Снабженец в СССР

Глава 1

В далекой-далекой галактике, Маркизанты дальнего космоса, орбитальная станция института исследования времени, отдаленное будущее.

В мрачной бездне пустоты, черной как сажа, среди чернильного ужасного безмолвия и царства мороза абсолютного нуля, сверкают миллионы глаз: звезды и звезды и между ними сверкают скопища спиралевидных галактик. Звезды искрятся сильно, дерзко и как будто спешат воспользоваться своей безраздельной адской властью в этих краях. На антрацитовом фоне космоса больше ни зги не видать. Только лишь зависшие титанические сооружения орбитальной станции, словно металлические башни древней огромной крепости, выглядят порождением великанов. Мимо этого незваного гостя кометы и метеоры пролетают по горизонту в различных направлениях, словно серебряные нити.

Что за удивительное зрелище! Какие краски, какие фантастические пейзажи! Где взять силы, чтоб воспринять массу великих впечатлений?

При этом, внутри футуристичный дизайн декораций космической станции резко контрастировал с оригинальной внешностью ее обитателей.

Больше всего здешние космонавты походили на кроваво-помидорного цвета осьминогов, нежащихся в пластмассовых ванночках, наполненных питательным раствором. Впрочем, своими щупальцами они с удивительной ловкостью обращались с гибкими джойстиками аппаратуры. В целом, все помещения станции центра изучения времени поражали своей тишиной, так как кроме гула работающих приборов, остальные звуки здесь были редкостью. Кругом тишина и спокойствие, чистота и порядок. Осьминоги, которые назывались «таратуры», между собой общались исключительно телепатически.

Когда-то давным-давно, на своей родной планете Таратур, здешние головоногие, что жили и плодились на мелководье местных морей и океанов, сумели развить подобную особенность своих организмов. Они сделали ставку на телепатию и сорвали джек-пот. В дальнейшем таратуры сумели брать под контроль разум большинства из известных космических рас. И сделать их своими верными слугами. Работающими не за страх, а за совесть.

И теперь, уже много тысячелетий, именно Таратур, возглавлял огромный конгломерат галактических империй, где сотни разумных видов работали над единой целью - обеспечить наиболее благоприятную жизнь для своих хозяев. И гордились если им удавалось еще более ублажить таратуров. В этой космической цивилизации таратуры, сильные псионы-эмпаты, отвечали за умные мозги, а остальные виды разумных рас - за умелые руки. Обеспечивая своим повелителям высший уровень комфорта и безопасности.

Конечно, в каждом правиле бывают свои исключения. Парочка примитивных разумных рас, из числа холоднокровных пресмыкающихся, имела иммунитет от телепатического воздействия таратуров. Но они все равно понимали язык приказов, не претендовали на лидерство и считали, что им лучше быть частью единого целого развитой космической цивилизации, чем вести простую и примитивную жизнь на родных планетах. Так что выполняли все, что от них требовали их восьминогие господа и не жужжали. И не выеживались. Тишь и благодать царили в пределах комической империи таратуров. Никто и не помышлял о том, чтобы бросить им вызов.

Впрочем, это было и бесполезно. Так как никто кроме татаруров, с их продвинутой телепатией, не смог бы объединить усилия столь разнообразных разумных видов. Заставить их плодотворно работать над единой целью. И достичь столь высокого уровня развития цивилизации. Без их усилий остальные расы сразу же откатились в своем прогрессе на целые тысячелетия назад.

Сконцентрировавшись на познания глубин разума, татаруры достигли удивительных достижений в определении сути и природы вещей, материи, пространства и времени. Для остальных рас это было сродни магии. Или волшебству.

Вот и сейчас осьминожки проводили очередной удивительный эксперимент.

- Видите ли, коллега, - телепатически вещал старый и багровый таратур, погожий на бесформенный студень. - Считается, что если нематериальные идеи овладевают широкими массами, то они обязательно в дальнейшем принимают некую материальную форму. Возьмём, к примеру, прошлое наших верных слуг, землян, которые без нашей опеки едва не уничтожили друг друга и свою планету. Обратимся к удивительнейшему социальному эксперименту под названием СССР. Который рухнул из-за проблем экономики. Удалось бы наладить управление этой страной, если бы предоставить ее жителям более продвинутые знания?

- Смотря в какой области, - отвечал более молодой и более энергичный ученый. - В случае передачи продвинутых технологий возможны различные варианты. К примеру, если бы перед второй мировой войной верхушка СССР получила бы атомное оружие и средства его доставки, хотя бы на уровне высотных американских самолетов У-2, неуязвимых до тогдашнего уровня зениток, то история могла бы пойти по другому пути. Или бы никакой войны не было, или же наоборот СССР бы сразу достиг бы доминирующего положения на планете Земля. А далее было бы интересно понаблюдать, чем бы все закончилось.

- А у вам губа не дура, мой юный друг! – отвечал старый таратур. - К сожалению, эксперименты подобного масштаба для нас табу. Наше воздействие на прошлое должно быть минимальным. Чтобы инерция времени и затухающие колебания сумели за столетия исправить наше вмешательство. Но с другой стороны - продвинутые технологии — это гонка вооружений будущего. И СССР рухнул не в результате поражения в войне, а в результате игнорирования основных положений экономических законов. Что для нас создает определенные возможности. Никакой передачи развитых технологий! Сугубо экономическая теория. Из которой не соорудишь ни супербомбу, ни суперкомпьютер. Возьмём СССР в параллельном мире лет за двадцать до его распада, чтобы наше воздействие успело заработать. Возьмём матрицу электронного сознания погибшего человека, хорошего экономиста, из другого временного слоя, где-то на половину столетия позже заданного периода. Внедрим ее в сознание подходящего хроноаборигена и понаблюдаем. Что из этого выйдет. Теоретически, применяя полученные с нашей помощью знания, СССР может выйти из кризиса. Было бы желание. А вот практически… Трудно сказать, что получится.

- Как говорили земляне, в данный исторический период, теория и практика - две большие разницы, – заметил молодой головоногий ученый. - Вот вам реальный исторический анекдот: «Мужик спрашивает свою жену: Мань, а ты бы негру отдалась за тысячу долларов? - Конечно, нет. - А за миллион? – Ну за миллион бы отдалась.

Далее мужик задает такие же вопросы теще и тестю. Они тоже в итоге соглашаются на секс за миллион долларов.

- Что же это получается? - возмущается мужик. Теоретически мы семья миллионеров. А практически в моей семье - две шлюхи и старый гомик».

- Юмор? – спросил старый ученый. - Смешно. Но давайте с вами лучше сосредоточимся на работе. У нас с вами очень много дел.

И работа на космической станции закипела…

Планета Земля. Подмосковье. Лето 2026 года.

Я и еще один пассажир летим на корпоративном вертолете «Робинсон», с лоснящейся отделкой, этим пятничным вечером на корпоративное мероприятие. Ретвит, тимбилдинг, семинар, коллоквиум, симпозиум, корпоратив, как это не назови, все равно после научной части это будет банальная пьянка на природе. Вернее, в арендованном подмосковном санатории. Для укрепления межличностных связей в команде.

Меня зовут Павел Громов, мне 45 лет и можно считать, что жизнь удалась. Так как я заместитель директора Управления «Закупки» московского филиала «Газпрома». Конечно, по политическим соображениям, наш центральный офис находится в Питере, но Москва, как столица, все равно на особом положении. Абы кого сюда руководить не возьмут. А поскольку к моей серьезной должности прилагается прекрасная зарплата и солидный социальный пакет, то мне грех жаловаться.

Шикарные машины, всевозможные коллекции, которыми полагается обладать человеку, имеющему вкус и средства, небольшой, но отборный винный погреб, даже небольшой собственный самолет — все это у меня в свое время было, однако три развода, ни один из которых не был полюбовным, существенно подорвали мою имущественную базу. Мои бывшие жены, эти пустоголовые шлюхи, как-то ловко сумели обчистить мои карманы. Меня капитально отымели. Ничего, еще наверстаю.

Правда, приходится соответствовать занимаемой должности. Конкурс на мое место, мягко говоря, впечатлял. У меня два диплома, основной экономиста и запасной - юриста и вдобавок куча дополнительных сертифицированных корочек. Подтверждающих мою высокую квалификации. Как в российском, так и в международном масштабе. Плюс за плечами защищенная диссертация и я кандидат экономических наук.

Карьерные перспективы у меня замечательные. Можно надеяться, что лет через пять место директора управления «Закупки» филиала будет моим, а дальше, чем черт не шутит, можно надеяться и возглавить в центральном офисе «Снабжение» нашей корпорации в целом. Ибо я крепкий профессионал и на хорошем счету у начальства. Да и если обсуждать объективно в сфере снабжения я уже вхожу в два десятка лучших специалистов по стране в целом. Могу достать все что угодно, несмотря ни на какие трудности. Санкции, не санкции – даешь заказанное! Мне любое дело по плечу! При этом для работы мне требовался лишь стол, кресло, компьютер и телефон. И я царил в своей стихии…

Сейчас же я сидел в вертолете, что с ревом проносился по небу, и смотрел вниз, на мелькающие словно в калейдоскопе пейзажи. Дело было к вечеру, делать было нечего. Работа на этой неделе закончена, пора и отдохнуть. Сорок минут в воздухе до места и очередной праздник начнется.

Вой моторов и свистящий звук, издаваемый вертолетными лопастями, действовали на меня успокаивающе: это означало, что я нахожусь в абсолютной безопасности. Сантиметр стекла надежно защищал меня от превратностей окружающего мира.

Бах! Накаркал! Внезапно свинцовая картечь разбила стекло пилота и обильно нашпиговало его свинцом. Окровавленный летчик сразу же потерял управление. Вертолет клюнул носом и стал падать. В свое окно я с изумлением увидел какого-то небритого алкоголика с охотничьим ружьем, стоящим у своей разваливающейся хибары и рьяно грозившим в небо кулаком. Он был в резиновых тапках, застиранных сатиновых трусах и грязной майке алкоголичке. Из дула его ружья поднимался характерный дымок.

Приплыли! Пролетарская ненависть никчемного люмпена к удачливому богачу прорвалась и нашла выход в пьяной пальбе из охотничьего ружья по пролетающему в небе вертолета. Впрочем, сейчас в подмосковном небе часто летают не только мирные вертолеты, но и чрезвычайно опасные дроны, обычно груженные тремя тоннами сильнейшей взрывчатки. Такой дрон при падении может полностью разрушить частный дом и гарантированно убить сразу нескольких человек. Но мне от осознания этой мысли не стало легче.

Стиснув зубы, я судорожно вцепился в подлокотники кресла. В сознании прочно засел образ полной катастрофы. Тем временем наше падение резко усилилось, вертолет закувыркался, я почувствовал себя горошиной в детской погремушке, так как стал биться о стены, пол и потолок всеми выступающими частями своего бедного тела. Было очень больно. Утешало, что это ненадолго, так как земля стремительно приближалась. С бешеной скоростью. Я чувствовал себя яйцом, летящим на асфальт с крыши небоскреба.

Приборная панель искрила и вскоре оттуда повалили языки пламени. Окровавленный пилот висел на ремнях тряпичной куклой и не подавал никаких признаков жизни. Краем глаза я с ужасом заметил, как рвется обшивка, выскакивают вон заклепки, отваливаются крупные обломки. Оторванные провода и кабели, словно паутинки на ветру, болтались в воздухе. Топливо из треснувшего бака заливало фюзеляж. Прошло пару секунд как весь хвост вертолета с треском отвалился, унеся с собой дополнительный винт.

Когда вертолет вошел в свой последний, заключительный кульбит, лишь одно единственное слово сорвалось с моих уст. Состоявшее из одного слога, оно перешло в непрерывный истошный вопль, заполнивший окружающее пространство:

— Н-е-е-е-е-т!

Глава 2

Май 1971 года. После праздников. Город Павлово, Горьковская область.

— Мужик, ты чего? Корешок, очнись! Давай!

Меня активно тормошили, извлекая из небытия. Неужели я уцелел при падении с вертолета? Когда шмякнулся о землю? Вериться в подобное с трудом.

Вот меня стали больно лупить ладонью по щекам.

«Зараза!!!» – волей-неволей пришлось открывать глаза и приступить к визуальному восприятию.

Я с усилием отлепил свинцовые веки и отворил глаза. Все расплывалось в пелене. Наконец, через несколько секунд зрение сфокусировалось и я смог видеть и понимать, что я вижу. Меня активно теребил какой-то чумазый работяга. Судя по всему шофер. Что выглядел несколько архаично, словно в старых фильмах.

— Все, все, хватит, — просипел я.

Шофер от меня отстал.

— Слава богу! — произнес он. — А я уж было перепугался! Извини, товарищ. Моя вина. Перепутал переднюю и заднюю передачу. Грузовик резко дернулся назад, а тут ты как раз проходил. Тебя стукнуло и бросило на стенку склада. Ты ударился головой о кирпичи и выглядел совсем как мертвый. Но, слава богу, очнулся.

Я присел, тупо посмотрел на старинного вида грузовик на обшарпанную кирпичную стенку, потрогал ноющую голову. Черепушка полыхнула болью. Крови почти не было, но я нащупал солидного размера шишку. Вот так встрял на ровной месте! Водитель помог мне подняться. Головная боль стремительно отступала, чувствовал я себя относительно нормально. Водитель как мог отряхнул мою одежду и отвел до ближайшей деревянной лавочки, располагающейся у злосчастной кирпичной стены. Когда он меня усадил на лавку, то с чувством исполненного долга поспешил удалиться. Ему лишнее ДТП ни к чему. Обошлось и ладно. Он ловко заскочил в кабину своего архаичного зеленого грузовика и быстро уехал. А я остался.

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы не ощутить в окружающей меня обстановке некоторую неправильность. Ибо на просторах нашей Родины встречаются, конечно, места, где время, кажется, застыло. Особенно в глухой провинции. Но не настолько же! «Не тот это город, и полночь не та» - как сказал поэт.

На первый взгляд моя новая локация - обычная автобаза или оптовый склад, но нигде нет ни малейшего намека на современность. Ни сотовых телефонов, ни пластикового мусора, ни иномарок. Нигде не видно никакой вещи появившийся в последние пятьдесят лет. А может и более.

Картина Репина „Приплыли“.

