Смута. Перемирные лета.

Начало истории

Боярский приговор по поводу выписки из приговоров с 1573 по 1581 г. о расположены голов, и станиц в поле; о новом расположении голов и станиц, с приложением росписи Ливонских сторож и Воронежских 1587 г.:

« - А сторожей из Украиных городов по Сосне и по Дону и по Мже посылают изо Мценска, из Новосили, с Орла, с Карачева, с Дедилова, с Кропивны, из Донкова, из Еиифани, из Рязского, из Шатцкого, из Кадомы, из Темникова по росписи до воевод осадные головы цветеня (апреля) с 1 числа или ранее как будет мочно сторожем на поле ехати; а стерегут сторожи во Мценску, в Карачеве дети боярские; а на Орле и в Новосили дети боярские и казаки; а на Дедилове, на Кропивне, на Епифани, в Донкове, в Рязском, в Шатцком месячные сторожи; а в Кадоме да в Темникове Мордва...»

(На изображении представлена гравюра Авраама де Брейна XVI века, изображающая московского служилого дворянина.)

Березозол 7098 года от сотворения мира (апрель 1590 года). Район Дикого Поля.

Апрельское солнце только поднялось над Диким полем, освещая ещё не прогретую землю. Над козачьим табором вился дым первых костров, медленно растворяясь в холодном утреннем воздухе. Пахло сырыми дровами, конским навозом и подсоленым салом. Лошади, загнанные внутрь табора, пережёвывали прошлогоднее сено.На углях грелись котлы. В них таял набранный у реки лёд, превращаясь в воду для утренней похлёбки. Для большинства утро начиналось как всегда: дым, лошади, похлёбка, холодная земля под ногами. Обычный походный день.

Лишь у ясыря быстро росла толпа.

— Да ты режь глубже, дави сильнее! — покрикивал дородный пожилой козак, подпрыгивая и прихлопывая себя по коленям, точно азартный зритель на кулачном бою. Лицо его раскраснелось, глаза блестели — и в этом блеске было что-то нехорошее, мальчишески-жестокое.

Калпак польского покроя сбился на затылок, открывая большой лоб. Рукава узорного жупана взлетали и опускались, как крылья хищной птицы. Жёлтые сафьяновые сапоги месили весеннюю грязь, наступая на полы подбитой мехом делии. Но ему было не до этого. Всё в нём — от широких плеч до кончиков пальцев — было обращено к этому зрелищу, и он уже не видел ничего, кроме чужой боли.

Привязанный к тележному колесу донец цеплялся за жизнь, которой у него уже почти не осталось. Лицо его было разбито так, что один глаз заплыл, а по щеке тянулась тёмная полоса запёкшейся крови. Колени его всё время подламывались, и только верёвки не давали упасть. Но всякий раз, когда нож почти доставал до его шеи, донец каким-то чудом успевал увернуться.

Неряшливо одетая толпа козаков с диким ором встречала каждый его удачный уворот и так же радостно ревела при каждом выпаде, будто перед ними дрались петухи на ярмарочной площади, а не человек пытался вырвать у смерти ещё одно мгновение жизни.

А совсем недалеко, за беспорядочно наваленными брёвнами засеки, бился в руках нескольких вооружённых людей казачонок. Он рвался на помощь своему пойманному отцу. Но мужчины держали его крепко, зажимая кольчужной рукавицей рот.

Взмах. Удар. И вот толпа взревела от жестокого окончания неравного поединка.

Вскочив в стоящие рядом сани, старый козак нарочито медленно снял калпак. При этом ухитрился блеснуть золотой эгреткой. Три раза перекрестился и негромко начал свою речь:

— Браты-козаки, снимем же шапки, помянув последний бой донца. Пусть он был не из нашего войска, но дай Бог каждому из нас, так-же уйти к Господу достойно.

Черкасы невольно поутихли, пытаясь понять, что так негромко сказал их предводитель. Те, кто расслышал слова отамана, вполголоса передавали их дальше. Вскоре вся толпа стояла с непокрытыми головами. Отаман выполнил своё обещание. Дал донцу встретил смерть в смертельной схватке, а не с петлёй на шее.

— Браты черкасы! Молодцы — это ещё не всё! — с задором в голосе закричал отаман.

— Вот эти, — он ткнул в сторону трёх черкас, ещё не отошедших от битвы с пленным. — Порушили наши святые обычаи!

