Смотритель маяка. Книга пятая.

Глава 1

23 июля, среда.

Шахтёры в лагере, наверно, немного удивились той скорости, с которой багги скрылся в пыльном шлейфе, поднятом машиной, рванувшей к маяку. Обычно мы приезжали к ним в лагерь и выезжали из него на скорости десять–двадцать километров в час, а сейчас на спидометре краснела цифра семьдесят. Фёдор схватился за переднюю ручку до побеления пальцев, сжал зубы, но молчал — он понимал моё поведение.

Десять километров мы пролетели за пяток минут и, как оказалось, совершенно напрасно. Матросы Шпалы, правда, все находились на позициях в полной боевой готовности, но никакой угрозы в море мы не видели.

К машине подошёл сержант:

— Доброго дня господину смотрителю! Здорово, Фёдор! Вы чего тут летаете на своём… на этом вот?

— А где барк? — слегка недоумевая, спросил я.

— Дык, ушли, гады. Чует моё сердце, за подмогой они, подлюги, пошли.

— Та‑а‑а‑к… А где Алексей?

— Господин лейтенант, как только их посудина мимо прошла, в маяк побежал наблюдать.

Фёдор махнул рукой на предложение проехать ещё десяток метров на багги и пошёл пешком, а я подъехал прямо к дверям и встретил на пороге маяка Алексея — он только что вышел и закуривал свои вонючие папиросы.

— Куда он пошёл, Алексей? — сразу спросил я.

— Похоже, в Европу. Надеюсь, что не куда‑нибудь поближе, где они могли стоянку сделать. Не знаю, Вадим, но прошли они на всех парусах, и, судя по осадке, совершенно пустые. Даже пушки сняты.

— Ну, те пушки мы с Митричем, допустим, видели. Аккурат по Приморску стоят и долбят, — подошёл и пожал Алексею руку Фёдор.

— Падлы, — в сердцах сплюнул Алексей. — Что там ваше орудие‑то скоро обещает быть?

— Два дня… — вздохнул я.

— Два дня они будут наших ребят обстреливать и дома рушить. Ссуки. — Алексей бросил папиросу, но, увидев, как я проводил окурок взглядом, извинился и подобрал.

— Слушайте… А может, ещё наделаем таких «подарков», как я их морячкам отправил на пароход? Есть там у них склад на берегу с порохом и снарядами? Ну, раз барк ушёл, значит, на берегу это. Так ведь? — спросил я у вояк, и Фёдор с Алексеем переглянулись.

— Склад наверняка есть, Вадим. Но времени много прошло уже — могли и накрыть уже, — покачал Алексей головой.

— А если ещё нет? А если и да, то мы тогда просто сбросим шашки с гвоздями им на головы. Пошалим, шороху наведём ночью там.

— Ох и шалун ты у нас, Вадим Митрич. Но лично я готов хоть сейчас, — встал по стойке смирно Фёдор. — Командуйте, вашбродь, мы зараз уголька тем чертям подкинем.

— Сейчас рано. Вот пообедаем, бомбы сделаем потихоньку, да, как смеркаться начнёт, так и поедем… пошалим.

— А может, и я с вами? А? — Алексей, скорее всего, и так знал наш ответ, но спросил.

— Извини, Алексей Григорьевич, но у тебя тут матросы, и я на тебя самое дорогое оставляю. Береги Клауса, Алексей, а то не есть тебе более тех немецких пирожков.

— Да ну тебя, Вадим. Я вот госпоже баронессе намекну, о чём тут её смотритель переживает, — то‑то она пирожками тебя покормит.

— А вот это уже шантаж и превышение самообороны, господин лейтенант.

— Ну, хорош вам зубы скалить, точно кони, господа офицеры‑смотрители, давайте делом заниматься уже.

— Фёдор, а в лагере у вас гвозди есть? — спросил я серьёзно. — А то у меня прямо острая нехватка этого ресурса в маяке с прошлого парохода. Их немного и было‑то там у меня.

— А какие надо‑то?

Я показал размер — примерно в семь сантиметров.

— Мелковаты. У нас там больше сотки в основном… Порубить, может?

— Больше сотки на три части тогда лучше — больше осколков будет.

— Быть убитым гвоздём… Брр. Вы, господа, просто варвары! — засмеялся Алексей. — Пойду своих с позиций снимать, раз враг навстречу не явился, явимся мы к котлу.

— Не получилось? — спросила с порога Юлия.

— Нет. Прости, — помотал я головой. — Нам в шахтёрском лагере сказали про барк, идущий к маяку, и мы сюда рванули сразу. Оказалось, ложная тревога.

— Понятно. Жаль. А с пушкой что?

— Пушку забрали в дело, через два дня обещали.

— Ну и ладно. Значит, ты два дня дома будешь? — радуясь, спросила Юлия.

— Прости. Но… Мы вечером поедем с Фёдором немного пошалить к Приморску.

— Вадим, а к родителям получится слетать?

— Не знаю даже. Но письмо при мне, — я похлопал по карману. — Мы хотели дроном склад с порохом взорвать, а то нашим в Приморске тяжко приходится.

— Тогда не надо никакого письма, Вадим! Конечно, делайте всё, чтобы помешать этим... Только будь осторожнее, пожалуйста.

— Ну, госпожа баронесса, вы же знаете: мы в кустиках посидим тихо. Дрончик сам слетает.

— Не смешно сейчас, Вадим. Ты и в прошлый раз ничего мне не сказал о том, что вы там стреляли, — строго сказала девушка.

— Это ж кто у нас такой Болтун Григорьевич, а, госпожа баронесса?

— И вовсе это не Алексей Григорьевич сказал, и вообще не мне. Я просто услышала случайно.

— Всё равно болтун. Находка для шпиона. — Я прислушался и, ничего не услышав постороннего в доме, обнял девушку. — Юленька, мы кушать хотим, нас там совсем не кормили эти злые гномы в своих чертогах.

— У вас тоже есть германский эпос о гномах, о цвергах? — подняла брови девушка в удивлении.

— Ну, если есть Германия у нас, значит, и эпос есть. А уж про гномов и целый фильм‑сказка есть. Надо будет скачать, тебе показать, — я представил, как Юлия воспримет живого Смауга, и мне тут же засвербило скачать кино. — Да, точно, пойду резать взрывчатку и заодно поставлю фильм закачиваться.

— Резать взрывчатку… У нас дома… Кошмар. Хорошо, что мама этого не слышит сейчас, Вадим.

А мне так стало приятно от слов «у нас дома», что я сжал девушку в объятиях так, что она аж запищала.

— Ай! Пусти! Еда остынет.

— Аргумент, — пришлось признать мне и отпустить.

Обед прошёл у нас по‑домашнему и очень просто, почти как я и привык есть сам у себя дома на Земле. Разве что скатерть на столе и ножи с вилками были из одного гарнитура, а не как у меня дома: что из ящика стола достал, то и ладно.

Я уже настолько привык к присутствию Юлии в доме, что создавалось впечатление, что так вообще было всегда и как будто мы уже давно женаты. О чём я ей просто взял и сказал, вызвав сильное покраснение лица. Нет, всё‑таки у нас ещё слишком большая разница в понимании некоторых жизненных моментов. Пришлось пуститься в долгие объяснения на тему, что у нас на Земле стало уже нормой, а здесь ещё находится где‑то на границе приличий. Но, так как мы уже многое пережили вместе и собираемся переживать и дальше, Юлии следует несколько спокойнее воспринимать мои вот такие оплошности, вызванные моим воспитанием в другом мире.

Юлия меня поняла, но также просила и её понять — с её воспитанием. Поговорили, в общем, о менталитетах и воспитании, но почему‑то дикарём чувствовал себя я, несмотря на наличие многих неизвестных местным знаний, технических чудес и умения их использовать.

После такого милого семейного обеда я, как это водится во всех приличных домах, пошёл в подвал резать пироксилиновые шашки, а баронесса пошла на боевой пост сменить Клауса, следящего за акваторией.

