва-то ещё посидит! — влез Митька. — Допрашивать будут крепко, это уж точно. Ты глянь, сколько у него звёзд на прикладе! Это что?

— Это он счет ведет, — ответил старший и принялся считать, тыкая пальцем:

— Раз, два… пятнадцать! Пятнадцать наших, выходит, положил, гад!

«Наших». Ишь ты.

Было им, дуракам, невдомёк, что счёт мой давно перевалил за сотню. Звёзды на прикладе я рисовал масляной краской, красным цветом, и счет обозначал по-своему — у каждого снайпера свой способ учета, единого порядка тут нет. Маленькая звёздочка шла за одного убитого, большая за десяток. Как только маленьких набиралось десять, я соскабливал девять ихз них кончиком ножа, а вместо десятой поверх рисовал большую.

Старший, наконец, дал мне напиться. Вода была тёплая, отдавала кислым, но казалось, слаще её я давно ничего не пил.

— Меня, чтоб знал, Поликарпом звать, — сказал он, завинчивая фляжку. — А твоё имя мне без надобности, его у тебя немцы спросят. Я назвался, чтоб ты знал, кто тебя сюда подцепил. Целого снайпера изловил!

Я хмыкнул.

— Изловил он. Откопали оглушеного, вот и весь подвиг.

— А это, паря, как рассказать. — Поликарп подмигнул. — Немцам мы задвинем, что взяли тебя тёпленьким прямо на лёжке. Когда ты по ним стрелял. Вот стемнеет, и двинемся с тобой. До комендатуры путь неблизкий, через Балканку пойдём, там ни постов, ни глаз, слободка битая и пустая, так оно быстрее будет. Мы тута всё знаем…

— Развязали бы, — пробурчал я. — Не берите грех на душу. Уж если против своего народа пошли, так хоть зла сверх меры не множьте. Одумайтесь, пока не поздно…

— Как же! Да нам за тебя фрицы такой куш отвалят! — крякнул Митька и налил себе ещё.

Закуски у них не было никакой, зато самогон откуда-то имелся.

Надо было тянуть время и разговаривать. Разговаривать и тянуть.

— А вы, стало быть, тут красноармейцев откапываете, — сказал я. — Промысел у вас такой.

— Нужны вы нам больно, — фыркнул старый. — Погреба мы шукаем. Домов-то погорело тьма, а погреба у многих целёхонькие стоят. Картошечка, огурчик солёный, у кого и сальце припрятано. Сегодня, правда, окромя бутыли ничего не нашли, а картоха сгнила уже. Зато, вишь, тебя откопали. Ты нам, снайперок, лучше всякого харча. Такого жирного улова у нас ещё не было, да, Митька?

— А то ж… — кивнул молодой.

Мародёры, стало быть. В свободное от полицайской службы время рыщут по битым кварталам и обирают мёртвые дома.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Незаметно, спиной к стене, покрутил запястьями, потянул в стороны. Верёвка была конопляная и сухая, не тянулась ни на миллиметр. Скрутили, сволочи, со знанием дела.

— Чего ёрзаешь, как вша? — ухмыльнулся Поликарп, заметив. — Не ерепенься, всё одно не вырвешься. Я вязать умею. До войны при базаре ломовым ходил, возы увязывал. У меня узел — что амбарный замок.

— Слышь, батя. — Митька почесал ухо, смачно рыгнул и принялся скручивать козью ножку. — А может, шлёпнем его, и дело с концом? Винтовку немцам предъявим, мол, вот… снайпера накрыли. А то тащи его через полгорода. Он же и не пойдёт сам, на себе тащить придется, накрыло-то его знатно.

— Сдурел? — пресёк отец. — Кто ж нам тогда поверит, что снайпера взяли? Документов при нём нет, одна винтовка. Не-ет, живым поведём. А не пойдёт, прикладами погоним, на тычках да тумаках. Как стемнеет, так и пойдём.

— А самогон? Не допили же. — Митька постучал ногтем по стеклу.

— С собой возьми, не бросать же добро. И не пей больше. В комендатуре надо вид иметь подобающий. Говорить буду я, а ты молчи, а то испортишь все, как всегда.

— Чего это я испорчу? — набычился Митька. — Чего ты меня затыкаешь вечно? Между прочим, это я приклад увидел! Как из земли торчит. Я тебя позвал!

— Позвал он. А хотел ведь мимо пройти.

— Ну, хотел, — вздохнул Митька, соглашаясь. — Я ж думал, краснопузый очередной прикопанный. Пущай, думаю, лежит, что с него проку. А оно вон как обернулось. — И он растянул губы в жёлтозубой улыбке.

Помолчали. Митька задымил козьей ножкой, потом снова завозился.

— Батя, а чего мы с немцев за него попросим? Обдумал?

— Цыц! Не доросла ещё у тебя просилка, с немцами торговаться, — отрезал Поликарп. — Что господа дадут, тому и рады будем.

— Не, я так не согласен. — Митька стал загибать пальцы. — Муки мешок. Керосину бутыль. Спичек коробков пять. Соли. И курева бы германского попробовать хоть разок, а то от махры глотку дерёт.

— Ты губу-то сильно не раскатывай, — хмыкнул Поликарп. — С ними не расторгуешься. Это тебе не рынок.

— Так я ж умею! Ты, батя, сам на рынке свой человек был.

— Ой, свой… — Поликарп покосился на меня и сразу посуровел. — Ты, Митя, язык придерживай и не хорохорься. Сегодня немец здесь, а завтра — кто его знает. Вернутся красные, нас с тобой на одном суку вздёрнут. И спрашивать долго не станут.

— Да не вернутся они!

— Ты это немцам рассказывай. А мне голову морочить не надо. Нам с тобой, сынок, промеж двух огней ещё выжить надо.

Он посмотрел на сына — тяжело, обречённо, а всё-таки с горечью.

— Да не вернутся, говорю же! — взвился Митька. — Немцы — сила! У нас оружие, мы теперь власть!

Он задиристо кивнул на стоящие у стены немецкие карабины.

— Какая ты власть, — устало махнул Поликарп рукой. — Шестёрка ты на побегушках ихняя. До войны от участкового по подворотням шнырял, на базаре кошельки щипал. Забыл?

Он ткнул пальцем в мою сторону, не отворачиваясь при этом от сына.

— Мелко ты мыслишь, Митька. Вот он — другое дело. Сдадим такого, глядишь, немцы нас и приметят. Поставят куда повыше или паёк нормальный дадут. Не придётся по развалинам шарить да гнилую картошку из погребов выковыривать. А там, чем чёрт не шутит, может, и пристроят куда подальше от фронтов.

— Куда?

— Да хоть на запад подальше отсель. Лишь бы не здесь.

— Ты, батя, им и сапоги лизать готов, — огрызнулся Митька. — А я не такой! И вообще, не бегал я ни от кого. Меня самого до войны участковый опасался! Так и оглядывался!

— Дурак ты, Митька, — вздохнул Поликарп. — Зелёный ещё. Тут не хорохориться надо, а вовремя понимать, под кого склониться, где голову не высовывать.

Я слушал их и всё никак не мог понять, как два русских мужика дошли до того, что один мечтает выслужиться перед немцами, а второй уже считает себя при них некою властью.

В какой-то момент молчать да слушать мне надоело. Да и на разговор их надо было выводить, раскачивать.

— Мужики, — сказал я. — Вот смотрю на вас и в толк не возьму. Немец мне враг, с ним всё ясно: он чужой, его сюда никто не звал. А вы здесь родились. На этой земле, в этом городе.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Я кровь фашисткую лью, чтобы его отсюда выгнать. С вашей земли, между прочим. А вы сидите и прикидываете, сколько за меня муки выторговать да как немцу получше услужить. Вот этого я понять не могу. Совесть-то хоть иногда шевелится? Или совсем отмерла?

Те переглянулись.

— А чего ей шевелиться? — хохотнул Митька и щёлкнул ногтем по бутыли. — Особенно когда вот это имеется.

— Про совесть ты мне не пой, — сказал Поликарп. Впервые за весь вечер голос у него стал почти трезвым. — Я в тридцать третьем мать похоронил. И меньшого брата. Своими руками. После такого быстро понимаешь, сколько человеку цена, когда жрать нечего.

Он помолчал и отвернулся.

— С тех пор за себя держусь. И за сына…

— А ты, — Митька ткнул в меня пальцем, — вообще рот завали. Пока я тебе язык не укоротил.

Он повернулся к отцу, в глазах стоял дурман:

— Слышь, батя, а может, ему и взаправду язык — того. Чик-чик.

И неровно поводил в воздухе рукой. Кажется, он сейчас не то, что за язык никого бы не поймал, а и сидел уже с трудом.

— Сдурел? — мотнул головой Поликарп. — Он немцам разговаривающий нужон. Допрашивать-то без языка о чём. Вот дубина ты, Митя.

Поликарп сплюнул, потом всё-таки с жалостью посмотрел на наследничка.

— А если наболтает? — Митька, будто бы и не заметив обидных слов, меж тем не унимался. — Расскажет, как мы его из ямы вытащили, контуженного. И весь наш сказ про бой к чёрту полетит.

Поликарп открыл рот, собираясь возразить, но так ничего и не сказал. Потёр щетину, покосился на Митьку.

Хмель и жадность явно брали верх над осторожностью.

— А ведь чего… — протянул он, наконец. — Можно и так.

Он подумал ещё немного и усмехнулся:

— Скажем, фюрера поносил. Последними словами крыл. Мы, мол, не стерпели. За такое немцы, глядишь, ещё и похвалят.

Он взял со стола нож. Поднялся, качнулся, но устоял и двинулся ко мне.

— Ну что, солдатик. Разевай пасть. Не хочешь по-хорошему, через зубы достану.

Всё это время я понемногу приводил себя в чувство. Шевелил пальцами ног в сапогах, напрягал и отпускал мышцы, осторожно разминал плечи и руки за спиной. Со стороны ничего особенного: сидит у стены контуженый, ёрзает, пытается устроиться поудобнее, ведь для него вся хата будто б по морю плывёт.

Но кровь уже разошлась, ноги слушались лучше, да и в голове прояснилось. Я подтянул колено и потянул связанные руки к голенищу.

— Что сапог к рукам тянешь? — осклабился Поликарп, заметив движение. — Думаешь, финочка твоя там так и лежит? Нету. Обшмонали мы тебя, соколик.

— Вот она, финочка, — подтвердил Митька, повертел моим ножом и бросил его на стол.

— Разевай пасть, сука! — рявкнул Поликарп и наклонился ко мне.

Я ударил первым.

Сидя, резко выбросил ногу и врезал каблуком по голени — туда, где кость почти не прикрыта мышцей, где нерв почти что на поверхности.

Поликарп взвыл и рухнул на бок, хватаясь за ногу. Нож вылетел из его руки, звякнул о доски и отлетел в сторону.

У меня самого сразу слегка поплыло перед глазами. В затылке тяжело стукнуло, но назад дороги уже не было.

— Ты чего творишь, гнида?! — заорал Митька.

Он схватил со стола финку и кинулся ко мне.

Я тоже поднимался. Со связанными за спиной руками, конечно, быстро не вскочишь. Упёрся спиной в стену и стал выжимать себя вверх. Перед глазами поплыло, стена качнулась вместе со всей хибарой, а Митька уже налетел с ножом.

— Не бей! — взвыл с пола Поликарп. — Живой он нам нужен!

— Да я слегонца! Порежу только сучару!

Он успел меня полоснуть. Лезвие скользнуло по рёбрам, но ватник защитил.

Второго удара я ему не дал сделать.

Из сидячего положения подсёк сапогом его ногу сбоку. Митька потерял опору и грохнулся рядом с отцом. Финка выскочила из руки и отлетела к столу.

Я перекатился в сторону и с этой инерцией смог встать. Реакция у обоих противников была смазанная, наклюкались-то они на голодное брюхо будь здоров.

Поликарп поднимался медленно, кряхтя и держась за ушибленную голень. Митька оказался проворнее — ему и досталось первым.

Я встретил его сапогом в лицо, снизу вверх, тупым носком со всей мочи зарядил. Голова Митьки дёрнулась назад, на доски выпал выбитый зуб. Он всхлипнул и снова распластался на полу.

Но Поликарп уже добрался до финки у стола. Он пошёл на меня, выставив нож перед собой.

Отступать я не стал. Наоборот, шагнул ему навстречу, пока он ещё не успел толком размахнуться. Папаша дёрнул рукой, пытаясь ударить сверху, но я уже оказался вплотную к нему, слишком близко для его замаха.

И ударил лбом в переносицу, так что на лице у него хрустнуло.

Поликарп отшатнулся, захлебнулся кровью и осел на пол. Финка звякнула о доски.

А меня самого едва не унесло следом. В затылке рвануло болью, перед глазами на миг потемнело, в ушах звякнуло, будто рельсой, ноги стали ватными. Я качнулся и всё-таки устоял, привалившись плечом к стене.

Нельзя падать, нельзя…

Митька, подвывая, ползал по полу, пытался подняться, и я, собравшись с силами, закончил его старания ударом сапога в висок. Хрустнуло, Митька ткнулся лицом в доски и больше не шевелился.

А вот Поликарп уже полз к стене, где стоял его карабин. На четвереньках, всё ещё плохо соображая после удара.

Я догнал его, наступил сапогом между лопаток и прижал к полу. Полицай захрипел, забарахтался, попытался извернуться и ухватить меня за ногу. Впрочем, ждать, пока он доберётся до моих ног, я не стал.

Ударил каблуком по затылку. Раз. Второй. Третий. Уже после второго он обмяк.

Я с трудом опустился на пол спиной к ножу, нащупал рукоять связанными руками, перехватил поудобнее и начал вслепую резать верёвку.

Получалось плохо. Лезвие соскальзывало, один раз полоснуло по запястью, но через несколько секунд путы всё-таки поддались.

Я стянул с рук остатки верёвки и несколько раз сжал пальцы. Кисти онемели, слушались плохо, кололо чуть не до локтя, но кровь постепенно возвращалась.

Сначала я проверил Митьку. Висок у него был проломлен. Готов.

И тут замычал старший. Живучий! Заскрёб пальцами по доскам, приподнялся на локтях. Из разбитой рожи текло, и глядел он мимо меня, на сына смотрел.

— Митька… — просипел он. — Сынок… — И перевёл на меня мутные глаза. — Убил… Ты ж его убил, сука… Я ж ради него всё… ради него…

Я поднял его карабин и передёрнул затвор. И задумался. Стрелять было нельзя. Выстрел слышен далеко, а кто тут ходит, кроме них, да и где мы, я пока не знал.

Я поглядел на Поликарпа сверху. Он полз ко мне, волоча ногу, и в глазах его теперь не было ни хитрости, ни хмелька. Одна ненависть.

— Поздно ты про сына вспомнил, — сказал я. — Сам его сюда привёл. Немцу служил, людей сдавал, за меня цену прикидывал. Вот и дослужился.

Поликарп что-то прохрипел и снова потянулся вперёд.

— А что ж мне надо было? Пропадать? И тебя сдам, суку, и цену… получу…

Больше говорить было не о чем. Я перехватил карабин за ствол и цевьё и ударил прикладом. Одного раза хватило.

В хибаре стало тихо. Только где-то далеко за окнами по-прежнему погромыхивал бой. Я поднял «Светку», стряхнул с ложи грязь, проверил затвор и прицел. Винтовка уцелела.

За окнами уже стемнело. Пора было выбираться.

***

Марфа вернулась с работы, как всегда, поздно. Уже стемнело. У калитки она по привычке задержалась, оглядела пустую улицу, прислушалась. Тихо. Ни шагов, ни мотора. Только где-то далеко бухало — не смолкали взрывы.

Женщина вошла в дом, плотно прикрыла за собой дверь и первым делом занялась печью. Наломала щепы, подложила поленья, чиркнула спичкой. Когда огонь занялся, сняла передник и нащупала в кармане завёрнутый в тряпицу сухарь.

Ржаной и крепкий, одно только, что удалось сегодня вынести с кухни. Немцу такого давать, вроде бы, и не следовало, перебьётся. Но третий день её пленник кашлял и лежал пластом. Ещё помрёт. А отвечать потом перед солдатиками ей, Марфе.

Лаз в подполье был в дальнем углу комнаты, прикрытый половичком. Марфа откинула его, подцепила за железное кольцо тяжёлую деревянную крышку и замерла, прислушиваясь.

Снизу было тихо. Она приоткрыла крышку пошире и заглянула в темноту.

— Эй, болезный! Живой там?

Снизу не ответили. В полумраке, на ворохе старого тряпья, неподвижно лежал немец, повернувшись лицом к стене и подтянув связанные впереди руки к груди.

Марфа повысила голос:

— Эй, ты! Кому говорю! Вставай, поешь.

Никакого движения.

Она развернула тряпицу и бросила сухарь вниз. Тот стукнул о земляной пол рядом с его головой, но немец даже не вздрогнул. У Марфы неприятно потянуло под ложечкой. Она метнулась в сени, вытащила из-за двери длинную жердь, которой подпирала бельевую верёвку во дворе, вернулась к открытому лазу и опустила её вниз. Дотянулась до плеча, ткнула раз, другой, потом сильнее. Немец не шелохнулся.

