Смотритель штормов

Глава 1

Телефонный провод, тянувшийся через половину континента, казалось, гудел от скопившейся в нем стужи. В деревянном доме на окраине Кетчикана старый дисковый аппарат звякнул, прежде чем разразиться хриплым, дребезжащим треском.

Пожилой мужчина шестидесяти трех лет — широкоплечий, со стальной проседью в коротко стриженных волосах и тяжелыми, мозолистыми ладонями — снял трубку. На нем была протертая на локтях фланелевая рубашка, от которой пахло табачным дымом и соленым ветром.

— Билл у аппарата, — глухо произнес он.

— Она взяла билет на автобус, — без предисловий, вместо приветствия раздался в трубке резкий, поджатый голос Норы. — Выезжает завтра утром. Сказала, что не останется у меня ни дня. Твоя порода, Уильям. Такая же упрямая и неблагодарная.

Билл молча слушал, глядя в окно, за которым сумерки медленно затапливали штормовой залив. Он не перебивал. Он знал этот тон.

— Я сделала для племянницы всё, что могла, — продолжала Нора, и на том конце провода послышался сухой вздох. — Полгода я пыталась собрать её по кускам после того, что случилось. Но она смотрит на меня волком. Забирай её к себе на край света, если ей так хочется жить в тумане. Но не думай, что ты справишься лучше. Ты всегда был старым, черствым сухарем, Билл. Ты даже на похоронах собственной дочери не проронил ни единой слезинки. Стоял там у гроба моей сестры как каменный истукан…

Пальцы Билла сильнее сжали трубку. На мгновение его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, но голос остался ровным, почти пугающе спокойным:

— Это всё, Нора? Если ты звонишь по делу — я записал. Автобус прибывает в среду.

— Всё, — выплюнула она. — Встречай свою внучку.

Короткие гудки оборвали связь. Билл медленно опустил трубку на рычаг. В пустом доме снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, далеким тиканьем старых настенных часов.

Стояла середина сентября, погода на юге Аляски окончательно испортилась. Окна старого междугороднего автобуса покрылись изнутри плотной, мутной сеткой конденсата. Семнадцатилетняя Кэтрин прижалась лбом к холодному стеклу, разглядывая, как за бортом медленно проплывают угрюмые, поросшие темными елями скалы. Изморозь превращала пейзаж в сплошное серое полотно.

Салон был заполнен едва ли на треть, и внутри стоял густой, сонный покой. Через проход от Кэтрин сидела грузная пожилая женщина в старомодном вязаном чепце. Она всю дорогу дремала, обняв обеими руками огромную корзину, накрытую клетчатым шарфом, из-под которого пахло печеными яблоками и кислым тестом.

Кэтрин то и дело ловила себя на мысли, что эта женщина похожа на персонажа из какой-нибудь старой детской сказки — добрую бабушку, которая везет гостинцы, совершенно не замечая, как за окном сгущается суровый северный сумрак. На мгновение Кэтрин даже позавидовала её безмятежности.

Автобус глухо затормозил, шипя гидравликой. За окном показался небольшой, обшитый потемневшими от сырости досками автовокзал Кетчикана. Когда Кэтрин вышла на улицу, в нос ей мгновенно ударил резкий, незнакомый запах: смесь соленого океана, ржавого железа, мазута и тухлой рыбы.

В порту, прямо за линией вокзала, качались мачты краболовных судов, а рабочие в брезентовых робах перетаскивали тяжелые сетчатые ловушки. Густой тихоокеанский туман висел над настилами, скрывая вершины гор. Кэтрин растерянно огляделась. Мама привозила её сюда лишь однажды, когда Китти была совсем крошечным младенцем на руках. Разумеется, она ничего не помнила. Этот суровый, пропахший солью мир казался ей абсолютно чужим.

Билл стоял у края платформы, засунув руки в карманы тяжелой штормовки. Он выглядел точно так же, как полгода назад на похоронах — высокий, немного сутулый, с выветренным лицом портового рабочего. Кэтрин подошла к нему, крепче перехватывая лямку рюкзака. Они остановились друг напротив друга. Никаких бурных объятий, слез или фальшивых восторгов.

— Привет, Билл, — негромко сказала она.— Привет, Кэтрин, — дед едва заметно кивнул, и в его глубоких серых глазах на долю секунды мелькнуло что-то теплое, скрытое за привычной суровостью.

— Ладно. Пойдем к машине. Шторм собирается, надо успеть до темноты.Они дошли до его синего пикапа — старого, покрытого мелкими царапинами и пятнами ржавчины от соленого морского воздуха. Внутри салона пахло дешевым табаком, сухой хвоей и бензином, а на лобовом стекле дрожала трещина. Дед молча закинул её рюкзак на заднее сиденье, мотор тяжело зарычал, и пикап тронулся с места.

Колеса машины глухо и гулко загрохотали, когда они съехали на центральную портовую улицу. Кэтрин прильнула к стеклу. Дома и тротуары здесь стояли прямо над водой, на массивных, почерневших от соли деревянных сваях. Под настилами шумел и пенился прилив. Чуть дальше, на холме, Кэтрин заметила серое строгое здание местной библиотеки — в его окнах горел мирный, тусклый свет ламп.В тумане пикап проехал мимо закусочной с неоновым кофейником, откуда лился уютный желтый свет.

