Снайпер. Призрак Сталинграда - 5

Глава 1

Рудольф спустился по ступеням и подошёл ближе.

Первым делом он в очередной раз попробовал разорвать путы сам: напрягся, развёл локти, потянул до боли в плечах. Верёвка не подалась ни на миллиметр. Вязал его Рейнгардт, а старый солдат делал всё на совесть.

— Воды… — повторил Мозер и поднял голову выше. В полутьме он разглядел лицо гостя, и на сером лице его проступила слабая улыбка. — А, это ты, одноклассничек. Живой?.. Повезло тебе. Это ведь ты должен был стать нашей наживкой. — Он закашлялся, пережидая боль. — А на самом деле наживкой стал я. Но мы-то с тобой живы, а командир, чтоб ему в адском пекле жариться, ушёл раньше нас. Нас теперь сняли с крючка. Интересно, что там Ростовцев? Не знаешь? Тоже, наверное, убит. А мы с тобой ещё поживём, да, Руди? Дай мне только попить, прошу… Сам я встать не могу. Рука, чёртова рука отняла все силы… В ней будто раскалённый лом сидит. А этот русский, этот Казак ляпнул, что мне больше никогда не держать винтовку. И что руку мне отнимут. Руди, посмотри, а? Хотя что там через бинт увидишь… Чёрт возьми, ты дашь мне воды или нет?!

— Хайнц, — тихо и холодно проговорил Рудольф. — Помоги мне развязать руки. И я дам тебе то, что ты заслужил.

— И верно, ты же связан. — Мозер криво улыбнулся. — Подойди ближе. У меня в ранце нож… Возьми… А, чёрт, ты же связан. Вот я дурак. Ну-ка, подтолкни его ногой. Вот так, ближе.

Рудольф подвинул ранец ногой. Мозер запустил в него здоровую руку, пошарил и выудил складной нож. Клинок он вытянул зубами.

— Подойди, сядь, Руди. Я перережу верёвку. — Он подождал и нахмурился. — Ну, что ты замер? Почему не подходишь? А-а… Я понял. Думаешь, я тебя убью? За то, что ты сломал мне нос. Думаешь, я держу обиду? Да, признаюсь, в ту минуту я готов был тебя убить. Но это было до того, как Призрак сделал меня калекой… Теперь всё по-другому. Сделаем так, Руди — я развяжу тебе руки, а ты вытащишь меня отсюда, из этой чёртовой норы, пока она не стала моей могилой. Дома меня ждёт невеста. Ты знаешь, что такое невеста? Откуда… ты никогда не смотрел на девушек. Ну, давай же, помоги мне. И знаешь… я тебе даже благодарен за этот нос. Может, потому я и выжил. Ведь это больно! Вот потому я не так рьяно выполнял приказы командира: больше к земле прижимался. Может, потому русский снайпер меня и не заметил сразу, а убил нашего железного оберст-лейтенанта. Подойди. Сядь. И воды мне потом дашь. Наконец…

Рудольф подошёл и сел к нему спиной, подставив связанные запястья.

Одной рукой Мозер резал долго: шипел от боли при каждом нажиме, а верёвка поддавалась туго, лопалась жила за жилой. Потом разъехалось последнее волокно, и руки Рудольфа освободились.

Фогель поднялся одним движением, развернулся и в упор посмотрел на Мозера.

— Прощай, дорогой одноклассник Хайнц, — проговорил он. — Больше ты никогда не будешь меня задирать. Как в школе.

— Что?.. — Мозер сглотнул и крепче сжал нож в единственной целой руке. — Почему ты прощаешься? Ты хочешь меня бросить?! Фогель! Ты! Лживая крыса! Ты обещал вытащить меня отсюда! Ну же, помоги! Я освободил тебя! Я никому не скажу о подозрениях командира насчёт тебя! Ты сможешь вернуться на службу, ты…

Договорить Фогель ему не дал.

Его каска так и стояла у ящиков, куда её отставил Рейнгардт. Рудольф поднял её, перехватил обеими руками, размахнулся и стальным ободом вбил её Мозеру в переносицу. Сломанный нос хрустнул ещё раз. Мозер вытаращил глаза и сполз по стене.

— За что… — прохрипел он.

— За Татьяну, — холодно ответил Рудольф.

— За что?.. Какую Татьяну? Что ты несёшь?..

Удивительно, но от сильного удара сознания Мозер не потерял. То ли это был последний проблеск, то ли болевой шок уже давно держал его на своём пороге, и лишний удар ничего не изменил.

— Та девушка-санитарка, — ответил Рудольф. — Которую ты подстрелил в «Доме на костях». Её зовут Татьяна.

Ужас сковал Мозера, и глаза его расширились до предела. Он всё понял. Разом, в одну секунду, у него состыковалось всё. И тот случай в Гумраке, когда Рудольф разбил его оптический прицел. И то, как Фогель всё время что-то делал невпопад, отчего выходил вред всей группе. Выходит, командир подозревал его не зря. И не зря вообще взял его с собой: он с самого начала хотел использовать Фогеля наживкой, возвращать его в гарнизон не собирался. Фогель должен был умереть, стать приманкой для Призрака.

Только Призрак всех переиграл. А теперь Фогель их всех переиграл.

«А не Фогель ли и есть Призрак?»

Такой была последняя мысль Хайнца Мозера. А потом стальной обод каски проломил ему темя.

Рудольф бил, бил и бил. Он остановился лишь тогда, когда бить стало не по чему, и от головы врага осталось сплошное кровавое месиво.

В подвале стояла тишина. Рудольф выпрямился, тяжело дыша, и разжал пальцы. Каска глухо стукнула о земляной пол, питая его стекающей кровью.

***

Немцы отступили, оставив на полосе убитыми и ранеными больше половины взвода.

Отошли и мы. Соваться днём через развалины было опасно: после такого переполоха немцы могли выслать новых солдат. Мы укрылись в дальнем цеху, в бетонном закутке за станками, и переждали день: наблюдали, грызли сухари и считали патроны. А как стемнело, двинулись к своим и уже по глухой темноте вышли к позициям Курдюка.

— А ну, не стреляй! — крикнул я вполголоса, когда над бруствером качнулись сразу два ствола. — Свои!

— Ёшкин кот… — Из окопа на нас смотрел немолодой боец со шрамом через весь глаз, и глаз этот был закрыт напрочь. — Свои они… А я гляжу: немец идёт. Думал, показалось, на второй глаз ослеп. Потом думаю: может, языка ведут. А потом гляжу: винтовка-то на немце наша, ещё и с прицелом. Хорошо, что ты по-русски забалакал, мил человек, а то б стрельнул.

— Где комбат?

— У себя. — Он махнул рукой вдоль хода сообщения и ещё раз оглядел меня с головы до ног. — А ты чего это… в немецкой одёже-то?

— Маскировка.

— А. Ну, понятно.

В командном пункте батальона было тесно, накурено и тепло. Курдюк поднял голову от карты, всмотрелся и хлопнул ладонью по столу.

— Мать вашу за ногу! Ну, Сотников, ты прямо на фашиста похож!

— Спасибо, товарищ лейтенант. Старался.

Он поднялся, крепко пожал мне руку и похлопал по плечу.

— Ну, рассказывай. Как там? Управились? Выстрелы мы слышали, переполох вы там знатный устроили. Разведка сказала, что навели шороху.

— Снайперская группа противника ликвидирована. Почти в полном составе.

— О, как! — Курдюк прищурился. — А почему почти?

— Их было пять человек. Один, возможно, выжил. Но основные силы точно уничтожены.

— Ты? Один их?..

— Помощники были. — Я кивнул на своих.

Гришка приосанился, Алия опустила глаза.

Про Рудольфа я умолчал. А ведь и он помогал мне: наблюдателя, наверняка самого опытного и бывалого из всей пятёрки, добил именно он. Может, и ещё кого записать на его счёт придётся, когда всё выяснится.

Как он там теперь? Выжил? Рудольф умный и хитрый. Тихоня тихоней, но, как говорится, в тихом омуте антифашисты водятся. Вывернется. Живучий. Да и не впервой ему выкручиваться.

Только где-то в глубине души колола неприятная мысль. Тот первый немец, что вылез тогда из норы, был очень похож на Рудольфа. По фигуре, по очертаниям, по этой его журавлиной походке. И мне показалось тогда, что руки у него связаны за спиной. Я не стрелял. Он, вроде, успел залечь… Он ли это был? Может, и показалось. А может, и нет.

— Так. — Курдюк вернулся за стол. — Подробно всё напишете: где, кого и сколько. Мне ведь тоже докладывать: территория моя.

— Напишем. Только сперва перекусить бы и передохнуть.

— Это айн момент организуем… Севрюк!

Севрюком звался батальонный старшина, заведовавший у Курдюка всем хозяйством. Голос его отозвался откуда-то из-за блиндажа.

— Тут я, товарищ лейтенант!

— Накорми снайперов!

— Так остыло уже всё!

— Ёж твою вошь! Ну так оторвись от безделья и разогрей!

Но невидимый пока что для меня Севрюк не поддался:

— Так светомаскировка! Огонь жечь нельзя!

— А ты смекалку примени! И это… спирту им выдай.

— Для дезинфекции? — деловито поинтересовался голос.

— Для настроения!

— А. Ну, тогда разбавить можно?

— Я тебе разбавлю! Умный больно! Чистый давай, сами, если что, разбавят.

Нас накормили. Батальон Курдюка за эти дни заметно поредел, и нашей троице досталась даже отдельная землянка. Севрюк, ворча про светомаскировку, где-то всё-таки ухитрился разогреть котелок: в этот раз нам положили досыта гречки, правда, без тушёнки, но после суток на сухарях она пошла на "ура".

Мы с Гришкой налили по пятьдесят фронтовых. Алия от спирта отказалась и налила себе чаю.

— Ну, — сказал я, поднимая кружку. — Давайте. За нашу команду. За первые ваши победы.

— Да мы-то что… — нахмурился Гришка. — Это ты их, товарищ снайпер. Основные силы все положил.

— Нет, Григорий. Вы хорошо помогли… И не последние это снайперы, к сожалению. Впереди у нас ещё много работы.

Сказал я это спокойно, а про себя подумал: до переломного момента здесь, в Сталинграде, оставалось уже немного. Только лёгкой прогулки никто нам не обещал. Боёв впереди было ещё море, тяжёлых и кровопролитных, и нашей снайперской группе в этих боях предстояло сказать своё слово.

Чокнулись. Выпили. Алия пригубила чай, нахмурилась и вдруг проговорила:

— Я сегодня убила своего десятого.

И сразу погрустнела.

— Тю! — воскликнул Гришка. — Тебе что, немцев жаль? Это ж не люди. Зверьё.

— Нет. Нисколечко не жаль. И не снятся даже, — ровно ответила Алия. — Не в том дело.

— А чего тогда нос повесила?

— Я стреляю по простым солдатам…

— А, вот оно что! — Гришка хлопнул себя по колену. — Ты себя с ними, вроде как, в одном звании ощущаешь, да?

— Да нет же! — шикнула на него Алия. — Ничего ты не понял. Солдат приказ исполняет. Он подневольный. А мне их главного хочется подстрелить. Того, кто эти приказы отдаёт.

— Гитлера, что ли?

— Да ну тебя!

— Да шучу я, шучу.

— Будут вам ещё и главные, — заверил я, закусывая краюхой хлеба. — А в открытом бою и в простых солдат снайперу стрелять не зазорно. Даже нужно: мы нынче панику среди них посеяли, оттого и живы. Это на засадной охоте цель выбирают по чину. Так что вы оба молодцы. Учиться вам, конечно, ещё многому. Жаль, что учитесь прямо в бою, рискуя головой, но другого обучения у нас нет и не предвидится. Зато такое обучение самое быстрое и, так сказать, эффективное.

— Угу… — закивал Гришка, скребя ложкой по железной миске.

Алия разлила чаю всем. И тут Гришка вдруг полез за пазуху, достал округлую жестяную баночку и торжественно открыл. В баночке горкой лежали леденцы.

— Ого! — удивилась Алия. — Откуда у тебя?

— Монпансье! — важно заявил Гришка. — В разбитой столовой нашёл. Ранец там валялся немецкий, а в ранце — вот, жестянка. Ну не пропадать же добру.

— Я так давно не ела конфет…

— Так это тебе! Подарок!

— Мне?.. — Алия чуточку порозовела, но глаз не опускала, как раньше.

Гришка и сам смутился, кашлянул и торопливо поправился:

— Ну… то есть это на всех. Давайте к чаю.

— На всех, так на всех, — согласилась Алия, и в голосе её мне послышалась самая малость сожаления.

Гришка вздохнул, нахмурился и выставил баночку на середину стола.

А я улыбнулся.

— Грызите, молодёжь. Я сладкое не люблю. — И откусил от краюхи, прихлёбывая чай.

— Ха! Молодёжь! — хмыкнул Гришка. — А сам-то, Алексей, какого возраста будешь? Нашего, небось, комсомольского?

— Ну так и я молодёжь, — улыбнулся я.

И мы все рассмеялись.

***

Посёлок Гумрак

Кюбельваген, лёгкий армейский вездеход с открытым верхом, затормозил у крыльца бывшей школы, в которой развернули госпиталь. За рулём сидел Отто Крюгер, адъютант полковника Лангенау. Сам Курт фон Лангенау выбрался из машины торопливо, ещё до того, как она толком остановилась.

Крюгер хотел было предостеречь командира, но промолчал: говорить что-либо было бесполезно. Всю дорогу полковник велел гнать, и гнали они, невзирая ни на что. Ехать пришлось через кварталы, где на обочинах стояли щиты с нарисованными черепами: мины. А в развалинах, по слухам, постреливали. Полковник рвался сюда так, что выехал без дополнительной охраны, так что в машине сидел один солдат с карабином из комендантской команды да сам Отто за рулём. Случись что, отбиться они бы не сумели.

Крюгер достал платок и вытер взмокший лоб. За эту поездку он, кажется, постарел на год. До Гумрака добирались почти два часа: по прямой выходило недалеко, только прямой дороги давно не существовало, а кое-где и дороги-то не осталось вовсе. В одном месте едва не пропороли колесо о торчащую из завала арматуру, у Крюгера до сих пор так и звенело в ушах, как она проскрежетала по днищу.

— Где главный врач? — спросил с порога Лангенау.

Ефрейтор, дежуривший при входе, вытянулся и захлопал глазами: полковничьи погоны произвели на него впечатление. Чинов выше гауптмана здесь, в госпитале, давно не видали.

— Я повторяю вопрос. Где главный врач?

— Я… не знаю, господин оберст… — растерянно начал ефрейтор.

— Господин оберст! — послышался голос из глубины коридора.

К ним шёл человек в белом халате поверх мундира: немолодой, с седой бородкой и в круглых профессорских очках.

— Оберштабсарцт Виммер, главный врач госпиталя. Это я с вами связывался.

— Ведите.

Они прошли коридором, где пахло эфиром и йодом, мимо учебных классов, из которых доносились стоны, и только в конце его Виммер отворил дверь. Бывший ученический класс был разгорожен фанерными щитами, и за перегородкой помещалась крохотная отдельная палата: койка, табурет, штатив с капельницей.