Марфа долго стояла над проемом, глядела и слушала, дышит ли. Спускаться ей было боязно. Немец молодой и верткий, мало ли что. А позвать некого. Про пленника в погребе знать не полагалось ни одной живой душе в округе.

— Ох, ты ж, Господи… — Марфа села на край, и рогатина выпала у неё из рук. — Помер. Помер, окаянный. Замёрз, — причитала она вполголоса. — Застудился и помер. А я-то, дура старая, всё думала, отлежится… Что ж я солдатикам-то нашим скажу? Не уберегла. Доверили живого, а я… Прими, Господи, его пропащую душу, хоть и враг, а всё ж какой-никакой человечишко был…

Марфа притащила приставную лестницу, которую от пленника всегда держали подальше, наверху, опустила её в подполье, перекрестилась и полезла вниз, кряхтя на каждой ступеньке. Спустившись, подобрала с пола старую тряпицу и склонилась над Вилли.

— Одна я тебя, болезный, наверх не вытяну, — приговаривала она. — Полежишь пока здесь, покуда солдатики не придут. Холодно, не испортишься… Дай хоть лицо прикрою, пусть по-людски.

Она уже потянулась к нему с тряпицей, когда покойник открыл глаза.

Марфа не успела ни охнуть, ни отшатнуться. Вилли толкнул её связанными руками в живот. Не сильно вышло, но этого хватило, чтобы она потеряла равновесие и села в тряпьё, взмахнув руками. А он уже рванулся к лестнице.

С первой ступеньки сорвался, но зацепился локтем, подтянулся и полез выше, торопливо, неловко, цепляясь за перекладины связанными руками.

— Ах, ты!.. — Марфа барахталась в тряпье. — Ах, ты, бесово отродье! Стой! Стой, ирод!

Но Вилли уже выбрался наверх, вскочил на ноги и метнулся к выходу из дома.

Глава 5

Вилли на бегу врезался плечом в калитку, распахнул её и побежал по тёмной улочке, не разбирая дороги. Полы драного полушубка развевались и мешали, связанные руки не давали разбежаться толком, он размахивал ими, обеими сразу, и бежал, бежал, бежал.

Через сотню шагов выбился из сил, в подполе он ослаб. Скоро Виммер споткнулся и полетел на мерзлую землю, но тут же поднялся на колени, хватая ртом воздух, как загнанная лошадь.

Я выдержу… Шептал он.

Снова встал и побежал, превозмогая усталость. Куда — этого он не знал. Прочь, подальше от погреба, от старухи, от русских, которые, как ему казалось, могут вернуться в любую минуту.

— Ушёл, — сипел он на бегу, и пар рвался у него изо рта. — Ушёл… ушёл…

Улочки менялись, извивались перед ним, одновременно представая одинаково серыми. Он свернул, прошел еще, еще раз свернул. Куда дальше? Остановился, чтобы перевести дух. Эта улочка вывела его на разбитую дорогу среди развалин, и впереди, в темноте, он увидел свет.

Желтый луч полз ему навстречу, и тарахтел приближающийся мотор. Мотоцикл. У Вилли подкосились ноги, но он устоял. Свои… Он выскочил на середину дороги, замахал связанными руками над головой и закричал, срывая голос:

— Стойте! Стойте!

Мотоцикл встал метрах в десяти. Солдат было двое, водитель и второй, в коляске, который уже разворачивал в сторону Вилли пулемёт на вертлюге.

— Руки вверх!

— Я свой! — закричал Вилли, задыхаясь. — Свой! Не стреляйте!

— Руки вверх, я сказал!

— Не могу! — Вилли протянул перед собой связанные кисти. — Связан! Я связан, видите?!

Из-за руля мотоцикла слез унтер-офицер и двинулся к Вилли, держа автомат наготове. Пулемётчик в коляске тоже не сводил с него ствола. Унтер оглядел странную фигуру в драном русском полушубке: связанные руки, грязные колени, заросшее щетиной лицо.

— Кто такой?

— Свой! Рядовой Вильгельм Виммер! Водитель, первая малая автоколонна четыреста пятьдесят первая, корпусные части пятьдесят первого армейского корпуса! Я…

Договорить ему не дали. Унтер шагнул ближе и коротко ткнул прикладом в живот. Вилли подломился и опустился на колени.

— Не вставай. Руки покажи.

Вилли чуть не рассмеялся от бессилия.

— Они у меня и так связаны!

— Обыщи, Курт, — унтер отступил на несколько шагов, выставив ствол своего автомата, а с мотоцикла слез пулеметчик.

Он был помоложе и резво подскочил к задержанному, рывком распахнул на нём полушубок. И присвистнул.

Под полушубком обнаружилась немецкая полевая форма — грязная, мятая, провонявшая сыростью подземелья, но несомненно своя.

— Герр унтер-офицер, посмотрите. Похоже, он действительно немец.

— Возможно, — унтер-офицер внимательнее осмотрел форму, затем перевёл взгляд на связанные запястья. — Почему связан? Документы где?

— Русские забрали. Я был у них в плену. Я сбежал… Скорее развяжите, они могут в любой момент прийти за мной. Прошу…

— В плену, — повторил унтер-офицер с сомнением. — Русские позиции далеко. Почему после побега вы не пошли прямо к немецкой линии? Здесь тыл.

— Я просто шел к своим. Не знаю куда. И я не был на территории русских, меня захватили и держали здесь, в одном из домов. Под полом, в яме.

— Кто держал? Диверсанты?

— Нет… Русская старуха.

— Где именно?

— Я… я не знаю… Меня привели с завязанными глазами, а когда я вырвался, я просто бежал, не разбирая дороги, я не помню… Но та старуха, она точно где-то рядом, она работает на русских. Она…

Курт не выдержал и фыркнул.

— Старуха?

Он посмотрел на унтер-офицера, хрюкнул, потом не выдержал и в голос рассмеялся.

— Вы слышали, герр унтер-офицер? Русская бабка захватила в плен доблестного солдата вермахта.

— Не вижу здесь ничего смешного, — сухо ответил унтер-офицер, и пулеметчик осекся. — Если он врёт, это скоро выяснится.

— Но старуха… — оправдывался пулеметчик. — Это же бред…

Унтер грозно смотрел на Вилли.

— Я соглашусь: история со старухой звучит неправдоподобно, — холодно сказал унтер-офицер. — Придумал бы что-нибудь убедительнее. Скорее всего, ты — дезертир. Прятался у местных, пока твои товарищи были на передовой, а потом сам себя связал, чтобы выдать за беглого пленного. Голод выгнал тебя из укрытия. Так?

— Нет! — Вилли было рванулся с колен, и ствол автомата качнулся в его сторону. — Послушайте! Я Вильгельм Виммер, водитель! Мой отец — оберштабсарцт Виммер, начальник госпиталя в Гумраке. Свяжитесь с ним. Он подтвердит мои слова!

Унтер-офицер некоторое время молча смотрел на него.

— Проверят, — наконец, сказал он. — В комендатуре установят, кто ты такой. Курт, посадите его в коляску.

— Может, развязать?

— Не нужно. Доставим в таком виде. Я все же склонен считать его дезертиром или… или диверсантом.

Вилли затолкали в коляску. Курт уселся позади водителя. Мотоцикл развернулся и, затарахтев мотором, ушёл в ночь.

Ветер резал лицо, и Вилли, скорчившись в коляске со связанными руками, хватал его ртом, словно после долгих недель под землёй никак не мог надышаться.

Он выбрался. Пусть пока его не развязали, пусть эти двое приняли его за дезертира — всё это уже не имело значения. Вокруг были свои: немецкий мотоцикл тарахтел по дороге, впереди ждала комендатура. Страшный погреб остался позади вместе с ненавистным холодом и темнотой, вместе со старухиными проклятиями.

В комендатуре разберутся. Свяжутся с отцом, в конце концов, и тот все подтвердит.

Но при мысли об отце накатившая и всё промерзшее нутро заполнившая радость вдруг дала трещину. Вилли вспомнил то, о чём за недели в погребе почти перестал думать. Русский солдат, который его связал, сказал ему всего одну фразу. Теперь он вспомнил это ярко, будто под огромным лучом света: как тот, закончив с узлами, посмотрел Вилли в глаза и медленно, подбирая немецкие слова, произнёс:

— Пока твой отец держит слово, живёшь и ты.

Проклятье! В комендатуре его начнут расспрашивать: как попал в плен, кто держал, почему не убили. И Вилли придётся отвечать. Назовёт он ещё раз своё имя. Назовёт отца. Оберштабсарцт Виммер. И тогда вопросы зададут уже ему.

Какое слово вы дали русским, герр оберштабсарцт? Что они получили за то, чтобы ваш сын оставался жив?

Вилли смотрел в широкую на дорогу и молчал. Вся радость от побега исчезла.

Дорога теперь выглядела знакомой. До комендатуры оставалось минут десять езды.

Нет. В комендатуру мне нельзя, подумал Вилли. Надо было с самого начала врать. Сказать, что его захватили русские, когда он вёз Мясника. Что потом удалось бежать, и несколько дней он прятался в развалинах, пробирался к своим, заблудился. Верёвки следовало снять ещё до того, как выходить на дорогу. Тогда всё можно было бы объяснить.

Но теперь поздно.

Этим двоим он уже рассказал про старуху, погреб и плен. Они слышали его собственными ушами и повторят всё дознавателю.

Вилли посмотрел на широкую спину унтер-офицера за рулём, потом осторожно скосил глаза на второго. Двое против одного, да ещё у самого Вилли руки связаны.

И впервые ему пришла мысль, от которой самому стало нехорошо: если бы этих двоих не стало, никто бы не знал, что он успел им рассказать. Нужно было всего лишь добраться до их оружия.

Он несколько секунд смотрел на темный узкий силуэт автомата за спиной солдата, прикидывая, сумеет ли дотянуться и сдернуть. Как он схватит его и….

Нет.

Вилли отвёл глаза. Даже ради отца он не смог бы вот так пристрелить двух своих, ничего ему не сделавших. Он вообще ещё ни разу не убивал человека и теперь с неприятной ясностью понял, что, пожалуй, не смог бы никогда никого убить. Но что-то ведь делать нужно? Не погибать же самому? И ещё отца опозорить и уволочь за собой…

Значит, придётся искать другой выход.

***

— Слышишь? — тихо проговорила Алия. — Гудит…

— Чего? — отозвался Гришка.

Они сидели в полуподвале разбитого дома, самого тёмного на всей улице, его узкие проёмы выбитых окон выходили на дорогу и могли послужить не хуже амбразур. Дорогу эту следовало перейти. За ней, по всем прикидкам, начинались кварталы, через которые можно было выбираться к своим, но соваться на открытое пространство, не осмотревшись, нельзя. Вот и залегли. Выжидали и слушали ночь.

Пробирались они тут после того, как немцы разъединили их снайперскую группу у самого лаза, и командир остался где-то по ту сторону погони. Тогда полночи они уходили, петляли, путали след, а когда оторвались, поняли, что и не знают, где находятся. К кочегарке выйти не удалось, карта осталась у командира, и теперь они двигались наугад. Днём отлёживались в развалинах, ночью шли. Север и юг Гришка держал в голове, Волга была на востоке, это знал и младенец. А вот где сегодня стояли немцы и где наши, не знал из них никто, здесь всё менялось от улицы к улице. Но пока что попадались лишь немецкие позиции. И попадались очень плотно, на ту сторону не перейти.

— Мотоцикл гудит, — сказала Алия. — Слышишь теперь?

— Ну и слух у тебя. — Гришка прислушался. — Ничего не слы… Стоп! Слышу, ага…

Издалека, с западного конца дороги, и вправду накатывал мотоциклетный треск. Потом в темноте показался огонёк. Жёлтая щель приглушенной колпаком фары ползла в их сторону.

— Один едет, — сообщил Гришка и взялся за винтовку.

Он пристроил цевьё на нижний срез проёма. В оптике было черно, и с такой дистанции, метров семьдесят до дороги, Гришка приготовился бить с открытого прицела.

— Ты что удумал? — зашипела Алия. — Мы же себя выдадим!

— Ну погляди, — размышлял, не отрывая щеки от приклада. — Мы вслепую ходим. Ни карты, ни понятия, где брешь немецкой линии — куда нам дальше? А этот едет ночью, по делу, видать, важному. Снимем — поглядим документы. Может, карта при нём. Может, схема постов. Нам сейчас любая бумажка пригодится. Думаешь, мне не страшно…

Он хотел сказать — за тебя, ведь я теперь чувствую, что за тебя почему-то отвечаю. Но фразу не договорил, скомкал.

— Гриша…

Алия посмотрела на него так, что он смог снова заговорить.

— Идти ведь надо. И выход, вон через тот проулок, я ещё засветло приглядел. Стрельнём, обшарим и уйдём.

Он старался не смотреть на неё.

Ну и потом, — он усмехнулся уже в приклад, — не могу я глядеть, как они тут раскатывают, будто у себя дома. Тут бы и Алексей согласился, хотя он осторожный. Руки же так и чешутся…

Алия помолчала. Огонёк полз всё ближе, и треск мотора уже отдавался в самом подвале.

— Ладно, — выдохнула она и вскинула свою винтовку. — Стреляем и сразу уходим. Сразу, Гриша.

— Угу… Всё будет красиво, ты не волнуйся, девочка.

— Я тебе не девочка. Я ефрейтор.

— Ух какой грозный ефрейтор. — Гришка улыбался, ведя стволом за огоньком. — Значит так. Я бью водителя. Ты — любого из оставшихся. А дальше добиваем, кто останется. Ну… начинаем… товарищ ефрейтор.

Мотоцикл выкатился на прямой участок, и в жидком отсвете фары стали видны силуэты. Фрицев оказалось трое. Водитель, второй за его спиной и третий, скорчившийся в коляске.

— Готова? — шепнул Гришка.

— Всегда готова, — ответила Алия и медленно выбрала свободный ход спускового крючка, притапливая его пальцем.

Выстрел расколол ночную тишину.

Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, но не упал и не встал, а взревел и поддал газу. Тут же грохнул второй выстрел, и тот, что сидел за водителем, свалился с седла.

— Бей водителя! — крикнул Гришка. — Уходит, сволочь!

Он еще раз спешно прицелился, дёрнул спуск, и пуля ушла в ночь. Фара погасла. Мотоцикл слился с темнотой, остался один удаляющийся рёв. Гришка и Алия выстрелили ещё раз, ещё, уже наугад, по звуку.

— Чёрт. Ушёл.

— Одного я сняла, — сказала Алия. — А ты почему водителя не свалил? Сам же сказал, водитель твой.

— Да попал я в него! Клянусь, попал, я ж видел, как его качнуло. Живучий, гад. А третий в коляске сидел весь вот так, пригнувшись, его не достать было. А этот сразу фару погасил, успел…

— Всё. Уходим, — подытожила Алия. — Нашумели мы тут.

Они закинули за плечи вещмешки, подхватили винтовки и нырнули в пролом, выходящий на противоположную от дороги сторону.

***

Когда началась стрельба, Вилли вжался в коляску и будто бы вправду перестал дышать.

Первая пуля попала в водителя, он это почуял по тому, как мотнуло руль. А вторая ударила прямо над ним, и Курт, недавно гоготавший над нелепым встречным, сразу свалился с седла с пробитой головой, а Вилли забрызгало кровью.

Унтер-офицер не сплоховал: дал полный газ, погасил фару и гнал, пригнувшись к рулю, ещё с полкилометра, пока стрельба не отстала. Потом свернул за остов сгоревшего грузовика и встал.

— Почему стоим?! — Вилли так и трясло, даже язык шевелился с трудом, а всё равно слова так и сыпались. — Езжайте! Они догонят! Я же говорил, русские вернутся, я предупреждал…

— Молчать, — просипел унтер.

Он сполз с седла, держась за руль, и распрямился с большим трудом. И тут Вилли увидел. На правой стороне груди, у самого плеча, шинель его намокала чёрным.

— Я ранен, — сказал унтер сквозь зубы. — Кажется, навылет. Тут рядом опорный пункт, я покажу дорогу. Садись за руль. Довезёшь.

— Я знаю дорогу, — пробормотал Вилли. — Я же говорил вам. Я водитель. Я узнаю эти места. Довезу, клянусь…

— Вот и славно. За руль. И без глупостей.

Даже в темноте было видно, как унтер быстро бледнеет. Вилли выбрался из коляски, и унтер попытался перелезть туда сам, занёс ногу через борт и не смог, повис, цепляясь за край.

— Что стоишь? — прохрипел он. — Помоги.

— Сначала развяжите мне руки. — Вилли протянул ему связанные кисти. — Как я поведу со связанными руками?

— Проклятье…

Унтер достал из нагрудного кармана куртки складной нож, раскрыл его, помогая себе зубами, и полоснул по верёвке. Каждое движение отдавалось у него в ране, и он шипел, но резал.

Верёвка, наконец, спала. Вилли с наслаждением растёр запястья и вдохнул полной грудью, впервые за все эти дни.

— Аптечка под сиденьем, — сказал унтер. — Перевяжешь. Не стой.

Вилли не двинулся с места.

— Кровь идёт… — Унтер закинул автомат в коляску, но сам при этом осел на землю. Голос его стал тише. — Не тяни. Кажется, я встать… встать без тебя не смогу.

— Не можете встать? — Вилли обернулся и поглядел на него. — Правда не можете?