В три часа из лагеря возле тоннеля приехали Фёдор и профессор… верхом. Я взял у Решетова нарубленные гвозди и отошёл подальше в сторону — сматывать скотчем шашки и создавать на них рубашку из гвоздей. Работа не опасная вроде бы — детонаторы пока не вставлял, но требует внимания.

Сделать получилось шесть пакетов; на большее могло не хватить шнура, да и просто времени на сброс всего этого добра на головы неприятеля. Я упаковал изготовленные СВУ в две холщовые патронные сумки и подвесил на дерево. Оставалось слегка подкрепиться и экипироваться.

С собой возьму опять СКС — середнячок такой, что и в пир, и в мир, и в добрые люди. Убийственную местную винтовку тоже беру; патронов к ней, правда, осталось маловато, но если опять встретимся с врагом, то лучше я с ним начну «разговаривать» пораньше. Да и раненых он почти не оставляет: не понравились мне раненые враги. Это хоть им сильно и вредит, но и меня не очень радует. Так что ну его: «доктор сказал — в морг, значит, в морг». Ну а с пистолетами я и так не расставался.

Разгрузку и шлем я забросил в машину, чтобы не мозолить глаза лишний раз своей непонятной снарягой.

С собой взял термос с кофе, вызвав тяжёлый вздох Решетова, привыкшего к чаю. Но кто же для бодрости чай на травках пьёт‑то? Хотя и они разные случаются, травки эти, но у нас таковых на кухне не нашлось, слава богу.

Клаус нам снова выдал корзинку своих бироксов. Пока Фёдор прощался с Алексеем, профессором и Клаусом, Юлия затащила меня в дом и сунула во внутренний карман свою небольшую фотографию — копию той, что стояла у меня в кабинете и которую я однажды уже брал на небольшую войну с местным «мажором».

— Положи к сердцу, Вадим, пусть тут. Я всегда буду рядом, — сбивчиво проговорила она, краснея; мне даже послышался немецкий акцент в ее голосе.

Пока никто не видит, я нежно поцеловал её в губы.

— Ты и так всегда со мной. Не волнуйся, Юля. Я буду очень осторожен. Меня же ждут дома. Люблю тебя.

Мне с трудом удалось отвернуться и выйти. «Поубиваю гадов! Принесло же их… Когда у меня тут всякое такое».

После лагеря шахтёров, перед третьим мостом, я остановил багги, и под внимательным взглядом Фёдора экипировался в разгрузку и шлем. Мы проверили оружие — на наличие патрона в патроннике, — и потом я принялся доставать дрон.

— Опять будешь сопку осматривать? — констатировал Фёдор.

— А как же. Вдруг они поумнели и пост там поставили.

— Да вряд ли. Слишком далеко от расположения и слишком близко к нам. Большой пост нужен, а у них сил не так много.

— Но лучше я проверю, — сказал я и уселся на водительское место за пульт.

Фёдор тоже присел на своё место и завалился вбок, посматривая на экран; пришлось мне его слегка повернуть. Дрон подлетел к вершине гигантского оползня, набрав высоту в триста метров, и я сразу же увидел большую засветку на вершине. Засветка шевелилась. Я подлетел поближе, и стала видна обратная сторона этой возвышенности.

— Глянь, — указал я Фёдору на экран. — Они всё‑таки поумнели.

— Вот эти белые пятна, что ли?

— Угу. Они. Просто далековато висим. Слишком светло ещё — опасно подлетать.

— Отсель до их главного лагеря километров тридцать, Вадим. Твоя машина только на десять ведь летает?

— Вот тож. Надо будет что‑то думать, как их отсюда сковырнуть. Говорил я вашим, что тут пост надо делать.

— Сам знаешь, что людей нет.

— Да знаю… — вздохнул я. — Ладно, пусть наш дрон висит, а мы покурим, кофе выпьем, мозгой раскинем.

— Всех мы за раз одной гранатой не накроем, — высказал своё мнение Фёдор.

— Не накроем. Объехать это по вашим тайным тропам можно?

— Верхами — да, на твоей машине — нет. Да и верхами… Скоро стемнеет, лошади там ноги переломают, да и пешие тоже. Не пойдёт.

— А если мы вон там заедем наверх по темноте? — я показал на склон километрах в трёх от серпантина, ближе к горам. — Выглядит ровно вроде.

— А машина твоя сможет вот так по склону?

— Да должна бы.

— Нет, не пойдёт. Так не видно, но там есть уступ крутой, просто травой зарос, не видно его так. Лучше к морю ближе: там холм пологий и ровный, насколько я помню. Верхами проходили его без этой куролесины с поворотами.

— Серпантин.

— Чего?

— Серпантином это называется обычно. Такая вот дорога в горах.

— Мы её кривулиной зовём всю жизнь.

— И не поспоришь…

— Так что, Митрич? Придумал чего со своей техникой?

— Ну‑у‑у… Или лихой кавалерийский наскок со светом фонарей в глаза. Но по нам будут стрелять. Это больно. Или тихой сапой ползём доверху, кидаем супостатам этим наш «подарок» и… лихой кавалерийский наскок со светом в глаза, но уже после бабаха, паники и накоротке. Или идти в лагерь за подмогой. Но ночью драться не получится — не такой толпой, своих постреляем. Вот и думай, — изложил я свои мысли.

— Если с подмогой, то это только с рассветом можно, а потом целый день где‑то там прятаться опять в лесу. С кавалерийскими атаками это ты, конечно, лихо придумал, Вадим Митрич, только я не хочу перед баронессой потом ответ за тебя держать. Уволь.

— А чего сразу я‑то? Ты что, заговорённый?

— Да потому что так всегда со мной бывает. Так что нет, Вадим. Думай ещё или поехали за подмогой.

— Слушай! — меня внезапно осенило. — А чего мы до них доколупались? Ну сидят они там, да и пусть сидят. Проедем тихо ночью там, вон близ моря; спуск там какой, помнишь?

— Да, вроде ровный, насколько помню. Конно проходили.

— Ну так давай обойдём их, и пусть они тут нас сторожат хоть до китайского Нового года.

— А это чего такое?

— Да присказка. Так долго, что никогда.

— А‑а‑а. Ну давай попробуем. Только я не пойму, как ты ночью‑то поедешь: свет‑то нельзя включать твой.

— А попробуем через дрон смотреть. Крышу уберём, встанешь с ним, а я по этой штуке смотреть буду, и поедем потихоньку.

— Голова, Митрич.

— Да какое там. Просто техника.

— Дык её ещё и применять уметь надо.

— Применим. Ну, попробуем, по крайней мере. Так что? Утверждаешь такой план?

— Идёт. Главное, чтобы не перед Юлей Вольфовной стоять потом.

— Страшная женщина, да, Фёдор?

— Вот вроде и умный ты парняга, Вадим Митрич, а порой дурак дураком. Уж прости, — высказал Решетов и отвернулся.

И ведь снова не поспоришь. Точно дурак. Он ведь после того боя, наверно, многих родных своих погибших товарищей видел.

— Прости, Фёдор Сергеевич. Просто нервное. У меня так бывает, когда вот так вот всё.

— Да, бывает такое. Точно. Ладно. Давай покурим, что ли; нам тут ещё час точно куковать.

Когда стало совершенно темно, я вернул дрон от вражеского поста на вершине, где шевеления были, но в нашу сторону никто не двигался. Насчитали мы там двенадцать солдат и двух коней. При этом выдвинутый на вершину секрет из двух человек сидел в полной темноте, а на обратном склоне, в ста метрах от этого секрета, в лагере горел яркий костёр. Те ещё маскировщики.

Фёдор привязался буксировочной стропой к боковой опоре крыши и, держа в руках дрон, направил камеру на дорогу.

— Вот, вот так вот и старайся держать. Тронулись.

Машина двигалась со скоростью пешехода; за лёгким шумом сминаемой покрышками травы двигатели не были даже слышны. Картинка на экране пульта прыгала, но в целом я ехал довольно уверенно. Уверенно, но очень медленно.