Я вначале подумал, что посадил зрение. Но скоро понял, что ошибаюсь. Тем не менее, все вокруг было каким-то серым и убогим. Никаких тебе реклам, ярких красок в одежде, никакой попытки выпендриться и выделиться. Все окрашено в серые, унылые, варварские тона. Нигде не видно ни одного яркого пятна. Кроме пропагандистского лозунга на крыше здания «СССР – оплот мира во всём мире!».

То же самое можно было высказать и о моей одежде. Стиля «Прощай молодость». На мне был одет какой-то уродский, старомодного кроя коричневый костюм, лоснящийся от постоянной носки. Рядом на лавочке стоял потертый черный портфель из кожзаменителя. И лежала темного цвета засаленная кепка, которую я бы в нормальной жизни ни за какие коврижки на свою голову не надел.

Да и с телом было что-то не так. Вроде я стал меньше ростом. И менее мускулистым. Можно было представить, что при падении с высоты я немного сплющился. И, полежав в больнице, спустил наработки тренажерного зала. Но чтобы помолодеть лет на пятнадцать - такого я себе представить не мог.

Не нравится мне это. Ой, не нравится. А если…

– Что за черт?.. – озадаченно прохрипел я, озираясь по сторонам. – Какого хрена?..

Наконец, словно прорвало плотину. Нахлынули воспоминания. Бурным потоком пошла информация. Минут десять я просидел словно окаменевшая статуя, поглощая эти аспекты чужой жизни.

Что можно сказать? Поздравьте меня, я попаданец! Угодил в брежневские времена. В СССР. В 1971 год. Лучшие годы страны. Время, когда люди верили в светлое будущее, когда жизнь с каждым годом становилась лучше… Или же время, когда окончательно сформировались основные факторы будущего развала СССР – полнейшая деградация партии, криминализация торговли, неповоротливость планового хозяйства, разочарование народа в коммунистических лозунгах и многое другое?

До развала Советского Союза еще целых 20 лет. Добрая половина жизни. Другое дело, что первая половина жизни уже прошла. Я Еремей Захаров и мне тридцать лет. Дареному коню, конечно, в зубы не смотрят, но уж больно мой нынешний персонаж напоминает мне терпилу. На котором все ездят. Мужику под сраку лет, а он еще по жизни не определился.

Радует то, что он работает в той же сфере, что и я. Снабжения. Даже соответствующий диплом о высшем образовании имеется, так что переквалифицироваться мне не придется. А то «без бумажки ты букашка».

Еремей родился в достопамятном 1941 году, и на фоне ужасающей военной демографической ямы тех лет особой конкуренции не имел. Мужчины были очень востребованы. Так как их оставалось маловато. Даже отец Захарова погиб на войне, и воспитывала его одна матушка.

И все же Еремей был слишком правильным. Впрочем, Сталин, умерший в 1953 году, в своей стране других старался не держать. Необходимые вождю навыки прививались людям с детства, словно собакам Павлова. Противопоставлять себя требованиям коллектива было попросту невозможно. Правила были просты и понятны: «Держи язык за зубами», «Не суйся поперек батьки в пекло», «Что, нам больше всех надо?», «Держи нос по ветру».

В результате Еремей закончил десятилетку в Павлово, затем пошел работать рабочим на местный автобусный завод, где отработал год, перед армией. Обычным слесарем. Это было обычной практикой, чтобы заработать себе нужные характеристики для поступления в институт. В первый период существования СССР вузы были для рабочих и крестьян, а дети из нетрудовых классов подлежали безжалостной вычистке из стен высших учебных заведений. Потом ситуация значительно смягчилась, но приемные комиссии еще долго смотрели не столько на оценки, полученные на экзаменах, сколько на сопутствующие характеристики и направления.

Заимев от завода соответствующее направление, Еремей по достижении 18 лет ушел в армию. На долгих три года. Почему-то в это время служили именно столько. А на флоте - еще больше. И все эти годы какие-то дебилы в погонах заставляли его мотать портянки и ходить строем. После армии Захаров уехал учиться в Горький. Там в вузе по специальности «Материально Техническое снабжение» он отучился четыре года. После окончания института его, как молодого специалиста, распределили в райцентр на другом краю горьковской области. Молодым снабженцем на тамошнюю автобазу. Отбарабанить он должен был три года, но прошло уже целых пять и его до сих пор не отпускали. И там он был и швец, и жнец. В общем, полный писец.

В результате в тридцать лет Захарова постоянно жизнь бьёт мордой, что называется, об стол. Он не имел ни постоянного жилья, ни нормальной работы, ни особых накоплений за душой. Печально…

Что человек — сам кузнец своих трудностей.

И скучно, и грустно, и некому в морду дать…

Самое главное, что в моем мозгу, на подкорке сознания, раскаленным гвоздем засела мысль, что моя нынешняя миссия – помочь СССР в сфере экономики. Исходя из этого, на различные хитрые схемки, которые я мог бы тут замутить, стоял ментальный блок.

Ладно. Тело молодое, руки, ноги при мне, голова тоже присутствует, словом, как говаривал один киношный царь, Иван Васильевич: так чего тебе еще надо, хороняка?

В родное Павлово я приехал от своей автобазы в командировку. На здешнем оптовом складе запчастей работал мой школьный приятель, чем я иногда пользовался, за казенный счет навещая матушку. В эпоху хронического дефицита запчастей мое руководство хваталось за любую соломинку.

Теперь отставим вопрос «Кто виноват?» и сосредоточимся на более актуальном вопросе «Что делать?». Уже с первого взгляда понятно, что мою нынешнюю работу нужно сразу же бросать. Так как это не нормальная работа, а неприятная обязанность, которую я давно уже отбыл. Как при капитализме учащийся должен заплатить солидную сумму за свою обучение, погасить долги, так и при социализме учащийся за полученное обучение должен отпахать где-нибудь в жопе мира, в скотских условиях и за минимальную зарплату три года. Так как здесь рулит внеэкономическое принуждение, то это похоже скорее не на нормальную работу, а на службу в армии. Три года стисни зубы и отдай.

То, что Еремей «вошел в положение», поддался на уговоры руководства автобазы и трубит уже два лишних года - весьма странно. Это, как если бы в армии солдат не ушел на дембель, а его отцы-командиры уговорили бы служить дальше. Причем не сверхсрочную, а именно срочную. Конечно, в жизни всегда есть место подвигу. Но разве это жизнь?

Н-да… сей нюанс нам известен. Естественно, что ни одного лишнего дня на старой работе я не проработаю. Уже давно директор был должен дать заявку и «юзать» следующего молодого специалиста. А у меня шея не казенная, чтобы всякие ловкие «хваты» на ней так вольготно ездили. Это раз.

А второе, что мне резко нужно включаться в работу по специальности. Помочь СССР я смогу лишь с том случае, если пролезу на самый вверх. И одного дня терять нельзя. Если выложиться по полной и поступить на тот же павловский автобусный завод, то за пять лет надо будет пролезть в кресло директора, а еще через пять лет возглавить областной партком горьковской или соседней области. А через пятнадцать лет можно надеяться попасть в состав Политбюро. Конечно, в 1986 году уже будет слишком поздно, кресло Горбачева мне уже не светит. Но к 1991 году можно будет побороться с Ельциным на равных. Глядишь, удастся реформировать Союз.

Иначе все будет зря. Я с треском провалю свою миссию.

При этом мой моральный облик и авторитет должен быть чист как стеклышко. Нельзя дать на себя даже тень компромата. А это не так уж легко сделать. Пушкин уж до чего умный был, а не умел удержать свой язык на привязи. Не умел, да и все тут! И Лермонтов не умел! И Радищев, и Герцен, и Николай Гаврилович Чернышевский…

Но, как говорят умные китайцы: «дорога в тысячу ли начинается с первого шага». Надо подтвердить свою высокую квалификацию. А мой здешний школьный приятель уже успел меня разочаровать, сообщив, что нужных запчастей на оптовом складе от автобусного завода нет, и ничем он мне помочь не может. Облом.

Или вызов?

Вот вам и первое задание. Каждую секунду каждое наше действие создает в ткани этого мира тысячи невидимых нитей. И в любой реальности всегда можно сделать этот мир лучше…

Глава 3

Первым делом я снова пошел в кабинет сбытовиков, к своему школьному другу. Чтобы попить чаю, потрындеть за жизнь. Распространить флюиды обаяния. Шишка на голове все еще слегка побаливала, но в целом ощущения были самыми положительными. Пока занимался внедрением в новую реальность, я внимательно сканировал окружающую обстановку. Стремясь найти уязвимости в системе. Пока все было глухо. Один за одним снабженцы от различных предприятий попадали в этот кабинет и на все их заявки чаще всего звучало сакраментальное: «запчастей нет». После чего они, огорченные, уходили.

Но вот в здешние сети угодила экзотическая птица. Она выглядела на редкость ярко, словно канарейка на фоне обычных воробьев. Стандартные женщины 1971-го свою привлекательность, если она и была, умело маскировалась однотипной одеждой и почти полным отсутствием макияжа. Либо безвкусным его нанесением. Дамы за тридцать щеголяли собранными на макушке в пучок волосами, некоторые индивидуумы пытались привлечь внимание противоположного пола крашеной растительностью на голове. Обычно просто сожжёнными перекисью водорода или, что случалось реже, рыжей хной.

А здесь нас посетила симпатичная ухоженная блондинка, как с картинки модного журнала, в импортном красном плаще. Только уже не девица, а скорее солидная мадам средних лет. Эдакая Мирандолина Кондратьевна. Нисколько не утратившая своей былой привлекательности. И почему-то мне сразу вспомнилась присказка: клейма негде ставить.

Понаблюдаем за работой местных гуру снабжения, глядишь чему и научусь.

Пока я втирался в доверие к приятелю Жеке Юшкевичу, я правдами и неправдами, под острые шутки и анекдоты, все же выцыганил у него основной ассортимент запчастей. Улыбайтесь чаще и люди к тебе потянутся. И захотят сделать тебе приятное. Оставались только остродефицитные сальники. Кажется, какая-то ерунда, а без них машина не поедет. Будет стоять на приколе.

Блондинка в красном дождевике тоже времени даром не теряла. Она по-хозяйски села около телефона:

— Можно от вас позвонить?

Экзотическая мадам сидела, скрестив полные ноги, крупная, ухоженная, уверенная в себе, такие в толпе первыми бросаются в глаза. Постоянно звонила по разным номерам:

— Да! Я здесь! Сегодня приехала! — нежно улыбалась, уверенная, что сообщает людям удивительную радость.

И тут же она просила помаду и крем, японский зонтик, растворимый кофе, какие-то билеты. Договорившись с одним, прощалась и набирала следующий номер. Этим она напоминала мне умелого фокусника за работой. Знаю по себе, сам такой.

Каждое слово блондинки демонстративно предназначалось не только собеседнику, но и всем работающим в комнате женщинам и заодно мне и Юшкевичу. Это происходило уже неосознанно, просто автоматически, нам - как зрителям мужского пола, прочим же дамам для пользы дела демонстрировались обширные связи. И возможности. Знакомая картина. Так же часто какой-нибудь левый чудак в шлепках в автобусе бубнит по сотовому телефону, раздавая ценные указания банкирам, министрам и главам корпораций, куда направлять курс доллара или кого выдвигать в новый состав правительства.

Но женщины, копавшиеся в своих бумагах, скорее всего не замечали снабженческую ее удаль: мало ли приезжих изо дня в день трется в их кабинете, и все пытаются произвести впечатление в надежде получить столь нужные запчасти? Плавали, знаем!

Юшкевич тоже старался не смотреть на блондинку, ерзал на стуле, вытащил красную пачку «Примы» из пиджака, и его тут же дамы выгнали курить в коридор.

Я вышел следом. Я уже понял, что блондинка тоже приехала за сальниками, и теперь ревниво следил, дадут ей или тоже откажут. Она же была профессионалкой, а я всегда был любителем…профессионалок!!!

Юшкевич курил в конце коридора, около сварной железной лестницы.

— Ну и баба! Скажи, а? —обратился он ко мне.

— Ага. Фемина. Мечта поэта, — ответил я, разгоняя рукой клубы дыма. — Но что ж теряешься? Такая женщина напрашивается, чтобы ее укротили!

— Да куда мне! Это уж тебе все карты в руки.

В зеркале мельком я рассмотрел свое лицо. На роль героя-любовника меня не возьмут, но можно сказать, что красавчик. Молодой артист Вячеслав Тихонов на минималках. Русые волосы, белая кожа, кровь с молоком. Женщинам такие мужчины нравятся.

Тем временем блондинка, легка на помине, вышла вместе с кладовщицей, обе в черных халатах. Похоже, волшебные приемчики блонды принесли нужный результат. При виде нас Мирандолина Кондратьевна одарила мужчин коротким взглядом, словно рублем, и стала спускаться вниз, осторожно нащупывая ногой ступеньки, словно шла в темноте. Полная кладовщица рядом с ней тяжело переваливалась на отечных ногах. Как тут не вспомнить, что СССР — это страна вечно пьяных мужчин и толстых женщин.

Юшкевич подождал, пока перестала греметь под ними лестница.

— Похоже, дали ей сальники, из резервного фонда. Она свое возьмет!

Я навострил уши. Что это за резервный фонд? Я так тоже хочу. И почему я за пять лет никогда о нем не слышал?

Сюда всегда посылали меня. Сколько я работал на своей долбанной автобазе, все эти пять лет посылали на автобусный завод только одного меня. Я всю жизнь прожил в Павлово, здесь меня знали, и я всех знал, кому ж было ехать, как не мне? С пустыми руками не возвращался, привозил любой дефицит. И уговаривать меня не приходилось: сам рад был вырваться на несколько дней, повидаться с матерью и друзьями.

Женский голос из невидимого динамика назвал номер какой-то машины, приказал убрать ее с погрузочной площадки. Я не услышал. Не отреагировал. Мне пока и в голову не пришло, что по здешнему радио могут обращаться к моей персоне. Юшкевич вступился и сказал:

— Тебя зовут.

— Чего?

— Украли твою колымагу. Разберут на запчасти и тебе же их сдадут.

Голос в динамике повторил свое. Я засуетился, побежал вниз. Моя память ничего на сей счет мне не говорила. Абсолютно. Ничего, номер, что звучал по радио я запомнил, найду.