— Я похож на вруна? Давай скорей.

— Если вы не можете встать, значит… не сможете и идти. Так?

— Что за вопросы, паршивец…

Вилли вскочил за руль и, выжав сцепление, переключил передачу. Дал газу. Мотоцикл дёрнулся, чуть не заглох, но выровнялся и стал набирать ход, подпрыгивая на камнях и колдобинах.

— Куда?! — захлебнулся сзади унтер. — Стой! Помоги! Я истеку!.. Дезертир! Дезерти-ир!..

Крик утонул в треске мотора и в свисте ветра в ушах. Вилли гнал в ночь, и по щекам его хлестал холодный воздух, а он подставлял лицо ветру и не оглядывался.

Автомат унтера лежал теперь в пустой коляске.

***

Оберштабсарцт Теодор Виммер закончил рабочий день как всегда поздно.

Он сидел в своей комнатушке в жилом бараке для медицинских работников, при тусклой лампочке, и перебирал старые фотографии. Он возил их с собой всю войну, вложив между страниц медицинского справочника.

Вот они с Мартой. Совсем молодые. Меран, тринадцатый год, терраса над виноградниками, у Марты белый зонтик, и оба смеются чему-то, чего уже никто никогда не вспомнит.

Виммер поймал себя на том, что улыбается.

Следующая фотография. Младенец в кружевном свёртке на руках у сиделки в длинном, похожем на монашеский, балахоне с красным крестом на груди. Вилли, трёх дней от роду.

Марты на этой фотографии не было.

Марта умерла утром того дня. Роды шли двое суток, и он, врач, хирург, стоял за дверью, потому что коллеги не пустили его внутрь, и слушал, и ничем не мог помочь. Марта умерла, а Вилли остался. И все двадцать два года, глядя на сына, Виммер помнил это событие.

За окном простучал и смолк мотоциклетный мотор. Виммер не придал этому значения, ночью к госпиталю вечно кто-нибудь подъезжал. Но через минуту в его дверь постучали.

— Кого там принесло? — проворчал Виммер и накрыл фотографии свежим номером армейской газеты.

Газета лежала тут же, на столе. На второй полосе была заметка о работе его госпиталя и небольшая фотография: Виммер в кителе стоял перед группой медиков. Заголовок сообщал о военных врачах, которые возвращают раненых солдат в строй.

Эльза Крамер, сестра-хозяйка, ещё утром вырезала заметку из второго экземпляра и приколола на стене в холле госпиталя.

Врач, резким, нервным движением поднявшись, щёлкнул шпингалетом и распахнул дверь. И оцепенел.

На пороге стоял его сын.

— Вилли… — Голос у Виммера дрогнул. — Живой…

Он втащил сына внутрь, сам захлопнул дверь, задвинул шпингалет. Схватил за плечи, развернул к свету и оглядел — серьёзно и зорко, как осматривал раненых.

— Ранен? Цел? Дай сюда руку. Худой какой… Сядь. Сядь, я сказал.

— Отец, я… я сбежал…

— Молчи. — Виммер сам усадил его на табурет, налил воды из графина, сунул в руки. — Пей.

Вилли пил, стуча зубами о стакан, и Виммер глядел на него, и радость на лице его медленно остывала. Он был не только врач, но и офицер.

— Теперь отвечай, — сказал он. — Коротко. Кто видел, как ты приехал?

— Часовой на въезде. Он меня узнал. Я назвался, сказал, к тебе, срочно. Меня же тут каждая собака знает, я штабных возил, грузы со станции…

— Кто тебя вёз?

— Никто, я сам, на мотоцикле, — выпалил тот быстро, так что слова слиплись, будто написанные на скомканном листе.

— Чей мотоцикл?

Вилли замялся.

— Унтер-офицера, и с ним некто Курт был, — пояснил он уже медленнее. — Меня везли в комендатуру, и по дороге русские обстреляли, второго убили, а унтера ранило, и я…

— Он жив? Где унтер-офицер?

— Там… на дороге. Он не мог встать, и я…

— Ты его бросил? — Виммер подался вперёд. — Раненого? Живого? Это важно.

— Я… раненного.

— Проклятье! Он слышал твою фамилию? Ты им назвался?

Вилли сжал губы, вцепился худыми белыми пальцами в стакан и молчал.

— Я спрашиваю. Он знает твою фамилию?

— Да. Я назвался. Ещё на дороге, когда меня взяли. Я сказал, что мой отец здесь, в госпитале…

Виммер медленно выпрямился.

— Господи, Вилли. Ты опять всё сделал не так…

Он мог добавить ещё. Например, что за сын мне достался. Ты глупый, Вилли. Недалёкий. Лучше бы тебе помалкивать. Если бы не я, тебе бы и метлы не доверили.

В этот раз доктор Виммер больше ничего не сказал. Но Вилли слышал всё это.

И теперь его прорвало. Он заговорил, сбивчиво и взахлёб, глотая слова. Про погреб и старуху. Про верёвку, которой был связан много дней. Про комендатуру, где у него стали бы выспрашивать всё, с самого начала, и он сам знает, что не выдержал бы, рассказал — а они пришли бы сюда, к отцу, и, выходит, узнали бы, что тот прячет раненого русского…

Он говорил всё это и всё время смотрел на отца. На его поджатые губы, на руку, заведённую по старой и странной привычке за спину, на нахмуренные брови. И ждал.

— Он не русский, — сказал Виммер. — Он итальянец.

— Какая разница! Большевик… — Вилли вдруг весь дёрнулся, всхлипнул. — Помоги мне, отец. Придумай мне легенду. Ты же умный, ты всё можешь. Помоги.

Виммер не отвечал. Он стоял посреди комнаты и глядел мимо сына, и по лицу его было видно, что он размышляет и всё просчитывает.

— Я мог оставить тебя при госпитале, — проговорил он наконец, глухо, будто себе самому. — Мог устроить в тыл, в Минск, куда угодно. Не стал. Думал, армия сделает из тебя наконец мужчину. Но я ошибся. Жестоко ошибся…

— Отец, ты меня разве не слышишь?! — Голос Вилли дрожал. — Я ради тебя бросил умирать человека на дороге! Я сюда добирался, рискуя головой! Я твой сын!

Взгляд парня упал на стол, на газету. Вилли шагнул, взял газету:

— А-а! — засмеялся он. — Понятно. Сидишь. На свой снимок любуешься. А обо мне ты вспоминал, отец? Хоть раз, пока я в яме гнил?

Он разорвал газету и швырнул клочки на пол. И увидел фотокарточку, что была на столе под ней. Меран, терраса, белый зонтик.

Взял и ее, рука его подрагивала.

— Мама… — Вилли сглотнул. — Ты до сих пор винишь меня. В том, что я её убил? Я же вижу. По глазам твоим вижу.

— Природа распорядилась, — сухо ответил отец. — Медицина оказалась бессильна. Виноватых нет.

Он сказал это как заученное, ровным тоном. Будто за кафедрой перед студентами. Как повторял себе двадцать два года.

— Ну да… слышал бы ты себя со стороны…

— Сядь и молчи. — Виммер-старший шагнул к шкафу. — Я всё решу сам. Как всегда. Всю твою жизнь я всё решал сам.

Он распахнул дверцу, снял с полки жестяную коробку, а из неё достал стеклянный шприц и ампулу. Обломил кончик, набрал шприц, выдавил воздух.

— Что это? — спросил Вилли.

— Препарат.

— Кому?

— Итальянцу.

Вилли поглядел на шприц. Потом на отца.

— Ты сейчас пойдёшь его убивать. Да?

Виммер не ответил. Он поднял шприц к свету, проверяя, и это молчание было ответом.

— Его смерть спишут на лёгкие, — сказал он затем сухо. — Здесь умирают каждую ночь, вскрытий не проводят. С итальянцем я решу…, а вот с тобой сложнее. Откуда ты взялся? Тебя видели.

И всё это тем же тоном — сухим, ровным. Никаким.

— А может, проще и меня сразу? — тихо спросил Вилли. — Заодно… Вот этим же шприцом. И решать ничего не придётся, и имя твоё не пострадает. Репутация и карьера ведь тебе дороже сына, да, отец?

— Замолчи, Вилли. Не говори глупостей.

— Это не глупости. Это правда. Скажи, отец. Хоть раз в жизни скажи мне правду.

И Виммер не выдержал. Всё, что он держал в себе двадцать два года, всё разом пошло через край.

— Правду?! — Он резко обернулся. Шприц дрогнул в его руке. — Правда в том, что ты даже убить не способен! Того унтер-офицера нужно было добить. Слышишь? Добить, а не оставлять в живых! Всю жизнь мне приходилось делать всё за тебя. Двадцать два года я смотрю на тебя — и каждый раз вижу её смерть. Каждый день, Вилли. Ты… слаб. Ты ни на что не способен.

— Замолчи! — крикнул Вилли и бросился на отца.

Они сцепились. Отец попытался оттолкнуть сына, Вилли же вцепился в руку со шприцем. Оба рухнули на пол. Вилли каким-то образом вывернул запястье отца, перехватил шприц и всадил иглу ему в тело. Большой палец будто бы сам нажал на поршень.

Он даже не сразу понял, что сделал. Понял лишь тогда, когда отец внезапно обмяк и перестал сопротивляться.

Виммер же в следующую секунду слабо, но властно оттолкнул сына, сел на полу. Поглядел на пустой шприц, торчащий у него из груди. Вытащил его двумя пальцами, и аккуратно, по-врачебному положил на доски. Он все понял.

— Помоги сесть к стене, — попросил он.

Вилли, не понимая ещё, чего в точности от него хотят, послушался — подхватил его под мышки, оттащил, прислонил. Виммер-старший дышал всё тяжелее, рука его поднялась к горлу и опустилась на полпути. Взгляд доктора ходил по комнате, по клочкам газеты на полу, скользнул по сыну, сделал ещё круг — но теперь останавливался на сыне всё дольше.

— Вилли… — выговорил он. — Ты всё-таки убил. Ты стал похож на меня…

И больше не сказал ничего. Глаза его застыли, а дыхание прервалось.

Вилли стоял над ним на коленях и не двигался.

— Я не хотел, — шептал Вилли. — Я не хотел, слышишь. Я не…

Он поднялся на неверных ногах. Комната плыла перед глазами. Взгляд зацепился за раскрытый шкаф. На полке, под стопкой белья, лежал плоский лакированный футляр. Вилли помнил его с детства. Отец любил оружие, но эту вещь берёг особенно и никому не позволял брать в руки.

Вилли открыл футляр. На синем бархате лежал маленький карманный маузер — воронёный, с рифлёной рукоятью из светло-коричневого ореха. На внутренней стороне крышки была укреплена потемневшая латунная пластинка:

«Доктору Виммеру от коллег в день рождения его сына. 1920 г.».

Вилли задержал взгляд на цифрах. Да, он родился в том году. В том проклятом году.

Вилли взял пистолет, оттянул затвор и дослал патрон. Подобрал с пола фотографию, ту, с террасой и белым зонтиком, и долго глядел на неё.

Потом поднёс ствол к виску и нажал на спуск.

***

Пьетро Морелли не спал. И выстрел из барака, что стоял рядом, он ясно услышал. Скорее всего, пистолетный, потому что негромкий, подумал он. На фронтовую стрельбу это не походило никак, и Пьетро, хоть и остался лежать, открыл глаза и думал.

За ширмой закашлял Штефан. Потом со стороны бараков захлопали двери, затопали сапоги, послышались встревоженные немецкие голоса. Наверное, кто-то случайно выстрелил при чистке оружия. Здесь и не такое случалось, подумал он. Жаль только, что это не свои пришли. Фортуна не на моей стороне.

Он не знал, насколько ошибался насчет фортуны. Человек, который этой ночью собирался войти к нему со смертельным шприцем, уже никогда не войдёт. Мёртв был и его сын. Теперь среди врагов не осталось никого, кто знал страшную тайну фельдфебеля Мельцера.

Глава 6

На передышку после такой схватки с полицаями, да ещё с контузией, ушло время.

Надеясь, что прямо сейчас сюда никто не заявится, я решил посидеть неподвижно, унять головокружение. Сел прямо на пол, а перед тем как привалиться к стене, взглянул на часы. Чувству времени после контузии веры не было, приходилось себя контролировать. Я прикрыл глаза, а когда открыл их снова, оказалось, что прошло двадцать минут. Эти двадцать минут пролетели одним мигом. Казалось, вот только присел, а уже пора.

Я поднялся и обшарил мешки мародёров.

Ничего стоящего в них не нашлось. Махорка, гвоздодёр, которым они, надо думать, срывали запоры с чужих домов. Топорик в чехле из грубой кожи. И ещё всякая дрянь.

Сил у меня оставалось всего ничего, и тащить это добро я не собирался. Мне бы себя унести. Я сгрёб барахло в один мешок и запихал в топку печи, поглубже, за колено дымохода. Взял только махорку — товар ходовой для обмена, да и легкий.

Карабины этой двоицы спрятал под пол. Тут и пригодился гвоздодёр. Я поддел им половицу, еле-еле, с третьего захода, уложил оба ствола в подполье, вернул доску на место и притоптал ногой. Может, пригодятся ещё. Может, сохранятся. А не сохранятся, невелика потеря. Подобного оружия у нас хватало, вот чего вечно была нехватка, так это патронов.

Провозился я со всем этим, с передышками, наверное, с полчаса, а вымотался, как после марш-броска. Но оружие врагу просто так оставить не мог. А патроны забрал все с собой: 7,62 на 54 миллиметра, родные, наши.

Немцы выдавали полицаям трофейные советские винтовки и карабины, так что и боезапас к ним был наш. Основной винтовочно-пулемётный патрон у Красной армии оставался принятый ещё в 1891 году вместе с трёхлинейкой. За полвека под него успели сделать половину знакомого всем оружия: мою «Светку», станковый «Максим», ручной «Дегтярев». Всё работало на одном патроне с закраиной.

На войне это дорогого стоит. Такой боезапас найдётся и в пехотном подсумке, и в пулемётном ящике, и в брошенном цинке. Без патронов к «Светке» здесь оставаться было ни к чему.

В подсумках у обоих предателей действительно нашлись снаряжённые обоймы — по пять патронов в каждой. Нашлись и две нераспечатанные картонные пачки по пятнадцать патронов — три обоймы в каждой, с фабричной маркировкой. Я забрал всё.

Забавно выходило: немцы захватили наш боезапас, выдали его полицаям, а теперь патроны снова вернулись ко мне. И полетят они уже по тем, кто их раздавал. Круговорот, так сказать, свинца в природе.

Подумав, прихватил я и бутыль. Самогона там оставалось примерно на треть. Я заткнул горлышко поплотнее газетным свёртком. Пригодится для дезинфекции, так сказать. Крепость неизвестная, в открытую рану такое лить нельзя, только ткани обожжёшь. А вот протереть нож, обработать кожу вокруг раны или руки перед перевязкой — вполне сгодится. Да и на обмен самогон сейчас ценился.

Трупы белоповязочников я оставил лежать как лежали. Прятать не было сил. А хоронить я их и не собирался. Не заслужили эти гниды похорон. Даже ямки простой, чтоб сверху обломками привалить, не заслужили. С предателями так…

Я закинул вещмешок за плечи, «Светку» на ремень, стволом вперёд, и осторожно выбрался из дома в ночь.

Огляделся. Вроде, никого. Тишина. Только тишина короткая, шагов на сто вокруг. Здесь, у дома, было тихо, да. А дальше, за несколько кварталов, война не замолкала. Где-то грохотало, где-то рвалось, над северными районами прочерчивали небо трассеры, и высоко, невидимый, гудел самолёт.

«С богом», сказал я сам себе и почему-то вспомнил Коровина. Сделал шаг, другой, третий. Пошёл даже со сносной скоростью и через полсотни метров поверил, что ходить могу, но всё-таки линию боестолкновения мне в таком состоянии никак не пересечь. Там ползти надо, замирать, слушать, а случись — рывком уходить из-под ракеты. А у меня пока что от простой ходьбы кружилась голова и покачивалась перед глазами земля.

Значит, отлежаться. Набраться сил. Дождаться хотя бы, чтобы голова перестала плыть.

Я аккуратно развернулся и зашагал обратно. К своим сейчас не пробиться — передний край в таком состоянии мне не перейти. Значит, надо уходить глубже в немецкий тыл. Как ни странно, там укрыться может оказаться даже проще. И место я подходящее знал, дорогу тоже помнил: этими дворами мы проходили не раз, и на задания, и обратно.

Шёл через силу. Расстояние небольшое, но каждые несколько минут приходилось останавливаться и пережидать головокружение. До дома Марфы я добирался часа два и под конец едва переставлял ноги. Голова гудела, то бросало в жар, то начинало знобить, а зрение снова принялось чудить. Сбоку, на самом краю видимого, будто бы мелькали фигуры, кирпичные выступы сами собою превращались в чьи-то головы, один раз мне совершенно ясно показалось, что из-за стены выглянул немец. Я вскинул винтовку — и только тогда понял, что целюсь в обломок трубы.

Контузия не отпускала. И после драки стало только хуже.

Да уж. Хороши отходнячки. С каждым разом эта чертовщина делалась гуще. Добавила, видать, и моя работа лбом ударил-то я всей души полицая.