На койке лежал человек. Лица его было не разобрать: голову охватывали бинты, закрывая правую половину до скулы. Рядом стоял штатив, и от стеклянного флакона трубка тянулась к игле в исколотой руке.

— Что с ним? — тихо спросил Лангенау. — Он будет жить?

— Пока не знаю, господин оберст. Он без сознания. — Виммер поправил очки. — Правый глаз потерян: пуля вошла в глазницу и погубила его сразу. Но дальше ему, если угодно, повезло: она прошла по касательной, вдоль стенки орбиты, и вышла у виска, навылет. Судя по ране, вещество мозга она не пробила.

— Тогда почему он без сознания?

— Потому что стенки глазницы раздроблены, и удар пришёлся по всему черепу. У него тяжёлый ушиб мозга. Возможно, внутричерепное кровоизлияние. Может очнуться сегодня. Может через несколько суток. А может не очнуться вовсе.

Лангенау стоял над койкой и смотрел на забинтованное лицо.

Это был Генрих Рейнгардт.

Друг его юности, товарищ по кадетскому корпусу, лучший стрелок из всех, кого Курт фон Лангенау знал за свою жизнь. Он лежал неподвижно, и дыхание его было поверхностным и редким.

— Что ему нужно, доктор? — глухо спросил Лангенау. — Говорите всё.

Ответ у Виммера, очевидно, был готов давно.

— Рентгеновские снимки черепа и хирург, который умеет работать с такими ранениями. Нужно понять, куда ушли костные осколки. Если они сместились внутрь или есть гематома, придётся вскрывать череп. Здесь я этого делать не стану: с животом или конечностью мои хирурги справятся, а с таким ранением головы нет. Ему нужен специальный хирургический госпиталь в тылу. Хотя бы за Доном. Лучше Харьков, если сумеете доставить быстро. А уже оттуда, после операции, его можно везти дальше, в Германию.

— Я добьюсь места на борту. Аэродром рядом, самолёты снабжения летают.

— Летают, — согласился Виммер, и в голосе его послышалась усталость. — Только загружают их не врачи. Сюда идёт груз, а обратно берут по спискам, и списки эти составляю не я. Я подавал на эвакуацию троих тяжёлых ещё на той неделе: двое умерли здесь, так и не дождавшись борта.

Лангенау весь будто осел и стал ниже.

— Неужели ничего нельзя сделать? Попробуйте провести операцию своими силами. Сколько нужно денег, людей или чего-то ещё? Говорите.

— Мне ничего не нужно из того, что вы назвали… господин оберст. — Виммер посмотрел на него поверх очков. — Мне нужен опытный нейрохирург и рентген. А их здесь нет.

— Значит, будет борт. Его вы отправите первым же самолётом: я добьюсь места…

— Что ж. Тогда я обязан сказать вам и другое. — Виммер снял очки и потёр переносицу. — За перелёт я не ручаюсь. Он нестабилен: тряска ему опасна, а на высоте от нехватки кислорода отёк мозга может усилиться. Если повезёте самолётом, лететь придётся низко и как можно быстрее.

— А если он останется здесь?

— Если оставить всё как есть, риск ещё больше. Осколки в ране: через несколько дней мы можем получить нагноение, а за ним менингит или абсцесс. Тогда шансы упадут резко. И даже если он выживет, я не скажу вам, каким он проснётся. Возможна слабость, нарушения речи, памяти. При таком ранении обещать я не могу ничего. Возможно, это уже будет другой человек. Или же не человек вовсе — из тех, что и слова сказать уже не могут.

Лангенау молчал. За фанерной перегородкой стонали раненые.

— Сделайте так, чтобы он жил, доктор, — проговорил, наконец, полковник. — Остальное — моя забота. И готовьте его к перелёту, а списки и любые иные бумаги я беру на себя. И если он выживет, я ваш должник навеки. Я всё сделаю для вас.

— Я врач, господин оберст. Мне довольно того, чтобы пациент долетел живым.

Лангенау ещё раз посмотрел на забинтованное лицо друга, на медленно убывающее в бутылке лекарство, резко повернулся и быстро вышел.

Глава 2

Дальше по заводским районам мы шли вдоль наших позиций, выискивая вражеских снайперов. Несколько дней мы двигались вдоль линии боевого столкновения и ночевали каждый раз на новом месте: то в небольшом гарнизоне какого-нибудь цеха, то в чужом батальоне, куда успевали потемну перебраться. Командиры на участках быстро узнавали, кто мы такие, и работа нам почти везде находилась: вражеский стрелок докучал нашим корректировщикам, где выбивали связистов, а где пулемётчик не давал поднять головы всему подразделению. Мы оставались на день и помогали парням, но потом всё равно уходили. Подолгу нигде не задерживались: после разгрома снайперской группы немцы могли найти нас и попытаться накрыть точечным артогнем, не жалея боеприпасов. Так что засиживаться в одном квадрате нам было нельзя никак, чтобы самим уцелеть и своих под удар не подвести.

К исходу второго дня мы вышли к Мамаеву кургану.

Курганом это место прозвали в народе: по старому преданию ещё во времена Орды на здешнем бугре стояли дозоры хана Мамая. Да только курган ведь дело рук человеческих, насыпь над могилой, этот же бугор никто никогда не насыпал: возвышенность тут природная. На карте место это значилось скромно, высотой сто два и ноль, и для живого глаза никакой горой не выглядело: длинный пологий подъём над городом, и только. А теперь дрались за этот подъём жестко, ведь сверху далеко просматривались центральные кварталы и подходы к Волге, и тот, кто занимал господствующую высоту, наводил свою артиллерию по всему, что двигалось внизу. За эти недели отдельные участки высоты не раз переходили из рук в руки, и земля тут была перепахана так, что железа в ней набиралось едва ли не больше, чем самой земли.

Сейчас, к концу октября, наши цеплялись за склон, обращённый к городу и Волге. А немцы в целом сидели выше, ближе к вершине. Но линия по склону шла изломом, и на том участке, куда нас привели, картина сложилась с интересным рельефом: рота держала гребень пологого отрога, а немецкий взвод вклинился ниже, закопавшись в старые воронки, и торчал там, будто заноза, с которой и шагу не ступишь, чтобы не помянуть всех богов и гадов земных.

Ротный Баландин командовал своим хозяйством из блиндажа, крытым бревнами в три наката. Говорил хриплым шёпотом: голос он сорвал ещё в сентябре, при штурмах высоты, да так с тех пор и не вернул. Левый указательный палец у него был короче и замотан грязным бинтом.

— Стрелки у них, туды их в качель, имеются, как им не быть, ёшкин кот, — просипел он, выслушав меня. — Только у меня беда пошире. Вон, видал клин немецкий? Врезались тут ниже нас, шагов на полтораста, засели в воронках, и не выбьешь их оттуда ничем. Артиллерию просил: не дают, слишком, мол, близко сидим друг к другу, одним перелётом своих накроют. И тоже верно. Миномётами мелкими, полтинниками, пробовали: прижмём на минуту, а они опять головы поднимают. Атакой ходили, только кровью умылись. Приказ у меня простой: гребень держать. Вот и стоим, топчемся, как куры в клетке. Ни туды и ни сюды.

— Истинно так, — закивал из угла пожилой боец, чинивший ремень. — Как куры и есть. В ощип.

— А с водой у вас как? — спросил я.

— С водой худо. — Ротный покосился на меня: к чему я клоню, он пока не понял. — За водой ходим вниз, в балку, там колодец уцелел. Ходим ночью, по двое, с котелками да флягами: больше двоих пускать нельзя, тропу ихние стрелки пасут. Бочек у меня три штуки, в них запас и держим.

— Одну бочку отдадите?

— Бо-очку? — Ротный помолчал. — Бочка, товарищ Сотников, здесь дороже иного оружия.

— А та, что течёт? Я видел в хозяйстве дырявую.

Такая у них и вправду была, пробитая пулями, с деревянными чопиками в дырах, и чопики эти подтекали, сколько её ими ни подбивали, так что вода уходила по капле круглые сутки.

— Одна течёт, зараза, — согласился Баландин. — А тебе она на что?

— На военную хитрость нужна, — сказал я. — Саму бочку не верну, не ждите, но размен в нашу пользу будет.

***

Утром по указке ротного железную бочку опорожнили, выбили чопики и отдали нам.

Мы с Гришкой набили её железным хламом, которого на кургане лежало в достатке: насыпали стреляных гильз да куски искореженного металла. Горловину замотали куском брезента от полуторки, чтобы добро не высыпалось раньше времени.

— Ничего себе, погремушечка, — присвистнул Демидов.

И он был прав. Качнёшь такую бочку, и грохот такой, будто обстрел начался.

Потом мы выбрали место. Скат от гребня к немецким воронкам шёл относительно ровный, без крупных обломков, и разгона бочке хватало с избытком. Мы с Гришкой и Алиёй растянулись цепочкой по брустверу, шагах в двадцати друг от друга, и разобрали сектора. Когда чуть стемнело до серых сумерек, мы были готовы, сами на позициях и помощники на местах.

И вот я дал отмашку, а двое бойцов перевалили бочку через бруствер и с ускорением толкнули под уклон.

И она пошла.

Погремушка наша набрала ход, запрыгала на кочках, и содержимое молотило в её железные бока так, что в промежутках между дальними разрывами грохот этот было слышно, наверное, по всему склону. Бочка гудела и бухала на каждой выбоине, и катилось всё это добро прямиком на немецкие позиции.

И немцы не выдержали.

Над бруствером осторожно поднялась одна каска: любопытный по плечи высунулся в серые сумерки. Чуть в стороне показалась вторая. Потом сразу три. Из хода сообщения выглянул кто-то в фуражке и вскинул бинокль: захотел разглядеть, что за гром такой небесный катится на его позиции.

Я взял в перекрестие фуражку.

Бах!

И тут же справа и слева ударили винтовки моих учеников. Мы били быстро, по всему, что торчало над бруствером, и в первые секунды немцы даже не понимали, откуда бьют: бочка гремела, глядели они на неё, а высунувшиеся валились один за другим. Тот, что с биноклем, так и остался лежать на бруствере.

Опомнились они не сразу. Сначала заорали и попрятались, а потом по бочке ударил немецкий пулемёт: бил он длинными очередями, пока не изрешетил её, родимую, всю. Бочка докатилась до проволочного заграждения, ткнулась в него и остановилась, а начинка её высыпалась, будто кровь вытекла.

Бочке, конечно, хана настала, в решето всю. Но и польза вышла изрядная. Пулеметчика и его второго номера мы тоже сняли. Не просто так полегла боевая бочка Баландина.

— Это же надо, — сипел ротный у перископа. — Это же надо было удумать. Десятерых сняли — и пулемет, я сам считал! Жалко бочку, конечно… Геройская бочка.

***

Трюк этот мы за следующие дни повторили ещё не раз.

Хитрость тут была такая: уходить каждый раз подальше, на новые участки, куда молва о боевой бочке ещё не докатилась. Дважды на одном месте немцев не проведёшь, а вот на свежем участке первые секунды всё равно были наши: каски над брустверами поднимались исправно, и мы столь же исправно по ним работали. Места я подбирал придирчиво, потому что годился далеко не всякий участок: по развалинам бочку не покатишь, она в первый же обломок уткнётся, и никакого тогда эффекта не получишь. Но и на один ландшафт мы не надеялись. Выручали и скаты балок, и железнодорожные насыпи, а один раз послужил и длинный пологий спуск у разбитых пакгаузов. Где не находилось бочки, в дело шла алюминиевая молочная фляга, набитая тем же гремучим добром.

За два дня такой работы наша тройка, по всем прикидкам, добавила к общему счёту около полусотни живой силы. Гришка ходил и пересчитывал вслух. Алия на его подсчёты только пожимала плечами: попадание видела — хорошо, а не видела — записывать себе не станет. Я смотрел на них и видел главное: мы сработались. Курсанты мои теперь стрелки умелые, быстро выросли-оперились.

К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.

— Давно я дома не был, — сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.

— Дом-то у тебя где? — не понял Гришка. — Далеко ж отсюда.

— Я про другой дом. Который здесь, на войне.

— А-а. — Гришка сообразил и понимающе закивал. — Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.

— Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…

До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.

— Дальше за мной, след в след, — вполголоса предупредил я. — И про этот ход никому.

У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.

Знакомая труба вела к дому Потапова.

***

Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.

— И что было дальше? — спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.

Такие уступки ему не нравились, однако он знал — нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.

— Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст-лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.

— Ну уж прямо и видит. — Лангенау приподнял бровь.

— Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.

— Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.

— Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.

— Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? — Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.

— Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.

— Довольно! — Кулак Лангенау стукнул по столу. — Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?

— Но почему, господин оберст?

— Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.

— Но это не слухи. Я там был.

Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.

— Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?

— Да, господин оберст. — Рудольф встал и вытянулся. — Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.

— Идите. — Лангенау небрежно махнул на дверь.

Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:

— Хотя постойте.

Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.

— Командир снайперской группы оберст-лейтенант Рейнгардт. — Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. — Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?

— Не знаю, — слукавил Рудольф. — Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.

— И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?

— Какие же претензии? — Рудольф раскрыл честные глаза. — Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… — Он осёкся. — Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.

— Все?

— Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. — Рудольф опустил глаза. — В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.

— Да, это я знаю, — кивнул Лангенау. — Патруль доложил. А Ростовцева теперь тоже не спросишь: его задержала полевая жандармерия, дознание ведёт тайная полевая полиция, а дальше решит военный суд. Ваш сослуживец, как выяснилось, позволял себе высказывания…

— Высказывания? — переспросил тот, словно то ли не расслышал, а то ли хотел бы понять что-то, что в голове не укладывалось.

— Это, собственно говоря, дело не вашего ума, Фогель. Скажем так: слова, которыми полиция заинтересовалась всерьёз.

— Вот как. — Рудольф покачал головой. — А ведь воевал храбро. Выходит, и правда спросить больше не у кого. Все остальные погибли героями.

— Не все.

Лангенау сузил глаза, уставился на Рудольфа в упор и тихо добавил:

— Рейнгардт жив.

— Что?! — воскликнул Рудольф. — Как?..

— Вы разве не рады?

Лангенау не сводил с него глаз. Рудольф сразу ответил.

— Напротив, господин оберст. Я поражён и удивлён. Это доблестный и опытный воин, такие должны жить ради нашей победы. Но как же, вы говорите, он выжил? Я ведь своими глазами видел, что у него пулевое ранение в голову… И разве это…

Фогель даже прижал ладонь к груди, так был взволнован.

— Голова круглая, Фогель. — Полковник горько усмехнулся. — Пуля вошла через правую глазницу, разрушила глаз и вышла у виска, а мозга не задела. Патруль, что прибыл к месту гибели группы, тоже в темноте сперва принял его за мёртвого: он лежал без сознания и едва дышал. Пульс нащупал только санитар. Врач потом объяснил, что это кома. Сейчас он в тяжёлом состоянии, ему требуется операция. В себя он пока не пришёл.

— Я надеюсь, он выживет, — проговорил Рудольф. — Выживет, очнётся и расскажет всё, как было. И про меня, и про Ростовцева. Мы честно исполняли свой долг.