— Они напились после того, как вместе с нами испили свою крайнюю чарку после молитвы.

— Разве достойны такие стоять рядом с вами? Разве можно им доверить саблю? Могут ли эти слабые людишки быть нашими братами?

— Нет, батько! — орали заведённые козаки.

— На копья этих хлопов!

— Иш, захотели быть вольными козаками.

— Да им только дерьмо из-под свиней убирать! — кричали в толпе.

— Батька, смотри вот туда... — один из его свиты прервал речь.

— Что? — Старый козак, ещё не отошедший от кровавого зрелища, оглянулся. Есаул молча указал рукой. Над лесом медленно поднимался густой столб дыма.

Улыбка исчезла с лица отамана. Он долго смотрел на дым. Потом тихо выругался:

— Вот же бисов сын. Так и думал, что он не один.

Отаман сошёл с саней, поднял испачканную делию и принялся отряхивать её. Делал это нарочито долго, пока принимал решение.

Повернувшись к есаулу и прижавшись к нему вплотную, он только для него прошептал в самое ухо:

— А пошли-ка ты им вдогонку десяток Огурца. Что-то в последнее время он больно много власти на себя берёт. Заодно поглядим, чего стоит его хвастовство. Воин он знатный или только языком крепок.

— Только десяток? — вопросительно прошептал есаул.

— Будет с него. Ежели он и вправду такой удалец, как сам себя показывает, десятка ему станет. А ежели нет... одним крикуном в войске меньше будет.

Словарь устаревших и специфических терминов, встретившихся в главе:

1.Калпак — традиционный высокий головной убор польской, украинской и литовской знати XVI–XVIII веков. Изготавливался из меха или сукна, имел характерную высокую тулью, иногда с разрезом или отворотом.

2.Агретта / Эгретка (фр. aigrette, пол. egreta) — ювелирное украшение в виде султана или пучка перьев, крепившееся к головному убору.

3.Жупан (żupan) — длинный кафтан до колен или ниже, застёгивающийся на ряд пуговиц спереди.

4.Делий (delia) — верхняя одежда: короткий кафтан без рукавов или с «висячими» рукавами (не застёгивающимися), носился поверх жупана.

5.Дикое поле — огромная полоса незаселённых степей между южными окраинами Русского государства, землями Речи Посполитой и Крымским ханством. Здесь не существовало постоянной власти: только редкие сторожи, казацкие ватаги, татарские чамбулы, беглецы да охотники. Кто был сильнее, тот и считался хозяином.

Глава 1

Дневник Эриха Ляссоты из Стеблева. (отрывок о Киеве) 7102 лета от сотворения мира (1594 год):

«...Особенно замечателен бывший там прекрасный и великолепный собор во имя святой Софии, которому нет равному по обширности и который построен царём Владимиром по образцу собора святой Софии в Константинополе. В настоящее время церковь эта хотя и уцелела, но находится в большом запустении; верхние своды её, особенно средний, покрыты мозаикой, пол выстлан красивыми цветными камнями; на верху галерея или хоры, которых перила от одной колонны до другой состоят из цельных плит синеватого камня с прозрачною резьбою. В одной из плит, находящихся прямо против главного алтаря, есть круглое отверстие, около пол локтя в диаметре, теперь наполненое известью; говорят, что в давние времена помещалось в нём зеркало, в котором посредством колдовства можно было увидеть всё, что задумаешь, даже на расстоянии нескольких сот миль. Но случилось, что один из киевских князей отправился на войну с язычниками и долгое время пребывал в отсутствии; жена его, обыкновенно ежедневно смотрела в это зеркало, желая знать, что он делает и как поживает её господин. Но однажды, увидевши между прочим, что он находится в любовных отношениях к пленной язычнице, она в гневе разбила зеркало; пусть прочем достоверность этого рассказа лежит на ответственности предания. Кроме того на верху можно видеть тёмную камеру, где князь Владимир замуровал свою жену.»

( 1 копейка царя Фёдора Иоановича 1584-1598. Изготовлена на Московском монетном дворе )

Березозол 7098 лета от сотворения мира (апрель 1590 года).Район Верхнеочья. Недалеко от истока Оки.

Снегогон был коварен. Утром мороз хватал за лицо, днём солнце растапливало дороги, а к вечеру холод вновь забирался под одежду, заставляя ёжиться у костров. Казалось, зима никак не желала уходить и, отступая, старалась напоследок как следует напакостить людям.