Вот опять видятся немцы, только теперь почему-то рогатые. Я сморгнул, добрёл дворами до знакомой двери и тихонько поскрёбся.

— А кто там? — раздался изнутри знакомый скрипучий голос.

Марфа. По голосу — старуха, а ведь ей и пятидесяти, наверное, нет. По мирным меркам и вовсе не пожилая женщина. Это война её так состарила. Здесь она широким махом черной костлявой руки старила всех.

— Свои, Марфа, — медленно и устало выговорил я. Казалось, не сяду сейчас, так упаду. — Свои. Открывай.

Лязгнул, откидываясь, крючок, и я шагнул внутрь, в тёплую темень, пахнущую печью и сушёной травой.

И тут же мне на шею бросился Андрюшка.

— Дядя Лёша! — Он обхватил меня так, что больно отдало в рёбра и виски. — Дядя Лёша пришёл! Я батю так же встречал, когда он с работы возвращался!..

Сказал про отца и сразу притих. Отец его уже не вернётся, знали это мы, крепко догадывался и он.

— Тише, бесёнок, задушишь. — Я потрепал его по волосам. — Меня тут бомбой немного приложило. Голова ещё кружится.

— Сильно?!

— Да нет, — соврал я. — Оглушило только. Отлежусь — пройдёт. Укрыться мне нужно… Хорошо, вы у меня есть.

— Ты останешься? Ура!

— Тихо ты, пострел, — прикрикнула Марфа, уже зажигая свечу. — Дай человеку хоть сесть. А ты, Алексеюшка, ложись. Ложись, говорю. Спрячем тебя. Только в подполье тебе нельзя — там холодина, совсем застынешь.

— Там же немец, — сказал я.

— Нет его боле.

Сказала и умолкла на полуслове. И поглядела на меня виновато, снизу вверх.

— Что? — спросил я.

Хотя сам уже понял.

— Сбёг он, Алексеюшка, — выдохнула Марфа. — Постоялец наш подземный. Вечор выбрал и сбёг. Прикинулся, ирод, помершим, я и полезла с лестницей… Ты прости грешную. Не углядела.

Я опустился на лавку. Ноги держали плохо.

Вилли Виммер сбежал. А на нём держалась вся договорённость с Виммером-старшим: пока сын у нас, отец лечит Пьетро и молчит.

Пьетро. Держись, дружище. Может, ещё обойдётся. Может, беглец этот до сих пор плутает по ночному городу, или свои же его и шлёпнули сгоряча, в темноте — время сейчас нервное. Может, и выживешь ты, Пьетро. А мне здесь оставаться нельзя, получается.

— Когда он сбежал? — спросил я. — Точно когда это произошло?

— Вчера еще. Только стемнело.

— Кто-нибудь видел, как он уходил? Соседи, чужие?

— Да какие тут соседи, Алексеюшка. Пусто кругом.

— Дорогу отсюда Виммер знает. Дом ваш знает. Тебя в лицо знает. — Я загибал пальцы, и с каждым пальцем все смурнели. — Доберётся до своих, всё выложит. Про погреб, про тебя. Понимаешь, к чему я?

— Ох ты ж, Господи…

— Вам с Андрюшкой здесь оставаться нельзя, — выдохнул я.

А сам подумал: где же мне ещё взять сил? А надо взять, надо…

— Да куда ж мы пойдём, милый? — озадачилась хозяйка.

Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.

— Не выжил он! — вдруг сообщил Андрюшка. — Виммер его фамилия, так?

— Да.

— Я слышал сегодня, как фрицы в курилке обсуждали, что конфуз какой-то вышел у них в госпитале. Приехало сегодня из госпиталя пополнение, вот и обсуждали. Сказали, что Виммер какой-то, тот, что теперь за русских, убил своего отца в Гумраке, врача важного, и сам застрелился.

— О как… — удивился я. — Точно? Оба, выходит, Виммера?

Так хотелось в это поверить! А если напутал мальчонка? Андрюшка — Танин ученик, старательный парень. А всё-таки…

Мысли странно повторялись, будто кто-то внутри меня же дразнил, и ползли вперёд с трудом.

— Ну про Виммера точно, я запомнил.

— Стало быть, к вам не пришли… — размышлял я. — И пленный наш мертв. Что там у него с отцом случилось, не знаю, но это нам на руку. Значит, пока здесь безопасно. Иначе бы наведались сюда еще днем за вами.

Марфа закивала и снова просила прощения.

— Не казнись, — сказал я только. — главное, живы, остальное поправим.

Интересно, через силу думал я, как там Пьетро. Надеюсь, его не сцапали… Держись, друг Петруха, держись.

Марфа поставила на стол всё, что нашлось, и по нынешним временам получился настоящий пир: банка немецкой тушёнки, непонятно каким образом оказавшаяся у неё в запасах, горячая отварная картошка и сухари. Андрюшка смотрел на тушёнку во все глаза.

— Праздник! — объявил он. — Дядя Лёша, ты бы почаще приходил. Как ты у нас, так баба Марфа сразу балует!

— Ах ты ж!.. — Марфа замахнулась на него полотенцем, но сама не выдержала и рассмеялась.

— Теперь часто не получится, — сказал я. — Подземный ход наш накрыли. Тот самый, которым мы на эту сторону выбирались. Больше его нет. Как возвращаться к своим, пока не знаю. Поэтому и пришёл: немного отлежусь, приду в себя, потом буду думать.

Андрюшка перестал жевать и посмотрел на меня с таким видом, будто давно ждал удобного случая сообщить что-то важное.

— А я знаю, кто ваш ход нашёл.

— Ну-ка.

— А ты спроси меня. Спроси!

— Спрашиваю. Кто?

— Сын ихнего главного. Ну, того самого, который немцами вокруг Дома командует.

Я нахмурился.

— У Лангенау здесь сын?

— Недавно прибыл! Погоди, дядь Лёш, я даже записал.

Андрюшка соскользнул с лавки, полез за печь и через минуту вернулся с пачкой немецких листовок. Оборотная сторона почти каждой была исписана огрызком карандаша.

Я взял верхний лист и невольно присвистнул. Пробежал записи раз, потом другой и перестал улыбаться. Собрано было дельно. Где у немцев посты и когда меняются. Где свежие могилки и сколько крестов прибавилось за неделю

— Вот. — Палец упёрся в строчку из печатных кривых букв. — Альберт. Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын его, получается. И на чьё же место прислали?

— А на место майора того, Шмидта. Ну, того, которого… — Андрюшка выразительно щёлкнул пальцем, будто спуская курок, и поглядел на меня. Про то, кто и как отправил майора Шмидта на тот свет, малец знал.

— Так, — сказал я. — И что про него говорят?

— А то. Полицаи у колодца лясы точат, а я рядом верчусь, воду таскаю, они мальца не стесняются. Да и фрицы его всё «герр обер-лейтенант» называют, это и я разбираю. Сам с отца ростом. Годами старше тебя, а бати моего… — Андрюшка запнулся на полуслове и договорил тише: — А бати моего, погибшего, помладше.

Помолчали. Только свечка подрагивала.

— Приехал и взялся сразу, — продолжил Андрюшка. — Всё вынюхивает, всё проверяет. И лаз ваш, говорят, он отыскал. Так фрицы промеж собой толковали. Удивлялись, какой он сноровистый.

Я откинулся к стене и переваривал.

Вот, значит, как. Старший Лангенау месяцами пытался взять Дом и лаза не нашёл. А сын приехал только что, и первым же делом нашёл. Может, перед отцом выслуживается, потому и роет землю носом. Только как он это сделал? По каким приметам отыскал? Этого Андрюшка не знал.

— Зачем он сюда пожаловал, Андрейка? Не слышал?

— Не знаю, дядя Лёша. Вот ей-богу, не знаю. — Андрюшка перекрестился размашисто, по-марфиному, и помолчал. — А только гнида он редкостная.

— Это чем же?

— Недавно замучил и повесил дядю Даню с дядей Гошей. И ещё людей с ними, сколько — не считал. Которые с соседней улицы. За что — никто не знает. Висят до сих пор. На маленькой площади, перед штабом ихним. Снимать не велено.

Андрюшка сглотнул.

— И таблички у них на груди. «Пособники бандитов». Бандитами они, понятно, наших партизан зовут.

Свеча оплывала. Марфа мелко крестилась в своём углу. Андрюшка глядел на меня и ждал, что я скажу.

А я молчал и запоминал.

Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын оберста. Назначен на место убитого мной Шмидта. Нашёл наш лаз, вешает людей. Вот кто теперь у меня на снайперской заметке… У Дома появился новый умный и хитрый противник. И у меня, похоже, тоже.

***

— Отец!

Дверь кабинета распахнулась, и Альберт Лангенау вошёл почти бегом, не дожидаясь разрешения. В руке он держал лист бумаги.

— Что это? Что ты написал?

Оберст-лейтенант Курт фон Лангенау медленно поднял голову от карты. Бумагу в руках сына он сразу узнал: собственный рапорт командованию, что утром отправил вместе с остальной штабной почтой.

— Ты, выходит, читаешь даже мои рапорты? — голос оберста стал жёстким.

— Он прошёл через журнал исходящей корреспонденции. Я обязан был его зарегистрировать. — Альберт бросил лист на стол поверх карты. — Ты сам поручил мне следить за донесениями после того, как остался без делопроизводителя. Как его там звали? Крюгер?

Лангенау ничего не ответил.

После гибели Отто Крюгера нового адъютанта так и не прислали — людей не хватало, и часть штабной работы пришлось распределить между оставшимися офицерами. Исходящая корреспонденция досталась Альберту. Но Лангенау не думал, что его сын будет и вправду всё читать, что он такой дотошный.

— Ты написал командованию, что я не справляюсь с должностью, — проговорил Альберт, и голос его наливался холодом. — Что мне не хватает опыта. Что меня следует перевести. Это же неправда, отец. Неправда!

— Неправда, — легко согласился Лангенау.

Альберт осёкся. Такого ответа он не ожидал.

— Тогда зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы тебя перевели. — Оберст поднялся из-за стола и прошёл к завешанному брезентом окну. — Куда угодно. В Харьков, в Ростов, в Берлин, к дьяволу. Подальше от этого города.

— Почему?!

— Потому что здесь скоро станет очень плохо, — спокойно сказал Лангенау. — И не только русским.

Альберт нахмурился.

— Сводки с Дона мне не нравятся. Румыны уже не первую неделю докладывают о движении на противоположном берегу. Воздушная разведка видит новые переправы, колонны, технику у плацдармов. Что именно там готовят русские, я не знаю. Возможно, и наше командование не знает. Но силы они собирают.

Он провёл пальцем по карте западнее Сталинграда.

— А держат эти участки румыны. Фронт у них растянут, противотанковых средств мало. Серьёзного подвижного резерва позади почти нет, потому что всё, что можно было использовать, уже втянули сюда. Мы слишком глубоко увязли в городе, Альберт. В этом чертовом городе…

— Ты думаешь, русские ударят?

— Не знаю… Уверен, они что-то готовят. Насколько большое — одному дьяволу известно. Доказать я тебе не могу, никому не могу, назови это опытом, если слово «чутьё» тебе не нравится. Больше тридцать лет службы и две войны кое-чему учат, как это ни называй.

Он посмотрел на сына и продолжил:

— Поэтому я хочу, чтобы тебя здесь не было, когда это начнётся.

— Бред, — Альберт мотнул головой. — Прости, отец, но это бред. Одиннадцатого наступаем мы. Ты сам знаешь. Последний удар.

Он шагнул к карте.

— К городу уже стянули сапёрные батальоны.

— Может быть.

— Не «может быть», а так и будет! И я останусь здесь. Я хочу это видеть.

Лангенау глядел на сына и молчал. Спорить не имело смысла. Он и сам в тридцать лет не верил ничьему чутью. Считал старших слишком трухлявыми, чтобы что-то смыслить.

— И потом, — Альберт вскинул подбородок, — как ты мог написать, что я не справляюсь? Именно я нашёл тайный ход русских. Месяцами через него сюда проходили разведчики и диверсанты-снайперы. У тебя под носом, отец. Они выходили в наш тыл, взрывали склады, убивали часовых — и никто не понимал, откуда они берутся. Я нашёл этот ход и закрыл его. Теперь этого больше не будет. Это моя заслуга.

— За это я тебе благодарен, — спокойно сказал Лангенау. — В самом деле, странно, что мне самому не пришло в голову начать с пыток мирных жителей.

Альберт либо не услышал сарказма, либо предпочёл не заметить.

— Метод сработал, — ответил он. Подошёл к окну и отодвинул край брезента. — Посмотри.

За окном, через площадь, у глухой кирпичной стены стояла виселица. Сколоченная основательно, на несколько петель — с запасом. На ней висели люди из местных. На груди у каждого белела фанерная табличка: «Пособник бандитов».

— Я вычислил их, и расскажу как, — сказал Альберт. Говорил он спокойно, будто разбирал штабную задачу. — Поднял сводки за два месяца: нападения, диверсии, потери от снайперов, исчезновения часовых. Нанёс всё на карту. Точки легли в определенное место — получился район, из которого русские выходили чаще всего. Значит, где-то там был проход.

— И ты стал вешать людей.

— Сначала я стал опрашивать. Задерживали тех, кто проживал в домах поблизости, спрашивали, кто что видел по ночам, кто замечал незнакомых людей, движение возле развалин. Большинство, возможно, действительно ничего не знало. Остальные же молчали.

Альберт пожал плечами.

— Ну а если молчит кто-то из них, значит, не сотрудничает никто.

— Тогда ты нескольких повесил на площади, — закончил за него отец. — Остальным объяснил, что будет то же самое, если продолжат покрывать.

— Да, после этого заговорили охотнее. Один старик с вспомнил, что дважды видел ночью русских возле разбомбленного склада. Видел, как они появлялись там, где, по его словам, никаких домов уже не осталось. Рядом стояла разрушенная трансформаторная будка. Я проверил место и нашёл следы. Дальше оставалось понять, откуда они выходят.

— И ты решил, что под землёй.

— Да. Труба, старый коллектор, технический ход — что-то в этом роде. Мы начали искать и нашли. Так что метод сработал.

— Ты вознаградил его? Этого старика.

— Разумеется. — Альберт отодвинул брезент ещё. — Вон он, крайний слева висит. Я повесил его за нарушение комендантского часа. Если человек видел русских ночью, значит, сам ходил по ночам.

И он улыбнулся. Легко и открыто. Так он улыбался в детстве, когда приносил из гимназии похвальный лист.

— Я горжусь тобой сын, твоему предшественнику, Эриху Шмидту, следовало так давно поступить… Но он был слишком прямым в своих мыслях и суждениях.

— Поэтому я и здесь, отец. Чтобы тебе помогать… — Альберт Всё держал брезент, любуясь на свою работу.

— Задвинь штору и отойди от окна, — резко сказал Лангенау. — Здесь работают снайперы, а ты стоишь в проёме, как на стрельбище.

— Отец, ты слишком многого боишься. — Альберт всё же задёрнул брезент, но сделал это не спеша. — Через этот ход они больше не пройдут. Мы его уничтожили.

— Этот русский опаснее, чем тебе кажется, — сказал Лангенау. — Я уже рассказывал о нём.

— О Призраке? — Альберт усмехнулся. — Найду и его. Дай мне время и нескольких твоих лучших людей.

— Не будь так уверен в себе, сын. — Лангенау посмотрел на него тяжело. — Большинство тех, кого я считал лучшими, он уже убил.

Альберт же будто и не слышал этого, он вернулся к столу и подтолкнул рапорт к отцу.

— Порви его.

Лангенау даже не посмотрел на бумагу.

— Сомневаешься? — Альберт кивнул. — Хорошо. Тогда расскажу ещё кое-что, а ты сам решишь, насколько плохо я справляюсь.

Он подался к столу и заговорил тише:

— Этой ночью на нашем участке подобрали унтер-офицера из патруля полевой жандармерии. Пулевое ранение груди. Его бросили на дороге. Я успел поговорить с ним перед рассветом, но к утру он умер.

Лангенау нахмурился.

— И?

— Знаешь, кого патруль подобрал незадолго до обстрела? Вильгельма Виммера. Того самого водителя, что возил Мясника. Вышел он к ним со связанными руками и рассказал, что несколько недель находился у русских в плену. Утверждал, что его держала в подполье какая-то старуха из советских.

— Все это очень странно, — озадаченно проговорил Курт Лангенау.

— Виммера повезли в комендатуру. По дороге мотоцикл попал под огонь русских. Один солдат погиб на месте, унтер-офицер был ранен. После этого Виммер дождался, пока тот ослабеет, и бросил его на дороге, а сам забрал мотоцикл и оружие и уехал.

— И что ты из этого заключил? Как это касается нашего штурмового подразделения?

— Пока никак… Но всё это мне не нравится. Немецкий солдат несколько недель находится неизвестно где у русских, появляется связанным, почти сразу после этого его конвой попадает под точный огонь, а затем он бросает раненого и исчезает на служебной машине.

Альберт посмотрел отцу в глаза.

— Возможно, всё это случайность. Но проверять я буду так, будто не случайность.

— Виммер… — Лангенау нахмурился. — Сын оберштабсарцта?

— Именно. Теодор Виммер, начальник полевого госпиталя в районе Гумрака. Тот, что лечил дядю Генриха.

При имени Рейнгардта лицо старого оберста на секунду смягчилось.