На улице моросил мелкий весенний дождь, мокли контейнеры вдоль железнодорожной ветки, стояли на платформах готовые к отправке автомобили. Десятки путей, переплетаясь, уходили под мост и дальше, к литейным цехам, невидимым отсюда. Завод был большой. Я и сам не знал, сколько моих нынешних приятелей, школьных и институтских, работало здесь. Фактически Павлово было моногородом. Мы говорим Павлово и подразумеваем Павловский Автобусный Завод, говорим автобусный завод и подразумеваем Павлово.

Я быстро нашел нужную грузовую машину, незнакомого мне вида, целый тягач с прицепом, и, благодаря мышечной памяти тела, удачно переставил ее на другое место. Утер тыльной стороной ладони пот со лба и пробормотал: «Крепче за шоферку держись, баран!» Заглушил двигатель. Вышел. Полюбовался лозунгом на здании: Девиз трубопрокатчиков: «Пять минут – стране труба!»

А затем проверил несколько подозрительных складов, где по моему разумению должны были храниться сальники из резервного фонда. Маугли бояться — в лес не ходить. Местные грузчики мое поведение гордо игнорировали. Они напомнили мне о советском девизе: «Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с красным знаменем цвета одного».

Под конец я прошел по эстакаде вдоль складов, толкнул стальную дверь склада резины. Бинго! Нашел!

Так и есть. В проходе между стеллажами толстая кладовщица держала перед собой на вытянутых руках холщовый мешок, а блондинка ловко бросала в него черные кольца сальников. Губы шевелились: считала.

— Молодцы, — сказал я, нарушая их уединение.

Гуру снабжения сбилась со счета, сморщила лоб и тут же улыбнулась мне с той же, что и у телефона, ласковой нежностью:

— Уметь надо.

Порадовавшись полученной информации, я вернулся в комнату сбытовиков, подошел к Юшкевичу.

— Пойдем, познакомишь со своим начальством, — сказал я Жеке.

И мы пошли. Надо же мне отоварить наряд на сальники? Не все же их получать каким-то левым толкачам?

Везде имелись свои люди. Куда ни плюнь — везде знакомые лица. Ибо к начальнику меня Юшкевич все равно не повел, а заместителем начальника отдела Сбыта был мой давний институтский приятель, Леха Каблуков. Может быть так даже и лучше. Можно говорить открыто.

Леха сидел в кабинете спиной к мутному от дождя и пыли окну. Я уже был на приеме у него сегодня, но попал за минуту до оперативки и, кроме дела, мы ни о чем еще не поговорили.

Теперь же я по-хозяйски сел к нему за стол.

— Что ж делать с сальниками, Леха? Нам ни одного не дали, — важным тоном дона Корлеоне начал я, показывая, что шутки кончились.

— Сальников нет. Совсем.

Какой артист! Врет другу прямо в глаза и не краснеет. Я бы поверил, если бы не знал настоящее положение вещей. Что его слова переводятся: «сальников нет, кроме резервов, предназначенных нужным людям». На это я и ухом не моргнул.

— А если я найду? Зуб даешь? Мне оба варианта интересны. Но тебя предупреждаю, что советская стоматология это что-то с чем-то.

— Еремей, дружище! Неужели я тебе каких-то вшивых сальников не дал бы, если бы они были? Да я тебе последнюю рубашку готов отдать!

— Ну, а если я найду?

— Найди, дорогой, только спасибо тебе скажу. Сам директор их найти не может

— Что ваш директор, когда тут такие пикантные блондинки ходят.

— Какие блондинки?

— Из Горького. Из Горького она, кажется, а, Жека?

— Из Горького, — охотно подтвердил Юшкевич, чуть приподнимаясь.

Он скромно сидел на стуле у двери.

Упс. Правда вышла наружу.

— Ей дали? — начальственно нахмурился Каблуков. — Я их за такие дела накажу. — Он щелкнул тумблером на своем пульте, снял трубку, продолжая оправдываться передо мной, словно нашкодивший школьник:

— Я их накажу… Алло! Почему выдали сальники Горькому?! Ну так я последний раз предупреждаю!.. Только по моему указанию! — Бросил трубку, сказал мне:

— Охламоны. Завтра будут тебе сальники. Сегодня никак.

— Завтра, так завтра. У матери переночую. Смотри, Леха, ты зуб дал. Я завтра специально щипцы с собой возьму. Если наврал - ответишь по-взрослому.

Странно было видеть Каблукова хозяином такого кабинета. В институте он вроде бы ничем не отличался. Мышь серая. Безынициативная. Отличался как раз Юшкевич. Еврейская примесь в крови сказывалась. Он крутил различные схемы и стал самостоятельным уже тогда, когда друзья, я и Леха Каблуков, еще зависели полностью от родителей. И позже, он был холостым парнем с нормальными деньгами, не растраченными в маленьком районном городке, и мы оба привыкли, что именно Юшкевич из нас троих, как говорится, заказывает музыку.

И вот глядишь ты. Юшкевич резко сдал, так и не сделав карьеру за эти пять лет, слишком засветившись по мелочи, и теперь шестерит на своего менее умного друга. Которому удача сама приплыла в руки. У здешних кадровиков какие-то свои собственные критерии отбора.

— Какой базар, братан. Все знают, что Захар человек серьезный! Когда меня отсюда попрут за сальники, возьмешь к себе помощником. Буду твой портфель носить, - дурашливо шутил Леха.

Он прекрасно знал, что его никуда не попрут.

Я тоже это знал:

— Пока не поперли, одна просьба к тебе…

Каблуков демонстративно нацелил ручку на перекидной календарь, почтительно приготовился записывать. Словно секретарь-референт.

Я звонко рассмеялся.

Леха убрал ручку.

— Надо до завтра куда-нибудь поставить мою машину.

Каблуков, важничая, сказал:

— Ставьте ее куда хотите. Скажете: «Сам Каблуков разрешил». Вон новый склад шин пустует.

Мы попрощались, а я занялся своей работай. Получал по выбитым нарядам на складах запчасти. Загружал свою машину. Под аккомпанемент дождя и нахмурившегося неба. Провозился до закрытия. Вроде сделал все, что мог.

Переночевал у матушки. На раскладушке в однокомнатной квартире. В комнате был темный тупичок, отделенный занавеской от остального пространства. В этом тупичке стояли кровать матери и тумбочка с книгами и лекарствами. Ночью занавеску раздвигали, чтобы матери было легче дышать. А вот мой старый диван давно приказал долго жить. Когда был маленьким не замечал, как в нашей квартирке тесно. Сейчас проблема жилья снова вставала в полный рост. Как молодому специалисту на автобазе мне, конечно, предоставлялось жилье. Комната в деревянном бараке общажного типа. С печным отоплением на дровах. Благородная простота, мать ее ети.

Мать же работала всю жизнь на заводе, в последнее время - в отделе контроля качества, и получила эту квартиру лет пятнадцать назад, при Хрущеве. В заводском поселке, что потом слился с городом. Чаще всего, добираться туда надо было двумя автобусами. По правде сказать, для такого маленького городка как наш, автобусные маршруты здесь были короткие, но очень извилистые. Вероятней всего так было сделано специально, чтобы население тратило на транспорт больше денег. Так как в СССР весь общественный транспорт изначально был дотационным. Но если в Москве и в больших городках эти суммы были пустячными на фоне местных бюджетов, то для российской глубинки были возможны разные варианты.

Зато на районе мы жили дружно. 80 % жителей нашего района – это были сотрудники с автобусного завода, взрослые знали друг друга по работе и действительно досуг проводили вместе. Как и дети. Так как места в детский сад всем давали в один и тот же, половина детей группы из моего детского сада – жили тоже в нашем квартале. Поэтому, возвращаясь из детского сада домой, мы переодевались, перекусывали и опять той же компанией бежали играть на улицу.

Дни тогда были похожи один на другой, все у всех было одинаковым и все в строго ограниченном количестве, но все было таким искренним, настоящим и светлым! Сколько счастливых детских воспоминаний! «Мама шторы в квартире завесила… Но не страшно мне здесь одному… Я играю с котенком — мне весело. Я — Герасим, котенок — Муму…»

Квартира матери была изолированная, но маленькая. Так называемая «хрущевка». Хотя такое название и не совсем правильное.

Первые панельные дома подобного типа в Москве стали строить еще при Сталине. После войны, в 1948 году на Проспекте Буденного (до 1974 года назывался Мейеровским проездом) и на 1-м Хорошевском проезде возвели четырехэтажные дома. Во второй половине 1940-х в столице и других городах не хватало жилья – сталинские дома, которых было не так много, предназначались только для привилегированных граждан, военных и чиновников, ученых и ударников. К 1950-му году число московских жителей достигло 5 млн., из которых половина ютилась в коммунальных квартирах и бараках. Нужно было строить много, быстро и дешево.

Началось проектирование нового типа жилья. Публикации о планах возведения в советских городах кварталов панельных домов появились в 1951 году. Но лишь три года спустя, в 1954 году, Никита Хрущев решил начать возведение дешевых и простых строений, которые объединялись в микрорайоны. Дома стали пятиэтажными, на лифтах сэкономили, как и на высоте потолков, и санузел стал совмещенным. Так появилась известная фраза: «Хрущев успел соединить туалет и ванну, но не успел пол с потолком, канализацию с водопроводом…».

После свержения Хрущева многое сделанное им, на то время прогрессивное, обрело негативную оценку, в частности – в анекдотах. Порой – несправедливо. Как те самые анекдоты о тесных хрущевках. Хотя в хрущевские пятиэтажки люди переезжали из бараков коммунального типа и собственно коммуналок, а то и из подвалов, бараков, деревянных халуп-времянок – и были откровенно счастливы, получая отдельную квартиру с удобствами.

Но удобства-удобствами, а с метражом - явная беда. То, что было терпимым для ребенка, совсем не подходит для взрослого мужчины в расцвете лет.

Может потому, что сильно возвращаться некуда было, я и сидел в своем райцентре.

Мне неудобно было изображать из себя сына перед, в общем-то, незнакомой женщиной, но по черно-белому телевизору вначале какой-то диктор, читая по бумажке, вещал о претворении в жизнь решений очередного съезда КПСС, затем в прайм-тайм показывали Анну Каренину. Старую запись. Которую смотреть было решительно невозможно. Так что вечер мы провели за разговорами. Ничего, справился. Память и тело мне же достались по наследству. В общем, я не ударил в грязь лицом. Хотя не скрою, вопросы матери «Когда же ты женишься?» не доставили мне приятных моментов.

На следующий день все прошло как по маслу. Мне все же удалось разжиться сальниками и даже знакомые обещали меня устроить на новую работу. Довольно приличную. В НИИ при заводе, где имелась вакансия. Хоть так. Все равно удобно получается. Теперь-то я своим опытом и инсайдерскими знаниями развернусь по полной. Изнутри меня жгло неожиданное и непривычное чувство свободы. Впервые в жизни я попал в такую ситуацию, и оттого казалось, что теперь может случиться все, даже самое невероятное.

Мимо шла блондинка из Горького, лукаво и нежно мне улыбнулась:

— Получили сальники? — спросила она.

— Получил, — жизнерадостно ответил я.

Красотка сказала:

— Вот видите, а вы волновались. Никогда не надо волноваться.

Глаза ее смеялись, ноздри и полные губы дрожали от избытка жизни.

Обрадованный, я выехал в путь. Порадовать свое нынешнее начальство тем фактом, что крепостное право давно отменили и лафа для них закончилась.

Глава 4

Продвигаясь напрямик, плохими местными дорогами, по солнечному и прекрасному родному краю, я поразился как много в сельской глубинке Горьковской области, среди чахлых лесов и торфяных болот, еще сохраняется церквей. Раньше они были в каждом селе. Словно символы Святой Руси. Сейчас часть большевики взорвали, часть разрушили, часть сгорела. Среди следов страшного прошлого, действующих остались единицы. Но много культовых сооружений колхозы, где силы зла властвовали безраздельно, приспособили под склады, под овощехранилища, под амбары, под клубы, или даже под магазины СЕЛЬПО. Еще больше старых церквей стояли закрытыми и медленно разрушались. И эти зрелища производили очень тяжелое впечатление.

Невольно вспоминалось:

«Какое самое разрушительное оружие в мире?

– Носовая пушка крейсера «Аврора». Один выстрел – и семьдесят лет разрухи».

Не хочу долго описывать как увольнялся со старой работы, где на протяжении многих лет мне не удалось встретить ни одного образованного человека. Так как меня не отпускали, заставляя забрать поданное заявление. Пришлось вырываться с боем. Для начала меня опять попытались уговорить, давя на сознательность. К счастью, из комсомольского возраста я уже вышел, а в коммунисты еще не вступил. А то бы на меня воздействовали на собрании, решением коллектива. А сейчас обошлись уговорами начальства. На просьбы войти в положение, я так же просил войти в положение. Но только в мое. Матери уже пятьдесят лет, она часто болеет, нуждается в моем уходе.

Такие контраргументы нашему директору, человеку необузданному, свирепому, нечестивому и безбожному, не понравились. На четвертый день начались завуалированные угрозы. Остаться по-хорошему. При этих словах мороз пробежал у меня по коже.

Я прикинул и решил, что при нынешнем хроническом бардаке, который творится на нашей автобазе, как на неблагополучном предприятии, всегда можно подставить человека и сделать его виноватым. Тут даже ангел вынужден будет опасаться. Ведь у нас здесь сколько дерьма, аж в голове не укладывается! Статью мне может и не прилепят, так как никто не заинтересован в привлечении милицейского внимания к нашему коллективу, но испортить биографию вполне могут. Конкретно. А мне этого совсем не надо.

Так что вечером четвертого дня я, со свойственной мне трезвостью ума, накупил в магазине мороженного. «Фруктового» по 10 копеек. В бумажном стаканчике. Фактически это был так называемый «фруктовый лед». Я сразу слопал «с пылу, с жару» 10 порций. Утром горло обложило. Сто процентная простуда. Я без труда получил больничный.

Обычно работягам без особого труда дают больничный на три дня. Отлежаться. А вот далее начинаются вопросы. Мне же нужно было продержаться 9 дней. Так что я заранее включил свое обаяние и попытался очаровать женщину врача. Это сильно помогло при продлении «бюллетеня».