— Да-да. — Лангенау кивнул. — Не сомневайтесь, Фогель, я сделаю всё, чтобы Генрих… то есть, оберст-лейтенант Рейнгардт выжил и пришёл в себя. Остаётся решить вопрос с местом для него в транспортном самолёте.

Последнее он договорил совсем медленно, и рука его будто сама собою сжалась в кулак, и Фогель сразу это заметил.

— Вы не последний человек, господин оберст, простите мне такую прямоту, — прочувствованно произнёс он. — Одно ваше слово, и для вашего друга найдут место в любом транспортном самолёте.

— Не всё так просто, Фогель. Но спасибо, что беспокоитесь о моём друге. — Полковник вздохнул. — Ему нужно особое место. Лежачее. В сопровождении медиков, как минимум двоих. И оборудование: капельницы и прочее. И лететь придётся очень низко, чтобы обойтись без перепадов давления. Впрочем, зачем я вам всё это рассказываю. Повлиять на это вы всё равно никак не можете.

— Если бы я был верующим, господин оберст, я бы за него молился.

— Спасибо, Фогель. Вы свободны.

Рудольф щёлкнул каблуками, развернулся и зашагал прочь. Уже в дверях, взявшись за ручку, он прошептал едва слышно:

«Надеюсь, ты сдохнешь, Рейнгардт. И отправишься в преисподнюю вслед за остальными твоими стрелками.»

— Что вы там бормочете, Фогель? — окликнул его от стола Лангенау.

— Ничего, господин полковник. Я пытаюсь молиться за оберст-лейтенанта. Правда, пока скверно выходит.

***

Труба вывела нас в тёмный лаз, тот в подвал дома. я не забыл постучать в условленном месте. А через минуту начался праздник.

— Скрипа-ач! Братцы, Скрипач вернулся! — Ванька Семибородов слетел с лестницы так, что чуть не сшиб меня с ног, и стиснул в объятиях. — Живой! А мы уж тут гадали, где тебя носит!

Следом подошёл Кузьма Бабаев и крепко, до хруста пожал мне руку. Остальные тоже мигом подтянулись. Саян Чаптыков резво, по-молодецки поднялся от печурки, вынул трубку изо рта и молча тронул меня за плечо. Улыбался, отчего его глаза стали щелками. Старшина Коровин крякнул от удовольствия и приказал поставить чай. Вышел на шум и Леший, глянул из-под бровей и бросил своё:

— Явился, начальник. А мы тут без тебя, гляди, заскучали.

Со второго этажа спустился старший лейтенант Прохоров. Этот жать руку не спешил: сначала оглядел меня всего, будто проверял, целый ли, и по лицу его всё-таки было видно, что рад и он.

— Товарищ Сотников. С возвращением.

— Знакомьтесь, товарищи. — Я посторонился. — Моя снайперская группа. Григорий Демидов, Алия Валиева.

— Ну здорово! — подошел к новичкам Семибородов, косясь все больше на Алию.

— Ваня, — кивнул я ему. — Гриша из ваших, из флотских.

Гришка с Алиёй стояли и оглядывались: в доме Потапова, о котором столько слышали по всему Сталинграду, оба оказались в первый раз. А поглядеть тут было на что: бойницы, кухня, спальная комната с нарами. У заложенного мешками подвального окна стоял пулемёт.

— Милости просим, — прогудел Кузьма. — У нас тут не хоромы, зато все свои.

Я же тем временем искал глазами еще кое-кого. Обошёл взглядом раз, другой. Таня. Где Таня?

Ванька перехватил мой взгляд и понурил голову.

У меня ёкнуло в груди. Наверное, что-то такое при этом отразилось и на лице у меня, потому что Морячок тут же спохватился:

— Да нет, ты чего! — зачастил он. — Жива она, жива! Ранило её тогда серьёзно, но вытащили вовремя, за Волгу переправили, а оттуда дальше, в тыл. Она теперь в Астрахани, в самом лучшем госпитале. Уже вторая неделя пошла, на поправку идёт. И вот… — Он полез за пазуху и вытащил бережно сложенный треугольник. — Письмо тебе написала.

Я взял треугольник. Адрес полевой почты был выведен аккуратным убористым почерком. Её рукой.

Открывать я его не стал: сложил и убрал во внутренний карман.

— Чего же не читаешь? — удивился Ванька. — Вижу ведь, хочется.

— Потом прочитаю. — Я нахмурился. — А ты, поди, уже развернул да прочитал?

— Я?! — Ванька вытаращился на меня. — Да ты что, Скрипач! Как можно чужие письма читать! Ты за кого меня принимаешь?

И тут уши у Ваньки Семибородова буквально запламенели.

— Да ладно, — хмыкнул я. — Свои же все. И Таня нам не чужая.

— Однако же письмо она тебе написала, — вздохнул Ванька. — А не кому-то другому.

***

За чаем посыпались новости.

У Ваньки на груди поблёскивала новенькая медаль «За отвагу».

— Отличились мы тут без тебя, — доложил он с гордостью. — Вылазки делаем, фрицев кладем, как курят. Кузьме вон «За боевые заслуги» дали, Саяну тоже «За отвагу».

— А тебе ещё не дали? — спросил я у Лешего, который слушал всё это со своей вечной усмешкой.

— Я цацки не ношу, — отрезал Леший. — Вдруг ещё в бою зацепишься медалькой.

И по тому, как хмыкнул Коровин, я понял: наградное представление на Лешего ушло, только сам он об этом слышать не желает.

О горьком сказали тише. Убило Джамбулатова, нашего пулемётчика: накрыло миной прямо у амбразуры. Погибли Свиридов и Котельников, оба на вылазке. Дом стоял, но потери были. Война…

— Зато теперь к нам просто так не сунешься, — сказал Ванька, оживляясь. — Мы с Кривошеиным всё тут заминировали. Все подходы. К нам теперь только на танках. Да и то: встретим! У нас теперь и на танки управа есть. Видал?

Он подвёл меня к стене, где на козлах лежало противотанковое ружьё: длинное, двухметровое, с сошками и дульным тормозом.

— ПТР! — объявил Ванька с гордостью. — А ответственный за него знаешь кто? Саян! Он же у нас самый меткий. Он с него, между прочим, снайпера снял. Честное слово! Тот, гад, засел за кирпичной кладкой и житья нам не давал, ну чисто головы не поднять. Из винтовки его никак: укрылся грамотно, амбразура узкая, кладка кирпичная. Только ствол у него из щели показывался, а голову не достать. Угол не тот. Так Саян прикинул, где за стеной должна быть голова, да как дал туда из ПТР! Кирпич прошило, а за ним и немца достало. Я сам, вот этими глазами видел! Ну, правда, с биноклем.

Саян слушал молча и знай попыхивал трубкой.

— Осваиваешь новое оружие, Саян, — сказал я.

— Хорошо бьёт, — степенно ответил хакас, кивнув на ружьё. — Только таскать тяжёлая. Отсюда только стрелять. Из дома ни ногой. И отдача, как олешек копытом бьет.

Он поглядел на Гришку с Алиёй, которых уже усадили к чаю, и добавил, понизив голос:

— Добрых людей сразу вижу. Хороших людей себе взял.

— Ребята отличные, — согласился я.

Саян доверительно кивнул и вдруг протянул трубку Гришке:

— Затянись.

Тот, не чуя подвоха, затянулся от души и тут же согнулся, кашляя так, что с потолка посыпалась пыль. Саян хлопал его по спине узкой ладонью и почти беззвучно смеялся.

— Ничего, — приговаривал он. — Стрелок крепкий.

***

А потом Прохоров вышел на середину зала с двумя листами в руках.

— Становись!

Гарнизон построился. Мы с Гришкой и Алиёй встали с краю.

Прохоров развернул первый лист.

— Приказ по войскам шестьдесят второй армии. Для борьбы со снайперами противника, уничтожения командного состава, наблюдателей и наиболее важных огневых расчётов создать при штабе армии снайперскую группу для выполнения особых боевых заданий. Оперативное использование группы возложить на разведывательный отдел штаба армии.

Он перевёл взгляд ниже.

— Командиром группы назначить младшего сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича.

Я кашлянул.

— Тут, товарищ старший лейтенант, ошибочка вышла. Ефрейтор я.

— Уже нет.

Прохоров убрал первый лист и достал второй.

— А это приказ по дивизии. Ефрейтору Сотникову Алексею Фёдоровичу присвоить воинское звание младшего сержанта. Красноармейцу Валиевой Алие — звание ефрейтора.

Он чуть помедлил и посмотрел на Гришку.

— А с тобой, Демидов, бумаг вышло побольше. По распоряжению кадрового управления тебя переводят из состава Военно-Морского Флота в Красную Армию и зачисляют в снайперскую группу. Этим же приказом присваивается звание ефрейтора.

Гришка моргнул.

— Это что же, товарищ старший лейтенант… не краснофлотец я больше?

— По бумагам — нет.

— Вот зараза… Ну да ладно… Моря здесь все одно нету.

Но глядел он будто бы растерянно. Прохоров тем временем сложил оба листа.

— Вот теперь всё правильно, товарищ младший сержант, — сказал он уже мне. — Пока останетесь при взводе, но задания будете получать через штаб армии. Понадобитесь на другом участке — получите приказ и пойдёте туда.

— Понятно.

— И ещё. О подвигах ваших слыхал… Наградные на вас уже ушли. Когда вернутся — тогда и узнаете, что там, наверху, решили… Ну, разойдись!..

— А морячок-то ваш теперь сухопутный! — встрял Ванька.

— Сам ты сухопутный, — огрызнулся Гришка. — Я моряк, понял? Это у них там в бумагах что-то напутали.

По подвалу прошёл смех. Кроме Гришки и Алии все поняли, какая это шутка — во много недель длиною, боевых недель. Ничего, и им расскажу — или ребята расскажут.

Уже позже, когда все разошлись по своим местам, я нащупал под гимнастёркой сложенный треугольник.

Читать при всех не хотелось. Для этого письма мне нужен был угол потише.

Глава 3

Угол потише я вскоре нашел, зажег там огарок свечи — роскошь такую подогнал мне Ванька, знал, что сяду читать письмо от Татьяны. Наконец, я развернул треугольник.

Почерк у Тани был разборчивый, буковка к буковке, как в классном журнале, только к концу строчек буквы почти неизменно съезжали вниз: писала она, видно, полулёжа.

«Здравствуй, Алексей.

Не знаю, где догонит тебя это письмо и догонит ли вообще. Пишу, а сама думаю: где ты сейчас, что с тобой? Мне рассказали, что из госпиталя ты ушёл раньше положенного, не долечившись, и снова воюешь. Очень тебя прошу, Алёша, береги себя. Знаю, что просить об этом тебя без толку, и всё равно прошу.

Я в Астрахани, в госпитале. Поправляюсь. Рана заживает, врачи мною довольны, сказали «все хорошо», а кормят здесь так, что и в мирное время не в каждой больнице такое питание было. Я тут, кажется, поправлюсь во всех смыслах.»

Я прочёл это и порадовался — не застеснялась она мне это написать. Честность Тани и прямота совершенно точно остались при ней.

«Палата у нас на шесть человек, и я тут, представь, самая молодая. Рядом лежит Зоя, связистка, она в госпитале второй месяц и знает всё на свете: кто из врачей добрый, у кого из санитарок можно выпросить грелку, а кого не стоит и звать лишний раз. И вот наша Зоя мне все уши прожужжала со своими курсами: при госпитале записывают выздоравливающих на курсы связисток, а способных обещают учить дальше, на радисток. Зоя говорит, у меня выйдет: слух хороший, и рука, говорит, учительская, точки с тире отбивать будет исправно. А напротив лежит Клава, зенитчица, и как только разговор ни зайдёт, зовёт в зенитную артиллерию с собою: у них в полку девушки — чуть не половина расчётов, и рассказывает она про своих так, что заслушаешься. Они спорят надо мной, как две свахи, а я слушаю и чувствую себя богатой невестой: все меня делят, а я знай себе цену набиваю.

Сама я пока только встаю, хожу до окна и обратно, держась за спинки кроватей, но всё же хожу, без всяких палок и костылей, и горжусь собой при этом, как первоклассница на первой перекличке. Да, чуть не забыла похвастаться. Одна докторша узнала, что я знаю немецкий, и теперь зовёт меня не иначе как разведчицей. Я не спорю: пусть в нашей палате будет своя разведчица.»

Я понял, что улыбаюсь, перевернув двойной тетрадный листок. Таня, Таня. Таня-сандружинница, Таня-переводчица, Таня-разведчица. Кем-то ещё тебя сделает война? Всё ты осилишь, Таня, только поправляйся да береги себя. Я снова вернулся взглядом к строчкам.

«А ещё я здесь плохо засыпаю. Потому что тихо, никто не стреляет, не надо вслушиваться, а сна от этого сразу нет. Лежу и слушаю тишину. Девочки говорят, это пройдёт. А пока, чтобы заснуть, я вспоминаю всех наших и тебя. Да, вот ещё что… Оперировала меня — знаешь кто? Твоя старая знакомая. Нюра Ласточкина. Врача на месте не оказалось, ждать было нельзя, и она сделала операцию сама, под свою ответственность: медицинская сестра от "А" до "Я" выполнила работу хирурга. Здешние врачи, когда узнали, только головами качали. Сказали, только это меня и спасло. Потом она до самой переправы от меня не отходила, да и проводила, это я уже помню хорошо. А я все смотрела на неё. Красивая Нюра. Статная, глаза голубые, будто два озерца. В общем, видела твою одноклассницу.»

Последние строчки она написала совсем мелко, потому что место на листе кончалось.

«Передавай привет всем нашим. Ваньке скажи, чтобы не смел совать нос куда не следует, я ведь его знаю. Кузьме, Саяну, Степанычу, всем-всем. И если что-то слышно про Андрюшку, напиши мне о нём хоть строчку. Как он там?

А лучше пиши обо всём, если выпадет минута и если письмо мое дойдет. Таня.»

Я дочитал и посидел немного, глядя на огонёк свечи. Потом перечитал его ещё раз и на словах про одноклассницу задержал взгляд. Это слово только чуть дальше отстояло от прочих, а больше ничего такого в нём не было.

Ай, да Таня. Ничего ведь прямо не сказала. И всё сказала.

Я аккуратно сложил треугольник по старым сгибам и убрал во внутренний карман. Завтра же раздобуду лист бумаги и напишу.

***

Ростовцева держали в подвале при комендатуре, в бывшей кладовой с намертво заложенным окном.

Здесь он провел ночь, а утром за ним пришли. Двое конвойных провели его через двор в дом напротив, и там, в комнате с печкой и портретом фюрера на стене, его ждали — сидел за столом человек в сером мундире без привычных армейских знаков различия. Перед ним лежала раскрытая папка.

— Фельдполицайкомиссар Хартман. Тайная полевая полиция. — Представившись, он кивнул на табурет. — Садитесь, Ростовцев. Разговор у нас будет долгий.

— Доброе утро, — хмуро поздоровался Дмитрий и сел.