— Как он? Есть известия?

— Связь оборвалась, но, по последним сведениям, он в Харькове, в госпитале. Жив, и это главное. Жаль только, на фронт он уже не вернётся. Он был хороший солдат.

— Он хороший солдат, — поправил Лангенау. — Дальше.

— Дальше самое интересное. — Альберт выдержал паузу. — Этой же ночью в Гумраке погибли двое. Оберштабсарцт Виммер убит в собственной комнате. Его сын, рядовой Вильгельм Виммер, застрелился там же, из отцовского пистолета. Так значится в предварительном заключении. Дело у полевой жандармерии, и поскольку нападение на патруль случилось в нашем секторе, запрос по Виммеру лёг к тебе на стол, но ты не читаешь таких бумаг, считаешь их мелочью. А я прочел. Отвечал на него я. И умирающий унтер-офицер, отец, сообщил мне, что Виммер-младший твердил про какую-то старуху и погреб, в котором его держали. За несколько часов до того, как в Гумраке случилось то, что случилось.

Оба замолчали. За брезентом, далеко, погромыхивала канонада.

— Этим занимается жандармерия, — сказал, наконец, Лангенау. — Уголовное дело, Альберт. Не наша стезя.

— Я не думаю, что всё это случайно, отец, — сказал Альберт.

Он провёл пальцем по краю карты.

— Водитель, старуха, ход. И этот доктор… По отдельности каждому случаю можно найти объяснение. Но если соединить всё вместе, они выглядят уже иначе.

— Всё равно это дело жандармерии, — заметил Лангенау.

— Пока что, да. Если же выяснится, что здесь есть связь с русской агентурой или помощью противнику, дело передадут тайной полевой полиции. Тогда к материалам нас уже могут не допустить.

Он резко выпрямился.

— Поэтому я хочу съездить в Гумрак сейчас, пока всё ещё на месте и свидетели не разошлись. Посмотреть комнату Виммера, поговорить с персоналом, узнать, кого он лечил в последние дни и… И кто в этом самом госпитале видел его сына.

— И что ты рассчитываешь найти?

— Пока не знаю. Именно поэтому и хочу увидеть всё сам. И чувствую, это поможет нам в поимке русского снайпера.

Лангенау долго смотрел на сына.

— С твоими способностями тебе следовало идти в сыщики, — проговорил он. — А не на фронт.

— Одно другому не мешает, отец.

Оберст взял со стола свой рапорт. Подержал. И медленно разорвал пополам, потом ещё раз.

— Иногда мне кажется, что ты превзошёл отца, — сказал он, и не понять было, чего в этих словах больше, гордости или тоски.

— Спасибо, отец, — Альберт коротко склонил голову и вышел.

Лангенау остался один. За брезентом, на ветру, поскрипывала виселица.

Глава 7

После отбоя барак заперли снаружи. Заключенные разошлись по нарам. Рудольф Фогель лежал и старательно притворялся спящим. Дышал ровно и глубоко, как вымотанный за день человек, а сам слушал. Барак медленно затихал, кто-то ворочался, кто-то постанывал во сне, в углу шептали молитву. Потом и эти звуки смолкли.

Рудольф не торопился. Медленно досчитал про себя до пятисот. Спешить было нельзя, одна ошибка — и всё закончится, не успев начаться.

Пора.

Осторожно откинул грубое, из колючей шерсти одеяло, спустил ноги на холодный пол и натянул сапоги.

Сапоги были хорошие, едва ли не лучшие во всей роте. Достались от новичка, бывшего фельдфебеля, которого прислали сюда на днях. Тот прожил всего два дня. На разминировании заряд сдетонировал, осколок вошёл в голову, и умер фельдфебель на месте. Сапоги же остались целы, только кровью забрызгало.

Желающих прибрать их к рукам хватало, но первым к погибшему подобрался Густав Штайн — здоровяк с откушенным в драке с Рудольфом краем уха. Он стянул с трупа обувь, принёс Рудольфу и молча поставил перед его нарами.

— Не мой размер, — сказал он тогда, глядя на Фогеля.

— Ты ведь знал, что не твой, — заметил Рудольф. — Зачем же снимал?

Штайн наклонился к самому его уху.

— Хочу быть твоим заместителем. В том отряде, который ты соберёшь.

— Нет пока никакого отряда, Густав.

— Будет. Я верю в тебя, Руди. Есть что-то в тебе, зацепка какая-то, какой нет ни у кого. Ни у меня, ни у всего этого сброда, что собрали здесь подыхать. Я сначала подумал, ты слабак. Но у тебя сила не в мускулах. Теперь я вижу это.

С того дня Штайн старался держаться рядом с Фогелем. Да и вокруг самого Рудольфа постепенно всё менялось. Перед работами заключенные всё чаще спрашивали именно его, что кому делать и как лучше взяться. За едой придерживали место. В спорах умолкали, когда начинал говорить он.

Теперь, в темноте и тишине, Рудольф поднялся и тихо прошёл в дальнюю секцию. Там стояли умывальники, столы для приема пищи, длинные дощатые лавки да потрёпанный венский стул, неизвестно как переживший прежних хозяев этого барака.

Внутри охраны не было, все посты выставлялись снаружи. Лагерь разместили на территории бывшей советской базы, ещё до немцев обнесённой колючей проволокой. За стеной барака время от времени подавали голос собаки, а если прислушаться, то можно было разобрать скрип досок под сапогами пулеметчика на вышке.

Рудольф сел на венский стул. Остальные тихо, неслышно устраивались напротив, на лавках. Просачивались в помещение по одному, чтобы не разбудить спящих. Лукас, один из самых давних здесь, остался у двери. Его задача была слушать. Если снаружи загремит засов или кто-нибудь проснётся в общей части барака — он подаст сигнал.

Рудольф оглядел собравшихся и задержал взгляд на двух новеньких.

— Эти кто?

— Дитер и Клаус, — ответил Штайн. — Из пополнения вчерашнего. Им можно доверять.

— Откуда знаешь?

— Мы с ними в одном взводе служили. Я первый загремел, теперь они.

— Они знают, зачем пришли? — нахмурился Рудольф.

Он почти не задерживал на них взгляда, но как будто бы что-то увидел.

— Только самое необходимое. Но ты им расскажешь.

Рудольф, услышав это, ещё несколько секунд смотрел на Штайна, а потом тихо проговорил:

— Если ты в них ошибся, расплачиваться будем все, — сказал Рудольф и повернулся к остальным. — Итак, господа. Одиннадцатого ноября начинается новое крупное наступление. В штабах рассчитывают, что оно станет последним ударом по русским в Сталинграде. К городу стянули пять пионерных батальонов — специально для штурма заводского района. Основной удар пойдёт через развалины завода «Баррикады» и соседние кварталы, к Волге. Их задача — прорваться, наконец, к берегу, рассечь оставшийся русский плацдарм и уничтожить его по частям.

Рудольф сделал паузу, давая собравшимся осмыслить услышанное.

— Однако не все так радужно… В отличие от нашего командования, я знаю русских, я был у них в плену. Если даже разрезать их оборону на тысячу кусочков, они все равно не отступят и будут обороняться до последнего вздоха. Если у них кончатся патроны, они будут грызть противника зубами. Возможно, и буквально.

— Подтверждаю, — кивнул Ростовцев.

— Теперь о том, что приготовили для нас, — продолжил Рудольф. — Впереди штурмовых групп пойдут пионеры: будут подрывать стены, делать проходы, снимать мины. Но людей у них мало, и терять подготовленных сапёров командование не хочет. Поэтому часть работы сбросят на нас. Пойдём впереди, со щупами и инструментом, расчищать проходы и завалы под русским огнём. Пионеры будут показывать, что делать. Подставляться же будем мы. Если останемся здесь до одиннадцатого ноября, то погибнем все. Все мы, до последнего.

По лавкам прошёл глухой ропот.

— Откуда сведения? — спросил Густав Штайн. — Мы заключённые. Никто из нас не мог видеть штабные бумаги.

— Один из последнего пополнения. Бывший штабной писарь, фельдфебель. Служил при штабе полка, пока не получил срок за драку с фельджандармом. Он покалечил его. А привезли его сюда на прошлой неделе. До ареста он успел услышать достаточно, а кое-что видел в документах своими глазами. Его имя я пока вам не называю, он так просил. Всё ещё боится.

— Он пойдет с нами? — спросил Ростовцев.

— Да.

— Он сейчас среди нас? — напирал тот.

— Возможно, — уклончиво ответил Рудольф.

А все присутствующие стали оглядывать друг друга, и смотрели даже не в глаза, а на следы от погон и знаков различий.

— Поэтому времени у нас немного. До одиннадцатого нужно всё подготовить и уйти отсюда раньше, чем нас выведут на работы. И ещё одно, чтобы потом не спорить. К русским сдаваться мы не будем.

— А что же тогда? — спросил Дитер из темноты.

— Выйдем отсюда с захваченным оружием и своим отрядом. Но… и против русских больше воевать не станем.

Клаус подался вперёд.

— А как? И почему?

— Потому что тогда мы снова будем умирать за тех, кто отправил нас сюда, — спокойно сказал Рудольф. Собравшиеся притихли. — Я больше не собираюсь за них воевать. Если добудем оружие, то повернём его против тех, кто держит нас в клетках, за проволокой. Я считаю это правильным.

Он обвёл взглядом сидевших на лавках. Отвечать, однако, не торопились.

— А почему бы просто не сдаться в плен? — снова спросил Клаус. — И заявить, что не хотим воевать.

Несколько человек кивнули, но вслух ничего не добавили — ждали ответа Рудольфа.

— Если перебежим к ним сейчас, — пояснил тот, — станем обычными военнопленными. Если вы и не были в плену, то можете это представить, ведь вы здесь. Нас разоружат, допросят и отправят в лагерь. Один лагерь на другой сменить — и всё… зачем тогда затевать? Если же придём после того, как сами выступили против Гитлера, положение для всех нас будет иным. На допросе нам хотя бы будет что сказать. Мы не просто бежали. Мы подняли оружие против режима, который посадил нас сюда. Разница существенная.

— Но это же измена, — тихо сказал Дитер. — Мы присягали. Я не хочу предавать Германию.

Рудольф повернулся к нему.

— Германия и Гитлер — не одно и то же, Дитер. Предать Германию можно и служа человеку, который ведёт её к гибели.

Тишина словно бы сменила свой тон, но Руди только сделал паузу, а не замолк.

— И не я один так считаю, — продолжал он. — В самой Германии есть люди, которые выступают против режима. Сколько их — не знаю. Но они есть.

Здесь Рудольф говорил почти наугад, хотя оказался ближе к истине, чем мог предполагать. К осени сорок второго сопротивление внутри рейха уже существовало, пусть разрозненное, малочисленное, но решительное, а его участники подвергались смертельной опасности. Прошедшим летом студенты мюнхенской «Белой розы» распространяли листовки с призывами к сопротивлению и саботажу. В Берлине действовали подпольные группы Харнака и Шульце-Бойзена, за которыми охотилось гестапо.

Противники Гитлера были среди коммунистов, социалистов, интеллигенции, военных.

Ничего этого Рудольф не знал доподлинно, но ощущал, когда вспоминал о доме. А знал он только одно: Германия для него оставалась родиной, но воевать за Гитлера он больше не хотел. И, судя по лицам вокруг, не он один пришёл к этой мысли.

— Предлагаю ударить в одно из утренних построений, — сказал он.

— А караул? — спросил Ростовцев. — Утром ведь его не меньше, чем днём.

— Скорее, больше, — кивнул Рудольф. — Но дело не в количестве. Утром открывают внутренние ворота, разбивают нас по рабочим командам и начинают выдавать инструмент. Конвойные в это время подходят почти вплотную. Только утром мы все одновременно оказываемся снаружи, а люди с оружием стоят от нас в нескольких шагах. А в руках у нас инструмент.

— Который можно применить как оружие, — бухнул Густав и посмотрел на Лукаса, что стоял у двери.

— Вот почему утром, — совершенно спокойно кивнул Рудольф.

Он развернул на колене немецкую листовку. На обороте карандашом была набросана схема лагеря: бараки, плац, ворота и посты

— Теперь по задачам. Вот эта пулеметная вышка — главная проблема.

Рудольф ткнул пальцем в угол схемы.

— Оттуда простреливается весь лагерь. Если пулемётчик успеет открыть огонь, всё закончится за несколько секунд.

Кто-то тихонько присвистнул, многие покачали головами. Но Фогель упрямо вглядывался в собравшихся.

— Ваши предложения, — коротко произнёс он, не позволив настроению среди будущих бунтарей смениться.

— Опоры ведь деревянные, — сказал Ростовцев, склонившись над схемой. — Можно подпилить заранее, чтобы под нагрузкой пошла…

Дальнейшее он изобразил рукой.

— Как подберёшься? Вышка под охраной круглые сутки.

Ростовцев поморщился.

— Никак. Пока никак. Вслух думаю. Может, создать причину, чтобы к опорам подпустили. Ремонт, перекос…

— Нет. Не рассчитывай, что они сами проведут тебя к вышке с пилой. Ищите другой способ до завтра.

Рудольф передвинул палец к воротам.

— Здесь конвой. Это твои люди, Штайн. Нас будут строить перед выдачей инструмента, охрана подойдёт близко. Заберем винтовки прежде, чем остальные успеют понять, что происходит.

— Возьмём, — коротко ответил Штайн.

— Как только оружие окажется у нас, первый стрелок должен открыть огонь по вышке. Не по собакам, не по тем, кто побежит к воротам. Именно по пулемётчику. Пока он наверху и может стрелять, весь остальной план ничего не стоит.

— Собаки, — напомнил Ростовцев. — Про них забывать нельзя. По команде бросятся сразу.

— Собаки тоже на тебе, Штайн.

— Ножи уже точат, — сказал тот. — Я до войны собак натаскивал, кое-что знаю. На предплечье под шинель можно намотать тряпья в несколько слоёв. Снаружи не заметят. Если пёс бросится, выставляешь эту руку. Обмотка даст несколько секунд, пока он вцепится и поймёт, что до мяса не достаёт. И в этот момент, пока он зубы не убрал, ножом в шею надо бить. Один-два умелых удара и все.

— Я собак боюсь, — вдруг признался Клаус.

Рудольф посмотрел на него.

— Значит, на собак не пойдёшь. У каждого будет своя роль…

Клаус кивнул, но всё-таки легче ему от этих перспектив не стало. Он так и сидел, ежась, словно ему было холодно.

— А остальные? — спросил Дитер. — Рота ведь ничего не знает.

— Большинство сейчас просто боится, и потом, мы не знаем достоверно, кому можно доверять, — ответил Рудольф. — Но если они увидят у нас оружие, открытые ворота и поймут, что охрана уже нас не контролирует, многие присоединятся. Не все. Но я уверен, все нам и не нужны. После первого выстрела двое-трое наших поднимают тех, кто рядом. Не уговаривать и не объяснять. Показать, куда идти, и дать им выбор.

Рудольф снова посмотрел на схему.

В военном деле он разбирался хуже многих из тех, кто сидел сейчас перед ним. Да и план этот складывался не только в его голове. О вышке первым заговорил Ростовцев. Как справиться с собаками, подсказал Штайн. Про утреннее построение и открытые ворота когда-то обмолвился один из старых заключённых, не доживший до этого вечера.

Рудольф просто день за днём запоминал всё полезное. Сопоставлял, отбрасывал то, что не годилось, связывал отдельные мысли между собой. И теперь перед ними лежал уже не набор случайных идей, а план, в котором каждому находилось своё место.

Но важнее было другое. Когда этот план объяснял Рудольф, люди начинали верить, что у них действительно может получиться.

Глядя на сидевших перед ним заключенных, Рудольф неожиданно подумал о дальнейших планах, идущих куда дальше плаца и колючей проволоки. Много дальше самого Сталинграда.

Если он выберется отсюда живым, то найдёт других немцев, которые думают так же. Здесь, в России, среди пленных и перебежчиков, а когда-нибудь — и в самой Германии. Соберёт тех, кто ещё способен отделить свою страну от громкоголосого фюрера и его режима.

Такому кругу понадобится имя. Простое, чтобы его понял любой немец.

— Свободная Германия, — прошептал Рудольф.

— Что? — уставились на него присутствующие. — Что ты сказал?

— Ничего, сам с собой, — улыбнулся он.

Рудольф повторил эти два слова про себя. Они ему понравились.

А потом посмотрел на наручные часы. Они тоже достались ему от покойника. Стрелки и отметки на циферблате ещё слабо светились старой люминесцентной массой, и в темноте этого хватало, чтобы разобрать время.

— Скоро обход. На сегодня закончим. К завтрашнему вечеру каждый подумает над вышкой и пулемётчиком. И ещё одно: если всё получится, прежде чем уходить, нужно будет захватить склад. Без оружия, патронов и еды мы далеко не уйдём.

Дитер немного помедлил.

— Склад я знаю где. Меня в первый день туда гоняли разгружать ящики. Винтовки снимем с караула, на первое время хватит. А вот патронов у конвойных немного, основной запас нужно забрать на складе. С едой хуже. Месяц назад выдавали больше, сейчас запасы уже не те…

— Возьмём сколько будет, — сказал Рудольф. — Всё. Расходимся. По одному, с промежутками. У двери не задерживаться.