Чем богаты, тем и рады. Бутылка вина «Бычья кровь», которое в магазине упорно игнорировалось местными алкашами, любителями «беленькой», плюс двести граммов шоколадных конфет, помогли мне достигнуть с врачихой полного взаимопонимания. Что мне необходимо еще подлечиться.

Тут у нас, в провинции, врачи неизбалованные. Многие еще помнят, как в конце 20-х годов селянам делали массовые прививки от оспы, принудительно, под дулами красноармейских винтовок. Иначе убедить крестьян было невозможно. Хотя такими крутыми мерами оспу удалось обуздать.

В последний рабочий день, когда я вышел после больничного, начальству уже было не до меня. Они поняли, что вакансию нужно заполнять. И смирились с этим. Так что я без особого труда получил расчет и трудовую книжку. Выставив для наших автобазовских бюрократов «отвальную». Презент помогает решать в СССР многие проблемы. Были бы деньги.

К сожалению, денег не было. Здесь я работал буквально за три копейки. Моя зарплата «молодого специалиста» чистыми составляла восемьдесят четыре рубля. После уплаты налогов и профсоюзных вносов. И удержание платы за общажное жилье. Часть выдавалась благотворительными марками в пользу детей и Красного креста и полумесяца. Учитывая царящую в Союзе уравниловку, пенсионерки, вяжущие носки на дежурстве в котельной, получали чистыми шестьдесят три. Но хорошая прибавка к пенсии это одно, а зарплата, на которую должен жить молодой мужчина с потребностями - совершенно другое.

А станешь возмущаться, тебя спросят «зачем тебе деньги?». Ты рвач? Нам денег не надо - работу давай! «Что такое социализм? – Это когда всё вокруг бесплатно. – А что такое капитализм? – Это когда всё за деньги. – А что такое социалистический капитализм? – Это когда всё бесплатно, но нигде нет».

Но для меня фактором риска было то, что я теперь фактически не имел финансовой «подушки безопасности». Так как девяносто рублей моих накоплений - сущие пустяки.

Хочу заметить, что пока я был на больничном, мне удалось провернуть пару удачных сделок. Все же за пять лет в этих краях я поневоле обзавелся кое-каким имуществом. Книжки, чашки, ложки, одежда и прочее. И даже грамоты победителю социалистического соревнования. Главным моим здешним активом был купленный стул. Казенный не выдержал влияния времени и стал разваливаться. Я его не выкинул, а поставил в сторону и использовал в качестве полочки и вешалки для одежды. А сам купил себе новый. Оставлять его было жалко, здесь пока еще не «общество потребления» и вещи ценят, так как они служат долго. Но тащить его с собой почти на двести верст на перекладных было решительно невозможно.

В то же время, сообщу, что в прошлой жизни у меня была небольшая коллекция старинных икон. Не стоит считать всех подобных коллекционеров чудаками. Результаты их собирательства иногда бывают довольно неожиданными. Например, основание московской картинной галереи, которая ныне называется Третьяковской. Или можно вспомнить знаменитый Британский музей, в основу которого легло частное собрание доктора и натуралиста Ганса Слоуна.

Так что я немного разбирался в данной теме. Подобные знания совсем не мешают профессии. А часто даже помогают.

Другое дело, что уже в конце 20 века русские иконы стали редкостью. С первых лет своего существования советская власть ожесточенно боролась с религией. Сначала все руководство большевиков состояло из евреев или полуевреев, так что можно было смело назвать эти события религиозной войной.

Затем к власти пришел Сталин, и другие представители «закавказской группы», и можно было предположить, что отношение к церкви смягчится. Ведь большинство из них были православные люди, а Сталин и Микоян даже учились в духовной семинарии. Но гонения на церковь продолжились. Вероятно, из-за того, что Сталин и другие чувствовали себя тогда аутсайдерами и мстили за это. Или же просто они не терпели конкурентов.

Иконы уничтожали массово. Рассказывают, что здесь, в Нижнем Новгороде, в самые первые годы революции на железнодорожной станции обнаружили два вагона, нагруженные реквизированными старыми иконами. Доложили кому-то из областного (или тогда еще губернского) начальства.

– Что? Иконы? Какие могут быть иконы? Зачем? Сжечь!

Второй подобный громкий случай произошел в Рязани, уже во время не столь давней сельскохозяйственной истории. Нужно было найти помещение, чтобы ставить фляги с молоком. Нашли подвал, в котором хранились иконы, очевидно, фонды областного краеведческого музея. Чтобы освободить это помещение, иконы сожгли.

Во время борьбы с неграмотностью большевики зомбировали школьников на поголовное уничтожение икон. Детей активно натравливали на их родителей. Мол, те люди темные, а вы - передовой отряд молодежи. Герои. В период с 1930 по 1937 год, среди школьников модно стало стать воинствующим иконоборцем, который бросает в печку иконы из переднего угла, как только отец с матерью выйдут из дома. В этом был, конечно, свой героизм, потому что за выбрасывание икон иногда детей били. Даже ремнем по заднице.

Но зато в школе пострадавшего пионера ставили в пример. Как героя. А доброе слово и кошке приятно. Правда, тогда не еще была широко известна цитата Брюса Ли: «дощечки не дают сдачи». Тогда в чем же героизм? Это получается обычный вандализм.

Я немного шарил в этой теме и знал, что 99,9% всех икон - ширпотреб, не имеющий никакой ценности. Уникальна лишь одна икона из тысячи. То есть сразу можно было сказать, что иконы у большинства населения - крестьян, горожан, мещан и прочее – обычная туфта. Лишь у богатых дворян, купцов, а главное - церковников могли быть по-настоящему ценные иконы. Но поскольку после революции под лозунгом «грабь награбленное» творился форменный беспредел, то теперь подобные иконы могут всплывать в самых неожиданных местах. Потому что многие в тот период «погрели руки» на конфискациях и реквизициях.

Обычный век иконы короток. Дерево есть дерево. Без консервации оно высыхает до синего звона и далее при малейшем усилии раскалывается, как полено под колуном. Более того, в старину краски составлялись на основе свинцового сурика, а он окисляется под воздействием воздуха. Как правило через сто лет перед вами предстает обычная черная доска, на которой уже ничего невозможно рассмотреть. И такая доска в наше быстролетное время уже не имеет никакой практической ценности. И часто такие, вышедшие в тираж, иконы собственники уничтожают. По обычаю пускают по воде в половодье. Хотя коллекционеры знают, что подобную икону легко реставрировать, применяя обычную перекись водорода, которой женщины любят красить волосы в блондинистые тона. Я тоже признаю, что «ничто так не красит женщину, как перекись водорода».

В общем, средний век иконы сто лет, но при этом коллекционеры гоняются за иконами 13-18 веков. Как же так? Это потому, что ценная «намоленная» икона часто получает вторую, третью или четвертую жизнь. То есть, когда икона со временем превращается в черную доску, то на ней рисуют следующий религиозный сюжет, а потом еще один и так далее. Коллекционер, содрав химикатами верхние слои, словно луковую кожуру, добирается до нижнего старинного слоя, который успешно восстанавливает. Но сейчас коллекционирование икон пока не вошло в моду и об этих тонкостях знают только лишь музейные реставраторы. Которые в наши палестины носа не показывают.

За прошедшие пять лет я прекрасно узнал коллектив нашей автобазы. Завелись за это время у меня в городке и другие знакомые. Поморщив лоб, вспоминая житье и бытье местных жителей, я наметил нужного мне кандидата. Автослесаря Пахомыча. В сарае которого я видел что-то подобное. Из числа того, что мне было нужно.

Едва ли в ближайшее время мне еще придется бывать в здешних местах. Так что все городские «клады» мне необходимо было изъять.

Вечером я пришел к Пахомычу. Тот люто благоухал ядреной смесью одеколона, спиртного и копченой колбасы с чесноком. Красавец, ничего не скажешь.

Я сказал нашему автослесарю:

— Брат, дело есть на сто миллионов! Как ты знаешь, я уезжаю домой. Остается хороший стул, который не жалко отдать хорошему человеку. Но у меня имеется одна встречная просьба. У моей матери есть знакомый краснодеревщик. Старичок-лесовичок. Он реставрирует старинную мебель. И ему всегда нужны старые доски. А я, кажется, как-то видел у тебя в сарае что-то подобное. Пойдем посмотрим? Если подойдет, махнемся не глядя!

И мы пошли в сарай.

Потенциальная икона быстро нашлась. Ей, в качестве крышки, Пахомыч, человек весьма трезвых взглядов, накрывал кадушку с солеными огурцами. Чтобы в рассол пыль не попадала.

Я взял доску, показавшуюся мне довольно тяжелой, отнес в дом и положил ее на стол, как мне было сказано. Чтобы на свету рассмотреть повнимательней. Иконы — это всегда лотерея. Внешне это всегда обычная черная доска. А вот что внутри? Это может быть как обычный кусок дерева, без всякого изображения, так и обычная малоценная икона. Из числа ширпотреба. Угадать очень трудно.

Во мне возникло недоумение. На столе лежала совершенно черная, непроницаемая, ничего не выражающая доска. Столько грязи накопилось веками! Местами чернота шелушилась мелким белесым шелушением. В одном месте от доски отсыпался как бы слой штукатурки. Там, где были гвоздики, прикреплявшие медный оклад, оказались теперь белые выкрошившиеся дырочки. По крайней мере, это явно икона.

Часть медных гвоздиков уцелела. Один гвоздик задержал около себя обрывок лоскутка медного оклада, величиной с российскую алюминиевую копейку. Края лоскутка были рваные, загибались кверху.

Коллекционеры прекрасно знают признаки старинных икон. Немного знал их и я. Во-первых, важно само дерево. Противостоять велению времени могут только твердые сорта дерева. Типа лиственницы. Или дуба. Особое внимание следует уделить импорту, типа самшита или кипариса. На импортных досках иконописцы писали только самые ценные иконы.

Затем смотришь на обратную сторону доски, на ее бока, на ее торцы. Обработка задней стороны, метод соединения нескольких досок в одну, характер шпонок, их отдаленность от торцов доски, толщина ее, пропорция ее, да мало ли. Вот, например, возьмем эту икону. На доске сделано, почти во всю ее площадь, небольшое, на несколько миллиметров, декоративное углубление. По краям оставлены выпуклые поля. Такое углубление называется ковчежек. Это один из первых и характерных признаков древности. Правда, в девятнадцатом веке мастер, подражая старине, тоже мог сделать икону с ковчежком. Но в шестнадцатом веке без ковчежка – не мог. Так что, в первую очередь смотрите на ковчежек. Это вам не хухры-мухры, а точная наука!

Есть еще характерные признаки. Грунтовка, называемая «левкас», которым в старину выступал особый вид алебастра, со временем становящийся похожий на благородную слоновую кость. Именно такой левкас можно было заметить в одном из сколов. Плюс множество слоев живописи. И тут в сколе можно было заметить, что здесь слоев имеется достаточно много. Да и когда я смотрел на эту икону сбоку, вскользь, некоторые места ее выделялись рельефно, и мое воображение рисовало мне, как поздний живописец наляпал на эти места слои своих поздних варварских красок.

В общем, на мой взгляд коллекционера-дилетанта это как минимум 17 век. Времен польской интервенции и сожжения Москвы. Из тех святынь, что в Нижнем Новгороде носили перед ополчением Кузьмы Минина. А то и раньше. Риск, конечно, присутствует, но в данном случае эту доску явно надо брать.

Решено - беру! Заверните! И Пахомыч с удовольствием обменял такой явный мусор на такой хороший предмет мебели как стул. А я заимел прекрасный актив для своей пенсии. Знания – сила! Мои знания в специфической области позволили мне приобрести потенциально дорогой предмет за копейки.

Такая удачная покупка была не единственной. Мной овладел кладоискательский зуд. Кузькина мать зовет! Тем более, что следующий артефакт был у всех на виду. Нельзя было упустить такой шанс!

У нашей бухгалтерши Серафимы имелась семейная реликвия. Скорей всего мне бы ничего не обломилось, но Серафима у нас дорабатывала уже целых три года после наступления пенсии. А поскольку Серафима была женщиной одинокой, муж ее умер от ран вскоре после войны, а детей у них не было, то можно было предполагать, что года через два или три ее семейная реликвия все равно попадет в чужие руки. Племянника Витьки-алкаша, который скорее всего все наследство пропьет и прогуляет.

Дело сулило большую выгоду…

Так что я упросил бухгалтершу продать реликвию хорошему человеку. Неизвестному науке коллекционеру. То есть мне. За восемьдесят рублей. Плюс что-то по мелочи добавил из моего имущества. В качестве дополнения.

На взгляд окружающих восемьдесят рублей за кусочек бумаги, то есть за марку, были бешеные деньги. Для Серафимы артефакт представлял собой главную ценность как память о покойном муже. А у меня в прошлой жизни непосредственный начальник в «Газпроме» был заядлый филателист. И именно такая марка была звездой в его коллекции. А скорее всего эта же самая. Ведь марка действительно редкая. Тут не перепутаешь, раритетный аутентик, однозначно.

Насколько я знал, в первой половине двадцатого века она была собственностью одного французского графа. Во время Второй мировой войны он прятал ее приклеенной на старом конверте, под другой маркой. Но в один прекрасный момент марка, в качестве трофея, оказалась в руках немецкого генерала. Он хранил ее под фотокарточкой в своем документе. Потом она попала вместе с документами погибшего генерала в руки советского сержанта… Мужа Серафимы. Тот документы сдал по инстанции, а марку себе оставил на память.

Никто не знал стоимости этой штуки. Кроме меня. Так как мой газпромовский начальник в 21 веке оценивал свою марку в 200 тысяч долларов. И покупатели за такую цену имелись. Сейчас, конечно, ее за столько никому не продать. Но за рубежом, на аукционе она все равно уйдет тысяч за семьдесят долларов. Или около того.

Все это были удачные приобретения. Вот только они заимеют бешеную ценность в будущем. Сейчас их за хорошую цену не реализовать. Так что эти вещи повиснут у меня мертвым грузом на десятилетия. А вот наличные деньги я все профукал. Теперь я нищий, как церковная крыса…

Глава 5

Моя новая жизнь в Павлово началась не очень удачно. Прежде всего я стал безработным. Так получилось.