Но день за днём весна понемногу одолевала зиму. Снег оседал, чернел, превращаясь в грязную кашу. На солнечных местах уже пробивалась первая трава, а на берёзах набухали почки. Скоро, буквально на днях, пробудятся от зимней спячки леший да водяной, и опять придётся кланяться им да отдариваться подарками, ступая во владения хозяев леса и воды.

Старики говорили, что в этот месяц особенно легко было прогневать нечистую силу. Зимой лес спал, скованный морозом, а весной вся нечисть начинала возвращаться к своим владениям. Потому путник, случайно забредший в чащу, должен был вести себя тихо, не ломать без нужды молодые деревца, не ругаться у воды и уж тем более не брать без спроса то, что ему не принадлежит.

Из ещё голого, безлиственного леса выехало, вытянувшись в нестройную колонну, несколько всадников. Трое юных наездников выглядели изрядно вымотанными. Видно было, что они, по меньшей мере, не ели уже несколько дней, да и спали они только урывками вот уже долгое время. Глаза у всех троих запали, лица осунулись, а движения стали осторожными и медленными.

Молодые всадники надели, затянув поясами поверх своих пропотевших зипунов, плотные тегиляи с чужого плеча. Те были сшиты на взрослых мужей. Поэтому ребята тонули в них и мучались в седле, но терпели. Одежда тяжело висела на плечах, а широкий ворот постоянно натирал шею. Тетивы были натянуты на луки. Сабли подвешены к поясам. А в единственный колесцовый пистоль, доставшийся им среди добычи, засыпан порох и забита пуля.

Усталые лошади шли медленно, временами оступаясь на раскисшей земле. Они тяжело дышали, выпускали из ноздрей белые клубы пара и всё чаще опускали головы.

К лошадям, на которых сидели всадники, были привязаны за поводья запасные кони, тянувшие волокуши. Их соорудили наспех. Две жерди, привязанные к седлу, несколько поперечин да лапник поверх дерева. Получилось убого, но другого выбора не было.

В первой волокуше лежал раненый воин. На груди и голове у него были неумело намотаны повязки из проваренных в кипятке тряпиц, какие стягивали глубокие раны. Самого его для надёжности привязали к поперечинам, чтобы он случайно не выпал на дорогу. Воин был без сознания, но, когда полозья волокуш подскакивали на корнях, торчащих из земли, или проваливались в ухабы, он, не приходя в себя, негромко стонал, заставляя юных всадников нервно оглядываться.

В следующей волокуше лежал казачонок. Ему было совсем худо. Если поначалу он метался в беспамятстве и его не раз рвало, то теперь лежал тихо, с закрытыми глазами, ни на что не отзываясь.

Лицо его побелело, губы посинели. Только непривязанные руки и ноги безвольно мотались в такт тряске.

Иногда, кто нибудь из всадников, поглядывал на него, надеясь увидеть хоть какое-нибудь движение. Казалось, даже слабый стон был бы хорошим знаком.

Но казачонок молчал.

В последней волокуше лежали трофеи — те, что недоросли смогли снять с побитых козаков. Туда же сложили вещи и припасы, какие уцелели во время бегства.

Среди добычи лежали чужие брони, ремни, сабли и несколько ножей. Мешок сухарей, немного крупы, две фляги и старая войлочная бурка. Было там и несколько драгоценных вещей, которые ребята прежде даже в руках не держали.

— Долго нам ещё? — спросил один из них, ёжась в слишком широком для него тегиляе и оглядываясь на раненых.

— Точно не скажу, — хрипло отозвался тот, что ехал впереди, указывая путь. — Мы с батей всего раз к ней в гости заезжали. Лет пять назад, не больше.

— Я тогда сильно хворал. Привезли меня без памяти, а обратно уже по зиме выезжали. Теперь всё по-другому выглядит…

Он оглянулся по сторонам. Лес действительно изменился. Тогда всё вокруг было белым, тихим и неподвижным. Теперь под копытами хлюпала грязь, с ветвей капала талая вода, а ветер, временами, шевелил голые ветви кустарника.

— Ты хоть помнишь, где её двор? — спросил самый старший из них.

— Не совсем.

— А говорил, что знаешь дорогу.

— Я и знаю. Только лес за пять лет тоже успел подрасти.