— Итак. Ефрейтор Дмитрий Ростовцев, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Русский по национальности. Доброволец, состоите на службе германской армии. Начнём с боя у завода. Расскажите ещё раз, как погиб лейтенант Вебер.

— Я уже рассказывал. Дважды.

— Расскажите в третий.

— Лейтенант Вебер повёл взвод прочёсывать развалины. Русский снайпер открыл огонь. Мы понесли потери, залегли, лейтенант поднялся в атаку и был убит. После этого я скомандовал отход. Здесь нечего долго рассказывать.

— Вы, говорите, скомандовали. Вы не были там старшим по званию. — Хартман сделал пометку. — Рядовой состав показывает иначе: вы закричали «назад, все назад» и первым побежали. Взвод побежал за вами.

— Я вывел людей из-под огня. Останься мы там, было бы потеряно всё подразделение.

— Это как посмотреть. Может быть, вы спасали подразделение. А можно расценить всё иначе — вы спровоцировали бегство перед противником. Для суда разница существенная. Идём дальше. Вернее, поговорим о том, что было раньше, немного до этого. Вы привели взвод к позиции противника, полагая, что там один стрелок. Выжившие показывают: выстрелы почти одновременно приходили с разных направлений. На месте боя, к слову, найдены русские гильзы в трёх разных точках.

— В этих развалинах русских гильз больше, чем камней, господин фельдполицайкомиссар. А что стрелок там был не один, я не знал. Что ж, знаю теперь. И ещё одно. Не я привёл взвод. Лейтенант Вебер, чьей фамилии я тоже не знал, потому что он не представился, когда появился в нашем укрытии… так вот он приказал прочесать район, а я сразу предупреждал его, что этого делать нельзя. При солдатах предупреждал. Спросите их.

— Спросим, — согласился Хартман и сделал ещё пометку. — Дальше. Где ваша винтовка, Ростовцев? Снайперское оружие, вверенное вам рейхом.

— Потеряно при отходе.

—Не потеряно, а вы его потеряли. — Хартман поднял глаза. — Снайперскую винтовку.

— Я в тот момент выбирал между винтовкой и собственной жизнью.

— Понимаю. — По его тону было никак не разобрать, что именно он понимает. — А теперь главное. Свидетели показывают, что до боя вы заявили офицеру, дословно: вы разуверились в германской военной системе. Было сказано?

— Было, — помолчав, ответил Ростовцев.

— Объяснитесь.

— Извольте. — Ростовцев выпрямился на табурете и смотрел сначала на Хартмана, но потом взгляд его соскользнул вниз, на бумаги, и за них зацепился. — Я пришёл к вам добровольцем, потому что верил в великую миссию освобождения. Мне сказали: Германия идёт освобождать мою страну от большевиков. Это было дело большое и нужное. Но то, что я здесь увидел, никак не вяжется с освобождением.

Хартман же смотрел на Ростовцева — на прилипшую ко лбу чёлку, на то, как он смотрит в никуда и как сжимает пальцы, сцепив руки на коленях.

— Поясните.

— Мне ничего пояснить. Я добавлю… Мой командир, кадровый офицер рейха, выставил под русский огонь сначала одного солдата, Рудольфа Фогеля. А потом собственных стрелков. Использовал нас не как квалифицированных стрелков, а как живую приманку, чтобы выследить Призрака.

Он осёкся. Сказано было уже больше, чем следовало. Да что там, и вовсе не нужно говорить свои мысли этому дознавателю, нужно было сказать только то, что тот счёл бы правильным, но Ростовцев теперь, выходит, не выдержал и выплеснул накипевшее.

— Продолжайте, — предложил Хартман.

Дмитрий покачал головой так, словно она вмиг стала очень тяжелой. Как говорила бабушка, пудовой.

— Мне больше нечего сказать.

— Отчего же. Вы ведь ещё историю вспоминали, при свидетелях. Про четырнадцатый год.

— Вспоминал, — не стал отпираться Ростовцев. — В четырнадцатом Германия объявила войну России. Двадцать восемь лет прошло, и Германия второй раз идёт войной на Россию. Наполеон тоже входил в неё в полной уверенности, что война уже выиграна. Чем кончилось, вы знаете.

— Вот теперь мы добрались до сути. — Хартман отложил карандаш. — Пораженческие разговоры.

— Я реалист. И здесь, на полях сражений, вижу, как всё есть.

— Суд разберётся, как всё есть. — Хартман закрыл папку. — У вас набирается несколько пунктов обвинения, Ростовцев. Обстоятельства вашего отхода из боя. Возможное неповиновение приказу. Утрата вверенного оружия. Теперь эти высказывания. Как всё это квалифицировать, решать не мне, но некоторые статьи в условиях военного времени предусматривают смертную казнь.

— И что будет со мной дальше?

— Сегодня я закончу рапорт. Он уйдёт вместе с протоколами в военную юстицию. Решение о предании вас полевому военному суду примет командир, обладающий судебной властью. Не беспокойтесь, здесь, в Сталинграде, система полевых судов работает отлажено и быстро. Вам не придется долго ждать.

— А что напишете вы?

— Что считаю вас политически ненадёжным. И что обстоятельства вашего поведения в бою требуют судебного разбирательства.

— Мне не в чем себя упрекнуть, — сказал Ростовцев. — Я воевал честно. И солдат я спас.

— А я так не считаю, — ответил Хартман и кивнул конвойному. — После сегодняшнего разговора ваше положение лучше не стало.

Ростовцева отвели через двор обратно. Конвойный закрыл дверь, засов проскрежетал в скобе.

Дмитрий сел на нары и задумался.

***

В доме Потапова укладывались спать. Ванька же ложиться и не думал. Он крутился возле своих нар, взбивал что-то, перекладывал, а потом с широким жестом повернулся к Алие:

— Красавица, слышь. Займи мои нары. Меня сегодня не будет, и завтра, возможно, так чего им пустовать. Ты глянь, какое хозяйство: тут тебе плед трофейный, тут подушка, соломой свежей подбита, третьего дня менял. Лучшие нары в гарнизоне, у меня на них сны и те по заказу снятся.

— А ты куда? — спросил я.

— На вылазку идём. — Ванька враз посерьёзнел. — Я, Леший да Пьетро. Ты нас, Скрипач, до утра не жди. И завтра, пожалуй, не жди: дня на два уходим.

— А чего так? Далеко?

— А куда ж теперь близко. — Он развёл руками. — Перепугали мы немца в нашем квадрате вконец. Дюже шуганный стал фашист, дозоры усилил, ночью не ходит, всё больше сидит да в темноту таращится. Возле дома, видишь как, теперь нам делать нечего. Вот и приходится каждый раз забираться всё дальше, чтоб застать его тёпленьким. Непуганным.

Он снова повернулся к Алие и продолжил с фирменной своей улыбочкой:

— Так что располагайся, не стесняйся.

— Спасибо, — кивнула девушка, но на Ванькины улыбки не реагировала.

Но Морячок не сдавался.

— Это ж надо, какие у тебя брови чернявые, дугой изящной выведены, как нарисованные… Красиво, я такого и в кино не видал. Как… будто Любовь Орлова!

Ваню не смущало, что та была блондинкой с совершенно другим типом лица и фигуры. Зато все эти дифирамбы смутили кое-кого другого.

— Та-ак, — раздалось сбоку.

Гришка отложил ложку, которой доскребал котелок, и поднялся.

— А давай-ка лучше я на твоих нарах посплю, — сказал он, подойдя ближе. — А Алие мы что-нибудь помягче подберём.

— Где ж ты помягче подберёшь? — искренне изумился Ванька. — Я ж тебе говорю: лучшие нары в гарнизоне! Тут мягче только у Коровина, и то навряд ли.

— Ну нет… У тебя вон стена близко, холодная видать. Найду получше для нашей Алии.

— Где найдёшь?

— Где надо, там и найду.

Гришка подошёл ещё на шаг. Ванька не отступил, и по его горящим глазам видно было, что поспорить рад о чём угодно, лишь бы при Алие.

— Отставить! Что как глухари на току, — сказал я, поднимаясь. — Нары Ванькины, ему и распоряжаться. Алия, занимай, раз человек от чистого сердца. Ты же от чистого сердца, Вань?

— А то…

— Ну значит, теперь это кровать Алии. Пока мы не уйдем на задание.

— Ну… — Ванька опешил, а потом кивнул. — Ну да, конечно…

— Вот и отлично. А ты, Григорий, если горишь желанием поискать хорошую лежанку, поищи для меня. Мою-то давно заняли, сколько не было меня здесь.

— Спасибо, Иван… — сказала Алия очень ровно, по-пионерски.

Но к Ванькиным нарам всё-таки пошла, и я заметил, как у девушки при этом дрогнули уголки губ, хотя она старательно тянула их вниз.

Понятное дело, приятно девчонке, что парни за неё соперничают.

Через полчаса штурмовая группа дома Потапова собралась в коридоре. Ванька повесил на грудь свой ППШ, Леший неспешно проверил трофейный немецкий автомат. А потом из темноты шагнул третий, и Гришка вздрогнул и цапнул было винтовку: у лаза стоял немец. В каске, в шинели, с автоматом на плече.

— Тихо, тихо, — засмеялся Ванька. — Свои. Это ж Петруха. Ну… итальянец Пьетро.

— Извини, товарищ, — сказал ряженый по-русски, старательно и чуть нараспев выговаривая слова. — Маскировка такая.

Пьетро Морелли в этом наряде и вправду легко можно было принять за немецкого солдата. На то, очевидно, и был расчёт.

— Ну, с богом, — сказал Коровин.

И трое один за другим ушли в подвал, а оттуда через лаз в трубу.

***

К полуночи диверсионная группа ушла заметно дальше обычного, передовых постов уже почти не осталось. Забрались глубоко в немецкий тыл

Сначала шли по широкой дуге, обходя посты, где шагом и согнувшись, а где и ползком. Фронт остался далеко за спиной, и канонада сюда доходила уже глухо.

Первым огонёк заметил Леший.

Он молча присел, и следом присели все. Впереди, в сотне шагов, кто-то курил: огонёк вспыхивал и притухал у угла большого тёмного здания. Те, кто там стоял, видно, считали себя достаточно далеко от русских, чтобы курить в открытую.

— Не было ж тут никого, — одними губами сказал Ванька. — Три дня назад проходили: пусто было. Перебросили кого-то. Надо глянуть.

Подобрались ближе. Здание оказалось большим ремонтным корпусом, вроде гаражного бокса: высокие ворота, глухие стены, редкие окна под самой крышей. До войны в таких чинили крупную технику. Только до фронта отсюда было далеко, и что здесь охранять, было непонятно.

А все же охраняли. Ванька обошёл угол и рассмотрел: в проеме единственного нижнего окна, обложенный мешками с песком, виднелся пулемёт. При пулемёте расчет — трое человек бдят, караулят. А, вот, что караулят, пока непонятно. Ванька вернулся к своим, и они пошептались.

***

Через несколько минут в гулком корпусе, под высоким потолком, раздались шаги.

По бетонному полу открыто, вразвалочку шёл человек. Дойдя до полосы лунного света из пролома, он остановился, залихватски хлопнул себя по бёдрам, приладил на затылок бескозырку и широко улыбнулся.

Трое немцев у пулемёта обернулись и ошарашенно вскинули автоматы на гостя.

— Ну что, немчура, не спится? — улыбаясь, спросил Ванька как ни в чем не бывало. — Не понимаете, да? Ферштейн зи, я говорю, или не ферштейн? Раухен не найдётся, спрашиваю? Табачку. Натюрлих!

Он изобразил, будто затягивается. Немцы переглянулись. Стволы смотрели на него, но на пришельце не было ни оружия, ни ремня, ватник нараспашку, руки пустые. Старший из троих автомата не опустил и медленно двинулся вперёд, держа чудака на прицеле.

— Ком цу мир, рус! — Он повёл стволом и поманил рукой. — Ком, ком!

— Ага, хитрый какой. Ком цу мир. — Ванька укоризненно покачал головой. — Да пошёл ты со своим цумиром, у тебя ж, вон, дура железная. Ты табачку дай, я ж по-людски прошу.

— Руссише швайн! — хохотнул второй.

Тот, что помоложе, сложил пальцы пистолетиком и изобразил: пиф-паф. Ванька в ответ прижал ладони к груди и скорчил такую жалобную рожу, что заржали уже все трое, и даже старший, так и державший его на прицеле, ухмыльнулся. Сумасшедший русский, забредший ночью клянчить табак, пришёлся истосковавшемуся в темноте и тишине дозору по душе. Хоть какая-то забава.

И за этим весельем никто из троих не заметил, как сзади, из черноты корпуса, скользнули словно тени Леший с Пьетро.

Леший взял пулемётчика, Пьетро — второго. Точные удары ножом и два трупа. Все произошло быстро и без шума. Третий, старший, успел развернуться и даже почти направить автомат, но Ванька воткнул ему финку под левую лопатку и провернул клинок, придержав другой рукой автомат врага. На том всё и кончилось.

— Ну шо так долго? — недовольно пробурчал Ванька, сплюнув. — Я уж тут себя клоуном почувствовал. Форменным Буратино.

— Так клоуном или Буратино? — залыбился Леший. — Ты определись, флотилия.

— Цыц. Трофеи собирайте.

Собрали быстро: взяли патроны да гранаты, а из карманов документы. Тут Пьетро, оглядев тёмный пустой бокс, сказал вполголоса то, о чём Ванька и сам уже думал:

— Не просто так здесь караул стоял, товарищи. Они что-то охраняли. А мы этого не нашли.

— Да нет тут ни хрена. — Ванька обвёл рукой пустой корпус. — Сам гляди: стены да ворота.

— Не может быть, — упрямо сказал Пьетро. — Для чего тогда они стоят?

Покивав, пошли они, все втроём, смотреть ещё раз, уже медленно, вдоль стен. И у дальнего угла, за штабелем гнилых ящиков, Леший заметил край бетонной ступени. Лестница уходила вниз, под землю, и внизу угадывалась железная дверь.

Спустились. Ванька потянул дверь на себя, петли еле слышно скрипнули, и он заглянул внутрь. И тут же отпрянул, как ошпаренный, тихо, но быстро закрыв дверь.

— Мать честная, — прошептал Ванька. — Ну ни хрена ж себе…

Глава 4

— Что там? — прошептал Морелли.

— Фрицы! Спят, гады! — выдохнул Ванька, стискивая автомат. — Полно их там. Не потянем, братцы. Не справимся.

— Гранатами закидать, — предложил Пьетро.

— Всех не накроет. И нашумим: неизвестно, кто тут ещё рядом. — Ванька помолчал и пробормотал, будто сам себе в упрёк: — И что же, так их и оставим? Спящих и тепленьких?

— Крепко спят? — прищурившись, поинтересовался Леший.

— А я почём знаю. Проверял, что ли? — шёпотом огрызнулся Морячок.

— А ну, посторонись.

Леший вытащил из-за голенища финку. Клинок свой он перед каждой вылазкой правил на кожаном ремне, и наточен тот был до остроты хорошей бритвы, Ванька сам видел, как урка от скуки сбривал им волоски с запястья.