Забравшись на вершину, я остановил машину, и мы запустили дрон в разведку. Высоту я набирал вертикально и очень медленно, боясь потревожить часовых воем пропеллеров. Зря боялся: в секрете один из бойцов спал, свернувшись на шинели, а второго больше интересовало, что происходит у костра, и в нашу сторону он даже не смотрел.

Приведя дрон назад, мы так же медленно спустились со склона. Тут‑то и пригодился браконьерский тумблер, отключающий стоп‑сигналы, который мне рекомендовал поставить Сергей, владелец автосалона. Знал бы он, что машина эта давно стала боевой, а не браконьерской.

Найдя после спуска дорогу, я смог увеличить скорость до двадцати километров в час и уже через час мы снова забурились в лес через кусты.

Первый разведывательный полёт проходил на высоте двухсот метров, и иногда шум винтов привлекал внимание людей — они задирали голову в чёрное небо, но дрон был мал, а люди были ослеплены кострами в лагере.

Склад с боеприпасами мы вычислили почти сразу: а что ещё за яму могут охранять аж десять человек вдали от любого огня, почти у самого пляжа? Разгружали с кораблей и далеко решили не носить — логично. Нам повезло: работы по укрытию ямы велись, но ещё не были завершены. Брёвна для постройки наката лежали штабелем возле ямы, треть которой уже была накрыта.

Внутри ямы лежали бочки и ящики по отсекам, сформированным мешками с песком или грунтом.

— В бочках порох. Ящики со снарядами к тем стопятидесятимиллиметровкам, — тыкал пальцем в экран Фёдор, невольно вызывая смещение камеры; пришлось хлопнуть по руке. — Вон в тех ящиках — патроны к винтовкам скорее всего.

— Нам надо будет в порох лучше бахнуть?

— Но только вот в этот лучше. Видишь, он близко к снарядам от тех дур. А в их картузах не просто порох, а пироксилин. Да и в самих снарядах та же начинка будет. Так что, если бахнут эти бочки с порохом, то схватятся и те заряды, и тогда тут такой тарарам начнётся. У‑у‑х! Давай уже бахнем, Вадим.

Маньячила просто у меня напарник — любит бахать.

— Конечно бахнем, но не сейчас, надо сперва мне полёт освоить и время рассчитать.

— Ты так с пароходом делал?

— Да. Так что посиди пока. Будем спешить медленно, но наверняка.

Я сделал шесть вылетов с посадкой, взлётом и наведением. Засекли время и рассчитали длину шнура. Фёдор стал выглядеть совсем нездорово и дело пришлось брать в свои руки. Бомбить буду со ста метров: ниже — сильно большой риск потерять при подрыве и дрон. Да и часовые тоже переполошатся. Они, конечно, и со ста метров переполошатся, но вряд ли что‑то смогут предпринять. Хотя огонёк, наверно, и увидят — всё‑таки возле них костры не жгут.

— Слышь, Сергеич, я что подумал: давай сперва палатку штабную бомбанем. Шум‑гам поднимется, все бегать будут, шуметь, часовые тоже туда будут смотреть, а мы под шумок второй «подарок» и доставим. А?

Фёдор думал очень недолго:

— Голова! Давай.

Я быстро собрал в красном свете фонаря ещё один заряд, добавив пару метров шнура: летим‑то без тренировки.

Взлетал дрон с лужайки перед кустами. Фёдор быстро поджёг шнур моей зажигалкой и встал, смотря в небо и провожая удаляющийся огонёк взглядом полным веселья. Я быстро достиг лагеря на высоте в триста метров и стал спускаться до ста. Наш бомбический груз почти успокоился, когда огонёк добежал до бечёвки — и шашки полетели вниз. Буквально через секунду после падения раздался взрыв, и я быстро полетел назад. Посмотреть на результат, конечно, хотелось, но надо было сперва сделать главное дело.

— Ну что там? Попало? — спросил Фёдор, заглядывая ко мне через кусты.

— Попало, попало. Ты давай готовься — подлетаю уже.

Я посадил дрон, и Фёдор быстро привязал к нему следующий заряд, который должен был упасть прямо в склад. Рядом лежал его дублёр.

Долетел я даже быстрее, чем на тренировках, так что подвешенный груз хорошо успокоился, и мне удалось тщательно прицелиться. Пара часовых всё‑таки отвлеклись от шума в лагере и задрали лица к небу; один из них даже указал на огонёк шнура и открыл рот — но поздно. Сброс пошёл, и я взмыл вертикально вверх и тут же увёл дрон в нашу сторону.

Бахнуло сильно. Прямо очень сильно: мне показалось, что даже багги качнулся на подвеске. В кусты влетел Фёдор с сумасшедшими глазами и улыбкой в пол‑лица:

— Ну ты видел, Вадим! Во бахнуло! Аж деревья качнуло! Слышь, ещё рвётся. Пошла потеха! Давай следующую запустим.

— Там шнур короткий. Погоди. Давай чуть обождём. Пусть поутихнет, а то дрон осколками повредит ещё.

— Ну что ты за человек такой, Митрич, скучный! Вона какая ярмарка у них — само то огоньку подкинуть.

— Подкинем. Они же, небось, все разбежались кто куда. Подождём, пока в кучку соберутся.

— Хм. Голова, Митрич. Ну давай покурим. Ух и потеха пошла! Это даже веселее парохода, небось.

— Эт точно, Сергеич, это точно.

Глава 2

24 июля, четверг.

Громкие взрывы в лагере неприятеля утихли к двум часам ночи, лишь иногда раздавались чуть слышные трески взрывающихся патронов. Мы выждали ещё час и отправили дрон на разведку. Фёдор так вперился в экран, что мне приходилось его иногда отодвигать.

Лагерь изменился. Палатки в основном остались стоять… в основном. Кроме тех, что были ближе к складу боеприпасов. В этом месте на лагерь с неба обрушились брёвна, бывшие до этого недостроенным накатом. Обилие дыма мешало работе тепловизора, но общую картину удавшегося нападения мы разглядели. Жалко было лошадей: загон с которыми устроили на лугу между складом и лагерем. Пострадало очень много животных, и сейчас среди них двигались светящиеся силуэты людей — добивали раненых лошадей. Смотреть на это было тоскливо, и я навёлся на центр лагеря. Штабной палатки больше не было. В центре лагеря вообще стало мало палаток, но стало много людей, лежащих рядами и светящихся в тепловизоре, — живые и теплые, но ходить не хотят. Вокруг них ходят другие.

На краю лагеря, ближнем к Приморску, наблюдалось скопление живой силы, и я направил дрон к ним. Судя по всему, шло какое-то построение при свете факелов и костров. Похоже, здесь подсчитывают не потери, а выживших. Я засек время и повёл дрон к себе: пора везти ещё подарки, раз враг так подставляется. Дрон долетел за три минуты, мы дали шнуру четыре: хотелось потщательнее прицелиться в группу лиц, стоящих перед строем. Алексей бы от такого поморщился, скорее всего, а вот Фёдор воспринял такую идею на ура.

Опуститься я смог до ста метров, когда некоторые противники закрутили головами в поисках шума, но поздно: фитиль достиг бечёвки, и наша бомба ухнула вниз с огрызком шнура, которого хватило на пару секунд. До земли подарок не долетел и рванул прямо в воздухе, раскидывая обрезки гвоздей по округе. Возможно, убитых было и мало, но досталось многим, а при нынешнем состоянии местной полевой медицины особой разницы между тяжелораненым и убитым не было.

После взрыва воинство неприятеля разделилось на три категории: самые умные, себе на уме, рванули в стороны; другие не рванули никуда, а прилегли прямо на месте построения. Не все из них лежали спокойно: один куда-то вон ползёт на четвереньках. Третья группа бросилась на помощь тем, кто лежал, или просто стоял, или сидел, обливаясь кровью. Эта группа «помогальников» малочисленна, но как противник в будущих стычках — самая опасная. Надо брать.