Кэтрин подняла взгляд выше, туда, где город зажимали крутые скалы. На самой вершине острого утеса, наполовину съеденный наползающим облаком, высился темный силуэт маяка. Билл мельком проследил за её взглядом и хмуро бросил, кивнув на скалу:

— Мое рабочее место. Скоро туман совсем прижмет к воде, придется включать ревун.

Позже вечером они сидели на кухне в небольшом частном доме Билла. Дом стоял на самом отшибе, у скалистого подножия. Это была приземистая деревянная постройка.Внутри всё дышало простотой: дощатые полы, старая массивная мебель, натопленная печь и запах подсыхающих у порога дров.

Дед пододвинул к ней тяжелую кружку с крепким, почти черным чаем. От него пахло какими-то сушеными травами.

— Нора звонила, — глухо сказал Билл, не глядя на Кэтрин. Он задумчиво повертел в руках спичечный коробок. — Говорит, ты упрямая.

Кэтрин обхватила теплую кружку ладонями. Свитер колол шею, но это было приятное, успокаивающее тепло.

— А она говорит, что ты каменный истукан, — парировала она, прямо посмотрев на деда.

Билл на мгновение замер. Желваки на его лице дрогнули, но затем в углах глаз собрались мелкие морщинки. Он не улыбнулся, но тяжелое напряжение, висевшее между ними с самого вокзала, внезапно спало.

— Нора любит драму, — спокойно ответил старик. — На Аляске от драмы толку мало. Здесь если шторм идет, надо крышу латать, а не плакать. Школа с понедельника.Лишних вопросов от местных будет много.Дай им время попривыкнуть,что ты моя внучка.

— Постараюсь, — Кэтрин сделала глоток. Чай был горьким, но согревающим.

— Ладно. Иди обустраивайся. Завтра город посмотришь.

Кэтрин поднялась, чтобы уйти к себе, но остановилась в дверях и обернулась. Билл остался сидеть за столом. Он думал, что внучка уже ушла. Старик медленно достал из нагрудного кармана старые, поцарапанные серебряные часы и очень бережно, едва дыша, погладил их натруженными пальцами. Билл смотрел в окно, на бушующий за стеклом черный океан, и в его опущенных плечах было столько сокрушительного, глухого горя, сколько Кэтрин не видела ни у кого за эти полгода.

Он просто не умел плакать на людях. Он переносил потерю дочери так, как привык бороться со штормами — молча, держа удар внутри себя.

Кэтрин тихо поднялась на второй этаж, в выделенную ей комнату. Здесь было прохладно, пахло старой бумагой и деревом. На полу у кровати стояли её неразобранные сумки и рюкзак. Девушка, прямо в темно-зеленом свитере, опустилась на кровать и уставилась в потолок, слушая, как по стеклу хлещут первые тяжелые капли дождя.

Именно здесь, в этой чужой тишине, её наконец-то отпустило. Тетя Нора за последние полгода сделала всё, чтобы превратить её жизнь в филиал кладбища. Нора не была злой, она искренне пыталась заботиться, но её забота оказалась удушающей. В её доме Кэтрин не имела права быть просто семнадцатилетней девчонкой. Из неё упрямо лепили ходячий памятник погибшим родителям. Каждый тихий вздох тетки, каждый её скорбный взгляд, вечный запрет на громкую музыку или смех словно кричали: «У нас траур, веди себя соответственно».

Кэтрин безумно, до крика скучала по маме и папе. Но она хотела помнить их живыми и улыбающимися, а не задыхаться в стерильной, непрекращающейся жалости.

Она сбежала на Аляску к деду Биллу просто ради того, чтобы ей наконец-то позволили снова начать дышать. И пускай комната была пустой, а вещи лежали в сумках — здесь её никто не душил сочувствием. Кэтрин закрыла глаза, чувствуя, что впервые за долгое время она находится там, где её по-настоящему понимают.

А за окном, пробивая гул ветра, раздался первый, утробный и одинокий рёв туманного горна с далекого маяка.

Глава 2

Субботнее утро встретило Кэтрин непривычной, оглушительной тишиной. Больше не было удушающего быта тёти Норы, от которого Кэтрин за последние полгода успела смертельно устать. Больше не нужно было ходить по дому на цыпочках, словно здесь кто-то умирал прямо сейчас, и выносить этот вечный, давящий шёпот вместо нормального человеческого голоса. В доме деда Билла никто не заставлял её чувствовать себя ходячим памятником трагедии.

Кэтрин спустилась на кухню. Дед Билл был уже на ногах и как раз заканчивал свой нехитрый завтрак.

— Проснулась, — глухо констатировал он, поднимаясь из-за стола. — Завтрак на плите, под полотенцем. Хлеб, лосось запечённый. Я ухожу на маяк, там накопилось работы. Если хочешь — собирайся, пойдём вместе.

Кэтрин сонно улыбнулась кончиками губ, оценив это простое, ненавязчивое предложение.

— Спасибо. Я, наверное, сначала вещи разберу, а к тебе приду чуть позже, ладно?

— Добро, — дед коротко кивнул. — Ключ на крючке у двери.

Когда старик ушёл, Кэтрин в полном одиночестве съела плотный, сытный завтрак под мерное тиканье настенных часов. Она аккуратно помыла за собой посуду и поднялась на второй этаж.