По приезду домой, я сразу пошел оформляться в НИИ. В кармане у меня был паспорт, военный билет и трудовая книжка, в которой с позавчерашнего дня имелась запись: «Уволен по собственному желанию». Меня ждали в институте, через несколько часов я должен был стать научным сотрудником. Я вернулся домой. Теперь все должно быть хорошо. Я чувствовал себя совершенным механизмом, идеальной гоночной машиной, что должна помочь достичь Советскому Союзу экономической гармонии.

Я уже был здесь две недели назад. Тогда я приезжал на автобусный завод по делам своей автобазы, и кто-то из однокурсников в одном механическом цехе сказал, что в институте срочно ищут человека. «А ты что ж не идешь?» — спросил я. Однокурсник работал мастером. Он сказал: «Меня не возьмут».

Тогда я сам быстренько рванул в НИИ. На кафедре тогда разговаривал с заведующим кафедрой, профессором Закревским. Он помнил меня студентом на практике и даже сделал вид, будто припоминает мою дипломную работу. Которую я сам уже не помнил. В отличии от кандидатской диссертации из моей прошлой жизни. Этого будет вполне достаточно, чтобы сделать здесь карьеру. С лихвой.

Заведующий тогда сказал: «Еремей, только учтите, нам нужен не просто человек с вашим практическим опытом, а ученый с вашим практическим опытом. Мы заинтересованы, чтобы вы быстро сделали диссертацию. Это обязательно. Условия мы создадим, но и от вас будем требовать. Не спешить у нас нельзя».

Заведующий немного лукавил. Он, разумеется, знал, что каждый, кто приходит сюда, надеется на диссертацию, только ради нее идет на невысокий оклад; прощальная фраза была попыткой заинтересовать, соблазнить меня, и потому я сразу понял, что здесь очень нужен.

Следует заметить, что зарплаты сотрудников, имеющих научные степени, в два-три раза превышали зарплаты молодых специалистов, составлявшие 90–120 рублей в месяц. Эта финансовая разница обыгрывалась во многих советских анекдотах, посвященных отечественным ученым, и в песне Владимира Высоцкого «Мой сосед», в которой звучала обида завистника на соседа-ученого: «Я б в Москве с киркой уран нашел при такой повышенной зарплате».

Другой темой анекдотов были разнообразные «открытия», которые наряду с реальными открытиями делались в научных институтах для «галочки» и для того, чтобы свое начальство смогло «остепениться» – то есть даже вовсе не ученые, а высокопоставленные администраторы в науке получали степени кандидатов и докторов наук и большие незаслуженные премии. К примеру, «наши советские ученые доказали, что самое большое количество витаминов содержится в аптеке».

Естественно, что при таких данных, в СССР, с самого возникновения до распада, количество ученых всегда неуклонно возрастало. Так, в середине 1980-х годов, согласно официальным советским справочникам, число научных работников достигало полутора миллионов человек. Особенно много было подобных ученых в республиках Закавказья. По данным статистики, Армения и Грузия по числу «ученых» на душу населения перегнали весь мир. США, Европу и Японию.

Прощаясь, профессор Закревский спросил:

— Сколько вам надо, чтобы уволиться с автобазы?.. Почему три недели? По закону — не больше двух… Дорога? Ну, хорошо. Если передумаете — дайте знать сразу, а то потеряем три недели, а время не терпит. С пропиской у вас как?

— У меня мать работает в ОТК на заводе, она здесь живет, — сказал я.

— Ну тогда все в порядке.

Кажется, что могло пойти не так?

И вот я здесь, сижу в коридоре. Заседание кафедры еще не закончилось. Любят наши ученые убивать время на бесконечных совещаниях. Об этом даже анекдот специальный есть: «Совещание у товарища Сталина. Тема – недостаточные темпы развития советской науки. Собрали академиков, спрашивают, в чем, дескать, дело.

– Дык! 90 % – лодыри и бездельники!

– Так в чем проблема? Давайте эти 90 % расстреляем!

– Да расстрелять-то, конечно, товарищ Сталин, можно, пробовали не раз, но пропорция все равно сохранится, – ответил Берия».

В качестве иллюстрации к этому анекдоту есть рассказ о том, как советские партийные идеологи намеревались учинить физикам такой же разгром, как Лысенко устроил генетикам на известной сессии ВАСХНИЛ в 1947 году, но кто-то (чаще всего называют академика Капицу) разогнал уже собранный президиум с помощью непечатных выражений. То есть матом. На том дело и кончилось.

Напротив меня сидел парень в тяжелых роговых очках с толстыми линзами, вытянув длинные неуклюжие ноги в проход. Вероятно, очередной претендент. Придя сюда, я кивнул ему и тоже сел — так, чтобы видеть, когда начнут выходить из двери. Тогда я его не узнал, а потом внезапно вспомнил этого парня. Тот окончил институт двумя-тремя годами раньше, фамилия его была Кучук. Парень, похоже, не узнал меня или же не захотел узнать, и я не стал напоминать и набиваться ему в друзья. Возможно, мы прямые конкуренты. Из-за стеклянной двери через коридор слабо доносились голоса. Изнутри стекло было закрыто калькой.

Ждать оставалось недолго. Вдруг Кучук шумно переменил позу и спросил меня неожиданно:

— Захаров, тебя, я слышал, куда-то в районную автобазу направляли?

Открытие, что мое не узнавание было специальным, как-то не расположило меня к особой откровенности.

— Было дело, - ответил я сухо.

— А сейчас ты где?

— Сейчас нигде.

— Сюда устраиваешься?

Я нехотя кивнул.

— А я на старом кирпичном заводе ишачу, — сказал Кучук. — Три года подряд невыполнение плана. Завод рассчитан на двести тысяч, даем триста пятьдесят. А план все растет…

То, что казалось угрюмостью, было у него, видимо, простой хронической усталостью.

— Расширяться нашему заводу некуда. Надеялись на одну институтскую разработку, на модернизацию — ничего у них не выходит. И, наверное, никогда не выйдет. В прошлом году одного директора сняли, сейчас снимают второго. Начальника техотдела сняли, главного инженера сняли. Остальные сами бегут: фонд зарплаты зарезан, премий нет, сидеть же на голых окладах неуютно и неприлично. А новых людей, понятно, не заманишь. Кто на такое пойдет? Вот ты уволился, свободен сейчас. Пойдешь ты к нам?

Он спросил меня как бы между прочим, но напряженно ждал ответа. Я демонстративно пожал плечами, усмехнулся.

— Между прочим, ты зря смеешься, — сказал Кучук. — Уговаривать не хочу. Сам понимаю: умный человек не пойдет. А тут умные как раз не нужны. Тут нужны другие. Полезные идиоты, что безропотно тянут свою лямку. Или же отчаянные смельчаки.

Проблема была налицо. В СССР главный собственник это государство. Ему принадлежат все предприятия, фабрики и заводы. Всюду декларируется эффективная плановая экономика, хотя фактически на нынешнем техническим уровне, без мощных компьютеров, ничего толком обсчитать нормально невозможно. Вот и получается бардак. Какие-то сектора обсчитывают, какие-то находятся в ручном управлении, какие-то брошены на произвол судьбы и катятся по инерции по своей колее. Не счищай грязь, на ней-то все и держится! Старый кирпичный завод ввели в строй еще при Сталине. Естественно, что он сразу стал работать на все сто процентов своей плановой мощности. Времена тогда были такие…

Но с тех пор много воды утекло. И у предприятий или колхозов не имеется эффективного собственника или хотя бы лоббиста. Даже колхозам, якобы добровольным объединениям крестьян, райком, партийные бюрократы которого ничего не понимают в сельском хозяйстве, дают задания что, когда и сколько сеять, на каких площадях, когда убирать. И жестко контролируют выполнение. Они же привозят со стороны председателей.

На заводах дело обстоит еще хуже. Ежегодно горком повышает план, не вникая в возможности его выполнения. Традиция в СССР такая, каждый год повышать план. А со сталинских времен уже много воды утекло. И планы все повышали сверху, пока не до повышались до полного абсурда. Теперь на старом кирпичном заводе план превышает расчетную мощность предприятия почти в два раза. При всем желании его не выполнить, хоть умри на производстве, работая по 24 часа в сутки. И всем наплевать. Не трогай то, что работает.

И исправить ничего нельзя, так как цифры ушли наверх, в Госплан и тесно связаны с объёмами кирпича, поставляемые на стройки народного хозяйства. Бюрократическую стену не прошибить, никто ничего исправить не в силах. Раз как-то работает - лучше ничего не трогать. Иначе останешься кругом виноватым. В результате люди на старом кирпичном хронически не выполняют план, сидят на голом окладе и разбегаются. Стройки тоже стоят замороженные.

При этом на новом кирпичном заводе план гораздо меньше, имеются резервные мощности, сотрудники ежемесячно получают премии и живут в шоколаде. И перейти туда нельзя.

Во-первых, в СССР часто люди работают на одном месте до самой пенсии. Так что на хороших предприятиях по умолчанию вакансий не бывает. Только на плохих. Во-вторых, собственник всех предприятий государство. Так что ему нет никаких причин, при заполненной вакансии, заменять старого работника на нового. Пусть новый сотрудник будет намного лучше и квалифицированней. Все равно нет никакой нужды перекладывать вещи из одного кармана в другой.

Наконец, за стеклянной дверью появилась тень человека. Кто-то, взявшись за ручку и приоткрыв дверь, продолжал говорить. Прибавились еще тени, дверь распахнулась, и стали выходить люди. Разговаривая друг с другом, они прошли мимо. Кучука окликнули, и он, с ловкостью мага-фокусника, исчез. Я заглянул в дверь. Закревский разговаривал с какой-то худой женщиной в брючном костюме, недовольно оглянулся, когда она уставилась через его плечо на меня. Наверно, этот разговор был не для посторонних. Тет-а-тет.

— Здравствуйте, — бодро сказал я, полностью сосредоточенный и заряженный на победу.

Закревский, собираясь с мыслями и словно бы с трудом узнавая меня, протянул:

— А-а… Подождите меня в аудитории напротив. Я скоро.

На лице его застыло выражение: «ходют тут всякие, работать не дают».

Я поплелся в аудиторию.

Прошло полчаса. Обескураживающее начало.

Наконец, дверь хлопнула.

— Черт-те чем приходится заниматься, — оправдываясь за задержку, сказал Закревский. — Какая-то мышиная возня… Извините уж.

Он подошел к окну, постоял, сел за один из столов, не слишком близко ко мне.

— Да… Вам разве ничего не говорили?

Ну и ну. Я покачал головой. Сразу стало горько во рту.

— Я не очень в курсе… черт, день сегодня какой-то неудачный, — пожаловался Закревский и вздохнул. — Тут у нас черт-те что… Вроде и работать некому и лишних людей много… Вы, надеюсь, на автобазе не уволились?

— Уволился.

— Это хуже.

Закревский задумчиво потеребил ухо, потер ладонью щеку. В дверь заглянул румяный, с седым пушком вокруг розовой лысины, начальник отдела гидравлики, увидел меня, широко заулыбался:

— А-а, молодой человек, с приездом! Рад за вас, рад за вас!

Но натолкнувшись на выразительный взгляд Закревского, он заткнулся, смешался, помахал рукой и исчез. Словно дух бесплотный.

— Короче, тут такое дело, брат, — решился Закревский, виновато отводя глаза. — Ничего у нас с тобой не получается. Я сдаюсь. Я тут ничего больше не могу. Остается только извиниться. Ну, извини, брат.

— Так, — сказал я. — А дальше что?

— Ничего, брат, может, тебе и лучше, — махнул рукой профессор, зверски пошевелив щеками. — Такого, как ты, всюду с руками оторвут!

— Где?

— Да хоть где! — Закревский оживился, обрадованный, что самое неприятное для него уже кончилось. — Тут у меня в кемпинге приятель работает. Знаешь, сколько там на станции техобслуживания имеют? Ни одному профессору столько не снится! Туда еще потруднее устроиться, чем к нам! Где-то у меня его телефон… — он начал демонстративно возиться со своей записной книжкой.

— Что тут случилось? — спросил я. — Кого-то взяли вместо меня?

— Да кого брать… Отняли единицу, и дело с концом… Пробивали, пробивали единицу… Знаешь, как у нас делается… Лаборантом ты ведь не пойдешь?

— Лаборантом?

— Числиться лаборантом, а работать научным сотрудником.

— Пойду.

— Э-э… Я тебе по-дружески не советую… Оклад для молодой девчонки…

— Берите лаборантом.

Денег на жизнь у меня почти не оставалось. А ведь надо как-то протянуть до первой зарплаты…

Закревский снова судорожно полистал свою записную книжку и, с чувством выполненного долга, сунул ее в карман пиджака. Вспомнилась цитата из «Золотого теленка», где Остапа настойчиво просили заходить в гости, но адреса почему-то не оставили.

— Все это очень непросто, брат… Боюсь, ничего не выйдет… Знаешь что? Поговори с директором нашего НИИ. Даже не надо упоминать, что уволился с автобазы. Ему до этого нет дела. Просто приди и спроси: „Нет ли у вас работы?“ На меня, разумеется, ссылаться не нужно, он таких советчиков, как я, не любит. Просто приди и спроси, — профессор решил, что он уже достаточно уделил мне времени и поднялся. — Ну, брат, еще раз извини.

Потом я видел его в вестибюле около длинного гардеробного прилавка. Он надевал модный болоньевый плащ и старательно отворачивался, боясь, что я опять подойду к нему. Какой нехороший человек! Как говорил товарищ Сталин: «Ышак! Тыран! Ныдаука! Прыступнык! Убыйца!»

Вот так. Обычная советская необязательность. Черт знает что и сбоку бантик.

Наобещают с три короба, а как до дела дойдет - то сразу в кусты. И все таким сходит с рук. Сейчас никто на подобного человека не подаст в суд и не потребует компенсировать издержки.

Так я угодил в неприятную ситуацию. Не имел ни работы, ни денег, ни жилья, ни перспектив. Жить я, конечно, могу у матери, но толкаться локтями в одной комнате можно неделю, две, месяц в конце концов, но далее вопрос своего жилья встает во весь рост. Хотя бы отдельную комнату снять и то лучше будет. Что же касается денег, то у меня оставалось восемь рублей на кармане. Можно занять у матери, но это будет выглядеть как-то неправильно. Можно занять у друзей до получки, но больше пятерки мне не дадут. Да и когда будет эта получка?

Это были, безусловно, неприятности мелкие. Пыль. Однако ж «и мелкие неприятности, — как сказал Джонатан Свифт, — могут отравить жизнь. Если нет крупных».