— Ты куда? — Ванька схватил его за руку.

— По-тихому побазарю с ними. Со всеми…

— Сбрендил, что ли?! Много их там, я же говорю! Давай гранатами, а потом из автоматов.

— Сам же говорил, что на шум сбегутся. — Леший прищурился. — Зажмут нас тут. Неизвестно, сколько их в округе. Да ты не боись, флотилия. Мы с Марухой всё по-тихому сделаем.

Марухой он звал свою финку, а почему — не рассказывал. Он повертел Маруху в тусклом ночном отблеске и бросил через плечо:

— Держите вход. Смотрите в оба. Полезет кто отсюда с криками — тогда уж палите: значит, меня в живых уже нет. И гранаты кидайте смело. А будет тихо — и вы не горланьте попусту и не шмаляйте.

И дверь за ним закрылась.

— Командир нашёлся, — недовольно буркнул Ванька, однако автомат приготовил и гранату у Пьетро перехватил.

Пьетро поднялся выше и встал наизготовку у лестницы, чуть выдвинулся в общий зал, продуваемый сквозняком, где у пролома лежали три трупа. Стал прикрывать тыл.

Прошла минута. Две. Пять. Десять.

Тишина.

Ванька весь извёлся. Открыть дверь и глянуть он побаивался: а вдруг? А вдруг там его только и ждут, притаились, гады! Что там происходит ни один из них не знал.

— Ну что же ты так долго, сиделец, — бормотал Морячок под нос, обращаясь к двери. — Что ж ты душу тянешь…

Сколько прошло времени — неизвестно. Казалось, оно тянется бесконечно долго. Наконец, дверь распахнулась.

Вышел Леший. Руки его были в крови по самые плечи. Кровь была везде: на сапогах, на ватнике, даже на лице темнели брызги. Взгляд бешено ходил из стороны в сторону, и в тусклом свете урка был похож на демона.

— Ну что? — спросил Ванька, оторопевший только лишь на секунду, и заглянул ему через плечо.

— Теперь не проснутся.

Ванька шагнул внутрь и остановился.

В свете тусклой керосинки вдоль стен и посередине рядами лежали солдаты с перерезанными глотками. Десятки солдат. Крови натекло столько, что в низинках пола она стояла лужами — казалось, ещё немного, и наберётся целое озеро.

— Надо… документы собрать, — сказал Ванька, сглотнув ком. — Патроны и автоматы тоже.

— К чёрту патроны. Уходить надо, — пробурчал Леший.

— Да ты что! Ты глянь, сколько тут добра…

Ванька осёкся. Ни автоматов, ни карабинов не было. Ни в пирамиде, ни у стен, ни при спящих: ни единого ствола на всю казарму. А шинели… Солдаты спали прямо в шинелях, и шинели эти были с оторванными петлицами, без единого знака различия, да ещё и рваные, в застарелых прорехах.

— Что-то я не понял, — пробормотал Ванька.

К горлу его подкатило, и он с трудом загнал спазм обратно. Повидал он всякое и ко всякому притерпелся, но столько людей, зарезанных, как бараны на бойне, видеть ему всё-таки не доводилось.

— Это кто ж такие были?

— Штрафники, — сказал Леший. — Им одёжу штопать не дают и знаки срывают. И в самое пекло гонят, впереди всех. Оружие только перед атакой выдают, а до того держат вот так, под замком да под пулемётом. Вот кого охрана стерегла. Их сюда, видать, на наш дом привели. В атаку готовили.

Пьетро тоже подошел — стоял в дверях, глядел на ряды у стен и молчал.

— Не смотри так, макаронина, — бросил Леший, вытирая финку. — Они бы нас не пожалели. И наших в доме тоже.

— Ты думаешь, мне их жаль? — возмутился Пьетро. — Я понять хочу… как ты смог бесшумно — и столько?

— Хошь, научу? — хмыкнул Лешуков. — Все, братва, рвем когти.

— Погоди, погоди. — Ванька всё стоял. — Так просто уйдём? Кто ж нам поверит, что мы столько гадов положили. Давай хоть пересчитаем. Нам же медаль положена…

— Ишь ты. Не за цацки работаем, — усмехнулся урка.

— Ну, тогда… Во, так хоть сюрприз им оставлю.

Ванька вытащил гранату и заранее припасённую проволочку: набор минёра он теперь таскал с собой на всякую вылазку. Уроки Кривошеина не прошли даром. Гранату он примотал с внутренней стороны входа, один конец проволоки завёл за кольцо, а другой закрепил на дверном полотне и выбрал слабину. Усики шплинта разогнул почти до конца: теперь только чуть потяни дверь, проволока выдернет кольцо, и через несколько секунд от вошедшего только сапоги и останутся.

— Вот. Кто первый сунется, тому и смерть.

— Уходим, — повторил Леший. — Давайте, шевелите поршнями.

У полёгшего здесь, наверху, расчёта они прихватили автоматы и запасные ленты к МГ, рассовали по вещмешкам. Ванька остановился над самим пулемётом и вздохнул.

— Эх, такую машину бросать…

— Тащить далеко. Тяжёлый, — нахмурился Леший.

— А я возьму. — Ванька взвалил пулемёт на плечо и упрямо мотнул головой. — Не могу бросить. На сегодня вылазка наша, я так это понимаю, закончена. Ещё дотемна домой вернёмся. Тут сейчас такой бардак начнётся, что лучше нам подальше быть.

Они юркнули наружу и, пригибаясь, пошли обратным маршрутом.

А за их спинами к корпусу уже подходила смена караула: часовых у пролома полагалось менять каждые три часа. Смена нашла у пулемётного гнезда три тела, но без оружия, в панике рванула на себя дверь в подвал.

В здании глухо бухнула граната.

— Вот курва! — воскликнул Ванька. — Ловушка моя сработала. Не дорезал ты кого-то, Лешуков! — Он с укором оглянулся на товарища.

— Всех дорезал как надо, тут уж ты мне верь. На лоскуты. — Леший оскалился. — Это пришёл кто-то. Ходу, быстрее!

Они побежали. Только уйти тихо уже не вышло: по тревоге поднялся весь караул. Наскипидаренная начкаром, бодрствующая смена орала и палила в темноту, и очень скоро пули с жужжанием бились о бетон и кирпич совсем рядом, а беглецам пришлось залечь в воронке — встать в рост и уйти не было никакой возможности.

Ванька сбросил пулемёт с плеча, разложил сошки и передернул затвор:

— Ща я им дам просраться!

МГ ударил, и цепочка перебегавших немцев прыснула за укрытия. Бил Ванька очередями по пять-десять патронов, целил по всякому шевелению, поднять головы караулу не давал.

— Уходите! — крикнул он через плечо. — Я прикрою. Ленту дострочу и следом!

Он споро присоединил новую улитку с лентой, вторую по счёту — несколько секунд возни с крышкой короба, и МГ застучал снова.

— Порожняк гонишь. Разом линять будем, — отрезал Леший, приподнимаясь.

— Уходите, кому сказал! Я, вон, пролом слева приметил: добью ленту и уйду через него. А вы отойдите да пальните пару раз, за собой их поведите. Иначе не дадут они нам уйти, только пулемет их и держит! Быстрее, пока лента не кончилась! Ну!

— Пойдём. — Пьетро потянул Лешего за рукав. — Правильно товарищ говорит. Иначе все лежать останемся.

И они побежали.

— Сдохните, суки! — заорал Ванька и, чтобы на время стянуть весь их огонь на себя, во всю глотку затянул песню:

— Встава-айте товарищи все по местам, последний парад наступает! Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», поща-ады никто не жела-ает!..

Он стрелял и пел. Пел и стрелял! И под эту какофонию звуков никто из немцев не заметил, как две пригнувшиеся фигуры отделились в стороне и ушли в развалины.

За грохотом очередей Ванька не услышал, как рядом звякнуло. Он увидел лишь в последний миг, как по земле к нему подкатывалась граната-колотушка на длинной ручке. Семь секунд горит запал, подумал он. И рванулся в сторону, пытаясь забиться поглубже в выемку.

Грянул взрыв.

Леший и Пьетро услышали его, когда отбежали уже на добрую сотню метров. Оба враз обернулись. Там, где только что стучал пулемёт, поднималось облако пыли, а сам МГ отбросило — он лежал поодаль, задрав сошки, и молчал.

— Сука… — выдохнул Леший. — Сактировали нашего корешка.

Пьетро рванулся было назад.

— Куда, макаронина?! — Леший ухватил его за шиворот. — Глянь их там сколько!

— Там Ваня! Надо помочь!

— Не поможешь ему уже. Уходим.

И они ушли в темноту. Ходами, разведанными в прежние вылазки, петляли и путали след, и немецкие голоса за спиной понемногу отстали и стихли.

— Оторвались, — выдохнул Леший.

А потом шли молча. Никто из двоих не сказал вслух, что Ванька погиб. Но думали об этом оба. И каждый всю дорогу прикидывал одно: как рассказать про Морячка своим.

***

Полковник Лангенау пребывал в прескверном расположении духа: поспать ему этой ночью так и не дали.

Подняли его затемно отвратительными новостями про штрафников, а теперь, уже утром, в кабинет явился с подробностями заместитель, майор Эрих Шмидт.

— Ну, чем обрадуете, майор? — спросил Лангенау, заранее зная, что радовать его нечем. — То, что взвод, прибывший к нам в помощь, вырезали подчистую, как в старину вырезали заставы, я уже знаю. Скажите мне другое: как вы могли такое допустить? Почему никто даже не проснулся? Почему никто не остановил диверсантов?

— Скорее всего, русских было много, — ответил Шмидт. — Судя по работе, там прошло целое отделение с ножами.

— Целое отделение? — Лангенау подался вперёд. — Как целое отделение русских могло просочиться сюда, в наш тыл?

— Возможно, партизаны.

— Может, и партизаны. Только мне от этого не легче. Вы отвечаете за безопасность, майор, а у нас в тылу, очевидно, орудует целая диверсионная группа. Вы знаете, чего мне стоило добиться, чтобы нам прислали этих штрафников? Они должны были атаковать «Дом на костях». Взять его ценой своей жизни или хотя бы проложить нам дорогу. Теперь всё стало на прежние места — дом снова неприступен.

Он даже не предложил заместителю сесть, слишком зол был на него, на русских, на весь белый свет и больше всего на этот проклятый Сталинград.

— Есть и хорошая новость, — сказал Шмидт.

— И какая же? — Лангенау недоверчиво скосил на него взгляд.

— Один из диверсантов взят в плен.

— Вы же докладывали, что никто не выжил. Сколько их вообще было? Скольких вы убили?

— Нисколько, — ответил Шмидт.

— Что?! — Лангенау поднялся из-за стола. — Вы хотите сказать, что русские вырезали целый взвод, сняли охрану, приняли бой с дежурной сменой караула, и вы не убили ни одного?

— Меня самого поначалу информировали неверно, — сдержанно оправдывался Шмидт. — Тот русский, которого считали убитым, оказался жив, его только оглушило гранатой. Сейчас он у нас. Мы вытрясем из него всё: как они проходят к нам в тыл, откуда идут. Почти наверняка он из «Дома на костях». Применим самые жёсткие методы. И если понадобится — вызовем специалиста, который сможет разговорить любого, не давая человеку умереть раньше времени.

— Жив? — Лангенау встал. — Что же вы сразу не сказали. Немедленно приступайте к допросу.

— Пробовали. Но…

— Что «но»?

— У нас нет переводчика. Штатный отбыл в штаб дивизии. Его нам, скорее всего, уже не вернут.

— Так найдите другого! — Кулак Лангенау опустился на стол. — Найдите и вытрясите из этого русского всё. Пусть даже вам придётся резать его по кусочку.

— Есть, — ответил Шмидт, щёлкнул каблуками и вышел.

***

Красный Кут

В дверь кабинета постучали, и начальник госпиталя Конев, подняв глаза от бумаг, вздохнул, глянув на вошедшего:

— Опять вы…

— Товарищ военврач второго ранга. — Лейтенант Потапов вытянулся у порога. — Я снова по своему вопросу…

— Да уж слушаю, чего там. — Конев отложил карандаш. — Только я ваш вопрос уже наизусть знаю. Третий раз за неделю приходите.

— Я здоров. Меня можно выписывать.

— Здоров он… — Конев покачал головой с досадой, хотя во взгляде и горело невольное уважение к такой настойчивости. — Ты, вон, прямо ходить не можешь, лейтенант. Кривишься, что ни шаг, я же вижу. После десяти минут на ногах за бок хвататься начинаешь. Ну, куда? Всё, идите, товарищ лейтенант. Идите и лечитесь дальше.

— Я из Сталинграда, — тихо проговорил Потапов, будто бы поняв вопрос начальника госпиталя слишком прямо. — И мне снова надо туда…

— Из Сталинграда! Да тут почти весь госпиталь оттуда! — Конев кивнул на дверь, за которой тянулся коридор, уставленный койками, а дальше, в бывшем актовом зале, раненые лежали на матрасах и тюфяках прямо на полу. — У меня раненые в коридорах лежат, лейтенант. Сам подумай. Мы никого здесь и дня лишнего не держим. Чуть человек окреп — дальше решаем по состоянию: кого обратно в строй, кого в батальон выздоравливающих, кого на военно-врачебную комиссию. Мне эта койка нужна вон как, следующему раненому отдам. И что теперь прикажете — недолеченных выписывать?

— Здоров я.

— Это мне решать.

— Командного состава на передовой не хватает, — упрямо продолжал Потапов. — А вы меня тут держите. Какая разница, где мне сидеть: в палате или в блиндаже?

— Разница та, что тут вы под медицинским присмотром, — ответил Конев. — В чистоте, а не в грязи окопной, и суточная норма еды у вас полноценная.

— А у меня во взводе отдельный санинструктор будет за мной следить. Да и ран открытых не имею.

— Отдельный? — Конев поднял бровь. — В каком это взводе отдельный санинструктор предусмотрен?

— Ну… так получилось.

Михаил чуть потупился, но тут же снова свёл брови и вытянулся попрямее.

— Занятный у вас взвод, лейтенант. — Конев хмыкнул, но тут же посерьёзнел. — Нет. На передовую вам точно нельзя.

— А если не на передовую? — не сдавался Потапов. — Я же могу и в командном пункте, и в штабе, чуть ближе к тылу. Невмоготу мне здесь бока пролёживать, пока мои товарищи кровь проливают.

— Знаю я ваши командные пункты. — Конев прищурился. — В Сталинграде они от передовой через два дома. Тоже мне тыл… Вот что, Потапов. — Конев поднялся из-за стола. — Моя задача — поставить вас на ноги. Чтобы вы потом эту самую кровь, как раз-таки, не проливали, а врага били. Долго били, с толком для Родины, а не свалились на первом же марше с открывшейся раной. Так что всё. Разговор окончен.

— Я не уйду, — сказал Потапов. — А если уйду, то завтра снова приду.

— Ай, да что с вами делать… — Конев махнул рукой и опустился обратно. — Вот ведь упрямый. Хотите помогать — работайте здесь, в госпитале. Работы хватает: рук нет, ходячие у меня и дрова пилят, и воду носят. Вам, понятно, носилок не дам, а дело найдётся.