На полу сиротливо жался её рюкзак.Кэтрин достала из кармана джинсовки старый кассетный плеер, надела поролоновые наушники и нажала тяжёлую клавишу плэй.Сквозь лёгкое шипение зажёванной плёнки в уши ворвался тягучий голос Оззи Осборна. Под эти мрачные, качающие риффы дело пошло быстрее.

Она аккуратно расставила на старой деревянной полке свои немногочисленные сокровища — чудом уцелевшие после пожара кассеты Оззи и Айрон Мэйден, пару любимых потрёпанных книг. Настал черёд самого сокровенного. Кэтрин бережно развернула чистый платок и достала фотографию родителей с обгорелыми краями. Сердце болезненно сжалось, но девушка упрямо сдержала вздох и аккуратно закрепила снимок на раме старого зеркала. Родители должны быть на виду, живые и улыбающиеся.

Решив немного прибраться, Кэтрин спустилась в просторную общую залу, совмещавшую в себе черты уютной гостиной и столовой. Протирая пыль со старинного комода, она наткнулась на толстый, обтянутый потёртой тканью семейный альбом.

Кэтрин присела на край кресла и открыла его. С чёрно-белых страниц на неё смотрели молодые дед Билл и её покойная мама, ещё совсем девчонка, весело улыбающаяся на фоне портовых сетей. Дальше пошли другие снимки: вот её родители в день свадьбы, а вот — её мама, глубоко беременная Кэтрин, сидит на залитой солнцем веранде, а отец, нежно обнимает её со спины.

Вдруг между плотными альбомными листами что-то зашуршало. Кэтрин аккуратно вытянула старый, слегка пожелтевший конверт. Это было письмо её мамы, написанное отцу — деду Биллу, когда сама Кэтрин была ещё совсем крохой. Письмо дышало невероятным, домашним теплом. Мама писала ровным, летящим почерком, рассказывая о том, как они обустраиваются на новом месте: «…Кристофер невероятно возится с ней, папа, ты бы видел. Построил ей игрушечный домик из коробок. Наша Кэтрин растёт такой упрямой, вся в тебя. Мы зовём её Китти, и она уже вовсю лепечет это имя…»

Слезы обожгли глаза Кэтрин. Они не хлынули потоком, не переросли в истерику,но эта тихая, глубокая боль пополам с разливающейся внутри маминой нежностью заставила её на мгновение задохнуться. Кэтрин прижала письмо к груди, глядя в окно, за которым сгущался серый туман. Она сделала правильный выбор, приехав сюда.

До начала учёбы в новой школе оставалось два дня. Переодевшись в объёмную тёплую куртку шерпу и поправив воротник тёмно-зелёного свитера, Кэтрин вышла на улицу.

Кетчикан дышал ей в лицо сыростью и солью. Этот портовый городок казался настоящим, грубым и живым. Она медленно шла по знаменитой Крик-Стрит — узкой исторической улице, целиком построенной на массивных деревянных сваях прямо над бурным ручьем Кетчикан-Крик. Под подошвами её кроссовок глухо поскрипывали влажные от тумана, потемневшие от времени дощатые настилы.

В воздухе висел плотный, осязаемый коктейль из запахов: густой аромат мокрого кедрового дерева, солоноватая океанская изморозь, резкий шлейф мазута от дизельных моторов и въевшийся в каждую доску холодный запах рыбы. Кэтрин поглубже укуталась в куртку,а её рыжие пряди развивались на ветру. Сквозь поролоновые амбушюры наушников, перекрикивая голос Оззи, до Кэтрин долетал реальный шум Кетчикана: утробные гудки судов, лязг стальных цепей и отрывистый, хриплый мат краболовов на причалах.

Прогулка вывела её к портовой зоне. Кэтрин чертовски замёрзла. Она остановилась напротив вывески местной кофейни, над дверью которой дрожал бледно-розовый неоновый кофейник. Из приоткрытой двери умопомрачительно пахло свежими булочками с корицей и крепким жареным кофе. На мгновение Кэтрин замерла, глядя сквозь запотевшее стекло на уютный жёлтый свет внутри, но зайти так и не решилась. Общаться с незнакомцами не хотелось. Она развернулась и побрела прочь, к извилистой тропе, ведущей на отвесную скалу. К деду.

На вершине мыса туман казался ещё гуще, он буквально облизывал белую каменную башню маяка. Кэтрин увидела деда Билла ещё издалека — он стоял на улице у подножия башни, в брезентовом фартуке поверх неизменной фланелевой рубашки, и сосредоточенно подкрашивал белой защитной краской выветренную железную опору ограждения. Его спина казалась частью этой скалы.

— Нагулялась? — не обворачиваясь, глухо спросил он, услышав шаги на гальке.

— Угу, — Кэтрин стянула наушники на шею. — У вас тут шумно в порту. И пахнет… специфически.

Дед издал короткий смешок, похожий на треск сухих веток.

— Это запах денег, Китти. И работы. Ладно, пойдём внутрь, я как раз закончил. Штормовое предупреждение передали, туман будет плотный, ревун придётся держать включённым до утра.