На второй подлёт и зависание дрона никто из находившихся внизу внимания не обратил: слишком много воплей, стонов и команд там было, пока им снова не прилетело. Заряд рванул, так же не коснувшись земли, и гвозди разлетелись на большой площади. Кто-то получил добавки, кто-то — в первый раз, но в этот раз на помощь раненым уже почти никто не торопился. Всё разбежавшееся воинство что-то поняло и теперь большими группами не кучковалось, так что достойных целей в лагере мы с Фёдором больше не увидели, а у нас ещё два подарка. Их я предложил оставить для поста на горе. Я ещё некоторое время покружил над лагерем, но единственное скопление крупных сил противника находилось в центре лагеря — лежа в окровавленных бинтах и работая, скорее, на нашу победу.

Пост на серпантине мы решили навестить, не откладывая: светать начнёт уже через пару часов, и дрон в светлом небе наверняка вызовет у противника желание по нему пострелять, так что следовало поторопиться. Через кусты мы не проламывались в этот раз: наша задача была просто скинуть пару зарядов на головы часовых и отойти на прежнее место, чтобы с утра слетать в Приморск к дому Герцев. Поэтому встали, отъехав от дороги поближе к лесу.

На посту творилось неладное. Видимо, бахнуло в лагере врага так, что и тут, за двадцать километров, людей обеспокоило, и теперь они стояли толпой, зачем-то глядя в темноту, в сторону недавнего взрыва. При этом сами они никуда отлучаться пока не собирались, что и хорошо. Я слетал туда и обратно три раза на высоте в триста метров и примерно рассчитал время подлёта, успокоения "маятника" и сброса. И пока народ не разошёлся по спальным местам, мы им доставили первую посылку. К моему великому огорчению, но по настоянию Фёдора, посылку доставил так, чтобы навредить двум коням. Логически это правильно, но в душе было муторно: не выветрился из меня городской житель планеты Земля.

Бомбу мне удалось положить между лошадьми и группой врага, стоящего спиной к коням. Подрыва в воздухе в этот раз не случилось, и бомба упала на землю, привлекая внимание людей. Двое даже двинулись смотреть, что там такое огоньком светит. Вот им от всей души и засветило, как и бедным лошадям. Эти двое, к нашему, да и своему, наверно, сожалению, приняли своими телами основную массу гвоздей и взрывную волну, откинувшую их к стоящим в трёх метрах сослуживцам. Коней также опрокинуло, и, похоже, что убило наповал. Из десяти оставшихся на месте солдат пятеро упали на колени, другие схватились за уши — глушануло их там всех знатно. Надо было срочно добавить второй заряд. Что мы и сделали.

В этот раз дрон подлетел к неприятелю с длинным отрезком огнепроводного шнура: нужно было время, чтобы сориентироваться и выбрать достойную заряда цель.

Цель сама себя выбрала. Трое солдат лежали в рядок близ двух коней и нашего внимания не просили, а вот другие расположились очень кучно и вдали от костра: сообразили, значит, что враг близко и надо спрятаться. На почти лысом склоне горы спрятались умники: мы не видим, и нас не видно. В этот раз отрезок шнура, идущего к детонатору, мы сделали короче, и, взорвавшись метрах в пяти от земли, он хорошо оросил рублеными гвоздями кучку лежащих и сидящих бойцов противника. После взрыва отползти и убежать смогли только трое, пятеро остались на месте, но некоторые подавали признаки жизни. А вот ещё одного, девятого, не наблюдалось.

Дрон стал крутиться вокруг оси, и мне показалось какое-то светлое, едва видимое пятнышко на дороге, двигающееся в нашу сторону. Я направил дрон к этому пятну, и действительно: по серпантину в нашу сторону бежал человек, спотыкался, два раза упал, но достиг подножия холма и, слегка отдышавшись, направился по дороге в сторону основного лагеря.

— Давай его возьмём? — предложил я.

— А на черта он нам? — пожал плечами Фёдор.

— Ну не знаю, отправим к этим наверх и попросим сдаться.

— А это зачем?

Я ещё пока сам не очень понимал, но продолжил рассуждать вслух:

— Ну, во-первых, нам надо освободить себе проезд, а они, даже раненые, могут нам помешать. Да и смена ведь может подойти к ним. Да хоть завтра, точнее уже сегодня, мы же не знаем, когда они сменяться. А во-вторых, надо уже убедить твоих шахтёров, что эту вершину лучше оседлать нам, чем потом с боями и потерями отвоёвывать. Да и если новые подойдут, не факт, что мы и их сможем объехать, как они порядки растянут и перегородят нам проезд полностью.

— На всю вершину у них сил не хватит, тем более теперь. А вообще, конечно, надо что-то с нашим ополчением решать. Сидят там который день без всякого толка. Давай попробуем, что ли.

Мы практически вслепую выехали на дорогу. Я поставил багги капотом в сторону приближающегося противника, Фёдор отошёл в сторону, а я продолжал следить за этим бегуном с дрона. Когда он приблизился метров на сто, я врубил все фары и выскочил из машины, заорав:

— Stop! Drop your weapons! Hands up! Or I’ll shoot! (Стой! Брось оружие! Руки вверх! Или я стреляю!)

Мой акцент, может, и был ужасен, но слова были короткими и не имеющими двойного смысла, поэтому молодой солдат — а он был молод — сразу остановился и, невидяще смотря перед собой, снял винтовку с плеча и, отбросив её в сторону, поднял руки.

— Don’t shoot! I surrender! (Не стреляйте! Я сдаюсь!)

— Всё, Митрич?

— Да, берём.

Мы подошли с двух сторон к щурящемуся и отворачивающему лицо солдату, и я обхлопал его, как в американских боевиках.

— Вот бл***на такая! Он обоссался, Фёдор! С*ка, я туда влез! Собака сутулая! — я от злости дал пленному по затылку испачканной ладонью и тут же вытер её об его куртку. — Пиз*юк зассатый.

Я сорвал с него повешенную через плечо кожаную патронную сумку и вытащил из ножен дрянной нож. Хотел выкинуть, но потом одумался: земля-то наша, вдруг кто порежется.

— Go! — толкнул я пленного по направлению к машине, где меня ждало мыло и вода. — Козёл.

Ко мне подошёл хрюкающий Решетов.

— Чё ржёшь-то? А если бы он ещё и навалил!

— Так, может быть, что теперь он и навалил, только я это искать на нём не буду, Митрич, уж прости, — заржал Фёдор.

— Да иди ты. Вон карауль его сам, я мыться. Вот урод мелкий, а.

Я возился в нашей поклаже, одной рукой выуживая мыльницу и фляжку.

— Чего он лопочет, Митрич?

— Жить хочет, скотина мелкая.

— А-а-а.

— На, полей мне, — я дал Фёдору флягу, и он, видя, как я пытаюсь одной рукой вскрыть мыльницу, помог.

Я долго мыл руки, несколько раз намыливая, и, ругаясь, зло смотрел на пленника, который только и блеял:

— I’m sorry, sir. I was really scared. I’m sorry, sir.

— Чего он всё «сы» да «сы», Митрич?

— Зассанец, потому что. Извиняется он, говорит, испугался сильно.

— А-а-а-а. Ну правильно сделал.

— Да иди ты, знаешь куда.

— Я про то, что спужался он. А не… не про то, как… — Фёдор опять начал хрюкать.

— Да тьфу на вас. Обоих. Чего мы от него хотели-то?

— Да я-то откуда знаю, это ты чего-то там хотел — в плен их взять. Ну и вот, взяли, — Фёдор заржал снова.

Смешно, конечно, но надо спешить: небо на востоке начинает сереть уже.

— Слушай меня, — обратился я к пленному на английском. — Ты идёшь назад, к товарищам. Понимаешь? Скажешь им сдаваться. Вы будете жить. Если нет… Эта машина, — я показал на дрон с привязанной к нему патронной сумкой с несколькими камнями, — опять бросит вам бомбу. Вы умрёте. Хотите жить — помаши машине руками. Понимаешь? Тогда иди. Машина полетит за тобой.