— Я и так работу веду, товарищ военврач. Лежачим газеты и сводки читаю каждый день, с вашим замполитом взаимодействую. Письма пишу под диктовку за тех, кому писать нечем или не могут. Только это всё не то. Моё место — там.

Конев открыл историю болезни и неспешно полистал.

— Температуры у вас третий день нет, — проговорил он. — Швы чистые. Потому и подумаю, лейтенант, а не потому, что вы мой кабинет измором берёте.

В дверь без стука сунулась сестра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся:

— Товарищ военврач второго ранга! Со станции звонят: санитарный эшелон, сто двадцать человек. Через сорок минут будет.

— Так. — Конев поднялся разом, и усталости в нём будто и не бывало. — Коридор второго этажа освободить, ходячих в актовый зал. Кипяток готовить. И узнай мне, протопили первый этаж или у них опять дров нет. Бегом!

Сестра исчезла. Конев посмотрел на Потапова:

— Вот видите, лейтенант. Сто двадцать человек, а у меня шестнадцать свободных коек, с которых и то сгонять людей надо. — Так что представлю вас на военно-врачебную комиссию, осмотрим как положено, всем составом. Но сразу предупреждаю, чтобы потом без обид — на строевую годность пока не рассчитывайте. Я буду ставить вопрос о годности к нестроевой службе. А куда вас после этого направят — в штаб, тыловую часть или ещё куда, — уже командование решит. Окрепнете, тогда и пройдёте переосвидетельствование. Если признают годным к строевой — вот и воюйте себе на здоровье.

— Согласен, — быстро сказал Потапов.

— Ишь, согласен он. — Конев уже собирал бумаги. — Идите, лейтенант. И до комиссии чтоб я вас в этом кабинете больше не видел.

***

Краснов ждал его в коридоре, у окна между двумя койками, и мял в пальцах незажжённую самокрутку. На двери палаты напротив из-под белой краски проступало старое «Кабинет химии», а у подоконника девочка лет четырнадцати, помощница из местных, собирала бинты для кипячения.

— Ну что, Михаил Андреич? — усмехнулся Краснов. — Опять на фронт просился?

— Опять, — вздохнул Потапов.

— Не пустили?

— Не знаю пока. Комиссию обещал собрать. Говорит, на передовую запрет, а в штаб или на командный пункт, может, и подпишут. — Потапов помолчал. — А не подпишут, так завтра ещё пойду.

— Это по-нашему. — Краснов усмехнулся. — Разведка с первого раза тоже не всегда проходит. Ты, главное, направление разведал, а дальше дожимай.

Краснов чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью, и успел затянуться ровно один раз.

— Опять куришь?! — прогремело на весь коридор.

По коридору к ним уже спешила строгая тётя в белом халате, с ведром в одной руке и тряпкой в другой.

— А ну, брысь на улицу! Ишь, курилку нашёл! Тут вата кругом, спирт, а он спичкой чиркает! Раненые этим дышат! Вот я тебе сейчас тряпкой-то…

— Всё, всё, тётя Вера, уходим! — Краснов замахал руками, пряча самокрутку в кулак. — Уже на улице мы, считай!

И они пошли к выходу, а вслед им неслось ворчание про окаянных курильщиков, которым хоть кол на голове теши.

Глава 5

Очнулся Ванька от того, что кто-то теребил его за рукав. Он открыл глаза. Лежал он на соломе, в полуподвальном помещении, где только под самым потолком серело узкое оконце, больше похожее на бойницу.

«Прямо как в тюрьме, — подумал Морячок. — Через такое разве что кошка пролезет».

За рукав снова потянули.

«Вот же настырная! Скорее всего, крыса» — тягуче размышлял он, не поворачивая головы.

Лопатками Ванька ощутил сырость и холод, носом затхлую прелость. Ну точно камера, не иначе. Еще и с крысами. Глаза еще плохо различали обстановку.

— Вот ведь гадство! — Ванька рванул руку и попытался вскочить.

Какое там вскочить — даже сесть не получилось, стоило приподняться, и боль уложила его обратно. В ушах стоял звон, а справа всё слышалось куда хуже левого. И разом вспомнилось всё. Трофейный пулемёт в его руках. Немецкий караул. Он прикрывал отход, а Леший и Пьетро, наконец, послушали его и скрылись в ночи. А потом вдруг подкатившаяся колотушка. И взрыв.

Ванька ощупал себя. Ран и увечий нигде не нашлось, видно, от осколков уберег толстенный ватник. Вот он был сильно посечен — пальцы то и дело спотыкались о драную ткань или вату клочками. Да и успел ведь Морячок закатиться в щель перед самым взрывом. А вот взрывной волной всё же, видать, контузило, и прилично.

— Очнулся, — послышался сбоку знакомый голос.

Ванька обернулся, сжав виски ладонями. Рядом на соломе сидел его старый знакомый. Это он осторожно тянул Ваньку за рукав.

— Семён?! — воскликнул Семибородов. — Ты?..

Он в первый миг даже обрадовался. А потом сообразил: чему радоваться, если оба теперь у фрицев в заточении. Рядом с ним сидел тот самый старый партизан, Семён Рубан, что выручил его с Татьяной, когда они шли, сопровождая разведчиков, вытаскивать Федотова, а фрицы чуть не сожгли их всех заживо из огнеметов.

— Признал… Это хорошо, в уме и в памяти, значит…

— Где я? — спросил Ванька. — То есть… мы…

— А ты как думаешь? — усмехнулся партизан. — У немцев, где ж еще…

— Хотелось бы поточнее.

— Под домом. Наверху у них штаб какой-то: дом двухэтажный, особняк старинный, офицеров немного, солдат полно, это я успел заметить. А под домом цокольное помещение, считай, почти подземелье, вот в нём мы и томимся. А тебя-то как угораздило?

— Гранатой накрыло. Дальше ничего не помню. — Ванька попробовал подняться, и его повело к стене, пришлось пережидать, держась за кладку. — Давно я здесь?

— Сегодня ночью принесли. Ты ворочался да стонал, всё кричал: уходите, уходите. — Семён вздохнул, помолчал. — Кстати, как там девчуля-то? Татьяной, вроде, звать. Надеюсь, она, в отличие от тебя, в плен не угодила?

— Типун тебе на язык! Все с ней в ажуре. Вот только… — Ванька осёкся, но всё же договорил: — Вот только ранило её. Серьёзно ранило. Но вытащили, теперь в госпитале, в Астрахани лечится. Там спокойно, она даже письмо нам успела написать.

— Ну и слава богу, — кивнул Семён.

— А ты-то как в плен попал? — Ванька приподнялся на локте и пристально уставился на партизана.

— А чего ты на меня так щуришься? — недовольно пробурчал Рубан. — Ты зенки-то не пяль. Думаешь, сдался Семен? Добровольно в полон пошел?

— Да ты что, земеля! — Морячок ударил себя кулаком в грудь. — Я щурюсь, потому что башка трещит. А тебя я узнать успел, такие как ты не сдаются.

— И такие как ты тоже. А только оба мы с тобой тут, вот ведь оказия. Теперь нас немцы пытать будут, выспрашивать, а после всё одно шлёпнут.

— А чего нас выспрашивать-то?

— Найдут чего. — Рубан помолчал и добавил: — А в плен я нелепо попал, понимаешь. До сих пор себя корю.

— Расскажи.

— Да чего рассказывать. — Партизан поскрёб отросшую седую бороду. — С Игнатом мы шли. Помнишь его? Вот со мной он и Лёвка тогда был, живой еще. Ну, в общем, присмотрели мы разъезд один, всё честь по чести разведали: где охрана, где обходчики, когда эшелоны идут. Игнат всё это на бумаге начиркал и должен был вынести к нашим, связному за линией. По ней бы наши тот разъезд и накрыли. И вот пошел я Игната провожать до балки, а тут напоролись мы на немцев. И вижу я — ну всё, зажимают нас. — Семён вздохнул. — Ну я и шумнул. В другую сторону подался, по кустам треску навёл, пару раз пальнул да заорал погромче, вроде как, нас там целая орава. Фрицы на меня и завернули. Фонари ихние тоже. А Игнат в балку подался. Ушел ли, не знаю. Надеюсь, ушел.

— А ты?

— А что я. Патроны вышли, я прикладом отмахивался, пока не навалились. Меня живым брали, старательно так, языка им хотелось. — Он усмехнулся в бороду. — Одна мысль с тех пор грызёт: зря я последний патрон по ним отдал. А с другой стороны прикину, что, поди, всё и не зря, Игнат с бумагой, может, дошёл.

— Не зря, — твёрдо сказал Ванька. — Ты, отец, себя не кори.

Ванька тем временем поднялся, переждал звон в голове и, держась за стену, подобрался к оконцу. Подтянулся на носках, потом уцепился за край. В проём пролезала разве что рука, а глядело оконце во внутренний двор.

У чёрного крыльца топтался патруль, вдоль стены стояли легковая машина и мотоцикл с коляской, и пока Ванька смотрел, подкатил ещё один мотоцикл: связной соскочил, выдернул из коляски кожаный портфель и бегом кинулся к крыльцу. А навстречу ему из дверей вышел офицер, высокий и подтянутый, и с ходу принялся кого-то распекать, коротко рубя воздух ладонью.

— Ишь ты, — хмыкнул Ванька. — Петушком гоношится. И гонору в нём пуда на два отмерено, сразу видать. Этот, что ли, у них главный?

— Если полковник, то он, — отозвался снизу Семён. — Часовые его «герр оберст» кличут, это я разобрал. И старше его тут, сколько сижу, никого не видал.

— Который день, говоришь… — Ванька снова прильнул к проёму.

И тут он увидел мальчишку.

Парнишка сидел во дворе на снарядном ящике, а перед ним на другом ящике сидел немец, выставив ногу. Чистильщик работал споро. Привычно мазал ваксой, драил щёткой, доводил суконкой, и ждавшие очереди солдаты поглядывали на него как на предмет мебели. Малец и малец. Ванька пригляделся к худой фигурке, к отцовской кепке на голове, и едва выкрикнул, но в последний момент удержал в хрип:

— Мать честная… Так это же Андрюшка! Из дома Марфы!

— Кто? — не понял Семён.

— Парнишку видал? Чистильщик сапог который.

— Ну, видал. Немчура при штабе прикормила, ясное дело.

— Э, нет, отец. Ничего ты не понял. — Ванька сполз от окна и зашептал: — Наш это парнишка. Я его знаю. Он тут не сапоги чистит, он наблюдает: кто приехал, сколько машин, какие чины. Его к этому делу наш человек приставил. Мальчонка себя, помню, гордо так звал: агент, мол, разведчика…

— Ишь ты. — Семён снова, уже с интересом, глянул на оконце. — Малец, а гляди-ка.

— Через него бы весточку передать. — Ванька сжал кулак. — Что жив я.

— Весточку? Кому?

— Своим, отец. Товарищи-то мои наверняка думают, что нет меня больше. Особенно те, с кем я на вылазке был. Они же взрыв видали, а после взрыва я не поднялся. — Ванька сглотнул. — А я жив. Жив! Живее всех…

— Тише ты, — шикнул Рубан. — Жив он. Надолго ли. Вот заявится у них переводчик, тогда и поглядим, какой ты живой.

— А чего это меня до сих пор не допрашивали? — спохватился Ванька. — Не растормошили…

— А того, что переводчика у них нет, — сказал Семён. — Я так понял из ихней ругани — был какой-то, да услали. Только ты не обольщайся. Часовые утром лопотали, я два слова разобрал: «дольметчер» и «морген». Переводчик, стало быть, завтра. Вот тогда и начнут спрашивать всерьёз. А чем это для нас кончится, сам понимаешь: сперва поспрошают с пристрастием, а после вздёрнут. На людях, чтоб другим неповадно.

— Э нет. — Ванька мотнул головой и тут же придержал её ладонью от боли. — Я вешаться не согласный. У меня в планы помирать не входило.

Сказал он это, вроде, бодро, а голос под конец всё-таки притих.

— Не согласный он… А нас кто ж спрашивать будет.

— Думай, отец, думай, — проговорил Ванька. — До завтра времени всего ничего. Как отсюда выбираться будем? Вижу, что ты не слишком-то печалишься. Будто есть у тебя какой-то план.

Семён хмыкнул, и белая борода дернулась.

— А ты глазастый. Способ есть один, — кивнул партизан.

Он стянул с ноги сапог, потёртый и плохонький кирзач, на какой ни один немец не позарится, и вытащил из-за голенища ложку.

— Вот. Инструмент.

— Это как же ты её через обыск пронёс?

Он с сомнением поглядел на ложку. То ли что-то в ней было странное, а то ли в глазах у Ваньки пока что всё немного двоилось и искажалось.

— Вот умудрился. В сапоге и сховал.

— Насмешил. — Ванька фыркнул. — И чего ты ей сделаешь? Фрица насмерть заскребёшь? Такой предмет только о жратве лишний раз напоминает. Тут, небось, кормят помоями, как хрюшек на свинарнике.

— А ты на ручку глянь. Это я об кирпич. Ночка длинная была, управился.

Семён поднёс ложку ближе, и только теперь Ванька разглядел: ручка у ложки была заточена в острие. Получилось вроде узкой стамески, и кромка её тускло отблёскивала свежим металлом.

— Ну? — недоверчиво буркнул Ванька. — Пырнуть хочешь? Не выйдет…

— Не пырнуть, теперь сюда гляди.

Партизан подвёл его к стене под оконцем и ткнул пальцем в кладку. И только теперь Ванька разглядел.

— Видал? Окно раньше пошире было, да заложили. В кирпич всего, и раствор дрянной, на глине. — Рубан ткнул в один кирпич, где шов был уже выскоблен вглубь, и глины в нём почти не осталось. — Это я расковырял. Глина ложке поддаётся. Шовчик за шовчиком, и кирпичик расшатается. За ним следующий. Разберём кладку и стрекача отсюда зададим. До завтра управиться надо. Другого времени нам не отпущено. Так что бери, друг ситцевый. — Он вложил ложку Ваньке в ладонь. — Крошку, какую наскребёшь, в солому сгребай, после под нары затолкаем. И гляди, чтоб жёлтая пыль на сапоги да на одёжу не садилась, по ней враз догадаются. Кормят тут утром, часовой в дверь между кормёжками, почитай, и не заглядывает, что ему на нас смотреть.

Ванька пристроился к шву и заскрёб.

— Тише ты, тише! — Семён осек его. — Под звук работать надо. Стрельнет вдали, артиллерия ударит, мотор во дворе заурчит — тогда и скреби. А в тишине сиди смирно.

Ванька кивнул и, дожидаясь звука, глянул на оконце. Ждать пришлось недолго, во дворе затарахтел мотоцикл.

И Ванька принялся за работу. Шовчик за шовчиком. Кирпичик за кирпичиком.

***

Под вечер того же дня лязгнул засов, и дверь распахнулась настежь. Ванька, не ждавший никого до утра, едва успел сунуть ложку за голенище.

В камеру вошёл немецкий майор: широкоплечий, с обветренным лицом и перебитым носом. За ним втиснулись двое конвоиров и встали у прохода, наставив на пленников карабины.