Они зашли через тяжёлую железную дверь. Внутри маяка было прохладно, пахло старым железом, машинным маслом и сырым камнем. Они начали подниматься по узкой, круто закрученной винтовой лестнице. Шаги гулко отдавались от круглых стен. На самом верху, в небольшой жилой караульной комнатке, было гораздо теплее — уютно шумел обогреватель, а панорамные окна открывали вид на бескрайний, затянутый серой пеленой пролив Кларенс.

Билл сразу же захлопотал у небольшой электрической плитки и налил обжигающий, крепкий чай в тяжёлую кружку.

— Будешь? — повернулся он к ней.

— Не, не хочу, спасибо, — Кэтрин покачала головой и уселась у подоконника.

Она принялась осматриваться по сторонам. На небольшом рабочем столе деда, прямо рядом с картой приливов, её взгляд зацепился за старую книгу в мягкой обложке. Кэтрин скользнула взглядом по названию: Рэй Брэдбери. Сборник рассказов.

— Читаешь? — удивилась она.

Билл взял свою кружку, присел напротив и бросил взгляд на книгу.

— Взял в нашей городской библиотеке у мистера Миллера, — ответил он, глядя куда-то сквозь панорамное стекло на наползающие сумерки. — Толковый мужик, всегда что-нибудь присоветует.

Дед замолчал, сделал глоток и продолжил своим ровным, неспешным слогом:

— Брэдбери пишет про одинокое чудовище, которое миллион лет жило на самом дне океана. В полной темноте и пустоте. И вот люди построили маяк. И когда включается туманный горн, этот его утробный, одинокий плач… монстр думает, что это кричит его сородич. Единственная живая душа во всей вселенной, которая его зовёт. И он плывёт на этот звук через тысячи миль, надеясь, что он больше не один.

Кэтрин замерла.Слова деда попали в какую-то очень точную, болезненную точку у неё внутри.

— И что потом? — тихо спросила она.

— А потом чудовище приплывает и понимает, что это просто холодная каменная башня и бездушный аппарат, — Билл тяжело вздохнул, и Кэтрин снова увидела в его глазах то самое глухое, скрытое горе. — Оно разбивает маяк от отчаяния и уходит обратно в бездну. Сильная штука. Миллер сказал, это лучшая история об одиночестве, которую когда-либо писали. Надо будет тебе читательский билет оформить, Китти. В Кетчикане зимой делать нечего, книги пригодятся.

— Оформим, — Кэтрин чувствовала, как между ними установилась та самая редкая, сдержанная, но абсолютно настоящая близость. Они оба сейчас были немного как то чудовище из бездны.

От деда Кэтрин уходила в густых вечерних сумерках. Билл категорически запретил ей идти по короткой дороге, поэтому она спускалась по пологой, хорошо освещённой портовой тропе. Город внизу зажигал жёлтые цепочки фонарей, которые размывались в тумане, превращая улицы в декорации.

Кэтрин снова надела наушники, позволяя музыке отгородить её от прохлады. Она шла, глядя под ноги на мокрую гальку и доски настила, думая о рассказе Брэдбери и о очередных,новых переменах в своей жизни.Она не заметила, как у стены заброшенного лодочного ангара, стоял силуэт.

Парень глубоко засунул руки в карманы потёртой чёрной кожаной куртки, спасаясь от изморози. Из-под натянутого капюшона толстовки крупными, непослушными кольцами выбивались густые, длинные чёрные кудри.

Парень просто стоял в тени и абсолютно беззвучно, с лёгким, ленивым любопытством провожал взглядом эту незнакомую девчонку в светлой шерпе, которая шла мимо, полностью погружённая в собственные мысли. В этом маленьком порту новые лица появлялись слишком редко, чтобы их не замечать.

Он проводил её глазами, пока её силуэт не растаял в туманном переулке Крик-Стрит, а затем развернулся и пошёл в сторону порта, где над дверью дайнера всё ещё моргал неоновый розовый кофейник.

Глава 3

Дверь дайнера поддалась с натужным, знакомым скрипом, впуская Дилана внутрь. После ледяной уличной изморози Кетчикана воздух кухни показался почти осязаемым — плотный, раскалённый, насквозь пропитанный густыми запахами жареного бекона, лука, сладковатой выпечки и горького, слегка подгоревшего фильтр-кофе. В зале за стеной приглушённо звенела посуда, а сквозь матовое стекло двери пробивался тусклый жёлтый свет вперемешку с розовым отблеском неонового кофейника, моргавшего над главным входом.

Дилан привычным движением скользнул в тесную подсобку. Скинул на крюк потрёпанную чёрную косуху и накинул через голову серый рабочий фартук.Он шагнул к глубокой стальной раковине, где его уже ждала гора тарелок, и открыл кран. Горячая вода с шипением ударила в нержавейку, поднимая влажный пар.

— Здорово, Дилан, — донеслось от плиты.

Местный повар Марк, грузный мужчина с вечно красным лицом, орудовал лопаткой над шипящей решёткой гриля.

— Привет, Марк. Как улов у мужиков сегодня? — спросил Дилан, закатав рукава и погружая руки в мыльную пену. Его пальцы ловко подхватили первую чашку.

— Да какой там улов, шторм же идёт, — проворчал Марк, переворачивая котлету. — Замок на задней двери, кстати, опять заклинило.Надо бы смазать,а то останемся ночевать на этой кухне.