Парень вроде меня и понял, но смотрел на меня и дрон как-то странно. Мне пришлось сесть за пульт и поднять дрон в воздух: глаза у пленника расширились, как бы он опять не обоссался.

— Go! — поторопил я его, и парень быстро пошёл назад к возвышенности, постоянно оглядываясь на жужжащий дрон с камнями в сумке.

— Ну ты, Вадим, и голова. Хитрющий, как лис. Это ж надо такое придумать! Ты вот точно говоришь, что нигде не служил?

— Конечно, служил. Шпионом работал, не помнишь, что ли?

— Да ну тебя. Я же серьёзно. Больно уж ты какой-то… боевитый. И хитрый. Точно, как следопыт какой. Говорят, вот есть такие егеря у императора, что один целой роты стоит. Вот я и думаю…

— Мпф, — фыркнул я, — роты… Слабаки. Я, Фёдор Сергеевич, только пароходами беру и складами. На мелочь не размениваюсь.

— Шуткуешь всё. Ну-ну, — Фёдор вздохнул и кивнул в сторону удаляющегося пленного: — Долго он так телёпать будет?

— Ты его подвезти, что ли, предлагаешь?

— А чего, может, и надо было. Долго же.

— А машину ты мне потом отмывать будешь?

— А, да. Точно. Забыл.

— Забыл он. Если бы ты его обыскивал, то точно бы помнил. Садись. Давай подгоним зассанца этого.

Мы очень быстро настигли нашего пленника, и он, чуть ли не взвизгнув, побежал вперёд. Совсем другое дело. Отстали мы от него через километр: откуда до вершины горы было примерно столько же по прямой. Дальше вели его с помощью дрона, которого я поднимал всё выше, стараясь не напороться на выстрел от товарищей нашего бегуна.

Когда наш пленник достиг вершины и подошёл к своим сослуживцам, которые представляли собой зрелище печальное и сильно окровавленное, он начал им что-то горячо объяснять и показывать в нашу сторону, и, тыкая пальцем в небо, указывал на дрон, который я подвёл поближе и с помощью зума приблизил изображение. Надо было следить очень внимательно за действиями врага, чтобы успеть сманеврировать и отлететь на безопасную дистанцию.

Однако пока в этом не было необходимости. Похоже, не было нужды и в нашем посланце-зассанце: вся эта окровавленная группка неприятеля, одетая теперь в какую-то рванину, сдалась бы нам и так, без переговорщика. У них и оружие-то не у всех при себе было. При разговоре с зассанцем никто даже не сделал попытки подняться: кто лежал, тот так и продолжал лежать; трое сидевших остались сидеть. Через минуты десять, когда они наконец-то обсудили между собой сложившуюся ситуацию, наш пленник повернулся к дрону и замахал руками. Я подвёл дрон поближе к группе и завис прямо над ними.

— Ну, поехали принимать капитуляцию. Смотри на экран внимательно, Фёдор, не дай бог ловушка.

— Понял. Поехали.

Мы проверили оружие, и я тронулся вверх по серпантину.

Остановились метрах в пятидесяти от группы потенциальных пленников. Как только вылез из машины, я сразу взял СКС на изготовку, глядя на противников через открытый прицел двумя глазами. Фёдор же следовал к ним вразвалочку, держа свою винтовку на плече, позёр. Но в данном случае поведение Решетова себя оправдало: оказывать нам сопротивление никто и не думал. Подняться на ноги смогли пятеро; один из лежачего положения приобрёл сидячее, но объяснялось его нежелание вставать ногой, завёрнутой в кучу тряпок. Из двоих лежащих один уставился на нас, а вот второй вообще был абсолютно спокоен, может быть, даже и покоен — уж больно он тихо лежал. Как раз ближе ко мне. Я опустился на одно колено и, следя за остальными, попытался нащупать пульс на шее, но при первом же касании стало понятно, что щупать там уже нечего: абсолютно холодное, твёрдое тело. Я вытер руку об штанину и отрицательно помотал головой Фёдору.

В этот раз обыскивать пленных я предоставил Фёдору. Нашего старого пленника он почему-то не стал шмонать, а вот остальных перетряхнул изрядно, невзирая на их шипения при ощупывании тряпок, намотанных на раны. И правильно делал: так как под такими повязками и пушку можно было спрятать — те ещё санитары.

После досмотра пленных Фёдор вздохнул:

— Ну и как мы их поведём? Тут километров пять-семь до наших топать, а эти… Ну, шестеро ещё, может, и дойдут, а вон те двое… Эти доходяги их точно не допрут, сами бы не сдохли в пути.

— Что предлагаешь?

— Ну теперь-то их убивать уже вроде как и поздно, так что придётся тебе, Вадим, к нашим съездить и самому их убедить сюда выйти на пост. Ну или чтоб фургон хоть прислали за этими убогими. А я их посторожу пока.

— А если смена придёт?

— Да вон через лес к вам выйду. Да не будет у них сегодня смены после вчерашнего-то, — ухмыльнулся и махнул рукой Решетов, — только давай поторопимся всё-таки. А если Михал Семёныч будет упираться, ты ему эти винтовки с патронами покажи — враз подумает.

На заднем сидении багги лежало двенадцать трофейных винтовок, два револьвера и патронные сумки с ранцами — в общем, есть чем замотивировать наших ополченцев. Я посадил дрон и на глазах у наших пленных вытряхнул из патронной сумки камни, аккуратно упаковал дрон в сумку и, запрыгнув в машину, рванул с места — уже совсем светло стало.

Лагерь шахтёров ещё даже не проснулся, когда я подъехал, ну и их командир, соответственно, тоже был не сильно рад меня видеть. Михаил Семёнович Шлемов, директор одной из шахт Рудного, капитан в отставке, вышел ко мне из палатки, едва натянув штаны и усиленно протирая заспанные глаза руками. Выслушав мои вести и предложения, выложенные одним махом, он потряс головой и подозвал своего вестового, сидевшего рядом у костра.

— Значит, вы говорите, Вадим Дмитриевич, что на перевале враг поставил пост и вы его захватили, когда ехали от Приморска? А как вы к Приморску попали через этот пост? Или его тогда не было ещё?

— Да неважно это. Объехали мы его тогда стороной. А назад ехали и решили вот его зачистить.

— Зачистить, значит… Хорошо. И теперь вы нам предлагаете занять перевал?

— Точно так. Иначе там снова сядут их силы, и, возможно, более крупные. Там же тоже не дураки в штабе: поймут, откуда мы на их склад налетели, и могут выдвинуться сюда уже в ближайшее время. А там, на перевале, превосходная позиция — всё как на ладони внизу.

— Это, допустим, я и без вас понимаю. Но угрозу высадки десанта здесь тоже никто не отменял.

— Ну так мы же и не предлагаем всем туда уходить. Выделите взвод людей, винтовки и патроны им мы дадим трофейные.

— Это хорошо, Вадим Дмитриевич. А если людей не дам, то вы эти винтовки, значит, нам не дадите?

— Да отдам, конечно, — буркнул я, — но без удовольствия и не все. У нас возле тоннеля тоже люди не ахти как вооружены.

— Так возле тоннеля вроде как тоже наше ополчение.

— Да не суть, Михаил Семёнович, давайте решать быстрее. Есть опасение, что после того тарарама, что мы с Фёдором нашим супостатам устроили, они придут скоро и будут злые. Надо спешить.

— Спешить… Кхе. Было бы кого мне туда отправить. Люди-то есть. А кто ими командовать будет? Решетов как-то не очень рвётся, он всё больше с вами крутится.

— Ну так не зря крутится. Дело мы сделали большое.

— Хорошо бабахнуло?

— Просто изумительно бабахнуло. С нас в трёх километрах аж шапки сдуло. Урон просто сумасшедший. От склада одна воронка осталась. Но большая.

— И как удалось?

— Не могу рассказать всех подробностей. Уж простите.