Что же касается работы, то на первый взгляд выглядело все просто. Раз у нас моногород, где все вертится вокруг автобусного завода, то нужно идти устраиваться на завод, тем более мать может дать мне рекомендацию.

Так я и сделал. Но оказалось, что требуются одни рабочие. Что же касается «белых воротничков», то тут все было совсем непросто. Такие вакансии сейчас были довольно востребованным товаром. Сейчас процветал блат, телефонное право. Причем к таким вещам относились очень серьезно. Если не выполнить просьбу со стороны, то на тебя могут обидеться. Резко оборвать все связи и пару лет не разговаривать. А так провоцировать нужных людей никто не хотел.

Моя же мать была не в той весовой категории, чтобы конкурировать с подобными людьми на равных. К тому же, менее чем через пять лет ее могут попереть на пенсию. Здоровье у нее уже не позволяет трудовых подвигов.

Короче, меня просили подождать. Заходить раз в неделю, узнавать, как движется мой вопрос. Даже при наличии свободных вакансий, я мог претендовать на место только в том случае, когда все блатные и мажоры от него откажутся. А это дело не быстрое. Месяц, два.

Сейчас номенклатура, даже мелкая, постоянно кочует с одной должности на другую. Даже полностью завалив все работу на старом месте, они могут уйти куда-нибудь пересидеть смутное время. Пока их художества забудут. Главное «оставаться в обойме». Этот момент прекрасно показан в старом советском фильме «Старики-разбойники», когда должность начальника отдела милиции ушла от героя Никулина к левому чуваку, которого играл Миронов. Хотя последний в милицейских делах был «ни ухом, ни рылом». Должность есть должность. Кто знает когда и кому она может понадобиться? Вот кадровики завода и не спешили. Тьфу ты, развели бодягу лишенцы.

На мои же профессиональные знания и навыки, не говоря уже о свободном знании двух иностранных языков всем было наплевать. С высокой колокольни. Нет блата - нет нормальной должности.

Я же ожидать не мог. И рьяно занялся поисками работы. Ведь как всем известно, в СССР безработных нет. На каждом столбу висят объявление «требуется».

Но через неделю активных поисков работы я впал в уныние. Идти собакам сено косить я не хотел, а ничего приличного мне не попадалось.

Глава 6

Приближалось лето. По утрам было уже тепло, а днем припекало. Раскручивались, выпрямлялись листья деревьев, теряли младенческую нежную клейкость. Все зеленело.

Никакого интернета сейчас и в помине нет. До всего приходилось доходить ножками. Которые, как всем широко известно, волка кормят. Правда, одно серьезно преимущество я имел - домашний телефон. Его сумела поставить мать несколько лет назад по льготе. Как одинокая вдова участника Великой отечественной Войны. Нам это было сильно надо. Так как последние девять лет я прожил в других городах, из которых домой не наездишься. Так что созванивались - и то хлеб.

По мере сил и возможностей, я выходил из дома рано, когда еще чувствовалась бодрящая свежесть. Крутился как белка в колесе. Как говорила Анна Каренина: «Ни дня без переезда!» Я стоял в учрежденческих очередях, объяснялся в кабинетах, ждал кого-то перед дверьми с табличками, кого-то бойко ловил в коридорах.

— Не вы ли будете товарищ Шульман, мне сказали обратиться к Шульману, я прописываюсь к матери.

Спустя три дня я получил паспорт с городской пропиской. Но с работой так легко не получалось.

Я настойчиво находил старых приятелей в заводских цехах, на станциях техобслуживания, в пыльных и вонючих конструкторских бюро и автобусных парках, с одним обедал в механизированной столовой, где на хромированных стойках грелись жестяные подносы с едой, с другим пил пиво в убогом дощатом павильончике у автобазы, тусовался в разнообразных курилках, как в прохладных полутемных холлах с мягкими креслами, так и на ошкуренном бревне возле врытой в землю ветхой бочки из-под солидола и вросшего в хлам ржавого автомобильного кузова. Как говорил Чапаев: «Учитесь плавать с детства!» И заводите друзей с детского садика.

— Надо бы, старик, отметить твое возвращение.

— Когда на работу устроюсь.

— У нас, брат, тоже не сахар. Тут тебе, старик, любую тачку сделают не хуже новой, но мастера гребут, старик, ох как они гребут, а ты за жалких сто двадцать рубчиков начальник над ними, мочалок командир, сбоку припека, а у них прямой контакт с частниками…

Я залезал на галереи прославленного сборочного цеха, видел, как плывут под ним автомобильные двигатели и кабины автобусов, выстраиваясь, как корабли на рейде, у портов и причалов главного конвейера.

— Приписок и фиктивных нарядов у нас нет, это верно, но если я рабочему двести пятьдесят не обеспечу, он от меня уйдет, так что смотри сам, что лучше…

Я бродил по улицам, приторно пахла в скверах сирень, насыщалась зеленью, теряла солнечные, желтые оттенки листва, молодой, яркой травой затягивало рассыпанный по газонам в качестве удобрений черный торф, в автобусном парке старый приятель в конторке с забавными автомобильными сиденьями вместо кресел сказал мне: «Работать всюду можно», но ни одна предложенная работа мне не нравилась. Предлагали лишь какую-то туфту. На тебе боже, что нам не гоже. Чем ближе узнавал я обстановку, тем труднее мне было выбрать и решиться.

Впрочем, мое мнение было не важно. Пришло время, я уже готов был согласиться на что угодно, лишь бы только кончилась эта неопределенность. Однако, как нарочно, стоило мне согласиться, тут же волшебным образом оказывалось, что никакой работы нет: либо вчера место заняли, либо только через месяц оно освободится, либо оно как бы есть, но с зарплатой перерасход. То есть будь добр ишачь бесплатно.

Пробился я даже к заместителю директора автобусного завода, тот долго уговаривал меня идти мастером в цех, видимо, нужны были ему мастера, а прощаясь, сказал:

— Жаль вас отпускать, зайдите через недельку, что-нибудь еще подберу. Есть у меня для вас одно место, но там живой человек сидит.

Словно бы люди на заводе делились для него на живых и неживых. Забегая вперед, скажу, что так ничего он мне и не подобрал.

Кадровики завода упорно хранили молчание. Недаром же у нас над заводом эмблема. Серп и Молот. Коси и Забивай! Каблуков мне сказал, что ходить к кадровикам не надо, если будет что-нибудь стоящее, он, Каблуков, узнает об этом раньше любых кадровиков.

На следующее утро он позвонил мне:

— Захар, знаешь, где находится Комитет стандартов? В десять моя супруга Галина там ждет тебя. — И он назвал мне номер комнаты и этаж. — Фирма неплохая и моя Галка там не последний человек.

За год или два, что мой персонаж ее не видел, жена Каблукова Галя располнела, заматерела и превратилась в очень солидную тетку. И это в тридцать лет. Что же дальше будет?

Она привела меня в просторную и почти пустую комнату, одна стена которой состояла из сплошного панорамного стекла. За стеклом с высоты птичьего полета открывался новый микрорайон, белым клином врезающийся в зеленую округлость холма. Кроме Гали, в комнате был моложавый мужчина лет пятидесяти, с очень яркими, будто бы накрашенными губами.

Началось собеседование. Все сели в кресла. Галя откинулась назад, положив руки на подлокотники и поджав под сиденье полные ноги, отчего они казались еще полнее. Все спешили, так как оставалось двадцать минут до какого-то совещания. Разговор быстро свернул в сторону, почему-то заговорили о солении грибов, о маринадах, мужчина оказался сведущим, знал, сколько чего надо добавлять в рассол, а Галя говорила, что она все делает иначе, и спорила. Чувствовалось, что этот мужчина побаивается ее и заискивает.

Часто звонил телефон. Галя всегда отвечала резко и коротко, по-начальственному:

— Есть стандарт, читайте… Значит, не умеете читать… Не знаю. Научитесь читать. Все.

Вероятно, она допрыгалась, нахамила кому-то не тому. Так как потом позвонил, видимо, большой партийный начальник.

Он говорил, тихо, делово, такого никуда не пошлешь, проверенный товарищ…

Галина подобралась, слушала, порываясь возразить — очевидно, ее в чем-то упрекали, — и, сникнув, пообещала:

- Хорошо, Сергей Абрамович, я обязательно разберусь. Сфотографировала.

В смысле «заметано». Явно они с мужем пользовались одним лексиконом. Положив трубку, Галя сказала:

— Там, на рессорном все совсем обнаглели. Чуть что — звонят председателю райкома. Минуя всех. Скоро прямо в Москву будут звонить. В Дворец Съездов.

Я почему-то вспомнил Кучука. Возможно потому, что рессорный был в таком же незавидном положении, что и старый кирпичный.

Мужчина, словно токующий тетерев, продолжал спорить о маринаде. Он явно был глуп и его солидный возраст не позволял надеяться, что он когда-нибудь поумнеет. Гале эта песнь кулинарии надоела, и, сердито отвернувшись от него, она сказала:

— Ну, не знаю.

Мой вопрос эти персонажи решить не могли. Они тупо ждали начальника. А он так и не пришел на совещание, и Галя сказала, что вечером позвонит мне домой.

Этот просторный кабинет со стеклянной стеной, это новое высотное здание в десять этажей, лучшее в нашем городе, фотографии которого печатались на ведомственных почтовых конвертах и появлялись в местных заставках на сводках погоды телепрограммы «Время», огромный лифт с зеркальными стенами, стайки хорошо одетых девушек, которые входили и выходили из этого лифта, не прерывая разговора, но успевая, однако, оглядеть себя в зеркалах, — все это я примерял к себе, как примерял бы, сбросив автобазовскую замасленную спецовку, модный и красивый костюм. Сколько Лен, сколько Зин!!! Чем-то здешняя обстановка напомнила мне любимый стриптиз-бар «Чика-чика бум рум».

В этой новой одежде я нравился себе, пожалуй, больше, чем в аспирантском синем халате, в полутемных лабораториях института, среди потенциометров и осциллографов, вытащенных из гнезд и поставленных на ободранные письменные столы в путанице электропроводов. В коврах и полированном дереве, поглощающих звуки, в красивых светильниках, смягчающих свет, была та солидная продуманность, пожалуй, даже уважение к человеку, которые всегда подкупают людей.

Единственное, что я недоумевал: как в нашем заштатном Зажопинске до сих пор не сумели сломать зеркальный лифт? Похоже, местный лифтер был упрям. Но и лифт умел постоять за себя…

Почему-то вспомнилось, что во время войны, на этом самом месте располагался военный спиртзавод, где из свеклы и картошки, гнали спирт на горючее для танков и самолетов. Остающимся жмыхом кормили скот. И однажды работница повернула не ту ручку и не заметила, как спирт вылился в корм для животных. Те поели - и опьянели и учинили на улицах нашего городка настоящую вакханалию: коровы гонялись друг за другом и бодались, лошади ржали и перепрыгивали через заборы и ограды, свиньи радостно катались по земле, а куры, утки и гуси упорно пытались взлететь. Обескураженные женщины и дети тогда бегали по нашему городку, тщетно пытаясь успокоить расходившуюся скотину. А потом животные стали засыпать. И тогда наш город превратился в сонное царство. Там и сям фыркали во сне коровы и лошади да тихонько покудахтывали куры…

— Работа здесь неплохая, — сказала симпатичная однокурсница, которая столкнулась со мной в коридоре и притащила завтракать в кафе для сотрудников. — Но платят мало. Мне все обещают добавить десятку и никак не добавят. Вот и сейчас наметилось было, затеяли пару перестановочек, да только Галька Каблукова опять кого-то левого берет.

— Это она меня берет, — повинился я. — В большой конторе дыроколом не щелкают!

Однокурсница засмеялась:

— Ну, если тебя, так пускай уж. Гальку вообще здесь терпеть не могут. Баба она темная, дремучая, а волосатая рука у нее где-то есть большая. Ты меня не выдавай ей, Еремей. Кстати, выглядишь ты неплохо, я бы даже сказала, в тебе что-то такое появилось. Расцвел, словно Ален Делон.

Она была первой красавицей в институте, да и здесь, наверно, тоже и, чувствовалось, привыкла, что ее оценками мужчины дорожат.

Поддаваясь ее доброжелательности, я по-рыцарски сказал:

— Я, кажется, не пойду сюда.

— Это из-за моей-то десятки? Глупости, — сказала она. — Долго же тебе придется работу искать, если ты, Захаров, будешь таким щепетильным. При чем тут ты? Захотят добавить — всегда найдут возможность, не захотят — ничего не поможет. Только вот для тебя ли это? Контора — она контора и есть, дела идут, контора пишет, а тебе, по-моему, надо живое дело искать, где можно как-то проявить себя. Карьеру делать. Сюда надо перебираться поближе к пенсии.

Я подумал, что она права.

И опять мое мнение оказалось не важным. Снова что-то не вытанцовывалось. Галя позвонила вечером, как и обещала, и сказала, что надо потерпеть день-два. Она считала, все будет в порядке. Начальника сегодня не было, но решает якобы в данном случае не начальник, а именно тот моложавый губастый мужчина, которому я явно понравился.

— Интересно, как это я мог ему понравиться, когда толком рта не раскрыл, а вы с ним с упоением говорили только о грибах? — поинтересовался я.

Галя сказала:

— Хороший человек сразу виден. Да и мое слово ведь тоже что-нибудь значит здесь, правда? Ну ладно, Захаров, пока. Будут новости, я тебе позвоню.

Покровительственный ее тон меня покоробил, но это была плата за ее труд.

Два дня я прождал безрезультатно, на третий позвонил Каблукову на работу. К сожалению, и здесь меня ждал облом. Что за непруха!

Встретился я еще с одним своим приятелем, Сычевым. Перехватил его в общественной столовой во время обеда.

— Как дела?

— Пока не родила.

Наши разговоры с Сычевым всегда начинались с повторения одних и тех же шуток, как шахматная партия, даже самая сложная, начинается с традиционных ходов. Это было что-то типа пароля, если отзыв принят, то значит наша дружеская связь по-прежнему надежна.

Я спросил далее:

— Жена, детишки?

— Заимей — узнаешь.