Дилан негромко рассмеялся, поддакивая, и принялся за работу. Они по-свойски болтали о паршивой сентябрьской погоде, о вечно протекающей крыше ангара напротив и о заевшем замке. Здесь, на этой кухне, Дилана принимали абсолютно спокойно. Для Марка он был просто толковым, работящим семнадцатилетним парнем, который никогда не отлынивал от дела.

В зале дайнера было пустовато и полутемно — тёмное дерево интерьера скрадывало свет. За угловым столиком звенел колокольчик над входной дверью, впуская порцию холодного тумана. За стойку, тяжело вздохнув, опустился шериф Дэвид Харрис. Ему было около сорока с небольшим лет; усталые глаза выдавали тяжёлую смену, а на воротнике форменной куртки блестели капли изморози. Он снял фуражку, обнажив короткую стрижку, и устало потёр переносицу.

— Привет, Дэвид, — Сара подошла к нему, ставя на стойку тяжёлую кружку и наполняя её горячим кофе. — Как дела на причалах?

— Твоим кофе только и спасаюсь, Сара, — шериф признательно кивнул, обхватив кружку ладонями. — На причалах чёрт ногу сломит, краболовы из-за шторма злые как собаки.

Сара выставила перед ним на тарелке свежий кусок мясного пирога. Они немного поболтали о том о сём, обсуждая штормовое предупреждение и забитый судами порт. Харрис сделал большой глоток, отломил кусок пирога вилкой и, прожевав, негромко произнёс:

— О, кстати. Слышала новости? К нашему Биллу внучка вчера приехала. Из Орегона прикатила на междугороднем автобусе.

Сара замерла с кофейником в руке, и её лицо мгновенно стало грустным. Жители Кетчикана полгода назад сочувственно шептались о трагедии

— Надо же… — тихо сказала она. — Это та самая девчонка? У которой родители весной в пожаре?.. Ну, когда Билл ещё на похороны к ним уезжал?

Харрис молча и тяжело кивнул.

— Да, она самая.

— Бедная девочка, — Сара вздохнула, протирая стойку полотенцем. — И Биллу каково… Из него же слова не вытянешь, всё в себе держит. Как она хоть выглядит?

— Да я сам особо ещё ничего не знаю, — признался шериф, отправляя в рот очередной кусок пирога. — Билл её на автовокзале встречал, я только пикап его синий видел. Мужики в порту болтали, что девчонка рыжая как огонь, вся в породу Билла пошла. Ну, в понедельник в школу пойдёт, в выпускной класс, там и увидим.

Спустя полчаса,дверь из зала мягко приоткрылась. На кухню вошла Сара. Она несла круглый поднос с грязной посудой, её плечи под форменной блузкой были устало опущены после долгой смены. Сара поставила поднос на стол и на секунду замерла, просто глядя на сына у раковины.

В приглушённом свете кухни Дилан со своей сосредоточенной, спокойной манерой двигаться казался Саре совсем взрослым. В её мыслях на миг промелькнуло горькое прошлое. Тот трусливый парень из её юности, который клялся в любви, но испарился из Кетчикана в тот же день, едва услышав слово «беременность». Сара осталась одна. В маленьком суровом городе на краю Аляски одинокой девчонке без мужа пророчили сломанную жизнь. Было чертовски тяжело. Но сейчас, глядя на этого рассудительного, крепкого парня, который молча помогал ей сводить концы с концами, Сара чувствовала глухую, безграничную гордость. Дилан был лучшим, что случилось в её жизни.

Она подошла ближе. Её рука, пахнущая кофейными зёрнами, мягко потянулась к его лицу. Пальцы Сары бережно убрали со лба парня влажную от пара, закрутившуюся тёмную прядь.

— И в кого ты у меня такой кудрявый? — нежно улыбнулась она, перебирая его непослушные волосы. — Настоящий куст дикой лесной ежевики на голове.

Дилан чуть смущённо улыбнулся, не отрываясь от мытья, но головой упрямо повёл:

— Мам, ну перестань. Я уже почти взрослый.

— Взрослый он, — тихо рассмеялась Сара. — Ну как там твой новый рифф? Подобрал концовку, над которой ты всю прошлую ночь сидел?

— Почти, — рассудительно отозвался Дилан, смывая мыло с тарелки. — Хитрый переход, никак не мог поймать на слух басовую линию. Но сегодня добью, я понял принцип.

Сара понимающе кивнула, взяла чистый кофейник и снова вышла в зал работать, плотно прикрыв за собой дверь подсобки. Шум бегущей воды и глухой стук посуды полностью отгородили Дилана от происходящего снаружи.

Когда дайнер был окончательно закрыт. Они вышли через заднюю дверь в сырые, глухие сумерки портового переулка. На стоянке их ждал старенький, побитый жизнью серый седан Сары. Мотор завёлся с хриплым, простуженным ворчанием, и машина медленно поехала по деревянным настилам портовой зоны, мягко покачиваясь на неровностях дороги.

Дилан сидел на пассажирском сиденье, засунув руки глубоко в карманы куртки и глядя сквозь разводы дождя на лобовом стекле на то, как мимо проплывают размытые жёлтые пятна уличных фонарей.