— Это вот как так? Я тут вроде как над всем ополчением состою, а вы мне рассказать не хотите. Вы вот, Вадим Дмитриевич, вообще к какому ведомству относитесь?

— Это совершенно ни при чём тут, где я состою.

— Да как же. Вот если вы, к примеру, лицо гражданское, следовательно, вы тоже в ополчении, и, следовательно, я ваш начальник непосредственный и есть. А вы мне детали ночной операции не желаете поведать. Это как так?

— А у вас есть подписка о неразглашении от ведомства господина Холодова? — достал я козырь.

— Вот даже как… Любопытно. То-то я смотрю, вы себе на уме и одеты странно. Ну хорошо. А в каком же вы звании тогда, Вадим Дмитриевич?

— Я смотритель маяка, — пожав плечами и даже не соврав, ответил я.

— Н‑да‑с… Ну что ж, господин смотритель маяка, людей я вам не дать не могу. Но! Решетов пусть с ними там пока побудет. Напишу в Рудный: пусть хоть как, но кадра мне достанут. Дам вам бригаду забойщиков — мужчины крепкие и лихие, спаянный коллектив. Фёдор их всех знает, так что сработаются. И двенадцать винтовок с вас! Для них же и пойдут.

Глава 3

24 июля, четверг, продолжение.

Выделенное подкрепление могло выдвинуться на новые позиции только через час. С ними должен был отправиться и фургон с охраной для пленных, который заодно и имущество подкрепления закинет на перевал. Я же их дожидаться, конечно, не стал и, выгрузив трофейное имущество, вернулся к Фёдору вместе с местным фельдшером.

— А этого зачем привёз? — хмуро спросил меня Решетов, когда мы остались наедине. — Семён Михалыч ваш навязал. А что, тоже шпион? — Хуже. Палач он, как есть палач. Изверг. Чуть голову мне оторвал, когда зуб дёргал. Думал, сдохну там. А он, гад, ещё и привязал меня к стулу своему. Чистое зло, скажу я тебе. — А чего ж ты к нему пошёл тогда? — спросил я, давясь смехом, хотя об ответе уже догадывался. — Зуб заболел, — буркнул Фёдор. — А потом перестал, наверно? — Да ну тебя, Митрич, всё бы тебе скалиться. Сам бы там побывал. — Нет уж, Сергеич, ну его к чёрту. Соболезную. — Ага. Вижу я, как ты соболезнуешь. Может, пожрём чего, да двинем? Пусть он тут сам с ними милуется. — Пожрём — это правильно. Только ребят надо дождаться всё-таки. Ты же теперь у них командир стал.

Клаусовы пирожки у нас давно кончились, и пришлось нам ограничиться просто хлебом и копчёной грудинкой, запивая всё обычной водой. Даже чай не смогли себе заварить, так как ближайшие дрова лежали возле кострища, рядом с которым в ряд лежало четверо покойников и две мёртвые лошади — тот ещё натюрморт. Так что мы решили, что с водичкой оно даже и полезнее.

Подкрепление появилось на серпантине через час. Как раз наш санитар закончил с ранеными и подошёл к нам: — Ну, я понимаю Решетова, тот ещё зверюга зверская, но вы, господин смотритель, вроде интеллигентный, образованный человек — как вы могли такое допустить?

Мы вместе с Фёдором удивлённо уставились на фельдшера. — Что вы на меня так смотрите? Это я, что ли, в живых людей, пусть и врагов, гвоздей грязных набил? Это что за варварство такое? Это ж не бандиты какие.

Мы переглянулись, Фёдор пожал плечами. — Видите ли, господин… военврач, — на ходу придумал я ему звание, — что у нас под рукой было, тем мы взрывчатку и начинили. Простите, что нестерильно. То, что они люди, — тут вы правы, но прежде всего лично для меня они враги. Они пришли ко мне в дом, к вам в дом, кстати, тоже, не для того чтобы подарки раздавать. И это далеко не простые наёмники, это регулярные части враждебной страны, и пришли отнять у нас землю и жизни наших людей. Так что чем и как их загнать в гроб, мне совершенно плевать. Ваши сантименты тут неуместны. Это подлое нападение устроили они, а не мы.

Под конец я чуть на крик не перешёл — так меня зацепило «человеколюбие» этого гражданина. Но Фёдор меня оттащил в сторону: — Ну его, Митрич, не кипятись. Не бывал он на войне просто, вот и милосердствует. Работа у него такая - милосердствовать. — Интересно, что бы он говорил, если бы бомбили Рудный и в его дом снаряд влетел. Тоже мне, тьфу ты. Нет, Фёдь, вот он. Он. Вот он конкретный шпион, точно тебе говорю. — И изверг.

- Самое натуральное.

Мы пожали руки и заржали под недовольным взглядом брата милосердия.

Из прибывшего фургона ополченцы выгрузили продовольствие, шанцевый инструмент, одеяла и прочий походно‑бивуачный скарб. Пленные ушли за фургоном с фельдшером и ранеными. Когда все спохватились и поняли, что хоронить трупы врагов и их коней придётся самим, стало уже поздно возвращать ушедших, тут англичанка ухитрилась нагадить. Впрочем, господа шахтёры, походив вокруг туш коней и узнав время их смерти, почесав головы, решили коней целиком не хоронить, а принялись сооружать коптильню и взялись кто за лопаты, а кто и за ножи. Фёдор с двумя самыми авторитетными мужиками прошёлся по позициям, и они вместе разметили места для окопов и укрытий.

После этого импровизированного совещания мы наконец‑то отправились в сторону Приморска. Продвигались с передовым дозором в виде дрона. А поскольку и машиной, и дроном управлял я, то темп продвижения сильно упал. Тем не менее через сорок минут мы нашли нашу старую стоянку. Но, увидев плачевное состояние тех кустов, которые теперь сильно выделялись на общем фоне, привлекая внимание, нашли новый въезд в лес. Чуть дальше от Приморска и холма, с которого мы запускали дрон, но зато нам не пришлось ломать кусты. Мы смогли даже углубиться в лес, петляя между деревьев. И чем дальше мы углублялись в лес, тем легче нам становилось в нём продвигаться. Деревья‑великаны не терпели конкуренции, заслоняя своими кронами солнце и не давая расти молодым побегам. Где‑то нам конечно приходилось убирать с дороги крупные ветки, иногда приходилось вернуться и слегка сменить маршрут, но мы уверенно продвигались к холму, с которого запускали дрон в прошлый раз.

В результате нашего витиеватого маршрута мы приблизились к холму совсем с другой стороны и обнаружили широкую ложбину с мелким ручейком и каменистым дном, по которому смогли подняться почти на самую вершину холма. Когда остановились, Фёдор вынес дрон из‑под крон деревьев на опушку, и я слетал проверить, как там дела у наших врагов.

Солдаты неприятеля рыли новый склад. Только теперь это были несколько малых складов в виде блиндажей, отрытых на расстоянии друг от друга, и теперь их сразу накрывали накатом из брёвен. Плохо. Враг оказался обучаем и предприимчив. И похоже на то, что осаду Приморска они намерены продолжать, так как со второго барка курсировали четыре шлюпки, свозя на берег ящики и бочки с боеприпасами. На сам барк шлюпки уходили с ранеными солдатами. Похоже, что и этот барк скоро отправится в Европу или на какую‑то промежуточную базу противника.

Я слетал на передний край боевых действий и осмотрел позиции осаждавших. Всё‑таки результат нашей ночной вылазки сказался на обороне Приморска положительно: орудия противника почти не стреляли. По крайней мере, молчали малые орудия. И пока я полчаса висел над этими позициями, только одна стапятидесятимиллиметровка дважды стрельнула по нашим окопам. Но и со стороны обороняющегося Приморска залпы орудий как‑то не звучали. Много крайних домов пострадало от обстрела неприятеля, хоть наши окопы и были вынесены от города на полкилометра. Похоже, враг действовал на устрашение городских жителей, ведь не могли же они мазать из таких орудий на полкилометра.