Заключенные стали возвращаться в общую часть барака.

Последним, как обычно, остался Штайн. У двери он оглянулся на Рудольфа, дождался короткого кивка и только тогда вышел. На ходу поправил бинт, стягивавший голову над искалеченным ухом.

***

Проспал я почти без перерыва ночь, утро и половину дня. Собирался-то иначе: перед сном твёрдо решил подняться на рассвете и первым делом решить, куда уводить Марфу с Андрюшкой. После побега Вилли дом я считал, как говорили в той, давней жизни, засвеченным, и оставаться здесь надолго было нельзя. Но не поднялся. Контузия выключила меня часов на шестнадцать, и организм взял своё, не спрашивая разрешения.

Спал я тяжело, однако привычка всё равно сработала. Когда кто-то быстро взбежал на крыльцо, я всё же проснулся, открыл глаза и сразу потянулся к пистолету под подушкой. Через секунду по лёгкому частому топоту понял: Андрюшка. Дверь хлопнула, и он влетел в избу.

— Дядя Лёша! Немцы идут!

Я вскочил слишком резко. В виске прострелило болью, перед глазами потемнело, пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать несколько секунд. Когда отпустило, взял «Светку» и стал натягивать ватник.

— Не успеешь уйти! — Андрюшка тараторил, едва переводя дыхание. — Они с двух сторон идут, весь квартал прочёсывают! С обоих концов улицы! Прятаться надо. Лезь в погреб!

— В погреб нельзя.

— Почему?

— Потому что погреб они теперь проверят первым. А что ищут?

— Не знаю. Слышал только, что собирались прочесывать дома. Я сразу сюда побежал.

После побега Вилли Марфа с Андрюшкой в ту же ночь вычистили подполье, а вчера я сам всё проверил. Тряпьё, на котором лежал Вилли, сожгли. Миску и обрезки верёвки Андрюшка унёс подальше от дома. Даже следы на земляном полу перекопали на всякий случай. Но прятаться там всё равно было бессмысленно: если немцы действительно кого-то целенаправленно ищут, то в первую очередь проверят погреб.

— Марфа сейчас на немецкой кухне?

— А где ж ей ещё быть? С утра там.

Я вышел в сени. За годы у Марфы там скопилось всё, что в хозяйстве не выбрасывали по известному порядку, авось пригодится: рассохшаяся высокая кадка, перевёрнутая вверх дном, несколько ящиков, старые рыбацкие сети, дерюги с пятнами, корзины, ржавые вёдра без дна. Всё это давно свалили в один угол, а с годами само время присыпало пылью и трухой, и с первого взгляда куча выглядела почти монолитной.

— Здесь спрячусь, — сказал я. — Между кадкой и ящиками. Сверху сети и дерюгу кинь. Только уложи как было, чтобы свежего не видно. И пылью припороши.

Я втиснулся в угол за кадкой и присел лицом к двери, слыша, как на разные лады звенит в ушах. Пистолет взял в правую руку и взвёл курок. «Светку» положил под грудой хлама — от длинной винтовки толку немного, а если меня обнаружат, первым понадобится пистолет. Сдаваться немцам даже и в таком состоянии я вовсе не собирался.

Андрюшка набросил сверху сети, прикрыл дерюгой, поставил на прежние места корзины и ящик. Потом собрал с пола пыль, древесную труху, какой-то мелкий сор и присыпал всё, скрывая следы нашей возни. Между краем кадки и ящиком осталась узкая щель. Через неё я видел пол и нижнюю половину дверного проёма.

— Не видно тебя, дядя Лёша, — шепнул Андрюшка. — Вот честное слово.

— Хорошо. Теперь иди. И помни: здесь живёшь ты с матерью. Больше никого.

Он кивнул и вернулся в избу. Со двора уже доносились немецкие голоса. Вскоре крыльцо заскрипело под тяжёлыми сапогами. Кто-то распахнул дверь, и в избу вошли несколько человек.

Сколько именно, я не видел. По топоту — четверо или пятеро, ещё кто-то остался во дворе, переговариваясь. В щель были видны только ноги: несколько пар добротных немецких сапог и одни русские, старые и разбитые.

Заговорил молодой немецкий офицер. Потом человек в русских сапогах перевёл:

— Герр обер-лейтенант Лангенау спрашивает: ты тот самый мальчишка, который чистит сапоги у комендатуры?

Сын полковника Лангенау… Что ты здесь забыл, сволочь? Тот самый, что нашёл наш лаз и вешал людей у штаба с табличками на груди. Теперь он стоял в трёх шагах от меня, а я видел только его сапоги — высокие, начищенные до блеска, будто он приехал не на облаву, а на строевой смотр.

— Да, герр офицер, — ответил Андрюшка. — Это я. Я тут живу.

По голосу паренька я понял, что он занервничал. Полицай перевёл ответ. Альберт задал следующий вопрос, и тот снова перевёл:

— С кем живёшь?

— С мамкой. Папка погиб. Мы вдвоём.

Лангенау коротко распорядился по-немецки, и солдаты разошлись обыскивать дом.

Церемониться они не стали. Один сорвал крышку с сундука и бросил на пол. Другой полез штыком под доски лежанки, отдирая их одну за другой. В горнице разбили какую-то посудину. Кто-то забрался на печь, сбросил вниз тряпьё и распорол тюфяк — солома посыпалась на пол. Оттащили стол, перевернули чугуны, проверили подпечье.

Потом открыли крышку в подполье. Один из солдат спустился вниз. Некоторое время оттуда доносились его шаги и приглушённая ругань, потом он выбрался обратно.

— Пусто, — сообщил он. — Никаких следов.

— Ну что ж вы всё ломаете-то?! — Андрюшка заговорил обиженно, почти со слезами. — Мамка придёт, ругаться будет! Вон, лавку разломали, миску разбили, чугунок перевернули…

Хорошо играет, подумал я.

— Хватит ныть, — жёстко, нетерпеливо оборвал его полицай-переводчик.

Потом кто-то вошёл в сени. Солдат остановился в полуметре от моего лица. Я видел его сапоги с налипшей глиной. Он постоял. Переступил. Потом взял винтовку наперевес и ткнул штыком в скомканную рыболовную сеть возле моей головы.

Штык прошёл сквозь нее и уткнулся в дерюгу у самого моего уха. Я бы не успел убрать голову — но и теперь не шевелился.

Солдат выдернул штык. Постоял ещё. Я услышал, как Андрюшка икнул — перепугался малец, но держится. Тот ткнул снова, ниже, наугад.

Во второй раз он попал в ящик. Штык сухо стукнул в доску, и я сильнее сжал рукоять пистолета.

— Что там? — окликнули из избы.

— Мусор, герр обер-лейтенант. Хлам. Сети, вёдра. Пусто.

Он ещё с полминуты потоптался, зацепился ногой за сеть, выругался вполголоса, выдрал сапог из ячеи и вышел. Когда солдат скрылся в избе, я впервые позволил себе нормально вдохнуть.

В избе снова заговорил младший Лангенау. Полицай перевёл:

— Господин обер-лейтенант спрашивает. Здесь, на этой улице, живёт какая-либо одинокая старуха, у которой есть погреб? Знаешь такую?

Андрюшка помолчал, будто честно вспоминал.

— Старух тут много было, герр офицер. Полно. Только это раньше. А теперь кто сбежал, кто погиб. Всё поменялось, я и не знаю, кто где живёт.

Лангенау выслушал перевод. Я слышал, как он перебирает что-то в кармане. Потом он бросил к ногам Андрюшки монету, и она прокатилась по половице и легла у его ног.

— За что, герр офицер?

Полицай перевёл ответ:

— Аванс. Завтра придёшь к комендатуре. Сапог у него много. Надо чистить.

И они ушли. Простучали по крыльцу, прошли двором, и через минуту я услышал их уже у соседнего дома.

Я просидел в укрытии ещё с полчаса — на случай, если кто-нибудь вернётся. Но немцы не вернулись. Андрюшка тем временем собирал разбросанные вещи, ставил на место лавку и сердито ругал фрицев.

Наконец, я выбрался из-под хлама, стряхнул сеть и осторожно поднялся. Ноги затекли, голова гудела, но напряжение понемногу отпускало.

— Фу-у… Пронесло.

— У меня аж сердце в пятки! Я думал, он тебя штыком достанет, — Андрюшка всё ещё смотрел на меня круглыми глазами. — Когда второй раз ткнул, я чуть не заорал.

— А ты молодец. Правильно с немчурой диалог вел.

Я потрепал его по волосам.

— Я ученый с ними беседы вести, — гордо заявил паренек. — Уж насмотрелся на их наглые рожи.

Глава 8

— Нельзя днём ходить, рискованно — выговаривала Алия Гришке. — Алексей говорил, днём отлёживаться, ночью идти.

— Выбора у нас нет, ты пойми, — возразил Демидов. — Ночью мы чуть два раза не напоролись на фрицев. Негде тут переждать до темноты. Двигаться надо. Вот зараза-проказа… какой день к своим не можем выйти. Алексей, наверное, уже заждался нас в Доме. Давно вернулся, а мы как птенцы желторотые без него.

Алия выглянула из укрытия. Голые развалины, простреливаемый с трёх сторон пустырь, а за ним кварталы, из которых доносился шум боя.

— Пошли, — кивнула она. — До развалим дойдем, там точно есть где спрятаться…

И они пошли, от воронки к воронке, короткими перебежками, туда, где стреляли, где шёл бой, значит, где-то там и были свои.

Пересекли открытое пространство, добрались до развалин, забрались на чердак полуразрушенного дома и залегли у слухового окна.

— Гляди, — удивленно воскликнула Алия. — Что это?!

Метрах в трёхстах, через разбитый квартал, стояло крупное кирпичное здание. Явно недостроенное, с остатками строительных лесов. Но теперь еще и изуродованное войной. Здание четырёхэтажное, с железобетонными перекрытиями и широкими оконными проемами. Крыши еще не было, левая стена четвёртого этажа обвалилась наполовину, но само здание уцелело. И в проломе этой стены, на уровне четвёртого этажа, копошились фигурки в шинелях, а с пролома вниз, к земле, свисали тросы.

На тросах, чуть покачиваясь, висела пушка.

— Чтоб меня! Сорокапятка! — выдохнул Гришка. — Ей-богу, сорокапятка. Наши! Они её наверх тянут. Но как? Она ж полтонны весит.

— Сколько? — переспросила Алия, будто не поверив.

— Полтонны с гаком. Хотя одна из самых лёгких наших противотанковых. Но нахрена ее на крышу-то? — Гришка припал к оптическому прицелу. — Лебёдкой тянут, через блок. Вон он, блок, на балке. И двое внизу на оттяжках держат, чтоб о стену не била. Ну дают!

Пушка висела на уровне третьего этажа и тяжело ползла вверх.

И тут из дома через улицу, из окна второго этажа, ударил немецкий пулемёт.

Гришка повёл прицелом. Окно было ему видно под углом, вид на пулемет сбоку, и из-за простенка, за которым сидел пулемётчик, при каждой очереди показывалось плечо.

— Плечо видишь? — шепнул он.

— Вижу, — отозвалась Алия.

— Пулемётчик мой. Второго номера бери ты, как полезет.

— Стреляем и уходим, Гриша.

— Стреляем и уходим.

***

Старшина Чернов лежал на четвертом этаже за остатками стены, вжавшись в битый кирпич, и матерился в рукав шинели. Немцы давили огнем.

Приказ был взять четырёхэтажный дом. Дом взяли ещё ночью. Подползли штурмовой группой, первый этаж забросали гранатами через выбитые окна, потом ворвались внутрь и погнали немцев наверх — где добивали их прикладами и штыками на лестничных пролётах. Немцев положили около двух десятков, но и своих потеряли почти половину.

К утру от малочисленного взвода осталось вообще одиннадцать человек. Командовал ими старшина Чернов, командиры-лейтенанты в их взводе в последнее время надолго не задерживались. Одного ранило, второго убило, а последнего комвзвода позавчера накрыло миной, и Чернов опять принял командование на себя.

Здание они удержали. Теперь надо было придумать, как не отдать его немцам обратно. И тут Чернов вспомнил про сорокапятку.

Брошенную пушку он ещё утром обнаружил во дворе соседнего разбитого дома. Колесо присыпало кирпичом, но сама сорокапятка уцелела. Бросать такое добро Чернов не собирался. Тем более с четвёртого этажа нового опорного пункта весь проезд между кварталами лежал как на ладони.

Мысль была безумная: поднять пушку наверх. Если получится, фрицам будет сюрприз. С четвёртого этажа простреливалось всё. Пустырь, две улицы и перекрёсток между каменными домами. И главное, проезд между двумя кварталами, единственный, по которому немцы могли подтянуть к нашим позициям что-нибудь тяжелее пулемёта. Затащить туда пушку значило контролировать этот самый проезд.

Лебёдку с тормозом и два блока Чернов с бойцами нашли на недостроенном четвёртом этаже. Видно, до войны здесь ещё шли строительные работы. Верхний блок закрепили за уцелевшую железобетонную балку. Пушку внизу застропили в двух местах: основной строп завели под боевую ось, второй — за сведённые станины, чтобы при подъёме орудие не клюнуло стволом вниз. К концам станин привязали две отдельные оттяжки. Двое бойцов снизу держали их и не давали сорокапятке разворачиваться и биться о стену.

Пушку подняли уже на две трети. Стальной трос натянулся струной, храповик лебёдки мерно щёлкал. Четверо бойцов на четвёртом этаже, скинув шинели, по двое налегали на рукояти, ещё двое держали внизу оттяжки и следили, чтобы сорокапятка не развернулась и не ударилась о стену.

И тут заработал немецкий пулемёт.

Немцы засели в доме напротив, через улицу, и били из окна второго этажа.

Первой же очередью срезало красноармейца Пахомова. Он стоял у тормозного рычага лебёдки. Пахомов рухнул, рычаг вырвало из руки, и под тяжестью пушки барабан сразу пошёл назад. Сорокапятка чуть провалилась.

— Тормоз! — рявкнул Чернов.

Судаков бросился к лебёдке и всем весом навалился на рычаг. Барабан дёрнулся ещё раз и остановился.

Вторая очередь прошла по пролому. Кирпичная крошка брызнула в лица, и все попадали за остатки стены.

Пушка осталась висеть на тросе между третьим и четвёртым этажами, медленно разворачиваясь возле фасада. Внизу двое бойцов тянули оттяжки с разных сторон, не давая ей набрать раскачку и удариться о стену.

— Карась! — рявкнул Чернов. — К лебёдке! Ползком!

— Так он же кладёт, товарищ старшина! — Карась, молодой, тонкошеий, на мгновение высунулся из-за обломка и сразу шарахнулся обратно, когда очередь прошила край пролома.

— Кладёт. А ты ползи. Не поднимем пушку — всё зря.

Судаков всё ещё держал тормозной рычаг, навалившись на него всем телом. Карась прижался к плите и пополз к рукоятям лебёдки.

— Давайте, мужики, — сказал Чернов уже тише. — Осталось всего ничего. Затащим сорокапятку — весь проезд наш будет.

И сам пополз следом.

Добравшись до лебёдки, Чернов лёг рядом с Карасём.

— Судаков, тормоз отпускай понемногу. Мы выбираем.

Тот кивнул.

Карась вцепился в рукоять.

— Давай.

Лебёдка снова пошла.

Пулемётчик бил короткими очередями, потом замолкал и ждал. Стоило кому-нибудь подняться, он бил снова. Чернов попробовал ответить. Приподнялся, выстрелил по окну из автомата, и пулемётчик тут же вернул ему длинную очередь. Чернов вжался в стену, кирпич отпечатался у него на щеке.

— Не достать, — прохрипел старшина. — Он там за простенком сидит, тварь. Только ствол торчит.

Снизу, со двора, крикнули, что по улице подходит тягач — тяжёлый немецкий полугусеничник. У завала уже возились несколько немецких солдат. Они протащили трос под торчавшую из кирпича железную балку, обвили её и закрепили петлёй.

Чернов едва приподнялся над плитой и выглянул наружу.

Тягач заревел мотором. Трос натянулся, балка дрогнула и медленно поползла из груды, увлекая за собой обломок перекрытия. Кирпич посыпался, часть завала осела в сторону. Немцы расчищали проход.

А дальше, в глубине улицы, ждала низкая угловатая машина. Какого именно типа, Чернов отсюда не разобрал, но безбашенный силуэт узнал сразу. Самоходка.

Через завал она пока не пройдёт. Но стоит тягачу расчистить несколько метров — выкатится к перекрёстку, встанет на прямую наводку и с трёхсот шагов начнёт разбирать их этаж выстрел за выстрелом. Тогда долго они здесь не продержатся.

А сорокапятка висела на тросах и никуда не двигалась.

— Плохо дело, ребятушки, — проговорил Чернов. — Не дадут нам пушку поднять. Эх…

А потом сбоку, справа, откуда никто не ожидал, хлопнул одиночный винтовочный выстрел.

***

— Бах!

Гришка выстрелил в плечо, показавшееся из-за простенка, и плечо исчезло. Пулемёт замолчал. Секунду в окне ничего не двигалось. Потом там мелькнуло, кто-то полез к пулемёту, перехватывая рукоятку, и Алия, не дожидаясь, пока он ляжет за щиток, выстрелила.

— Бах!