— Мам… — лениво, словно между прочим, нарушил тишину Дилан. — А ты не знаешь, у нас в городе новые жильцы в последнее время не появлялись?

Сара уверенно крутила руль, объезжая глубокую лужу.

— Да, как раз сегодня шериф Харрис заходил, рассказывал, — охотно отозвалась она. — Говорит, вчера внучка Билла приехала, Кэтрин. Помнишь, Билл полгода назад на похороны дочери и зятя уезжал? Ну, они в пожаре погибли. Вот, девчонка совсем сиротой осталась, теперь к нему жить перебралась. С понедельника в твою школу ходить будет, в выпускной класс.

Дилан спокойно кивнул:

— Понятно.

Он даже не повернул головы,и в его голосе не было ни капли лишнего подросткового восторга — обычная фиксация факта.

Но внутри, под натянутым капюшоном, его мозг мгновенно выдал яркую, чёткую вспышку. Несколькочасов назад у заброшенного лодочного ангара он видел силуэт. Одинокая девчонка в светлой куртке-шерпе и поролоновых наушниках, которая шла сквозь изморозь, никого не замечая.«Так вот кто это был… Внучка смотрителя маяка». Дилан молча уставился на капли дождя, бегущие по стеклу.

Дома, в их небольшой приземистой квартире, всё прошло быстро. Уставшая Сара, едва разувшись, пожелала сыну спокойной ночи и ушла к себе.

Дилан тихо, стараясь не скрипеть досками пола, заперся в своей комнате. Здесь было темно, лишь сквозь стекло оконной рамы пробивался тусклый, синеватый свет портового фонаря. За окном в полную силу разыгрался шторм — ветер с силой швырял пригоршни ледяных капель в стекло, а откуда-то со стороны скал доносился утробный, протяжный и бесконечно одинокий рёв туманного горна.

Дилан нащупал в углу свою электрогитару. Тяжёлое дерево легло на колени. Парень нарочно не стал тянуться к усилителю и вставлять шнур в розетку — он не хотел будить мать.В полной темноте его пальцы, скользнув по холодному металлу ладов, беззвучно побежали по струнам. Гитара издавала лишь глухой, едва слышный сухой перебор, который полностью растворялся в гуле бьющего по крыше шторма.

Глава 4

Тяжёлая дубовая дверь с массивным матовым остеклением захлопнулась с глухим, солидным стуком, окончательно отсекая Кэтрин от душного кабинета директора.Директор — грузный мужчина с усталыми глазами — смотрел на неё не как на обычную ученицу, а как на проблему, приехавшую с другого конца страны после большой трагедии.

В руках Кэтрин сжимала плотный, пахнущий свежей типографской краской пакет документов новенькой. Сверху лежал листок с расписанием занятий, расчерченный от руки фиолетовыми чернилами, под ним — блёклая ксерокопия карты двухэтажных корпусов. Но самым приметным был подколотый снизу бланк разрешения на посещение портовой библиотеки и отдельная, обязательная для юга Аляски памятка в ярко-жёлтой рамке. Это была детальная инструкция по безопасности при встрече с дикими медведями и суровые правила окружного комендантского часа для несовершеннолетних, нарушать который в порту настоятельно не рекомендовалось. Китти скользнула взглядом по строчке: «После 21:00 нахождение подростков на пирсах без сопровождения взрослых запрещено».

Единственная старшая школа Кетчикана выглядела именно так, как Кэтрин её и представляла по редким рассказам матери — приземистое, угрюмое двухэтажное здание из тёмно-красного кирпича, покрытого пятнами лишайника. Оно было прочно зажато природой в тиски: с одной стороны высилась отвесная, сочащаяся ледяной водой скала, с другой — стояла глухая, плотная стена вековых елей, чьи лапы скребли по крыше спортзала при каждом порыве ветра. В утренней изморози стёкла окон казались абсолютно матовыми, скрывая происходящее внутри, а из самой глубины здания доносился смутный, монотонный гул сотен голосов, похожий на шум далёкого прибоя.

В коридорах царила привычная для утра суета. По обеим сторонам узкого, длинного прохода с оглушительным металлическим грохотом захлопывались тяжёлые зелёные шкафчики, покрытые вмятинами и старыми наклейками. Кэтрин медленно шла сквозь толпу, крепче сжимая лямку своего потрёпанного рюкзака. Она ловила на себе любопытные, долгие взгляды местных ребят. Но в этих глазах не было киношной злости, открытого вызова или жестокости — лишь обычное, ленивое удивление маленького, изолированного от мира городка, где все знали друг друга с ясельной группы и появление любого чужака становилось главным событием недели.

Кэтрин держала спину прямо, упрямо уткнувшись взглядом в выданный листок с расписанием, силясь разобрать витиеватый почерк школьного секретаря и не врезаться в кого-нибудь по дороге. Она сравнивала этот шумный, пахнущий сыростью кирпича коридор со своей прежней школой.Там всё было правильным, пластиковым и фальшивым. Здесь же всё казалось настоящим — от стёртых дощатых полов до суровых лиц парней в плотных фланелевых рубашках.

— Эй, тебе подсказать чего? — раздался вдруг сзади негромкий, чуть хриплый голос, перекрывший общий гул.