Мне пришлось взять в руки карандаш и блокнот и написать своего рода рапорт для главы Приморска, в котором я изложил оперативную обстановку с нашей стороны. Описал состояние дел в лагере и окопах противника после нашего ночного визита, рассказал о занятии перевала ополчением. На всякий случай упомянул о проходе мимо маяка барка в сторону открытого моря, написал и о том, что второй барк тоже, возможно, скоро отправится туда же. Попросил инструкцию для ополчения и матросов Алексея. Про себя благоразумно умолчал, а то как накомандуют.

Потом мы с Фёдором снова прогулялись до вершины холма вместе. Там я привязал пакет с письмом Юлии, мой рапорт и письмо Шлемова к дрону и отправил его в Приморск, в поместье семьи Герц.

Поместье барона, находящееся в центре Приморска, от обстрелов никак не пострадало. На лужайке перед задней верандой приглашающе стоял большой стол. Зависнув над ним, я осмотрелся вокруг. Молодой слуга Герцев, до этого подметавший дорожки, увидев дрон, рванул в дом. А я аккуратно присел на стол, направив камеру на дверь дома, и выключил пропеллеры.

Вскоре в дверях появилась баронесса и, как молодая девочка, сбежав по лестнице, переставила стул к камере дрона. Крикнув молодому слуге принести ей нож, присела. — Здравствуйте, Вадим Дмитриевич.

Дрон кивнул камерой, и баронесса улыбнулась. — Как там Юлия? Ах да, простите, — тут же спохватилась она, вспомнив, как надо вести диалог с дроном. — Вас давно не было в нашем доме, и я отвыкла от ваших манер общаться, Вадим Дмитриевич. Это я так шучу, Вадим Дмитриевич, не обращайте внимания. С Юлией всё в порядке?

Я кивнул. — У вас самого всё ли хорошо?

Кивнул. — Ночью был страшный взрыв за городом, в лагере врага. Говорят, у нас в доме даже задрожали окна. Вы к этому имеете отношение?

Я кивнул и пожужжал, напугав слугу, принёсшего баронессе нож. — Не нужно так пугаться, Ганс. Это машина Вадима Дмитриевича. Ты же помнишь Вадима Дмитриевича? — Слуга неуверенно кивнул, не сводя взгляда с дрона. — Ну и хорошо, голубчик, постарайся держать язык за зубами.

Баронесса отрезала пакет и вскрыла его. Быстро разобралась, кому какие письма, и, сложив рапорты снова в конверт, велела слуге срочно бежать с этим пакетом в штаб, вручить барону лично в руки и сказать, что его тут очень ждут. — Вадим Дмитриевич, вы не будете возражать, если я сначала прочту письмо Юлии?

Я повертел камерой из стороны в сторону и откинулся на сидении. — Митрич, это надолго всё. Давай я кашу сварю и кофе этот твой что ли хоть попьём. — А дым? — Мпфф. Ты думаешь, ты у нас один такой лис хитрый? Мы, Митрич, тоже кое‑что умеем, не боись. У тебя тут где‑то… А, вот она! — помахал мне Фёдор моей лопаткой. — Сейчас всё сделаю в лучшем виде.

То, что начал делать далее Фёдор, я понял почти сразу. Как‑то, увидев это в ролике по интернету, я тоже пробовал — земляная печь, или индейский костёр. Это когда выкапывается яма, в которой разжигают костёр из сухих веток без коры, и к низу боковой стенки этой ямы подводят тоннельчик для поступления воздуха и создания тяги.

— Вадим Дмитриевич! Вади-и-им! — донеслось до меня из наушника.

Я быстро покивал камерой. Отвлёкся. — Фух. Я уж испугалась, не случилось ли с вами чего‑либо.

Отрицательно повертел камерой из стороны в сторону. — Вы знаете, что в этом письме? — помахала баронесса Юлиным письмом.

Отрицание. — Хм. Ну хорошо… Мне надо подумать, Вадим Дмитриевич, и начать писать Юлии, чтобы вас потом не задерживать. Вы не возражаете, если я немного отлучусь в кабинет?

Я активно показал отрицание. — Ну хорошо. Подождите немного… И спасибо, Вадим Дмитриевич.

Я тут же вылез из машины и, достав из багажника свой походный чайничек, поспешил к Фёдору, уже разжёгшему костёр. — Давай сперва кофе сделаем, засыпаю уже, а там пока пауза в разговоре. Ждём барона.

Я подвесил чайник с водой на наклонной рогульке над самым зевом ямки с костром. — Видал, какая печка у меня, а? — гордо показал на своё творение Решетов. — Ага, видал. У меня для такой печки дома и конфорка лежит специальная. Чтобы вот без таких рогулек. — Да тьфу на тебя, Митрич, где тебя только такого выискали. Вот и не свисти мне про службу свою, это же костёр разведчика. Откуда ты можешь его ещё знать‑то? — Дык, ми давньо, викрали етот ваш руський сикрэт, сэр. — Да ну тебя. Ну сколько уже можно‑то? Вот честно, уже не смешно. — Это тебе не смешно, а мне ещё смешно, пока. Но уже не так, как раньше. Теперь, когда это мудачьё тут, под боком. — Это. Да‑а‑а. Зато теперь я любому сам в морду дам, если кто на тебя так скажет. — Зеркало подать, Фёдор Сергеич, чтоб не промахнуться? — Язва. Как есть, — только покивал Фёдор.

Я снял закипевший чайник и заварил нам кофе: себе крепкий, Фёдору сильно послабее. — Пойду в машину, а то вдруг вернутся. — Ага. Давай. Я сейчас поставлю кашу. Минут сорок — и пожрём нормально хоть.

Ждал я минут тридцать. Очень неторопливый век. Меня уже потянуло в сон, что неудивительно после такой весёлой ночки. — Вадим Дмитриевич, вы меня слышите? — донеслось из наушника.

Я тут же покивал камерой и только потом потёр лицо, прогоняя дрёму. — Письмо Юлии я подготовила, но вопросы, там ею заданные, требуют ответа не только от меня, но и от моего супруга. Поэтому, если можно, то я просила бы вас немного задержаться после того, как вы обсудите дела, связанные с обороной города. У вас будет немного времени?

Кивнул. Интересно, что это за вопросы такие Юлия им ставит, но, похоже, мне этого тут никто не расскажет, а лезть с такими расспросами я не привык. Надо будет — сами поставят в известность.

Далее пошли вопросы о разном житейском, среди которых было неожиданно много вопросов, связанных с семьёй Ильи и Василисы. Это было немного странно, да и в последнее время я нечасто с ними виделся, учитывая обстоятельства. Но Фёдор говорил, что у них всё нормально, правда, постройку дома для Ивана им пришлось отложить. Хозяйство вовсю работало на снабжение матросов Шпалы, лагеря и ополчения. Благо работников там прибавилось после эвакуации к ним женщин из обслуги лагерной кухни.

Через минут пятнадцать подошёл Вольф Оттович и показал мне пакеты для Алексея и руководства Рудного. — Ваши с Решетовым заслуги перед городом, Вадим Дмитриевич, будут по достоинству оценены. И после завершения всей этой творящейся сейчас дикости, надеюсь, последует и достойное вашего вклада награждение. По крайней мере, глава города намерен писать императору об этом отдельно, потому как в городе установилась с утра относительная тишина. Даже пароходы перестали обстреливать порт. Видимо, поступил приказ экономить заряды. Но, к сожалению, у наших бойцов нет никакой возможности перейти сейчас в наступление на вашем участке: приходится постоянно сдерживать бандитские наскоки с других направлений. И у нас совершенно нет никакой информации от крепости в проходе: мы не знаем, что с её гарнизоном в данный момент. В депо переоборудовали один из поездов с двумя вагонами, защитили их железом и мешками с песком, но далеко от города пройти этот поезд не смог, так как пути оказались повреждены. В городе очень острая нехватка боеприпасов. Мы в университетской лаборатории сейчас работаем над выработкой пороха — чёрного, правда, — и произвести мы его можем в минимальном количестве, но для старых орудий вполне пригодное решение. Однако в городе нет столько реагентов просто. Впору бы перекрыть канализацию и возродить профессию золотарей, но, боюсь, времени для созревания селитры враг нам не даст. Нашими моряками было предпринято две попытки прорыва блокады на частных уцелевших яхтах, но попытки закончились очень неудачно: суда были потоплены у нас на глазах. На данный момент, кроме нескольких шлюпок, спрятанных от обстрела на реке, у нас никаких судов больше нет. Всё разбомблено у причальных стенок. Вся наша надежда только на господина Коржина. Вот такие у меня пока для вас печальные новости. Вы слышите меня, Вадим Дмитриевич?