— Вас ист хир лос? (Что здесь происходит?) — спросил майор, обводя камеру взглядом.

Ему никто не ответил. Никто не понял слов. Тогда он перешёл на ломаный русский:

— Что ви тут делать?! — И поскрёб согнутыми пальцами по воздуху, а после по стене: — Ширк, ширк… Часовой слышать.

Ванька пожал плечами с самым простецким видом. И тут взгляд майора упал на его сапоги.

На сапогах желтела глиняная пыль.

Эрих Шмидт шагнул к оконцу и глянул на кладку, на выскобленный шов. Потом выпрямился, быстро вытащил пистолет и повёл стволом, гаркнул:

— К стена! Ты бистро! И старик! Лежать! Руки на голова!

Семён молча лёг лицом в солому и сплёл пальцы на затылке. Ваньку конвоир прижал к стене и обыскал, а майор стоял рядом с пистолетом наготове. Ложка нашлась сразу, и спрашивать ничего не понадобилось. Заточенный её кончик был в глиняной пыли.

Майор повертел её перед глазами, хмыкнул и ударил Ваньку рукояткой пистолета по спине. Ванька охнул и свалился на колени, а майор добавил сапогом под рёбра, так что Морячок скрутился на полу.

— Сбежать хотеть? — прошипел майор, наклоняясь. — Не получится.

И ударил ещё. И ещё.

Стерпеть такое Ванька не сумел. Извернувшись на полу, он что было силы пнул майора в голень.

Снаружи послышались шаги, а майора вдруг будто переклинило.

Он отшатнулся, и лицо его изменилось так резко, что Ванька даже успел удивиться. По этому лицу, и без того напряженному, порозовевшему, теперь пошли пятна, на лбу выступила испарина, и дышать он вдруг стал коротко и рвано. А потом вскинул пистолет, и Ванька увидел палец на спуске.

Грохнул выстрел. Пуля чиркнула по кладке у самой Ванькиной головы и выбила кирпичную крошку. В последний миг чья-то рука отвела ствол вверх и в сторону.

— Возьмите себя в руки, Шмидт! — раздался властный голос. — Что вы делаете?!

В камере стоял высокий офицер, тот самый полковник со двора. Его-то шаги и гремели по лестнице, а поспел он в последнюю секунду.

— Извините, герр оберст. — Майор дышал всё ещё тяжело. — Этот русский… он пнул меня в…

Он не договорил и убрал пистолет. Полковник брезгливо оглядел камеру, задержался взглядом на подточенном шве и что-то коротко приказал по-немецки. Конвоиры подхватили Ваньку под руки.

А тот, пока его волокли к двери, старательно охал, а сам соображал. Удар в ногу вышиб майора из колеи куда сильнее, чем должен был. Это Ванька запомнил накрепко.

***

Допрашивали его наверху, в кабинете с высокими, но выбитыми окнами и старинной печью-голландкой.

За столом сидел полковник. Майор с перебитым носом сел сбоку, заложив руки за спину, у дверей замерли конвоиры. А напротив Ваньки, через стол, сидел ещё один человек, и вот на него-то Морячок уставился во все глаза.

Человек был в немецкой форме, при погонах, только без ремня и без оружия, а за спиной у него стоял отдельный конвоир. Привели его сюда, похоже, так же, как и самого Ваньку. И форма на нём была немецкая, а лицо… ну какое-то поволжское.

— Номер части, — сказал майор по-немецки. — Звание. Фамилия.

И человек без ремня перевёл. По-русски, чисто и без запинки, только выговор у него был странный, старомодный какой-то, будто из старинной книжки. Ванька сообразил: видать, другого переводчика во всей их комендатуре не сыскалось, вот и привели этого, под конвоем.

— Ничего себе! — Ванька аж подался вперёд. — Ты чего, русский, что ли?

— Это не имеет значения, — ровно ответил тот. — Отвечай на вопрос.

— Как это не имеет? — Ванька сощурился. — Русский, стало быть. По нашей земле ходишь, нашим воздухом дышишь. Что ж ты им прислуживаешь, падла?

Майор требовательно спросил что-то. Ему хотелось знать, что говорит пленный. Переводчик, помедлив, ответил одним коротким словом, и Ванька его понял без всякого немецкого. «Ругается».

— Отвечай на вопросы, — настоял переводчик.

— А я немецким прихвостням отвечать не намерен.

— Ты не знаешь, кто я, — тихо проговорил Ростовцев, подавшись через стол. — И не тебе меня судить.

— Отчего же не мне? — Ванька усмехнулся разбитыми губами. — Я самый что ни на есть судья и есть. Русский моряк перед русским холуём-перебежчиком.

Майор гаркнул что-то по-немецки. Ему, очевидно, надоело слушать непонятную перебранку. Переводчик выпрямился.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Ростовцев быстро и тихо. — Будешь дерзить, я скажу им, что ты отказался давать показания. Тебя изобьют прикладами. А завтра еще прибудет некий специалист по допросам, и слышал я, как эти специалисты умеют показания выбивать. Начинают они с пальцев, и даже это очень больно, а то, что дальше… Так что назови хоть что-нибудь. Имя назови, часть.

И Ванька, уже открывший рот для новой дерзости, прибрал челюсть. Вроде, не враг ему переводчик…

— Семибородов я, — сказал Ванька, помолчав. — Иван Прохорыч. Краснофлотец. А часть моя тебе без надобности: она по всему Сталинграду.

Переводчик повернулся к немцам и заговорил. Выходило у него чуть длиннее Ванькиных слов, и полковник слушал, кивал, а раз даже задал вопрос, и переводчик ответил сам, без переспроса.

— Спрашивают, как вы проходите в нам тыл, — сказал он по-русски. — Какими ходами. Сколько вас было.

— А ты им переведи, — Ванька поудобнее устроился на стуле, — что ходим мы ночами, будто тени… Через закоулки, что ни одна немчура не ведает и никогда не узнает. Мы на своей земле, стало быть, она нас сама прячет. Вот так-то…

Полковник выслушал, побарабанил пальцами по столу и поморщился. Майор шагнул к Ваньке и ударил того по лицу. Он упал. Шмидт шагнул ближе, занеся ногу.

— Довольно, — устало проговорил Лангенау. — Вы испачкаете мне паркет кровью этого упрямца. Завтра прибудет Рихард, он его разговорит. Только допрос проводите в подвале, я не люблю громкие крики. И то лучше, что там нет паркета.

— Допрос окончен, — перевёл Ростовцев. — Продолжат завтра, со специалистом.

Ваньку подняли и повели. У самых дверей он обернулся.

— Слышь, ты. Толмач. — Смотрел он на переводчика уже без злости. — Я на тебя гляжу: ты же наш, вроде… Заплутавший только. Мать родила тебя русская… Ты подумай на досуге, кому служишь.

И его вывели.

***

Ростовцева увели следом, вниз, в его собственную камеру, и слова упрямого, задиристого моряка всё не выходили у него из головы.

Двадцать лет ему рассказывали, что такие вот люди отняли у него Россию. Звери чуть ли не с ножами в зубах, разорители церквей и кровожадные убийцы. Он вырос на этих рассказах и приехал сюда воевать с этими зверями. А сегодня такой человек сидел перед ним, избитый, пленённый, в одном шаге от смерти, и дерзил полковнику вермахта, и врал, глазом не моргнув, а под конец не проклял Ростовцева, а будто бы пожалел. Слова про русскую мать задели его сильнее всего допроса.

Отец всю жизнь повторял: запомни, Дмитрий, мы воюем не с Россией, а с большевиками. С этой верой Дмитрий сюда и приехал. Только здесь, в Сталинграде, такая вера расходилась по швам который день. Большевики могли оставаться его врагами, тут ничего не переменилось. А вот Германия этой ночью перестала быть для него освободителем. И кто он теперь и куда ему с этим идти, Ростовцев пока не знал.

Он сидел в темноте своей камеры и думал об этом почти до самого утра.

***

Обратно в камеру Ваньку вели двое, заложив ему руки за спину. После ударов сапогами под рёбрами ныло, и шёл Морячок согнувшись, прихрамывая и еле переставляя ноги, а на лестнице его повело, и конвоир брезгливо толкнул его в спину. Ванька съехал по ступеням на четвереньках, а поднявшись и держась за стену, просипел немцам что-то такое, от чего у них, знай они русский, завяли бы уши. Конвоиры только заржали ему вслед.

У поворота к камере Ванька приметил боковой коридорчик. Оттуда тянуло ночным холодом, сквозняком с улицы, и в дальнем его конце угадывалась дверь. Приметил, запомнил и захромал дальше, будто ничего и не видел.

У двери камеры один конвоир отодвинул засов, а второй пихнул Ваньку внутрь.

И тут Ванька увидел Семёна.

Партизан лежал на соломе навзничь, вытянувшись во весь рост. Рот его был полуоткрыт, серое лицо застыло, и на лязг дверного засова он никак не отреагировал.

— Отец? — Ванька шагнул ближе. — Эй, отец, вставай! Ну!

Он опустился на колени и тронул Семёна за щёку, и Ванькина рука сама будто отдёрнулась. На пальцах будто бы остался холод.

— Умер… — Голос у Морячка сорвался. — Умер. Обманул ты их всех. Освободился, получается.

Конвоиры же всё это заметили и безразлично залопотали по-своему. Первый вошёл в камеру, ткнул тело носком сапога, потом посильнее, потом перехватил карабин и потыкал стволом партизану в бок, раз и другой. Семён не шелохнулся. Немец обернулся к напарнику и что-то сказал, а тот остался в дверях, держа оружие наготове, и только вытянул шею, чтобы разглядеть мертвеца.

А ствол, ткнувшийся Семёну в бок, вдруг оказался у партизана в руках, его пальцы схватили крепко.

Рванул он его одним движением, на себя и вбок, и немец, не выпустивший оружия, полетел через лежащего и врезался лицом в кладку. На секунду его спина загородила двух пленных, и второй конвоир, вскинувший было карабин, эту секунду потерял. А Ванька уже рванулся с колен. Он уже знал, что делать. ведь с Семеном это план они разработали как запасной. В боку полоснуло так, что потемнело в глазах, но на боль он сейчас не обращал никакого внимания. Морячок врезался во второго всем весом, смял его в дверях и вышиб оружие.

А дальше в дело пошли приклады, и через полминуты оба конвоира лежали бездыханными с раскроенными черепами. У одного из разбитого рта вывалились на пол зубы. Ванька стоял над ними, согнувшись и держась за бок, и переводил дыхание.

— Живой? — выдохнул Семен.

— Живее некуда. Уходим!

Ванька оттянул затвор, глянул в патронник, где тускло блеснула латунь, и вернул затвор на место. Они выскользнули в коридор и дошли до поворота. А за поворотом напоролись на еще одного. У спуска в подвал стоял немец с винтовкой.

— Хальт! — он вскинул винтовку.

Раздумывать было некогда. Ванькин карабин грохнул первым, часового отбросило к стене, и выстрел этот прогремел на весь дом. В глубине дома уже кричали, слышен был топот.

— Ходу! — рявкнул Семён.

И они побежали. Выскочили в коридор.

Оттуда, из глубины, выстрелили — раз и другой, и пули щёлкнули по штукатурке над головами. Ванька на бегу пальнул, передёрнул затвор, нажал на спуск ещё, и в дальнем конце кто-то тяжело рухнул. Бок при каждом шаге дёргало болью, дыхания не хватало, и хромота, которую он давеча больше изображал, теперь взаправду чуть ли не валила с ног.

И тут Семёна ударило в грудь.

Он сделал ещё два шага и повалился к стене, зажимая рану ладонью, и эта ладонь сразу потемнела от крови.

— Отец! — Ванька метнулся к нему.

— Беги… — прохрипел Семён и рявкнул из последнего: — Беги, сынок! Я задержу! Ну!

Он завалился за угол, выставил карабин вдоль коридора и выстрелил, и в глубине попрятались. А Ванька побежал, вспомнил давешний сквозняк и свернул в боковой коридорчик. Навстречу ему потянуло тем самым ночным холодом.

За спиной ударил выстрел. Через несколько секунд второй. Потом, уже позже и слабее, третий.

А потом всё. Убили Семена.

За спиной по дому покатился топот, и Ванька навалился плечом на наружную дверь. Дверь подалась, и Морячок вывалился во двор. Он вскинул было карабин, дёрнул затвор, но в магазине было уже пусто. Ванька крутанулся, выбирая, куда ему бежать…

И чуть не упёрся грудью в наставленный на него ствол.

В нескольких шагах, в тени у стены, стоял человек и держал Ваньку на прицеле. Человек не дёрнулся и не отступил, будто выскочившего пленного он и ждал. Силуэт у него был долговязый, с длинной шеей, и сутулился знакомо. Слишком знакомо.

— Ты?! — задохнулся Ванька. — Это же я, Морячок!

Но ствол даже не шелохнулся — рука, державшая его, не дрогнула.

Глава 6

— Опусти ствол, — бормотал Ванька, как заклинание, и шёл на него шаг за шагом. — Опусти, слышишь. Ты же не пальнёшь. Ты же наш, я знаю. Ну же, пропусти меня.

Немец не опускал, застыл словно памятник. И Ванька сто раз пожалел, что патроны у него кончились, что не прихватил запасную обойму. Хотя времени перезарядить и прихватить абсолютно не было.

А за аркой, в дальнем конце дворика, уже грохотали сапоги и доносились выкрики команд.

Рудольф замотал головой и выстрелил.

Пуля ударила в землю у самого Ванькиного сапога, брызнув крошкой, и Морячок замер на полушаге. Со стороны улицы во двор уже вбегали солдаты с карабинами наизготовку, и Ванька понял — всё… не уйти.

Он поднял руки.

— Вот ты сволочь, — просипел он сквозь зубы. — Вот ты тварь паскудная. А я ведь думал, ты наш.

Ваньку сбили с ног, скрутили и поволокли обратно, в дом.

***

Рудольф повесил карабин на плечо и как ни в чём не бывало пошёл через двор, к ящику чистильщика.

Андрюшка сидел на своём месте неподвижно, так и застыл со щеткой в руке, будто не хотел больше двигаться — совсем, никогда. Он всё это видел.

Рудольф сел напротив и поставил сапог на ящик.

— Уходи, — пробурчал Андрюшка по-немецки, глядя в сторону. — Не буду чистить.

— Почему? — невозмутимо спросил Рудольф.

— Ты… ты нашего… — Мальчишка задохнулся и перешёл на злой шёпот. — Ты дядю Моряка сейчас арестовал, вот что ты сделал. Он же мог убежать. А ты мог ему помочь.

— Нет, — сказал Рудольф. — Я спас ему жизнь. Ненадолго, но спас.

— Это ещё почему? — набычился Андрюшка.

— Потому что выход из этого дворика один. — Рудольф чуть повернул голову. — А туда как раз подошло пополнение, и на выстрелы солдаты бежали сюда. Твой Моряк выскочил бы им навстречу с карабином в руках. Что тогда было бы? Стрельба из десятка винтовок. А так… он жив.