Сычев ухмылялся. Иначе разговаривать друг с другом мы не умели. Пробовали — не получалось. Без подколок, без ухмылочек все выходило фальшиво и неловко. Мы выстояли очередь, получили обеды, и за столиком я заинтересованно поинтересовался:

— Возьмете к себе конструктором?

Не то, что я себя ощущал офигенным конструктором. Просто я видел продукцию нашего автобусного завода. «Пазик» был тем еще подарочком. Конструктивный дебилизм в нем на редкость органично сочетался с халтурной сборкой из безобразного качества деталей. Помните, как в «Операции Ы» автобус вилял по улице? Мне кажется, трехлетний ребенок на месте главного конструктора завода лучше бы справился.

Сычёв как раз работал в конструкторском отделе. Он сказал:

— А что? Иди к нам.

— Что коса у вас лишняя появилась?

— Какая коса?

— Которой сено собакам косите.

Сычёв ухмыльнулся, прищурившись. Потом крякнул:

— Ну, старик, у тебя все в голове совсем перемешалось. Поздно тебе в тридцать лет с ноля начинать конструктором.

Многого ждать от него не приходилось. И все же хорошо было сидеть с приятелем. Так что сразу я не стал уходить.

— В автобазу какую-нибудь не хочешь? — спросил Сычев.

Я лишь вяло отмахнулся рукой: мол, хватит с меня автобазы.

Рассказал для смеха: Кучук зовет на старый кирпичный. Сычев дико удивился:

— Ну и наглец! Они сейчас, конечно, кого угодно возьмут. Вот пусть туда кто угодно и идет. Нет, старик, завод не лучше автобазы, а уж старый кирпичный… Одну глупость ты в своей жизни уже сделал, хватит. Спешить не надо. Что-нибудь придумаем, старик.

— Ты считаешь, я сюда с пухлой сберкнижкой приехал? — усмехнулся я. — У меня только трудовая, других пока нет.

Настроение у меня напрочь испортилось.

Я иноходью проводил Сычева к конструкторскому корпусу. Пятиэтажная стеклянная коробка стояла в конце главной заводской аллеи. Небрежно спросил:

— Как там у вас Махрова поживает?

— Вроде ничего.

— Замуж снова не вышла?

— Да нет вроде.

Сычев не скрытничал. Просто искренне не соображал, что кого-то может интересовать то, что неинтересно ему. Доска его стояла в длинном, во всю длину здания, конструкторском зале. Впереди за белыми досками виднелась черная блузка Ляли Махровой. Ляля сидела на стуле перед своим чертежом, и было похоже, она знает, что я нахожусь за ее спиной, и ждет, когда подойду. Закинув ногу на ногу, принцесса покачивала импортное белое сабо, похожее на сандалию царицы Клеопатры, ловко удерживая его на кончике пальца.

Вот уж для кого с работой не было проблем. Махрова была единственной и любимой дочерью заместителя директора Автобусного завода, так что на фамильную династию тут смотрели сквозь пальцы. Хотя по кодексу нельзя родственникам работать в подчинении у родных.

Я подошел к ней вместе с Сычёвым. Ляля смотрела, задумавшись, на свой чертеж, подняла глаза и посмотрела так же, как только что на чертеж, будто не видя. Я поздоровался, выразительно изогнув бровь, она молча кивнула. Лицо у нее было невыразительное, малоподвижное, но приятное и спокойное. С учетом дорогой косметики она выглядела даже ничего. Спросила, когда я приехал, и тут же отвела глаза, опасаясь выразить слишком большой интерес. Сказала, что пора бы уже начаться летней жаре. Говорила она медленно.

Помолчав, я спросил:

— Телефон у тебя не изменился?

Она кивнула. Раскачала ногой сабо, оно слетело, она нащупала и снова поддела его. У нее были красивые ноги, и ей часто говорили об этом.

Городок у нас был маленький поэтому я ходил по кругу. Как тигр в клетке. Снова поехал в НИИ. Знал, что только потеряю там время, но именно время мне сейчас некуда было девать. Директор НИИ притворно посочувствовал мне, даже записал номер телефона на настольном календаре и обещал позвонить, если вдруг появится место.

Не появилось…

Между тем, государство как основной собственник очень не любило, когда кто-то уклоняется от работы на его благо. Через три месяца тебя начинали дергать в милицию, предлагали определиться. Или ты пойдешь на хреновую работу, горбатиться за копейки или тебя посадят за тунеядство. Доводить до этого не хотелось. К тому же я уже был в долгах, как в шелках.

Оставалось вспомнить реалии 21 века и получить работу через постель. Махрова в разводе и любимая дочь заместителя директора автобусного завода. Естественно, для зятя искомое место в отделе снабжения нашлось бы моментально. Другое дело, что вход здесь был рубль выход - два. Ляля явно была не подарок. Плюсы: где-то условно симпатичная внешность и семейные связи. Есть в этой женщине одна хорошая черта: которая делит задницу пополам.

Минусы преобладали. У нас же в России любая девушка — либо красавица, либо с головой в порядке. Третьего не дано. Ляля избалована, характер не сахар. Привыкла к обеспеченному уровню жизни, хотя сама мало зарабатывает. Поэтому пилила прежнего мужа, пока он не сбежал. В одних тапочках, оставив жене квартиру. Впрочем, квартиры сейчас государственные. Их как дают, так и могут отобрать обратно. Хотя мне свое жилье не помешает.

Кроме того, к быту Ляля не приспособлена. Готовить не умеет. Убираться не любит. А сейчас в СССР это было особенно важно. Так как никто кроме тебя твой быт не наладит. Клининг ты не вызовешь и доставку не закажешь. Все сам, своими ручками. У Махрова-старшего с женой имелась приходящая домработница. Но у него солидные доходы, а молодой семье подобного не потянуть. А Ляля явно привыкла, что все делают другие люди и сама не слишком торопится впрягаться. Тем более жизнь ее еще недостаточно била.

Но если я решу влезть в это дело, то мои шансы велики. Лялин характер не каждый вынесет. Один муж уже удрал. Теперь требования к будущему должны понизиться. Да и выбор не велик. Городок у нас маленький, все потенциальные женихи наперечет. Особенно, с учетом того, что наше военное поколение 1941-1945 года было очень малочисленным.

А в тридцать лет все либо уже женаты, либо проблемные, в разводе. Кроме того, держим в уме и эпидемию алкоголизма, бушующую среди советских мужчин. Особенно в группе риска - лучшие. С популярным человеком каждый хочет выпить. Вспомним хоккеиста Гурьева из фильма «Москва слезам не верит». Да и Владимир Высоцкий спился из-за аналогичных причин. Потому что не мог отказывать людям. Не драться же с ними, если они слов не понимают?

Я же к этой сфере жизни отношусь довольно равнодушно. Пью только для поддержания деловых контактов. А нет контактов, так и не пью. Правда, здесь в СССР без водки не проживешь. И если не пьешь вместе с другими, значит стучишь. В госорганы. А таких здесь не любят и сторонятся.

Проследите сами, если в какой-нибудь советской пьесе или кинофильме подчеркивается, что человек не пьет, отказывается от рюмки водки в компании, то он обязательно отрицательный персонаж: шпион, сектант, развратник, бюрократ, его ни за что не полюбит девушка, а если и полюбит, то вскоре одумается и ни за что не выйдет за него замуж, и так далее.

Так что, чтобы не выглядеть парией - приходится бухать. Такая нам досталась доля — нам не прожить без алкоголя!

Кто не пьет?! Все пьют, если здоровье позволяет и карман.

К тому же, похоже, что Махрова - пустоцвет. Дама бесплодная. А в тридцать лет детей нет, значит не будет.

А я местный Ален Делон. С кулинарией я на дружеской ноге, в прошлой жизни после многочисленных разводов научился прилично готовить. Разнообразные блюда различных кухонь народов мира. В жизни каждого мужчины наступает период, когда чистые носки проще купить. В этой же жизни после трех лет армии я могу дать фору профессиональной уборщице. Армия, она и не такому научит.

Так что трудности меня не пугают.

Вот только зачем мне это нужно? Я могу спокойно вернуться на завод простым рабочим. Как уже работал до армии. Меня оформят одним днем. Или мастером. Их тоже не хватает, так как прибавка к зарплате мизерная, а ответственности прибавляется в полной мере. Еще и с горкой.

Вот только у меня миссия. Почему сам не знаю. И одно дело идти к должности директора завода начиная «белым воротничком». Снабженец, начальник отдела снабжения, заместитель директора, директор. Три ступеньки для пьедестала. На преодоления каждой из которых уйдут годы. И другое дело упасть до простого рабочего или мастера. Там даже не нужен диплом. И карабкаться наверх придется очень долго. А это время. Которого у меня нет. Время для меня сейчас ценно словно какашки единорога. На вес золота. Тут пока выбьешь место под солнцем, уже вечер.

Конечно, в Советском Союзе известны примеры стремительных карьерных восхождений. К примеру, член Политбюро ЦК КПСС товарищ Косыгин в свое время пошел работать на завод простым рабочим. А через год стал директором. А еще через несколько лет стал заместителем министра. Но в данном случае ларчик просто открывался. Косыгин каким-то хитрым образом приходился родственником последнему российскому императору. И даже имел партийную кличку «Царевич». Вот усатый диктатор Сталин и резко дернул его наверх. Чтобы приглашать на заседания в Кремль и заставлять шестерить на себя. Получая от этого громадное моральное удовольствие. Но это явно не мой случай.

Были и другие прецеденты. Например, Голованов из гражданских пилотов сразу стал полковником, а через несколько лет - маршалом. Председатель КГБ Семичастный, до того ни дня ни служивший в армии, при занятии своего поста мгновенно обзавелся погонами генерал-лейтенанта, а потом подрос до генерал-полковника.

Глава 7

Я пока ничего не решил. Но мои запутанные финансы требовали немедленно определяться. С новой яростью вспыхнула борьба за существование, и еще не ясно было, кто выйдет из нее победителем. Даже если я стану ухаживать за Махровой, нужно время. И деньги. А если дальше так пойдет, то мне придется питаться счетами за свет и за газ.

Блин, стратег хренов. Ну что же, пойдем длинным путем…

Короче, мне нужна была временная работа. А рабочим или шофером меня на временную работу не возьмут. Везде требуются люди на постоянку. Но есть сферы, где огромная текучка кадров в порядке вещей. К примеру, можно устроиться грузчиком в продовольственный магазин. Торговля - дело воровское. Примерно так сказал Н. Хрущёв, порезав в этой сфере зарплаты до минимума. Мол, они там себе и так наворуют. Но одно дело начальство или продавцы, имеющие доступ к материальным ценностям. Даже кассир легко может обсчитать покупателя, а копейка рубль бережёт. На «чужого», на человека, который требовал отдать сдачу, кассир всегда смотрел с презрением: ничтожество, голяк, гонится за копейками! Если ты босяк и нищий - не приходи в магазин совсем!

И совсем другое дело - обычный грузчик. Зарплаты там мизерные, а работа физически тяжелая. Желающих нет. Разве что какой-нибудь алкоголик согласится, подразумевая прямой доступ к ликеро-водочной продукции. Но подобная публика сегодня на работе, а завтра уже в запое. И уволена. Текучка бешеная, людей хронически не хватает. Грузчиками в магазине шли работать только отбившиеся от дела рабочие, бродяги, пропойцы, неудачники, беспомощные и уродливые, которые, казалось, сходились сюда потому, что им больше некуда было идти. Зато никто в магазине не удивится если я быстро уволюсь. Понятно, что изначально сюда идут перебиться какое-то время. А потом исчезнуть с горизонта.

Так что я явился в централизованный Павловский ОРС и мне сразу подобрали работу рядом с домом. В продовольственном магазине. Это было в порядке вещей, так как по плану где-то на три десятка пятиэтажек предусмотрен один продовольственный магазин. Работа там обычная: бери больше - кидай дальше, отдыхай пока летит. И платят копейки. Но пока меня такое устраивает.

Посмотрел я на будущее место работы и мне почему-то сразу стало тошно. Везде грязь, мусор, полупустые полки и хамовитый персонал.

О советских продавщицах у людей сложилось определенное мнение, что они зарабатывают на том, что постоянно обвешивают покупателей, при этом обругивая их, если те пытаются уточнить вес, качество и стоимость товара, и стараются не давать мелкую сдачу – типа «нет мелочи». И просто без затей обсчитывая покупателей.

При этом не на работе, а на отдыхе многие продавщицы одевались вульгарно дорого и вели себя бескультурно.

Напомню, что в первых частных коммерческих магазинах конца 1980-х годов бывших советских продавщиц на работу старались не брать, не желая бороться с их прежними профессиональными привычками.

Рядом со зданием, где находилась наша торговая точка, был установлен стенд с лозунгом: «Наш советский образ жизни», которому толику пикантности вечно придавали потрепанные рожи пьяных алкашей – местных клиентов-завсегдатаев. Да, здесь вам не Рио-де-Жанейро. Я представился директору, выходить надо завтра с утра. Разгружать пришедшую машину. Как бы тут пупок ни развязался.

Дома пришлось съесть ранний ужин — мать расстаралась. Я в последнее время чувствовал себя весьма скверно. Поэтому мать пораньше отпросилась с работы. Подавая мне ужин, мать небрежно поинтересовалась:

— Ляля — это не та ли симпатичная девушка, на японскую гейшу чуть-чуть похожа, с правильной такой формой головы?

Кто о чем, а вшивый о бане. То есть о моей будущей женитьбе. Теперь же мамаша то ли своими литературными способностями щеголяла, то ли еще чем-то. В детстве я часто слышал, как она хвасталась подруге: «Мне мой сын всегда все сам рассказывает, от меня у него секретов нет»,

— …кажется, Махрова ее фамилия, я не путаю? — продолжились неудобные вопросы.

— Да, — сказал я. — Не путаешь.

— Она не замужем?

— Нет.

— И не была?

— Не знаю. И вообще люди говорят: «Если хочешь жениться на умной, красивой и богатой — женись три раза». Совместить не получится.

Мать заметила мое раздражение и демонстративно обиделась.

После ужина я сел около телефона, полистал записную книжку, но звонить никому не стал: не то было настроение. Меня охватила меланхолия. Прилег на материнскую кровать и незаметно заснул. Проснулся поздним вечером. Часов в 11. Мать так и сидела в темноте, боялась разбудить меня светом или звуком телевизора.