— Лес, может, и подрос, — проворчал третий, впервые подавая голос. — А нам бы лучше не заблудиться.

Он почти сразу снова замолчал. Лишь изредка оборачивался, оглядывая волокушу, где лежал его отец. Каждый раз, когда он смотрел туда, лицо его становилось всё мрачнее.

Дорога тянулась медленно. Иногда всадники пытались перекинуться несколькими словами, но разговор быстро затихал. Слишком много было мыслей и воспоминаний, которые каждый держал при себе.

К вечеру они остановились на небольшой поляне, прикрытой с трёх сторон молодым лесом. Место было не лучшим для стоянки, но другого поблизости не нашлось.

Первым делом распрягли лошадей. Затем развели костёр. Поставив греться воду стали разматывать тряпицы на груди раненого воя, чтобы обработать раны. Матвейка работал молча. Он старался не смотреть на глубокий порез слишком внимательно, но всё равно увидел достаточно.

Рана от сабельного удара на груди мужчины покраснела и намокла. Края припухли. От неё исходил неприятный, гнилостный запах.

— Огневица, — тихо сказал старший.

Никто ему не ответил. Все и так поняли. И хоть они при перевязках потратили весь небольшой запас засушённых толчёных листьев подорожника и коры дуба, но этого явно было мало. На большее у ребят знаний и опыта не хватало. Они слышали от старших, что можно было раскалить на костре нож и прижечь рану.

Матвейка невольно посмотрел на огонь. От одной мысли о таком лечении его передёрнуло.

— Будем прижигать? — полушёпотом спросил он у своих попутчиков.

— Не будем пока, — После недолгого размышления сказал старший.

— А если станет хуже?

— Куда уж хуже?

Брать на себя ответственность никто не решился. У них оставалась ещё надежда на помощь знахарки. Главное — успеть довезти.

Сын раненого, самый младший из них, долго сидел возле отца, сжимая его ещё недавно крепкую руку. Пальцы воина стали холодными. Матвейка тёр и разминал их своими ладонями, словно хотел таким образом вернуть отцу тепло и силу. Слёзы катились по его щекам, и в душе он молил Господа спасти своего родителя.

Ещё недавно отец смеялся над его неумелыми выпадами деревянной саблей. Иногда специально подставлялся, позволяя мальчишке коснуться его плеча или руки, а потом делал вид, будто получил страшнейший удар.

— Вот теперь ты меня победил, — Стараясь спрятать смешинку в глазах, кричал он.

Сегодня отец лежал бледнее полотна. И мальчишка не мог избавиться от мысли, что, возможно, больше никогда не услышит его голоса.

Он сжал сильнее холодную руку, проклиная себя за то, что не кинулся на черкаса вместе с Сидором. Пусть бы он тоже получил страшный удар по голове.Пусть бы его самого сбили с ног. Но отец успел бы увернуться от последнего удара сабли Огурца.

Эта мысль возвращалась снова и снова. Почему только Сидор не испугался? Почему он кинулся? Почему остальные остались в овраге? И почему сам Матвейка ничего не сделал?

Ночь для них не задалась. Едва взошла полная луна, вокруг стоянки начал кружить зверь. Ни увидеть его, ни толком расслышать не удавалось. То ли медведь, только что выбравшийся из берлоги, то ли матёрый волк, а может, и рысь. Из темноты доносился лишь треск сучьев да тяжёлое дыхание. Их спасал только яркий костёр, какой они жгли всю ночь. Но наглый голодный зверь пытался прорваться к лошадям, из-за чего самый умелый из них стрелок пару раз палил из пистоля куда-то в ночную темноту, в направлении шума. Но под утро ребята не досчитались одного из меринов в своём небольшом табуне. На земле остались лежать только порваные поводья.

Всю эту ночь Матвейка просидел возле костра и волокуш с ранеными, какие подтащили к огню для обороны от невидимого хищника. Его самой главной задачей было поддерживать огонь и следить за ранеными. Вынутая из ножен сабля придавала ему уверенности. Хотя он понимал, что вряд ли сумеет совладать с этим тяжёлым оружием. Он несколько раз брал её обеими руками и пробовал поднять выше плеча. Руки быстро уставали.

Временами он хватал горящую головню и кидался на помощь своим родичам, какие пытались отогнать зверя. Но окрик старшего возвращал его на своё место.

— Матвейка! К раненым!

Он возвращался. Садился. Подбрасывал в огонь ветки. Смотрел с напряжением на тёмный лес.