Кэтрин резко обернулась, едва не выронив памятку про медведей. Перед ней стоял парень в потёртой кожаной косухе, которая висела на его плечах с той непринуждённой небрежностью, какая даётся годами.Волосы,те самые длинные кудри-ежевика.Под распахнутой курткой чернела футболка с серым, почти стёршимся от частых стирок логотипом Meталликa. Дилан спокойно и открыто смотрел на неё, лениво крутя в пальцах, украшенных массивными рокерскими кольцами, простой карандаш.

— Ищу кабинет краеведения, — Кэтрин поправила воротник своего свитера— Тут чёрт ногу сломит в этих поворотах. Архитектор явно был не в себе.

— Пошли, у меня туда же, — Дилан коротко кивнул и развернулся, показывая дорогу длинным взмахом руки. — Ты ведь внучка нашего Билла с маяка?

— Да. Кэтрин. — Она пристроилась рядом, подстраиваясь под его неторопливый, чуть разболтанный шаг.Лёд между ними растаял как-то сам собой, без дурацких расспросов, лишней суеты и фальшивых приветствий, которых она так не любила.

— Дилан, — представился он, не оборачиваясь и ловко лавируя между группами болтающих парней. — Билл — золотой мужик, хоть и молчун, каких поискать.Осенью на его маяк красиво смотреть, когда штормит и волны бьют прямо в основание скалы. Жуткое зрелище, но завораживает.

Они зашли в класс за минуту до финального звонка. Учитель, пожилой мужчина в поношенном твидовом пиджаке с заплатками на локтях, не стал устраивать долгих представлений новенькой перед классом, за что Кэтрин была ему безумно благодарна. Он просто раздал всем старые, пожелтевшие от времени топографические карты местности для парной работы.

Дилан и Кэтрин молча сели за одну парту на самом заднем ряду, подальше от преподавательского стола. На передних рядах Кэтрин мельком заметила эффектную брюнетку Хлою в приметной джинсовой куртке с аккуратной, явно дорогой ручной вышивкой в виде цветов на спине — та увлечённо шепталась с подружками, полностью игнорируя учителя и чертя что-то на полях тетради. Весь урок Дилан рассудительно и спокойно возился со старой картой, изредка наклоняясь ближе и подсказывая Кэтрин сложные, запутанные изгибы пролива Кларенс, которые на бумаге выглядели как сплошное серое месиво.

— Вот тут, на самом мысу, где скала сужается, дом твоего деда, — негромко произнёс он, ведя затупленным грифелем карандаша по синей извилистой линии. — А вот здесь, чуть левее — наш порт и доки. Запомни этот квадрат, старик Митчелл его часто на контрольных спрашивает, любит ловить приезжих на местной географии.

Кэтрин благодарно кивнула, делая пометку на полях. Ей было на удивление комфортно сидеть рядом с ним. От Дилана веяло какой-то правильной, взрослой надёжностью, в которой не было места дурацким школьным понтам, популярным среди парней её возраста.

Когда прозвучал финальный звонок, Кэтрин накинула свою светлую куртку-шерпу, подхватила рюкзак и вышла на широкое школьное крыльцо. Сентябрьский воздух за пределами душного здания встретил её привычной изморосью.

Дилан нагнал её у самых ступенек.На ходу застегивая косуху

— Слышь, Кэтрин… — он остановился рядом, засунув руки глубоко в карманы куртки и переступив с ноги на ногу. — Если проголодаешься или совсем замёрзнешь во время прогулок — забегай в дайнер с розовым неоновым кофейником, прямо у главного причала. Там моя мама работает. У неё всегда есть отличный горячий мясной пирог и чай. Согреешься. У нас тут ветра злые, с непривычки быстро продувает.

Кэтрин остановилась на каменной ступеньке, повернула голову и посмотрела на его растрёпанные чёрные кудри.Она помнила ,какая футболка на Дилане.На её губах появилась мягкая, чуть лукавая улыбка ценителя.

— Спасибо, Дилан. Буду иметь в виду, — произнесла она и на ходу, уже разворачиваясь в сторону Крик-Стрит, добавила: — Кстати… Я считаю, что «Райд зэ Лайтнинг» — это их лучший альбом. Без вариантов.

Дилан остался стоять на крыльце школы. Его пальцы замерли в карманах куртки. Он проводил её взглядом,и на его обычно суровом лице появилась обалдевшая, удивительно тёплая улыбка. Парень качнул головой, шумно выдохнул пар, развернулся и быстрым, размашистым шагом пошёл в сторону портовых доков — его ждала дневная смена у Сары.

Кэтрин шла вдоль ржавой, покрытой каплями воды сетки-рабицы, ограждавшей задний двор школы от лесного массива. Проходя мимо старого, полупустого парковочного ряда, где ютились побитые машины местных учеников, она мельком заметила Хлою. Брюнетка стояла, намертво прижавшись спиной к сырому борту потрёпанного пикапа, и увлечённо, жадно целовалась с каким-то крепким, широкоплечим парнем. Они буквально вжимались друг в друга.Хлоя запустила тонкие пальцы в его короткие волосы, а парень бесцеремонно и жёстко удерживал её за талию, притягивая ближе к своему широкому корпусу и полностью игнорируя капли дождя.Кэтрин свернула за угол и парочка осталась у нее за спиной в не поле зрения.