Андрюшка нахмурился, опустил взгляд, а потом посмотрел на Рудольфа уже иначе. И будто чуть ожил, схватил щётку и принялся наяривать по и без того чистому сапогу.

— Так вот оно что… — бормотал он в такт щётке. — А я-то думал… А дядя Ваня-то ведь так ничего и не понял! Он же тебя теперь ненавидит. Знаешь, какими он тебя словами называл, пока его волокли?

— Догадываюсь. — Рудольф вздохнул. — Я всё-таки немного уже понимаю по-русски.

И вся его невозмутимость вдруг испарилась.

Он только что спас человеку жизнь, а чувствовал себя мерзавцем. Такая уж выпала ему игра, и вести её оказалось тяжелее всего. Для немцев он был исправным солдатом рейха. Для русских, даже для тех, кому помогал, он оставался фашистом, и вот сейчас его кляли последними словами за спасённую же жизнь. Иногда хотелось бросить эту игру, перейти к Красной армии, биться честно в строю и больше никому не врать. Только и там его никто не ждал. Перебеги он линию фронта, и попадёт в руки людей, которых Татьяна называла «особый отдел». Для них он будет немцем и шпионом, и в лучшем случае его ждёт лагерь, а про худший и думать было незачем.

Да и здесь, при штабе, пользы от него выходило больше. Вот сегодня он спас этого задиристого русского моряка, который в доме Потапова проходу ему не давал, всё подначивал. Зла на него Рудольф не держал. Было в этом Морячке что-то открытое и доброе, какого в соплеменниках Рудольф пока что не замечал.

***

Андрюшка домучил второй сапог, а Рудольф не спешил вставать.

— Слушай меня, — проговорил Рудольф, подбирая немецкие слова попроще, чтобы мальчишка понял все до единого. — Он сейчас в плену. Захвачен. А в том доме, где он служит, про это могут и не знать. Надо, чтобы свои поняли: он здесь, он жив. Тогда, может, попробуют его выручить.

— А ты?

— И я попробую. Но у меня одного может не получиться.

Про то, что после истории со снайперской группой к нему теперь присматриваются особо, Рудольф говорить не стал. Андрюшке это знать было незачем.

— Сообщить должен ты, — сказал он. — Сумеешь добраться до дома?

— Как же я доберусь? — Андрюшка даже щётку опустил. — Там же… ну, ваши кругом, посты. Нас когда под прицелом на тот дом гнали, я запомнил. Просто так туда не пройдёшь.

Рудольф наклонился ниже, будто разглядывая носок сапога, словно тот был плохо почищен:

— Есть тайный лаз. Я сам его копать помогал, немецкие солдаты про него не знают.

— Тайный лаз? — У Андрюшки округлились глаза. — Ты?.. Копал?..

— Об этом никому, понял? Вечером я принесу в дом Марфы самодельную схему, вроде карты. Нарисую, где вход и как идти, а ты запомнишь и сожжёшь в печке. Проберёшься в дом, который здесь называют «Домом на костях», и расскажешь про пленника. Скажешь: он жив, он в подвале под штабом. И ещё скажешь, что завтра его будут допрашивать очень серьёзно. Если свои не поспеют, его ждёт смерть, страшная смерть. Сумеешь?

Андрюшка сглотнул.

— Сделаю, — горячо зашептал он. — Вот увидишь, сделаю. Нынче же ночью.

— Ночью и надо. — Рудольф выпрямился и оглядел сапоги, сиявшие уже слишком неприлично. — Дождись карту. И помни: никому.

Он положил на ящик монету, поправил карабин и пошёл через двор своей чуть сутулой походкой, не оглядываясь.

А Андрюшка ещё долго сидел, держа щётку в руке, хотя чистить было уже нечего. И все думал, что во что бы то ни стало, он должен дойти до Дома Потапова. Ведь он настоящий разведчик, и теперь от него зависит жизнь дяди Вани.

***

Из дома Марфы Андрюшка выскользнул за полночь. Карту Рудольфа он выучил ещё с вечера, до последней чёрточки, а после сжёг её в печурке, как тот велел. Идти предстояло через разбитые кварталы. В пустых коробках домов что-то то и дело осыпалось, поскрипывала на ветру жестянка, и Андрюшке всё мерещилось движение в чёрных проёмах окон.

Про комендантский час Андрюшка знал. Ночью немцам лучше было не попадаться: могли задержать, могли пристрелить на месте, а уж если запишут в лазутчики, тогда добра не жди. Виселицы у комендатуры Андрюшка видел, только вот теперь про них старался не вспоминать.

Страшно было так, что ноги наливались свинцом.

«Боишься — всё одно иди, — сказал он себе словами дяди Лёши, разведчика. — Только не спеши».

И Андрюшка шёл от стены к стене, от воронки к воронке, замирал и слушал ночь.

На полпути он чуть было не попался. Впереди, за углом, звякнуло железо, и паренёк юркнул за рухнувшую плиту. По улице, вполголоса переговариваясь, прошли двое немцев. Один тащил на горбу катушку, с которой сматывался провод, второй вёл рукой по этому проводу и светил под ноги прикрытым фонариком, дававшим одну узкую полоску света. Связисты. Линию им, видать, посекло вечерним обстрелом, вот и латали, а катушка чем-то брякала, прокручиваясь.

Андрюшка переждал, пока шаги и звяканье не стихли за углом, отлепился от плиты и уже хотел идти дальше, когда под сапогом вдруг провалилась кирпичная крошка. Нога ушла вниз по колено, следом осыпался весь край завала, и Андрюшка не успел даже отпрянуть. Повело вперёд, и вот он уже сорвался в скрытый под обломками пролом, проехал боком по битому кирпичу и тяжело рухнул в подвал. Сверху ещё несколько секунд сыпались пыль, щебень и мелкие куски кладки.

Он отдышался. Ощупал себя: цел, только ладони ободрал да бок отбил. Потом поднял голову. Пролом, неровный, угловатый, теперь серел высоко над ним, там виднелось ночное небо. Только что-то уж слишком далеко.

Подвал или катакомбы. Он провалился вниз, в темноте не углядел. Да и при свете дня можно было угодить в такую западню. От пыли першило в горле, откуда-то сбоку тянуло жуткой сыростью.

Он пробовал выбраться и так, и этак. Плита, по которой он съехал, стояла почти отвесно, и зацепиться на ней было не за что. Оглянувшись, Андрюшка сложил у стены горку кирпичей и полез по ней, но на пятой такой ступеньке верхние поехали под ногами, и горка рассыпалась. Тогда он нашёл обломок доски, пристроил её к плите и пошёл шаг за шагом наверх, будто юнга, но доска треснула под весом. Мальчишка уже набрал было воздуху позвать на помощь, да вовремя зажал себе рот ладонью. Кто в этом городе придёт на такой крик? Лучше не проверять.

И вот тут на Андрюшку навалилось отчаяние. Он сел на кучу кирпича, обхватил колени, и глаза у него защипало.

Дядя Ваня в подвале под штабом. Рудольф ждёт вестей. В доме Потапова, скорее всего, все думают, что отважного моряка больше нет, и один только Андрюшка знает правду. Застрянет он в этой яме, и рассказать её будет некому. А он сидит, как кутёнок, и ревёт.

— Не реви, — сказал он себе вслух, и собственный голос гулко отразился от стен. — Ищи ход. Подвалы тут стеной к стене стоят. Сам же видел, как люди из подвала в подвал проходы пробивали. Где-то да соединяются.

Он вытер лицо рукавом и стал искать.

Ход Андрюшка не нашел, зато среди обломков кирпичей обнаружил палку. Это был обломок черенка от лопаты или чего-то похожего. А у дальней стены кладка треснула, вот и нашлась слабина. Из шва сочился сквознячок. Андрюшка постучал палкой: за стеной явно была пустота. Парень приложился ухом, послушал, а потом упёрся палкой в шов и начал ковырять.

Стена поддавалась. Он расшатывал кирпич все больше и больше. А потом из-за стены послышался шорох.

Андрюшка замер.

Шорох не почудился. За стеной кто-то торопливо и мелко скрёбся, и скрёбся навстречу, с той стороны.

— Кто здесь? — шёпотом спросил Андрюшка, и палка в его руках заплясала. — Кто там?

Ответа он не получил, а скрежет зачастил, и был он какой-то при том дробный. Немцы? Да откуда немцам взяться в замурованном подвале. Может, там свои, засыпанные бомбежкой, роют ход? Андрюшка ещё успел подумать, что человек там, похоже, не один. Только уж больно тихо скребутся эти люди. Или не люди?..

Снова себя отругав, Андрюшка стиснул зубы и налёг на палку.

Кирпич подался, за ним другой, а третий и вовсе провалился внутрь, в пустоту, и из чёрной дыры на Андрюшку хлынули крысы.

Первые две выскочили почти разом, за ними ещё, а через миг из пролома шёл уже сплошной серый поток. Он плеснул Андрюшке под ноги, побежал по сапогам, а одна крыса взлезла по нему, как по ступенькам, и он ощутил на лице мокрые и мерзкие быстрые лапки. Андрюшка шарахнулся так, что сел. Зажмурился и замахал палкой, а закричать не сумел, потому что горло перехватило. Крысы утекали из дыры, разбегались по подвалу и уходили в щели.

Через минуту всё кончилось. Только по углам ещё шуршало да сердце бешено колотилось.

К дыре Андрюшка ещё долго не мог уговорить себя подойти. Но наверх иного пути всё равно не было. Вот посидеть ещё немножко, вспомнить храброго папку, снова изругать себя и…

Крыс в этом городе развелось столько, сколько не помнили самые старые жители. Еды им теперь хватало с избытком: убитых уже давно некому было хоронить, по подвалам гнили брошенные припасы, а нор и укрытий в разбитом городе было не счесть. Андрюшка знал, что крысы плодятся быстро: чуть больше трёх недель самка носит приплод, а через два-три месяца молодняк уже способен дать новый. Вот и вышло, что за несколько месяцев крыс расплодилось столько, что по ночам они уже безбоязненно целыми стаями перебегали улицы и хозяйничали в развалинах.

Но этих что-то спугнуло…

Андрюшка сжал зубы, поднял палку и заглянул в дыру, намереваясь всё-таки выяснить, что там, да только в этой самой дыре было совсем темно и тянуло затхлым. Лезть туда совсем, совсем не хотелось.

Зная, что ничего больше не найдёт, Андрюшка всё-таки ещё раз оглянулся. Нет. Назад и наверх хода нет, это он уже неоднократно проверил, ободрав об кирпич все пальцы.

— Страшно, — честно сказал Андрюшка чёрной дыре. — Но я пойду…

Он перехватил палку поудобнее, встал на четвереньки и полез в темноту.

За проломом начинался длинный подземный коридор, и Андрюшка пошёл по нему на ощупь, ведя палкой по низу.

Нестерпимо воняло мертвечиной. Потом палка ткнулась во что-то мягкое. Андрюшка сжал зубы и переступил, и дальше шёл, переступая ещё и ещё: людей сюда, видать, снесло взрывом вместе с перекрытиями, и лежали они здесь не первую неделю. Он старался на них не наступать и про них не думать. Думал он про дядю Ваню и про то, что надо идти.

А потом под ногами захлюпало.

Сперва вода стояла по щиколотку, ледяная и невидимая, и Андрюшка ещё понадеялся, что это всего лишь лужа. Только лужа эта кончаться не желала. Через десяток шагов вода поднялась до колен, потом выше, а когда дошла до пояса, зубы у Андрюшки застучали. Вода была ледяная, из самой земли, и ноги быстро переставали слушаться. Отчего убегали из этих подвалов крысы, он теперь понимал — подвал затапливало. Даже слышно журчание впереди. Но назад не повернул. И брёл вперёд, держа палку над водой и дрожа всем телом.

По счастью, глубокий участок скоро кончился. Шагов через тридцать пол пошёл на подъём, вода спала до колен, еще через несколько шагов — уже до щиколоток, и впереди забрезжило. В потолке коридора чернел пролом, и через него виднелся серый ночной свет: там, наверху, была улица. Он потянулся: до края пролома оставалось всего ничего, ладони полторы, а роста не хватало. Андрюшка прыгал и тянулся, царапал пальцами кромку, и всякий раз пальцы соскальзывали. Бесполезно.

А потом он увидел у самой воды нечто темное, и его передёрнуло. Там, зацепившись за арматуру, полулежал мертвец в почерневшей одежде. Кожа с лица слезла. Андрюшка замер… все не решался сделать то, что задумал. Долго смотрел на него, а после сказал вслух, чтобы не так страшно было:

— Ты прости, дяденька. Мне очень надо.

Он подошел и стал тянуть мертвеца под пролом. Тащить его было и тяжело, и так жутко, что слёзы текли сами. Андрюшка вытирал их плечом и всё повторял:

— Прости, дяденька. Прости.

Он уложил его к стене под проломом. Ступил, как на ступеньку, оттолкнулся, и пальцы сразу ухватили кромку. Он подтянулся, помогая ногами, переполз животом через край и выбрался на улицу.

Ветер сразу пробрал мокрую одежду насквозь. Андрюшка натянул поглубже отцовский картуз, обхватил себя руками и побрёл вдоль улицы.

Куда идти, он теперь понимал плохо: под землёй все повороты перепутались, знакомых примет вокруг не находилось. Какая уж тут карта? Да ещё мокрая одежда стыла на ветру коробом.

В трёхэтажке, где уцелел один подъезд, он забрался по ступенькам, чтобы хоть как-то осмотреться, и поднялся в квартиру третьего этажа, к выбитой стене.

И тут в небо взлетела осветительная ракета.

Белый свет залил развалины, и в этом свете, кварталах в четырёх впереди, Андрюшка увидел тот дом. Дом Потапова. Дом поднимался над окрестными руинами выше всего, и спутать его нельзя было ни с чем.

Андрюшка сорвал с головы картуз и отчаянно замахал им в сторону дома. Он махал раз за разом, широко, изо всех сил, хоть и сам не знал, разглядит ли кто с такой дали мальчонку в развалинах, в тёмном окне. Но ведь его осветила ракета, на это он и надеялся. А потом ракета догорела, дом растворился в темноте, и Андрюшку качнуло, словно сама тьма толкнула в грудь чёрным пальцем.

Он сполз по стене на пол и заплакал.

— Я не дошёл до тебя, — шептал он, и слёзы катились по грязным щекам. — Я не могу больше. Я так замёрз. Я чуть-чуть посижу. Отдохну немножко, и пойду. Честное слово, пойду. Вот только отдышусь. Как же холодно…

В разбитой квартире с обвалившейся стеной нашлось скомканное, пахнущее гарью одеяло. Андрюшка с трудом замотался в него, свернулся калачиком в углу, и его сморило.

«Не спи, — сказал ему во сне дядя Лёша, разведчик. — Замёрз — не спи, это верная смерть. Вставай, малец. Вставай и иди».

«Сейчас, дядя Лёша, — ответил Андрюшка. — Сейчас встану».

Только тело его уже отказывалось слушаться. Глаза сами закрылись, и почему-то не было холода. Будто он разом исчез. Лишь обволакивающая темнота, темная и теплая…