Его детское тело с трудом справлялось с голодом и недосыпом. Глаза слипались. Голова становилась тяжёлой. Каждый раз, когда в темноте трещали сучья, ему чудилось совсем другое. Будто он снова был там. В том проклятом овраге. Он снова слышал крики. Снова видел скачущих черкасов. Снова слышал звон железа. И снова видел, как отец падает.

Их небольшой отряд черкасы загнали в подлесок. Поначалу погоня казалась ещё не слишком опасной. Они уходили от противника, стараясь не вступать в бой, и надеялись оторваться в лесу. Но черкасы не отставали.

Хоть во время затяжной погони количество загонщиков уменьшилось, но их всё равно было больше, чем взрослых воинов с их стороны. В ватаге черкас не все уверенно сидели в седлах. Из-за этого двое их воев на скаку свалились с коней. Что они себе сломали, Матвейка не знал, но сумел истово перекреститься на скаку, едва сам удержавшись в седле. Ещё двоих плохо одоспешенных черкас сумел срубить их боевой холоп, какой ценой своей жизни решил задержать погоню.

Матвейка навсегда запомнил, как тот истово перекрестился, притормаживая своего коня. Запомнил и то, как тот упал. Но больше всего запомнил крик. Когда короткий, тяжелый джит с треском пробил его тегиляй. Подняться на ноги козаки ему не дали.

Следующим остановился для сечи самый умелый рубака из детей боярских. Он только крикнул вслед убегающим:

— Воспитайте моего сына, родичи!

И начал посылать в скачущих черкас одну стрелу за другой. Те умело рассыпались, прикрываясь от стрел круглыми щитами, и завязалась кровавая карусель. Сын боярский был в хорошей броне и умело управлял своим конём, успевая отмахиваться саблей.

Огурец, понимал, что в затяжной схватке они могут потерять время и упустить убегающих. Он достал из седельной кобуры колесцовый пистоль и спокойно поднял его. Будто впереди был не человек, а деревянная мишень. Подъехав со спины, он выстрелил почти в упор. Тяжёлая свинцовая пуля пробила, плющась, кольца юшмана и вошла в тело. От дикой боли воин выгнулся, выронив свою саблю. С торжествующим криком один из козаков подскочил к раненому и замахнулся боевым топориком для последнего удара.

Матвейка пришёл в себя, вздрогнув от звука выстрела из трофейного пистоля. Рука сама потянулась к шее, будто ожидая почувствовать кровь. Он тяжело задышал. Только потом понял, что сидит возле костра. Оглянувшись на раненых и проверив, всё ли в порядке, он встал. Отец всё ещё дышал. Матвейка подошёл к нему, положил ладонь на плечо и только после этого смог немного успокоиться. С натугой взвалив тяжёлую саблю на плечо и приказав себе больше не сидеть, Матвейка вновь начал вглядываться в ночную темень.

Утренние сборы были недолгими. Костёр залили водой, остатки припасов убрали в мешки. Быстро закидав в волокуши скарб, они заседлали своих лошадей и поспешили покинуть опасное место.

Конный обоз осторожно огибал очередную балку, двигаясь по едва заметной тропе. Неподкованные конские копыта да полозья волокуш оставляли в раскисшей земле чёткий, хорошо читаемый след. Кто пойдёт за ними по этой сакме, уже точно не заблудится. Эта мысль терзала мальчишек. Только недавно вырвались они из погони, только что пережили кровавую сечу с черкасами. Отцы двоих из них полегли в том бою, и если настигнет конный поезд новая погоня, им не устоять. Сильно велика разница между матёрым воином, видавшим не одну битву, и неотёсанным юнцом, что едва научился натягивать детский лук да махать деревянной палкой вместо сабли в игрищах со сверстниками.

Всадники ехали молча, стараясь не смотреть друг на друга. Наконец Матвейка не выдержал.

— Ребят, а вот вы смогли бы кинуться под саблю, как это сделал Сидор? — спросил он других недорослей после долгого молчания. Никто ему не ответил. Только скрипели волокуши. Один из мальчишек крепче сжал поводья. Другой опустил глаза.