Второй номер ткнулся лицом в подоконник и сполз.

— Есть, — выдохнула она.

***

С пустыря, из развалин, хлопнул один негромкий винтовочный выстрел. И пулемёт в окне напротив замолчал.

— Окружили, гады! — Судаков вскинул винтовку в сторону пустыря. — Обложили!

— Не стреляй! — Чернов схватил его за плечо. — Не стреляй, погоди.

Второй выстрел. С той же стороны. И в окне напротив, где после первого выстрела что-то ещё возилось у пулемёта, там стихло совсем.

Чернов лежал и слушал, а пулемёт замолк. Из окон напротив били ещё, но уже беспорядочно, вразнобой, и Чернову вдруг дошло, что бьют они не по их пролому. Немцы били в другую сторону.

— Снайпер, — сказал Карась. Он глядел на пустырь и шевелил губами. — Товарищ старшина. Это же наш снайпер работает. Вон с того дома.

— Фух… Снайпер… — повторил Чернов. — Удачи тебе, браток. Выживи только. Спасибо! Теперь уходи оттуда.

Кто стрелял из-за пустыря, Чернов не знал. Но пулемёт напротив замолчал, и еще несколько стрелков осели, а один даже выпал из окна. Терять эти минуты было нельзя.

— К лебёдке! Давай, мужики!

На четвёртом этаже снова взялись за лебёдку. Карась с Черновым налегли на рукояти, Судаков держал тормоз, готовый в любой момент застопорить барабан. Остальные работали с оттяжками и уже собрались у пролома, чтобы принять пушку, когда она поднимется до края.

Барабан медленно выбирал стальной трос, блок поскрипывал под нагрузкой. Сорокапятка сантиметр за сантиметром ползла вверх.

Наконец колёса показались напротив четвёртого этажа.

— Ещё! Ещё полметра!.. Стоп!

Судаков навалился на тормоз. Барабан замер.

Чернов и ещё двое бойцов подхватили заведённый заранее канат. На край пролома заранее уложили два толстых бруса, чтобы колёса не цеплялись за острый бетон.

— Подтягивай!

Карась снова взялся за рукояти лебёдки, Судаков понемногу отпускал тормоз. Пушку подвели вплотную к стене. Сначала одно колесо легло на брус, следом второе.

— Теперь на себя! Разом!

Лебёдка продолжала выбирать трос, а Чернов с бойцами тянули за канат, направляя орудие внутрь. Колёса перевалили через край и покатились по брусьям на перекрытие.

— Ещё! Ещё!

Последний рывок — и сорокапятку целиком втянули на четвёртый этаж. Когда нагрузка с грузового троса ушла, станины осторожно опустили на бетон.

— Всё! Снимай стропы!

— Получилось! — заорал Карась. — Получилось, товарищ старшина!

— Не ори. Разворачивай!

Сорокапятку откатили от пролома, развернули стволом к проезду и снова подали вперёд. Станины развели до упора, переводя орудие в боевое положение.

На бетонном перекрытии сошникам зацепиться было не за что, поэтому за ними уложили тяжёлый поперечный брус и расклинили его между уцелевшими участками кладки. Под колёса с обеих сторон забили деревянные башмаки, чтобы орудие не ползло при откате после стрельбы.

Из бывших артиллеристов у Чернова был только наводчик Гуляев. Он уже устроился слева у прицела, положил руки на маховики и начал наводить пушку. Сначала довернул ствол по горизонтали, затем маховиком подъёмного механизма, вертикально опустил его к проезду.

Все на четвёртом этаже замолчали.

Внизу, между домами, работал немецкий тягач. Он оттаскивал балки и крупные обломки перекрытий, а несколько человек в немецких шинелях, без оружия, разбирали завал руками, растаскивая кирпич и мелкие куски бетона. Чуть поодаль стояли двое с автоматами. По тому, как они держались в стороне и следили за работающими, было ясно: эти двое не стерегут тех, кто работает.

— Штрафники, что ли? — процедил Чернов. — Или кто у них там под конвоем?

— Орудие готово! — доложил Гуляев.

— Осколочным! По людям у завала!

Карась выхватил из ящика снаряд, вложил его в камору и дослал ладонью. Вертикальный клиновой затвор с лязгом захлопнулся.

Гуляев ещё раз проверил наводку.

— Готово!

— Выстрел!

Сорокапятка ударила так, что заложило уши. Ствол резко ушёл назад в люльке, противооткатные устройства приняли отдачу и вернули его вперёд. При накате затвор открылся, выброшенная гильза со звоном покатилась по бетонной плите.

Снаряд лёг с перелётом и разорвался за тягачом, у самого края завала. Вверх рванули пыль, кирпичная крошка и серый дым. Одного из работавших сбило с ног, ещё двое повалились за обломки, но встали. Остальные бросились в проломы между домами. Конвоиры с автоматами рванули следом — едва ли не первыми.

— Перелёт, — крикнул Гуляев и крутанул маховик подъёмного механизма. — Ближе!

— Бронебойным! По тягачу! — приказал Чернов.

Карась выхватил из ящика бронебойный снаряд и дослал его в казённик. Затвор с лязгом захлопнулся.

Тягач уже сдавал назад. Водитель понял, откуда бьют, и спешил убрать машину за угол дома.

— Огонь!

Сорокапятка ударила второй раз. Ствол откатился, следом о бетон звякнула выброшенная гильза.

Бронебойный ударил в переднюю часть тягача, возле моторного отделения. Машина дёрнулась, протащилась ещё несколько метров и встала. Из-под моторного кожуха повалил дым. Водитель выскочил из кабины, упал на землю и пополз.

На четвёртом этаже разом загомонили.

— Есть! Влепили!

— Н-на, сука! Получай!

Чернов даже не обернулся.

За неподвижным тягачом, в глубине проезда, показалась самоходка. Дёрнулась вперёд, остановилась. Проход перед ней по-прежнему перегораживали кирпич, куски перекрытий и теперь ещё подбитый тягач. Несколько секунд машина постояла, потом поползла назад и скрылась за углом.

— Осколочным! — Чернов ткнул рукой в дом напротив. — Второй этаж. То самое окно. Чтоб пулемёт обратно не поставили.

Гуляев довернул ствол.

— Заряжено!

— Огонь!

Третий выстрел ударил. Осколочный влетел в оконный проём. Из окна вместе с дымом вырвало кирпич и куски рамы. Внутри поднялось облако пыли, и проём исчез за серой завесой.

— Вот теперь хватит, — сказал Чернов. — Всё одно снарядов нет почти…

Он сел на пол возле колеса сорокапятки, снял каску и провёл рукавом по мокрому лбу.

— Теперь этот участок наш. Не будет там прохода фрицам, ребятушки. Намертво загородили.

Потом посмотрел за пустырь, в тот дом откуда стреляли из винтовки, и замолчал.

— Ушёл, — сказал Карась. — Наш снайпер. Ушёл, да?

— Ушёл. И правильно сделал. Сейчас немцы весь тот дом перепашут.

***

А в трёхстах метрах, в развалинах на краю пустыря, Гришка вытирал рукавом лицо и никак не мог унять дрожь в руках.

— Ты видела? — шептал он. — Видела? Затащили. Ты видела, Алия, они её затащили!

— Видела. Уходим. Немцы пустырь простреливают, сейчас поймут, откуда били, и накроют.

— Хорошо мы их проредили, — радовался Демидов.

— Гриша… Уходим.

Они отползли от слухового окна, спустились по обвалившейся лестнице и нырнули в проломы. Позади них с четвёртого этажа сорокапятка ударила, и Гришка, не удержавшись, оглянулся.

— Они нас не видели, — сказал он. — Они даже не знают, кто мы.

— Вот и хорошо, — сказала Алия. — Быстрее, Гриша!

***

Когда совсем стемнело, они стали пробираться к четырёхэтажному дому.

— Если там свои, — рассудил Гришка, — значит знают, как нам за линию перейти.

Пустырь пересекали по-пластунски, от воронки к воронке, от груды кирпича к обломку стены. Дважды Гришка замирал, прислушиваясь: у дальнего угла развалин кашляли и негромко переговаривались немцы.

До здания удалось добраться почти без шума. Впереди чернел провал в стене первого этажа, за ним громоздилась куча битого кирпича. Где-то за ней кто-то переступил с ноги на ногу, и под сапогом сухо хрустнул обломок.

— Стой! — негромко и очень внятно сказали из темноты. — Руки вверх. Оружие на землю. Дёрнешься — стреляю.

Щёлкнул затвор. Почти сразу второй, чуть левее.

— Свои, — сказал Гришка и медленно положил винтовку на кирпич. — Свои, братцы. Мы вас днём из-за пустыря прикрывали. Снайперы мы.

— Снайперы, значит. Документы есть?

— Откуда ж у снайперов-то? Мы же на боевом задании. Да свои мы, говорю же! Убери ствол!

— Пароль знаешь?

— Какой ещё пароль? Мы третьи сутки по немецким тылам ходим. Сами не знаем, где вышли.

Из темноты вышли двое. Один остался в нескольких шагах и держал их на прицеле, а Судаков подошёл ближе.

— Снайперы… Что-то не похоже вы на снайперов… — продолжил Судаков. — Ты пацан ещё. А с тобой девчонка.

— Сам ты девчонка, — огрызнулась Алия. — Ефрейтор Валиева я.

Второй, невысокий и скуластый, подошёл ближе и поглядел ей в лицо. Алия поглядела в ответ. И вдруг негромко, совсем другим голосом спросила:

— Син татарча малай?

Скуластый моргнул, а потом ответил:

— Татар. Ә син кайсы яктан?

— Казан ягыннан.

— Якташ икәнсең…

Скуластый разулыбался и повернулся к напарнику:

— Свои. Опусти автомат.

Тот ещё секунду постоял, после чего отвёл ствол.

— Ну надо же, — сказал скуластый уже по-русски. — Землячка. Из-под Казани.

И снова посмотрел на Алию. Теперь уже совсем иначе.

Гришка наконец опустил руки. Он знал, что Алия татарка, но за все это время ни разу не слышал, чтобы она говорила по-татарски. Сейчас она будто на минуту стала другой — говорила бегло и как-то свободно, без привычной сдержанности.

— Винтовку-то можно забрать? — спросил он.

— Забирай, конечно, — сказал Судаков. — Чего стоишь.

Гришка поднял свою СВТ, стряхнул с приклада кирпичную крошку и перекинул ремень через плечо.

Скуластый подошёл, глянул на его винтовку, потом на ту, что висела у Алии на плече. В темноте он всё же разглядел на обоих стволах трубки прицелов, потрогал пальцем:

— И правда, снайперы!

— Извиняйте, товарищи, — потупился Судаков. — что так встречаем, просто не так я себе тех снайперов представлял, которые сегодня спасли нас.

***

Вошли в дом. Окна первого этажа были наспех заложены уцелевшим кирпичом, без раствора, оставлены только узкие бойницы. В глубине, куда с улицы почти не пробивался свет, горела коптилка. Возле неё на ящике сидел усатый боец со снятой каской на коленях.

— Это они, товарищ старшина, — сказал скуластый. — С пустыря. Снайперы.

Чернов поднял голову, посмотрел сначала на Гришку, потом на Алию.

— Спасибо, браток, — Чернов встал и пожал руку Гришке. Задержал взгляд на Алие, и тоже протянул руку ей. — Спасибо, дочка. Не заткнули бы вы тот пулемёт — так бы наша сорокапятка между этажами и болталась. А без неё утром нам тут делать было нечего.

Он усадил их возле коптилки. Кто-то молча протянул две кружки с горячим чаем и сухарь.

— Наши через два двора за спиной. Немцы — через пустырь и в соседних коробках. Вчера ночью мы отсюда фрицев выбили. Нас тогда двадцать с лишним было. Сейчас одиннадцать. До утра продержаться надо, чтобы наступление на этом участке прикрыть. Место хорошее: с четвёртого этажа весь проезд виден. Немцы по нему технику хотели подтянуть. Теперь уже не подтянут. Благодаря пушке. Ну и вам тоже.

— А вы свои заслуги-то не принижайте, товарищ старшина, — сказал Гришка.

Чернов посмотрел на него.

— Какие ещё заслуги?

— Да вы полутонную пушку на четвёртый этаж затащили. Затащили и в бой поставили. Это, по-вашему, так, хозяйственная работа?

Чернов хмыкнул.

— А что ещё было делать?

— Вот в том-то и дело, — сказал Гришка. — Другой бы посмотрел и решил, что невозможно. А вы взяли и сделали. подвиг это… Самый настоящий инженерно-боевой подвиг.

— Пуская подвиг будет, — потер усы старшина. — Только вовремя вы сегодня появились. Вы чьи?

— Из Дома Потапова, — ответил Гришка. — А вы?

— Родимцевские. Тридцать девятый гвардейский стрелковый.

— Нам к своим надо, — проговорил Гришка. — Как отсюда пройти? Подскажете?

— Через два двора выйдете к нашим. Там ход сообщения вдоль обваленной стены и пост в траншее. Назовётесь, скажете, от Чернова идете, пропустят. Дальше берегом лучше. — Он поднялся. — Ну. Спасибо вам. Не забуду.

Проводили их до пролома на первом этаже. Скуластый шёл впереди, показывал дорогу, и на прощание сказал Алии ещё что-то по-татарски, и она ответила, и оба коротко засмеялись.

— Что он сказал? — насупившись, спросил Гришка, когда пролезли в пролом.

— Сказал, чтоб я тебя берегла. Ты молодой и дурной.

— Чего?.. А ты что сказала?

— Сказала, что берегу. Как могу.

— Это я тебя берегу, вообще-то. Ишь… выдумала…

***

Было утро, но еще темно, когда Гришка и Алия вышли к Дому Потапова. На первом этаже их встретил Ванька Семибородов. Он оглядел снайперов, хотел обнять, но улыбка сползла с его лица.

— А где Скрипач? — нахмурился он.

Гришка открыл рот и закрыл.

— Как? — выдохнула Алия. — Его разве нет?

— Где Скрипач, я спрашиваю? Вы что, Скрипача там оставили?

— Да жив он, — сказал Гришка. — Жив, Вань. Мы просто разминулись. Когда нас у трубы накрыли, он велел расходиться. Мы в одну сторону, он в другую. Мы думали, он сюда раньше нас придёт.

— Не пришёл. Не пришёл ещё, понял? Ёшкин кот.

— Вань…

— Что «Вань»? Командира на задании потеряли! — Ванька снова начал заводиться. — Трое уходили! Трое! Двое вернулись, а третий, который вас учил, водил, из-под огня вытаскивал…

— Семибородов, хватит, — сказал из темноты Прохоров. — Они выполняли приказ. Его приказ. Ещё раз на них прикрикнешь — со мной разговаривать будешь.

Ванька осёкся. Постоял, тяжело дыша, потом отвёл глаза.

— Ладно. Не обижайтесь, — проговорил старший лейтенант снайперам. — Живы — и хорошо. Коровин, дай им чего-нибудь горячего. Замёрзли небось.

Прохоров подошёл к дощатому столу, развернул карту и прижал углы.

— Демидов, сюда. Показывай, где вас от командира отрезало.

Гришка склонился над картой. Сразу ткнуть пальцем не получилось — долго всматривался, вспоминая развалины.

— Дом вот здесь. Труба шла примерно здесь, выход был с этой стороны. Мы сидели где-то тут и били по немцам, когда они в лаз полезли. А дальше точно не покажу, товарищ старший лейтенант. Темно было, уходили дворами, петляли, погоню вот сюда тянули.

Прохоров провёл пальцем по карте.

— Сержант Сотников остался прикрывать вас здесь. Дальше вариантов много, но два самых разумных: либо отходить в обход к нашим, либо забиться поглубже в немецкие кварталы и переждать до темноты.

— Он бы выбрался уже, — глухо сказал Ванька. — Времени то сколько прошло…

— Если цел — выбрался бы, — ответил Прохоров. — Он этот район знает лучше нас всех.

Некоторое время он молча смотрел на карту.

— И даже если бы вышел не к нам, а к соседям, рано или поздно весточка дошла бы. Пока ничего.

Прохоров выпрямился.

— Значит, либо ранен, либо не может выйти.

О третьем варианте никто не сказал. Даже подумать, что Призрак мог погибнуть, казалось невозможным. Но мысль уже появилась, и отогнать её не получалось.

Все замолчали. В углу Коровин разливал по кружкам кипяток. Наверху прошёл часовой, несколько раз скрипнули доски и снова стало тихо.

— Разреши, командир, — Саян поднялся от стены, вышел из темноты и взял винтовку.

— Пойду искать.

Прохоров посмотрел на него.

— Один?

— Я с Алексеем не раз на вылазки ходил. Знаю, как он двигается, где станет пережидать, куда полезет, если ранен. Если где-то залёг и не может выйти сам, я его найду.

— Бери с собой любого, кого скажешь.

— Один пойду. Двоих раньше услышат. Пока не рассвело, пойду…

Саян проверил винтовку и закинул ремень на плечо.

Глава 9

Саян торопился. Скоро начнёт светать. Вещмешок он оставил в Доме. На нейтральной полосе лишний груз за плечами, да еще и выпирающий горбом, был ни к чему. Полз по-пластунски, винтовку держал правой рукой за ремень у цевья, оружие на кисти и на предплечье стволом вперёд. Ползёшь, и винтовка идёт вместе с рукой и не цепляет ни за что.