Чтобы она могла спокойно уснуть, я сказал, что прогуляюсь, и вышел на улицу. Не задумываясь о цели, я шел туда, где было светлее — сначала к проспекту, а потом к светящемуся брусу гостиницы. Огни сразу двух проспектов сливались перед ней. И я как мотылек летел на яркий свет. Из ресторана на первом этаже слышалась ритмичная танцевальная музыка. Что-то такое среднее между анусом и эпосом.

На ступенях под бетонным козырьком стояли девушки, некоторые поглядывали на меня с интересом. Другое дело, что контингент был как в песне: «Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано». Извините девушки у меня временные финансовые трудности. До новых встреч.

Уходя, я подумал, что перед гостиницей хорошо бы смотрелся фонтан. И скульптурная группа: Геракл, разрывающий пасть писающему мальчику.

Как бездомный пес, я бесцельно бродил по улицам. Бездны космоса, хаос, бесконечные вселенные, планеты, мироздание, перегной времени, звездный рассев, верчение земли — все это меня изрядно утомляло. Перед витринами закрытого универмага гуляли молодые парочки. Проспект от автобусного завода, пересекаюсь с другим проспектом, уходил под мост. Я постоял на мосту, глядел на летящие под ноги фары. Чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Наконец, я решился. Только волосатый повар огня боится! А я-то, братцы, не такой!

Как говорил товарищ Сталин на совещании:

– У нас есть два варианта: либо мы победим, либо нас расстреляют. Я – за победу.

Единственное, что я мог придумать сейчас, это пойти к Ляле. Кто не рискует, тот не падает в пропасть! Старая подруга жила отсюда неподалеку в пятиэтажном панельном доме. Тут за мостом все улицы были из таких одинаковых, цементного цвета домов, целый район.

Увидев меня в ночи перед дверью, Ляля сказала шепотом:

— Ты с ума сошел. У нас в доме все уже спят. Подожди, я выйду.

Я бы предпочел, чтобы она пригласила меня домой. Но она вышла в светлом плаще, села на скамейку у подъезда. Ни удивления, ни особой радости я не заметил. Что же, лиха беда начало! Поработаем конферансье или стендап-комиком. Весело и с юмором я начал рассказывать о своих поисках работы. Получалось очень смешно.

Ляля держала руки в карманах плаща, ногу закинула на ногу и — видимо, это было ее привычкой — покачивала сабо одним пальцем. Повернувшись ко мне, она слушала сосредоточенно и серьезно и вдруг перебила:

— Ой, прости, я немного прослушала.

Оказалось, это существо с воображением дятла или Эллочки-людоедки не слышала почти ничего из моих побасенок.

Ничего и не таких девиц обламывали.

— И что же ты собираешься теперь делать? — спросила молодая женщина и осторожно поглядела: может быть, я уже это говорил, а она и это прослушала?

— Пойду к вам конструктором, — сказал я. — К вам, с Сычевым.

— Ой! Только не конструктором.

Махрова явно приняла мои слова всерьез.

Я спросил:

— Это почему?

Надеялся завязать диалог. Но что-то объяснять Ляля явно не любила. Наша принцесса считала, что ее и без объяснений все должны прекрасно понимать.

Подумала, робко сказала:

— Поздно тебе уже к нам.

Я понимал: у конструкторов категории, они присваиваются от стажа, как звания военным за выслугу лет. Начинать мне сейчас сначала — значит, сразу записаться в недоросли. К тому же это только лечить и судить умеют и могут все, задача по плечу любому идиоту, а вот как рассчитать несущую балку?

— Мы с Валерой Сычевым сейчас получаем по сто двадцать пять рублей, меньше почти любого рабочего, а ты даже это только через пять лет получишь, — меркантильно сказала Ляля.

Чувствовалось, что подобный бюджет ее совсем не привлекает.

Я спросил:

— Советуешь идти мастером в цех?

— Нет, только не в цех. Это адский ад.

— Куда ж тогда?

— Конечно, в науку.

Я усмехнулся. Какая может быть наука в насквозь провинциальном Павлово?

Махрова покраснела, сообразив, что ляпнула что-то не то, и рассердилась:

— Они же тебе обещали, должны же они что-то сделать, ты же уволился из-за них!

Рядом с ее серьезностью обычное человеческое чувство юмора выглядело неприличной, чуть ли не порочной привычкой.

— Тебе не холодно? — заботливо спросил я.

Ляля подозрительно покосилась на меня: не понимать ли это в том смысле, что нам пора расходиться? На всякий случай сказала:

— Прохладно… Как узнаю что в институте, то позвоню тебе.

Поднялась. Непохоже было, что она позвонит. Такая цаца своего будущего мужа видит в первую очередь как банкомат. Другие ее пока не интересуют.

Мы помедлили. Каждый ждал, что скажет другой. Я чопорно простился и ушел. Цитируя: «Сердце девушки? загадка, Так сказал один поэт. Если даже любит сладко, Все равно ответит? НЕТ!»

Какое-то прошлое у нас уже было. Я начал не совсем с чистого листа. На третьем курсе была какая-то вечеринка, мы сидели за столом, кто-то рассмешил Лялю, и я, разговаривавший с ее соседом, в какое-то мгновение ее не узнал. Увлеченный разговором, я видел ее боковым зрением, не думал о ней в ту минуту и вдруг заметил, какая молодая и красивая девушка сидит совсем близко, и как хорошо она смеется, и как блестят ее глаза, и какое лицо живое, необычное, и тут же с удивлением сообразил: это же Ляля Махрова!

Ту незнакомую Леночку Махрову, которая, может быть, жила всего мгновение, созданная игрой света и тени, и силой пьяного воображения, может быть, даже она мне привиделась, — эту Лялю с тех пор я видел всегда. Внутренним взором. Какое бы глупое ни было выражение лица у Махровой, для меня в нем навсегда осталось от того мгновения что-то, что видел я один и не видели другие. И странно, но в тот же вечер Ляля это почувствовала. Спинным мозгом учуяла сексуальный к себе интерес. Внимательно присматривалась к прежнему Захарову, когда их глаза встречались, взглядом спрашивала: что?

Они оба уже чувствовали присутствие и внимание друг друга, понимание этого связывало их, создавало напряжение, которое усиливалось с каждой новой встречей. В молчаливости и медлительности Ляли Захаров тогда стал видеть особую глубину. Недосказанность. Он недоумевал: как же другие этого не замечают?

Кто не мечтает о таком?

Да никто!

Потому, что мнение других тогда было однозначным. Один парень как-то высказал его напрямик: «Лялька Махрова? Она же дура несусветная!» Я бы так не сказал, а сказал бы более поэтично: «Тупа как первый человек».

То, что возникло тогда, между нами, осталось невысказанным и вместе с тем, как бы уже прожитым, но особая неловкость сохранилась и в компаниях странным образом продолжала связывать нас. Потом Ляля вышла замуж и разошлась со скандалом уже через месяц после свадьбы. Такова се-ля-ви. И вот мой персонаж снова рвется наступить на те же грабли.

Наверное, со стороны это выглядит как-то смешно и нелепо. Что же, если нам нельзя дважды войти в одну реку, то всегда можно дважды наступить на одни грабли.

Начались трудовые будни в магазине. За семьдесят рублей мне ломаться было не интересно. Продавцы со мной своими левыми заработками не делились. Как говорится в анекдоте: «Десять копеек буду должна» – этой фразой продавщица Зоя заработала свой первый миллион.» Приходилось крутиться самостоятельно. На второй день я взял в долг бутылку водки, после закрытия прошел вечерам по гаражам. Где-то мужики выпивали.

Что с того, что в СССР запрещают продажу водки до десяти утра? Теоретически любитель выпить с вечера запасется и с утра надерется так, что еле до места работы дотащится. Практически же конкретные обстоятельства советской жизни и быта таковы, что если хочешь запастись водкой с вечера, то ее еще надо купить. А купивши, куда ты с бутылкой денешься? Домой понесешь? А дома — жена — разговор. Психология же человека с бутылкой такова, что эти разговоры ему горше самой горчайшей редьки. Не любит он их, хоть режь!

Я предложил страждущим бутылку как лишнюю, и она ушла. Ведь сколько водки не бери, все равно два раза бегать! (мудрость). А я заработал рубль сверху. За доставку. Ты будь с людьми по-хорошему, и они тебя не обидят.

Рубль — это хорошо, но мало. К тому же это статья. Спекуляция. А милиция не спит. Бдит. У нас тут недавно парикмахеров, что принимали клиентов на дому, шерстило ОБХСС. Люди реальные сроки получили. Один раз фортель, подобный моему пройдет, но если работать на постоянку, то можно легко поиметь себе проблем. Полную задницу.

Так что пару раз в месяц можно проворачивать подобные делишки. Не более. Ведь лучше калымить на Гондурасе, чем гондурасить на Калыме. Пришлось мне искать себе другой заработок. Законный. Мое кредо: «Делай деньги как только можешь, и даже честно, если нельзя иначе».

Обычно утром я разгружал машины. Иногда вторая машина приходила после обеда. Но это случалось нечасто, не более чем пару раз в неделю. Лотки с хлебом я считал мелочью. В остальное время я должен был подтаскивать из кладовки товар продавцам. Начинали мы в магазине работать в десять, чтобы закончить в семь вечера.

Именно тогда основная масса народа, идя с работы, могла заскочить в магазин. Еще час пик у нас был в обед. В обеденный перерыв многие сбегали с работы, чтобы заскочить в магазины, что-либо себе прикупить. У нас же продавцы в это время работали посменно. Одни обедали, а другие отпускали товар. Все по КЗОТУ. Остальное время у нас было затишье. Весь народ на работе. За турникетами проходной. Школьники и студенты на занятиях. Оставались только немногочисленные пенсионеры. Которые продавцов не сильно напрягали. У нас царило сонное царство.

В общем, наплыв покупателей у нас был только час в обед, но тогда не все отделы у нас работали, и два часа вечером. Когда и происходил пик продаж. У меня, естественно, тоже случались периоды простоя. Многие грузчики в подобные окна бухали. Водка была символом достатка, благосостояния, хорошей жизни. Имея в кармане деньги, не выпить казалось неестественным. Водка считалась полезной, и разубеждать в этом — напрасный труд, потерянное время. К тому же, с утра выпил и весь день свободен. Но я все искал как срубить денежку.

Торговый процесс у нас происходил по-дурацки. Фасованных товаров было немного. Люди стояли в очереди сперва к продавцу. Он взвешивал товар и считал нужную сумму. Потом покупатели стояли очередь в кассу, оплачивали товар и с чеком снова отстаивали очередь к продавцу. Все уже к такому привыкли, вот только в час пик это порождало скандалы. Между тем цена фасованного сахара и развесного немного отличалась. Копейки, но тем не менее. И народ в обед готов был приобретать фасованный сахар, чтобы сэкономить время. Тоже и вечером.

Вот только фасовки было очень мало и ее сразу разбирали. Во-первых, фасовать было не в чего. В основном, вместо упаковки продавцы использовали оберточную бумагу. Во-вторых, фасовать было некому. Никто не готов был ишачить за копейки. Мол, мне за это не платят. Это-де тяжело, так как можно-де натереть мозоли. У продавцов были свои способы заработка, а алкашам-грузчикам никто бы подобную работу не доверил бы.

Но мне и такой заработок был необходим. Я поговорил с директором нашего магазина, бой-бабой в стиле советской бизнес-вумен. Это была большая, крупнокостная, кряжистая женщина с маленькими серыми холодными глазками, глубоко упрятавшимися под крепкой лобной костью. Директриса оборудовала мне в подсобке рабочее место. Табуретку, стол, весы. И я развернулся по-стахановски.

Из дома взял жестяную кружку. Ёмкостью пол-литра. Далее брал бумажные пакеты, расставлял их массивом на столе и быстро из мешка ссыпал в каждый по две кружки сахара. С небольшой недостачей. Затем ставил каждый пакет на весы моментально досыпал сахар до нормы, то есть до килограмма, заклеивал и расписывался. «1 кг». Подобную операцию я наловчился делать очень быстро. Словно развесочный автомат. В день я легко мог развесить сто пакетов и заработать дополнительно два рубля. Так как моя фасовка всегда расходилась как горячие пирожки. Кажется, мелочь, однако врешь, курочка по зернышку клюет, а сыта бывает, деньги же на полу не валяются.

К сожалению, пустые пакеты имелись в магазине не каждый день. В дни простоя я хотел было организовать производство мясной колбасы «Тузик», но не был понят нашим коллективом. Получил прямой запрет от директора. Удешевлять производство продуктов до полной их несъедобности люди пока не научились.

Но все равно, я имел к зарплате в семьдесят рублей грязными еще около 15 рублей чистыми. Плюс пару рублей за реализованную в неурочное время водку.

Плюс доступ к продуктам. Плюс что-то из боя, усушки и утруски доставалось и на мою долю. Немного, но и этот доход я не отвергал. А принимал с благодарностью. Конечно, восемьдесят — восемьдесят пять рублей ежемесячного дохода очень мало, учитывая, что рабочий на заводе заколачивает 250. Из них чистыми 220. А если вспомнить того же Высоцкого, то он всегда говорил, что, зарабатывая менее 400 рублей в месяц, в Советском Союзе жить нельзя.

Но я как-то жил. Я не пил, не курил, нарабатывал в торговле кое-какие связи и мог что-то да покупать без переплаты. В общем, на простую жизнь мне хватало. Я же тут что-то типа колхозной лошади. По мнению наших партийных руководителей мне нужно денег только на небольшую охапку сенца или на малую толику овсеца. Хотя, надо признать, что цены пока на все божеские. С рублем в кармане чувствуешь себя нормально. С трешкой - обеспеченным. С пятеркой - богатым. С червонцем - миллионером.

Замечу, что не стоит завидовать рабочим с высокими зарплатами. За эти деньги их ломали по полной.

«Не учился,

так ворочай,

в жопу

долбанный рабочий!»

Здоровье уносилось со свистом. В пятьдесят лет многие становились форменными развалинами. Правда, и пенсионный стаж в горячих цехах шел по особому тарифу. Большинство же моих друзей, как белые или синие воротнички, получали 120–125 рублей грязными. То есть сотню чистыми. И не жужжали. Конечно, у них работа полегче, а у меня здесь далеко не курорт, пока машину разгрузишь семь потов сойдет, но за неимением туалетной бумаги приходится подтираться лопухами.