Действительно, из них всех только казачонок кинулся под руку Огурца, не дав ему сделать последний удар. Почему же они сидели в овраге с конями, просто смотря, как умирают их отцы? Да, они стреляли из своих детских луков, мешая черкасам. Но ведь в ближний бой кинулся только Сидор. Матвейка опустил голову. Ему хотелось сказать, что он поступил бы так же. Очень хотелось. Но теперь, после всего пережитого, он не мог заставить себя произнести эту ложь.

Конный поезд выехал на широкую поляну. Посреди неё, словно страж, рос одинокий крепкий дуб. Ветви его были ещё голы, без листвы. И поэтому сидящего на самой верхней ветке ворона было хорошо заметно. Птица внимательно наблюдала за путниками, как будто старалась запомнить всё в подробностях, рассмотрев каждую мелкую деталь. Она не каркала. Не улетала. Просто сидела и смотрела.

— Глядит, — шёпотом выдохнул один из всадников.

— С чего ты это взял? — нервно подрагивая, спросил его товарищ. — Может, это просто птица. С ветки на ветку скачет, корм ищет.

— Ты думаешь, что в этом месте водятся просто птицы? — так же нервно подрагивая, спросил его первый всадник.

Третий мальчик посмотрел на ворона и машинально коснулся рукояти сабли.

— Всем известно, что вороны — птицы ведающих и просто так на пути не встречаются.

Он попытался перекреститься, но рука остановилась на полпути.

— Ребята, давайте лучше поздороваемся, покажем вежество.

— А если он не хозяин?

— Тогда тем более.

Всадники молча преклонили головы, как равный равному, в сторону дуба и ворона. Матвейка тоже поклонился. Он не очень верил в разговоры старших про ведающих, но спорить сейчас не собирался.

Они уже отъехали от дерева на десяток шагов, как вдруг ворон, только что просто наблюдавший за людьми и конями, встряхнулся.

Птица вытянула шею. Крылья у неё расправились. И громко, протяжно несколько раз каркнула. Случайно ли это вышло или нет? Но недоросли вздрогнули и несколько раз перекрестились.

— Видать, недоволен, — с дрожью в голосе сказал самый младший.

— Кажись, мало ему поклона. Должно быть, хотел, чтобы мы и шапки ломали.

— Ага, — нервно хохотнул другой.

— Может, ему ещё земной поклон отбить?

Как ни странно, но эта неумелая шутка сняла нервное напряжение. Ребята весело, от всей души рассмеялись. Смеялись долго, даже слишком громко для лесной дороги. А потом один из них, всё ещё улыбаясь, посмотрел назад. Ворона уже не было.

— Улетел.

— Ну и хорошо.

— Видать, нас простил.

— Или решил, что мы невкусные.

Снова раздался смех.

И будто весенний ветер унёс все их страхи: куда-то пропало напряжение, а желание постоянно держать руку близко к саадаку вдруг исчезло.

Рано или поздно любая дорога кончается. Вот и эта тропинка вначале прошла сквозь рощу старого березняка. Затем обогнула несколько оврагов и уперлась в старый, оплетённый рогозом штакетник. Перед закрытыми воротами, ведущими во двор, уже стояла женщина. Просто стояла и смотрела, как приближается их маленький обоз.

1.Сакма (вероятно, от тюркского слова «след») — натоптанная тропа, просёлочная дорога или след на земле и снегу, оставленный человеком, животным или конницей.

2.Черкасы (укр. чоркаси, пол. Czerkasi) — историческое название запорожских козаков, живших в XVI–XVII веках на территории Черкасского повета Киевского воеводства Речи Посполитой.

3.Апрель — раньше на Руси называли по-иному: снегогон, ручейник, цветень, квитень, брезень, березозол и т. д.

4.Тегиляй — распространённый на Руси в XVI веке защитный доспех, представляющий собой длинный распашной кафтан со стоячим воротником. Изготавливался из плотной ткани (бархат, сукно), подбивался ватой, пенькой или войлоком и простёгивался, что позволяло ему смягчать удары холодным оружием.

5.Юшман (юмшан) — панцырь или кольчуга с крупными досками, подобно калантарю, но расположенными вертикально. Этот тип брони был популярен на Ближнем Востоке, в Средней Азии, а также на Руси в XV–XVII веках.

6.Джит ( джи́да, джири́д, джери́д) — метательное копьё, или дротик, распространённый в странах Азии и северной Африки. Длина таких дротиков была 70 – 120 см. Использовались они конными воинами. Через монголов джиды пришли на Русь, потом попали в другие страны Восточной Европы, в том числе Польшу.