Земля к ночи схватилась ночным заморозком, под животом потрескивала корка, и Саян выбирал, где меньше льдинок. Первые сто метров он часто поднимал голову, а дальше начиналось опаснее.

Труба-переход взорвана, но Саян полз именно туда, к выходу из трубы. Это было последнее место, где Алексея видели живым. Оттуда он уходил, и оттуда следовало начинать.

Место было опасное, и Саян это знал. Немцы нашли ход и, на случай если русские полезут снова, могли поставить возле него засаду. Поэтому за полсотни метров до выхода он лёг и минут пять не двигался, только слушал и смотрел.

Постреливали где-то одиночно, и где-то далеко рвались снаряды. Один раз взлетела ракета, но в стороне, и, пока свет не погас, Саян лежал, вжавшись лицом в мёрзлую землю. Ни шороха у мертвой трубы, ни огонька он не увидел.

Он пополз дальше.

Вот оно то место, через которое столько раз выходили в немецкий тыл, а теперь лаз оголен, не замаскирован. Тела лежали тут же, немцы не спешили забрать трупы. Воняло мертвечиной и до сих пор пахло гарью.

Саян подполз к ближнему и в предрассветной серости разглядел рану. Пуля вошла над бровью. Чистое одиночное попадание.

Похоже, здесь работал Призрак.

И тут сбоку хрустнуло. Камешек скатился с бугра и щёлкнул о кирпич. Саян замер и слушал, но больше не услышал ничего. Он пролежал ещё минуту и снова двинулся вперёд.

— Hände hoch! (Руки вверх!)

Двое вышли из сумерек с двух сторон разом. Один с карабином, второй с автоматом.

Засада все же здесь была, в двадцати шагах, за плитой. Зверь умеет прятаться, подумал Саян.

Он привстал и поднял руки.

***

Обер-ефрейтор Рольф Хаге сидел в засаде третью ночь, и третью ночь ему это не нравилось.

Лейтенант поставил их к раскрытому ходу русских с глупым, по его мнению, приказом. Русские ходили здесь больше месяца, значит, могут прийти снова, сказал он.

И вот русский появился перед самым рассветом. Один, без вещмешка, ползком, с винтовкой на предплечье, и полз он так, что Лутц, сидевший рядом, заметил его только у самых тел и тогда лишь толкнул Рольфа локтем. Рольф взял его. Вышел первым с автоматом, и русский поднял руки.

Винтовку отобрали. Обыскали, вывернули карманы, полезли за голенища, и Рольф вытащил у него из сапога нож с костяной рукоятью. Руки стянули ремнём и отвели в траншею, где у пулемёта дремал расчёт. Лутц, наконец, посветил пленному в лицо.

— Азиат, — сказал он. — Рольф, ты гляди.

— Вижу.

— А я думал, снайпера взяли. — Лутц повертел винтовку. — Обычная. Без оптики.

— Тогда что он делает здесь один? Ночью. Возле хода.

— Не знаю… Может, разведчик.

Рольф посмотрел на пленного. Тот стоял между ними, маленький, в грязном ватнике, и глядел в землю. — Лутц, сходи за лейтенантом. Пусть решает сам. Мне это не нравится.

Лутц ушёл по траншее за командиром. Из ниши под накатом поднялся Зепп. Рослый, с карабином на плече, на котором был примкнут штык. Зепп которую ночь ночь маялся без дела и от скуки задирал всех подряд. Он подошёл, взял пленного за подбородок и повернул к фонарю.

— Макака, — сказал Зепп. — Вылитая макака. Эй, ты по деревьям лазить умеешь? Все макаки умеют.

— Зепп, — сказал Рольф. — Оставь его.

— Да чего ты. Третью ночь сидим, хоть какое-то развлечение. Эрвин! — Зепп повернулся ко второму. — Ставлю сотню сигарет, что залезет. Если помочь.

— Зепп, лейтенант скоро придет, — отозвался Эрвин. — Он тебе за такое голову оторвёт.

— Пока дойдёт, успеем. Ну? Принимаешь спор?

Эрвин хмыкнул и ударил с Зеппом по рукам. Они повели пленного за угол.

Рольф выругался и пошёл следом. Оставлять пленного с Зеппом наедине он не хотел, а лейтенант, когда придет, пусть разбирается со всеми сразу.

За углом разрушенной стены из груды обломков торчала двутавровая балка, вывороченная взрывом из перекрытий, воткнутая в землю взрывной волной чудовищной силы, она стояла косо, как обломанная мачта. Зепп подвёл пленного к ней:

— Давай, макака. Покажи. Лезь, говорю.

Показывал он знаками. Пленный поднял стянутые ремнём руки.

— А… — Зепп поглядел на ремень. — Верно. Со связанными не полезешь.

— Зепп, не вздумай, — сказал Рольф.

— Да куда он денется. Я рядом стою.

Зепп распустил ремень. Азиат растёр запястья, взялся за шершавое железо, поставил сапог в выщербину и полез. Балка была невысокая, метра три, и он поднялся на два метра. Обхватил железяку и глянул вниз.

Зепп стоял прямо под ним, задрав голову. Эрвин в трёх шагах смеялся. Рольф стоял в пяти, с автоматом на груди, злился на Зеппа, на Эрвина, на лейтенанта, который всё не шёл. На пленного он не глядел. Обезьяна на балке была последним, о чём стоило думать.

— Что я говорил! — кричал Зепп. — Лезет! Эрвин, ты проиграл! — Он снял карабин с плеча и ткнул штыком вверх, к ногам пленного. — Ну, чего застыл, макака? Выше давай! Быстро, быстро!

И азиат прыгнул.

С высоты ударил всем телом Зеппа. Рольф увидел, как штык прошёл по руке пленного, распорол ватник, и как Зепп рухнул под тяжестью тела на кирпичи и ударился затылком, карабин вылетел у него из рук. Азиат вскочил уже с этим карабином.

Эрвин ещё только стаскивал с плеча свой. Азиат ударил его штыком снизу прямо в живот, и Эрвин закричал на всю округу.

Рольф сорвал автомат с груди, но выстрелить не получилось, помешала винтовка русского, что висела у него на плече. Все произошло так быстро, что он не успел даже взвести затвор. Секунда и азиат успел снова выстрелить из карабина. Пуля ударила в грудь, Рольф это почувствовал, было больно и обидно, что умирает вот так. От рук пленного, которого называли макакой.

Сквозь звон и кровь он видел, как маленький человек в ватнике разворачивается с его автоматом и даёт короткую очередь в сторону балки, где на четвереньках стоял Зепп. Зепп лёг. Потом маленький человек нагнулся к Рольфу, рванул с свою винтовку, забрал нож с костяной рукоятью и побежал.

С поста уже кричали. Кто-то бежал по траншее.

Рольф закрыл глаза, умирая он слышал, как лейтенант пришёл через минуту, с Лутцем. Как командир ругался, увидев Эрвина с пропоротым животом, мертвого Зеппа у балки, и Рольфа с простреленной грудью.

— Где он?! — кричал лейтенант

— Ушёл, — сказал Рольф и навсегда закрыл глаза.

Светало.

***

Обер-лейтенант Альберт фон Лангенау въехал в Гумрак. В автомобиле с ним трясся рядовой Хайдеман. В день нападения Хайдеман стоял в оцеплении у дома Лангенау-старшего и видел прибывшего фельдфебеля Ганса Мюллера, которого называли Мясником из Гамбурга и который вскоре оказался предателем. Вместо того чтобы пытать пленного русского, он его освободил. В тот день из комендантской группы, видевшей лицо Мясника, уцелел один Хайдеман, после всех событий оставшийся хромым.

Лицо, клялся Хайдеман, он прекрасно помнил. И помнил еще, что попал Мяснику в спину, когда те уходили на автомобиле. Альберт верил ему настолько, насколько верил бы всякому свидетелю, то есть наполовину. Полностью он доверял только себе.

Мясник ранен и нуждается в медицинской помощи, — так рассудил Альберт. Ближайший госпиталь — в Гумраке, и вот туда как раз наведался Виммер-младший, что сидел за рулем машины, на которой ушли диверсанты. Много ниточек ведут в одно место.

Прибыв, Лангенау-младший первым делом направился к новому начальнику госпиталя. Штабсарцт Фрайтаг сменил Виммера на этом посту после смерти последнего. На двери кабинета всё ещё висела табличка с фамилией прежнего начальника, а на столе лежали нетронутые стопки его бумаг. Фрайтаг разбирать их не спешил. Закон известный: чем дольше бумаги остаются в прежнем виде, тем легче потом будет объяснить любую недостачу или путаницу тем, что осталось после предшественника.

Сам Фрайтаг был маленький, аккуратный, с седой щёточкой усов. Во время разговора он постоянно перебирал пуговицы на кителе сверху вниз — желтоватыми от табака пальцами, одну за другой.

— Погибли и Виммер, и его сын, — сказал Альберт. — И никто толком не выяснил, что произошло?

— Жандармы опросили персонал госпиталя, составили рапорт и соответствующие протоколы, герр обер-лейтенант. После смерти младшего Виммера дальше разбираться не стали.

— Почему?

— Но как же, убийца мёртв. Сам застрелился. Других подозреваемых у них и не было.

— Рапорт я читал. Теперь хочу услышать вас. Вы знали его. И вы врач.

Фрайтаг дошёл до нижней пуговицы и начал перебирать их сначала.

— Оберштабсарцт Виммер был найден мёртвым в своей комнате. Вскрытие я проводил сам. Повреждений, которые могли бы объяснить смерть, не обнаружил. Был только свежий след от инъекции. Рядом лежали шприц и вскрытая ампула с сильнодействующим препаратом. В такой дозе он мог вызвать смерть. Но был ли введён именно этот препарат или что-то другое, установить здесь невозможно. Для этого нужны лабораторные исследования, а у нас фронт, и здесь госпиталь, а не токсикологическая лаборатория.

Фрайтаг на секунду задержал пальцы на нижней пуговице кителя.

— Его сын, рядовой Виммер, был найден там же. Огнестрельное ранение в голову, в пальцах зажат пистолет отца. К тому времени он уже числился в бегах. Кроме того, была история с человеком, которого называли Мясником. Младший Виммер возил его в тот день, когда у дома вашего отца погибла комендантская группа. Жандармы сочли это ещё одним подтверждением своей версии.

— А сам Виммер? — спросил Альберт. — Его кто-нибудь проверял? Кого он лечил в последний месяц? Кому уделял больше внимания, чем остальным?

Фрайтаг покачал головой

— Пациентами никто не стал бы заниматься.

— Почему?

— Потому что искали убийцу. Убийцу нашли. На этом остановились. — Фрайтаг оставил пуговицы. — Здесь фронт, герр обер-лейтенант. У меня несколько сотен раненых, и врачей не хватает. Извините, но я не понимаю, к чему ваши расспросы?

— Вы слышали о Призраке Сталинграда, штабсарцт?

Фрайтаг поморщился и нехотя проговорил, покосившись на окно, будто оттуда могла прилететь пуля:

— Русский снайпер.

— Я проверяю всё, что может вывести на него. — Альберт поднялся. — Мне нужна старшая сестра, которая работала с Виммером.

***

Эльза Крамер была женщина широкоплечая, коротко остриженная. Поверх халата на груди у неё висел красный карандаш на шнурке. Она оторвалась от журнала, когда вошел молодой офицер. Объяснив цель визита, он начал расспросы.

— Были у оберштабсарцта пациенты, которым он уделял особое внимание?

— Простите, здесь каждому требуется внимание.

— Я спрашиваю не об этом. Особый уход, личные осмотры.

Эльза наморщила лоб, вспоминая.

— Есть один. Оберштабсарцт сам его оперировал и велел поставить койку за ширмой в третьей палате. До него там лежал оберст-лейтенант Рейнгардт, пока его не эвакуировали.

— А этот человек сейчас где?

— Там же. Особой нужды держать его отдельно я не видела, но доктор Виммер распорядился не переводить. И каждый вечер сам заходил осматривать.

— Фамилия?

Эльза на несколько секунд задумалась.

— Не вспомню, герр обер-лейтенант. У меня несколько сотен раненых. Карточка должна быть в сестринской, если нужно, я подниму.

Альберт немного помолчал.

— Не нужно. Сначала хочу его увидеть. Как он себя ведет?

— Молчаливый. Остальные, я слышала, зовут его играть в карты, но он редко соглашается.

— Проводите меня.

Эльза повела офицера и второго, кто с ним был по коридору, к палате, но до нужной не дошла. Навстречу почти бегом выскочил санитар.

— Фрау Крамер! Привезли новых раненых, две машины. Вас просят на приём.

Из дальнего конца коридора уже слышались голоса, торопливые шаги и стук носилок.

Эльза показала Альберту на дверь:

— Простите, я тороплюсь. Вам туда, третья палата. Перегородка у дальней стены.

И сама поспешила за санитаром.

Альберт остановился у двери и сказал Хайдеману, с особенно смурным видом хромавшему чуть позади:

— Когда войдем, посмотри внимательно. Если не уверен — так и скажи. Мне не нужен удобный ответ.

— Я его запомнил, герр обер-лейтенант. Узнаю из тысяч.

— Хорошо, и будь начеку… Если это один из диверсантов, то будь готов, что он и теперь захочет выстрелить первым.

В палате пахло табаком, потом и йодом. Трое раненых почти молча играли в карты у окна, несколько человек спали. При появлении офицера те, кто уже мог вставать, поднялись с коек и вытянулись.

— Вольно. Ложитесь.

Фанерная перегородка и серая полотняная ширма отграничивали закуток в дальнем углу. Альберт подошёл к ширме, расстегнул клапан кобуры и оставил руку на рукояти пистолета. Хайдеман остановился чуть позади и, сглотнув, снял с плеча винтовку.

Альберт взялся за край ширмы и отвёл её в сторону.

На койке лежал человек с повязкой через плечо. Увидев офицера, он приподнялся на локте и настороженно посмотрел сначала на Альберта, потом на Хайдемана.

Альберт не сводил глаз с раненого. А тот так и впился взглядом в Хайдемана, будто сразу ожидая чего-то страшного.

— Ну? — обернулся на рядового Лангенау.

Хайдеман всматривался ещё несколько секунд.

— Не он, герр обер-лейтенант.

— Уверен?

— Да. Это другой человек.

Альберт перевёл взгляд на раненого.

— Фамилия?

Тот назвал себя.

Альберт ещё несколько секунд смотрел на него, затем убрал руку с кобуры и задвинул ширму.

У двери снова остановился.

— Точно?

— Точно, герр обер-лейтенант.

Альберт вышел из палаты. Через пару минут его машина покинула Гумрак.

***

Получасом раньше Пьетро лежал за своей перегородкой и слушал, как в общей палате снова начали сдавать карты.

Ширма отодвинулась, и на край койки без спроса уселся Штефан.

После смерти Виммера он осмелел окончательно. Раньше хотя бы оглядывался, прежде чем лезть за перегородку, теперь входил сюда как к себе.

— Мельцер, я вот чего не понимаю. Виммера больше нет. Кто теперь решает, что ты должен лежать здесь один?

— Тебе что нужно? — поморщился Пьетро, понимая, что этот ушлый немец от него не отвяжется.

Нужно было с ним решать как-то… вот только сил на это «решать» у него самого пока не было.

— Я же за справедливость, камрад. Сам вот третью неделю в общей палате. Один кашляет всю ночь, второй храпит, третий дымит мне в лицо. А у тебя тут тишина, целый угол тебе отгородили. Чем ты лучше остальных? Ты же не умираешь, вообще сам ходишь.

— Виммер положил меня сюда после операции. Я тут при чем?

— Операция давно позади, — настаивал Штефан, неприятно пыхтя носом.

— Ты что же, хочешь занять это место? — прямо спросил Пьетро.

— Так было бы справедливо. По очереди. — насупился Штефан, готовясь к жаркому спору.

Пьетро моргнул.

— Хочешь поменяться местами? Я не против.

Штефан не сразу понял.

— Ты это серьёзно?

— Да. Ты ложишься сюда, я перехожу в общую палату.

— Просто так?

— Почему нет? Я чувствую себя прилично. Мне отдельное место больше не нужно. Может быть, среди товарищей я даже быстрее поправлюсь. А ты, наоборот, отдохнешь.

Штефан поднялся:

— Знаешь, Мельцер, я ошибался насчёт тебя. Я принесу свой матрац.

— Неси, — кивнул Пьетро и стал одной рукой аккуратно скатывать свой в рулон.

Штефан быстро перетащил за ширму шинель, кисет, кружку и ещё кое-что из своих вещей. Устроился на койке, вытянул ноги и тут же натянул одеяло до подбородка.

— Здесь, оказывается, прохладнее.

— Зато тихо.

— Да, это важнее.

Пьетро тихо перешёл на освободившуюся койку в общей палате, между кашляющим сапёром Йозефом и храпящим ефрейтором.

Один из картёжников проводил Пьетро взглядом и усмехнулся:

— О, кто к нам пришел! Теперь тебе придется играть с нами.

— Позже, — буркнул Пьетро и отвернулся к стене. — Пока бы поспать.

Карты снова застучали по столу. А когда, спустя несколько минут, вошли двое, он притворился спящим, отвернувшись к стене.