***

Отстранившись со звучным, влажным вздохом, брюнетка поправила съехавшее плечо своей модной джинсовки и капризно, высокомерно надула губы, глядя на него свысока:

— Джек… В Нью-Йорке парни из Бруклина водят девушек в настоящие, дорогие клубы, а не зажимают на парковках у школьной помойки. Там бы моей красотой восхищались толпы фотографов и богатых мужчин, я рождена для этого. А здесь я просто гнию в тумане среди тухлой рыбы.

Парень недовольно нахмурился.Это был девятнадцатилетний Джек, сын местного шерифа Харриса. Его светлые, почти волчьи глаза потемнели от внезапной ярости, а на скулах резко заходили желваки. Он грубо, болезненно перехватил Хлою за запястье, сжав пальцы мёртвой хваткой так крепко, что девушка тихо пискнула от неожиданности.

— Слушай сюда, — процедил Джек сквозь зубы, наклоняясь к самому её уху так близко, что его горячее дыхание обжигало кожу. — Свои сказки про богатеньких придурков из Нью-Йорка, которые будут на тебя пялиться, засунь себе в задницу. Ты никуда отсюда не уедешь, пока я сам этого не захочу. Поняла меня, шлюха? Не вздумай крутить мной и делать из меня дурака, Хлоя. Я этого не потерплю.

Брюнетка испуганно моргнула, глядя на его яростный, почти звериный оскал, но уже через секунду страх в её глазах сменился опасной, торжествующей улыбкой. Ей до безумия нравилась эта дикая, собственническая агрессия, доказывающая её власть над ним. Она аккуратно высвободила руку и медленно, с вызовом провела острыми ногтями по его подбородку:

— Обожаю, когда ты ревнуешь, Джекки. Это так сексуально. Ладно,отвези меня домой,пока твой папаша-шериф не начал пасти твою тачку по всему порту и устраивать тебе допрос.

***

Парой часов позже в портовом дайнере с розовым кофейником было относительно тихо и уютно. Неоновая вывеска над дверью мягко подмигивала сквозь наплывающий с океана туман. Дилан методично перемывал скопившиеся за день кружки с тарелками в глубокой раковине, наполненной тёплой мыльной пеной.

Сара стояла рядом с ним и пила кофе

— Как первый день в школе после выходных? — негромко спросила она, бросив на сына тёплый взгляд

— Нормально, — Дилан сполоснул кружку под сильной струей воды.— Внучка Билла,Кэтрин. Сегодня на краеведении за одной партой сидели, я ей карту помогал разбирать.

Сара замерла, медленно опустив полотенце. Она слишком хорошо знала старого смотрителя маяка и искренне, по-соседски сочувствовала его глухому, замкнутому горю после похорон дочери, о котором в порту предпочитали молчать из уважения.

— И как она, эта девочка? — мягко, с материнской заботой поинтересовалась Сара.

— Держится прямо, — Дилан пожал плечами, укладывая вымытую посуду на сушилку. — Я сказал ей, чтобы заходила к нам в дайнер, если замёрзнет после своих прогулок. Сказал, что ты угостишь её мясным пирогом и горячим чаем.

Сара внимательно, с мягкой полуулыбкой посмотрела наспину сына, и в её тёплых глазах мелькнула молчаливая, глубокая гордость.В их портовом мире ценились поступки, а не слова.

— Хорошо, Дилан, — спокойно одобрила она, возвращаясь к своей работе. — Билл — уважаемый человек в порту, честный работяга, ему сейчас тяжело одному с девчонкой справляться. Правильно сделал.

***

На тёмной, пригородной извилистой трассе,потрёпанный пикап Джека на полной скорости резал мощными фарами темноту ночи.Колеса тяжело швыряли мокрую гальку.Парень мёртвой хваткой сжимал руль.Все его мысли, как липкая паутина, занимала Хлоя.

Внутри него клокотала глухая, первобытная и опасная злость, смешанная с обидой. Для Джека она была всего лишь девчонкой из старшей школы. Обычной, высокомерной дурой, с которой он трахался по выходным на заднем сиденье пикапа или на грязном диване в отцовском гараже, пока шериф был на дежурстве. И она сама была только за, ноги раздвинула в первую же их встречу, даже не пытаясь ломаться для вида или строить из себя недотрогу.

Но её вечные, глупые бредни про подиумы, Нью-Йорка, богатство и каких-то придурков, которые будут падать к её ногам, выводили его из себя, пробуждая худшие черты характера. Джек сурово уставился на темнеющую дорогу.Хлоя думала, что она самая умная в этой Богом забытой дыре и сможет крутить сыном шерифа как захочет, дразня его своей мнимой свободой и скорым отъездом. Но он не был её ручным пёсиком. Джек прекрасно, до дрожи в мышцах помнил, на что способен, когда полностью теряет контроль над своей яростью. Этот липкий, застарелый страх, живущий глубоко в его подсознании после той самой ночи,заставлял его действовать ещё грубее, перехватывать инициативу силой. Ей не удастся его одурачить или бросить. Если она решит его предать, сбежать или поднять на смех — он...

А далеко на скале, пробивая плотный гул штормового ветра и шум океанского прилива, мерно, утробно и бесконечно одиноко выл туманный горн дедушкиного маяка, унося свой плач в бездонную, холодную темноту океана.