Я кивнул. — Так вот… Что касается вас. Для вас у меня распоряжений никаких нет. Ни от вашего прямого начальства, ни от Холодова, ни от Пожарского. Все решили, что ограничивать вас приказами в вашей деятельности будет лишним после сегодняшнего происшествия в лагере врага. Все остались под очень большим впечатлением. — Усмехнулся барон. — Пожарский как раз был на позициях в той стороне города ночью, говорит, ощутил ваш вклад в оборону города всем стулом. Просил продолжать с прежним энтузиазмом. Юлий Максимович велел передавать привет, рад и гордится, что у него в ведомстве вы так плохо исполняете свои непосредственные служебные обязанности. Обещал наказать со всем почтением, как только встретит. Ха‑ха. Ещё сказал, что за вашим сигналом смотрят всегда, но и враги тоже знают, как его читать. Сейчас пишут новый шифр, постараются к следующей встрече закончить. Вот такие вот дела, Вадим Дмитриевич. А сейчас прошу вас немного обождать: со мной хотела переговорить о чём‑то важном Герда Иогановна. Вы меня слышите, Вадим Дмитриевич?

Кивнул.

Ещё через десяток минут к дрону подошли оба — барон и баронесса. Барон выглядел весьма чем‑то озадаченным предоставив тем самым слово баронессе: — Вот письмо, Вадим Дмитриевич. — Она продемонстрировала мне конверт. — Пусть Юлия ознакомит с его содержанием вас сама, если сочтёт уместным. Впрочем, нет, вы должны будете с содержанием обязательно ознакомиться. Так Юлии и скажите, что это моя личная просьба. Как женщина я её понимаю, но как мать… тоже, но всё немного не так, как должно было бы быть. Ну да ладно, такие уж времена пришли, видимо.

После этого весьма путанного объяснения баронесса собрала все письма в старый пакет и привязала его к дрону, отошла на пару метров и помахала рукой. Мне почему‑то показалось, что она сдерживает слёзы. Похоже, очень скучает по Юлии, которая никогда так надолго не покидала дом.

Глава 4

24 июля, четверг, продолжение.

Приведя дрон назад, я сходил на опушку, отвязал пакет и направил машину сторожить место нашего выезда, а сам с пультом и ложкой уселся у «секретного» костра. Фёдор, видя мою готовность, открыл котелок, вызвав запахами копчёного урчание животов.

— Немного бы ещё постоять. Да некогда тут рассиживаться, да, Митрич? — Это точно‑о‑о, — сказал я, зевнув до хруста в челюсти, — горячее сырым не бывает. Ещё бы вздремнуть, и было бы вообще чудесно. — Скоро уже. Давай налетай, — скомандовал Решетов и первым запустил ложку в котелок.

Каша действительно оказалась слегка недоваренной, но мы этого предпочли не заметить, в один момент её уничтожив. Тратить время на чай и кофе уже не стали и, запив нашу незамысловатую трапезу водой из протекающего ручья, упаковались в багги и тронулись в обратный путь.

До перевала добрались без приключений: видимо, вражескому начальству было не до оставленного на серпантине поста. Бойцы ополчения вовсю вели фортификационные работы; чуть в стороне в небо поднимался дымок коптильни, возведённой из камней и земли. Если бы не винтовки, составленные в пирамиды тут и там, то можно было бы подумать, что тут просто лагерь каких‑то лесорубов или старателей. Задерживаться здесь мы надолго не стали: Фёдор переговорил с двумя своими друзьями, и мы поехали в лагерь ополченцев. Там Решетов вручил письмо для руководства Рудного и принялся убеждать Шлемова в своей ненужности на данном участке боевых действий. Я же откланялся и, выгрузив вещмешок Фёдора, поехал домой.

А дома меня ждали, и это было чертовски здорово. Приятно, когда ты приезжаешь после дня отсутствия, а тебя встречают, как будто год не виделись. Юля бросилась мне на шею прямо на веранде, не обращая внимания на тут же отвернувшегося с улыбкой Алексея, который тоже подошёл от лагеря, увидев, как подъезжает моя машина.

Пришлось ему минут пять ждать, пока меня отпустят. Я отдал ему его пакет и попросил встретиться вечером, когда я хоть немного отдохну. Единственное, что я просто упомянул, — что склад с боеприпасами нам взорвать удалось. Алексей, хлопнув кулаком по ладони и засияв, как новая монета, отправился в лагерь читать документы из Приморска и порадовать бойцов нашим удачным рейдом. Придётся мне вечером у костра в их лагере травить байки о наших подвигах. Но сперва — письмо Юлии, потом мыться, есть и спать, но, скорее, последние два дела поменять бы местами. Но не случилось.

Случилась Юлия и письмо старшей баронессы, которое дала мне прочесть девушка после того, как я вышел из ванной, слегка взбодрившийся и думающий, что сперва можно всё-таки и поесть.

Поесть мне тоже обещали, но как‑то нервно. Юлия отошла к кухонному уголку и стала там греметь сковородкой и тарелками, стараясь не поворачиваться ко мне лицом, хотя я прекрасно видел, что щёки её вдруг стали пунцовыми. Пришлось срочно погрузиться в чтение. Раза три перечитал, пытаясь осознать написанное.

Выходило так, что туда‑сюда я возил письма, в которых высокие договаривающиеся стороны решили, что тянуть с моей женитьбой не только нельзя, но и опасно — по причине моей неусидчивости дома и желания влезть в очередную авантюру. В то время как некая особа не находит себе места, оставаясь дома, и сжигает себе «нервенное» здоровье, придумывая те беды, что со мною могут приключиться во время этих авантюр. А вот выйдя за меня замуж, она, возможно, сможет как‑то влиять на мироздание, чтобы отвести от некоего неусидчивого смотрителя маяка все беды мира. И мама этой особы её поняла и даже поддерживает, но так сильно сожалеет, что такой процесс может пройти без торжественного присутствия семьи Герц. Поэтому праздничный обед в честь такого события, если оно состоится без их участия, всё равно должен будет произойти позже, после окончания боевых действий.

Короче, обряд бракосочетания был вполне возможен прямо сейчас, несмотря на всё происходящее. Провести его было возможно в храме заброшенного города, найденного нами на той стороне тоннеля. В роли патриарха мог выступить Илья Решетов — именно поэтому, видимо, было задано так много вопросов о нём во время нашей беседы с баронессой посредством дрона. Василиса выступала бы в роли моей посаженной матери, а Борис Моисеевич должен был исполнить роль посаженного отца невесты. Если все эти люди согласятся участвовать в мероприятии, то ни барон, ни баронесса не будут иметь ничего против, учитывая сложившиеся обстоятельства. Теперь я понял, отчего барон имел такой ошалелый вид при его расставании с дроном. Ну и пунцовость девушки теперь становится понятной: ведь получается, что инициатором этой свадьбы, точнее, её ускорения, является именно она. А с учётом того, что это общество довольно консервативно, этот её шаг — просто подвиг. Понятна и её нервозность, и замкнутость в данный момент.

Я отложил письмо, встал и подошёл к ней сзади, обнял и поцеловал за ушком.

— Я люблю тебя. Ты молодец, всё сделала правильно. Только это должен был сделать я, но… Немного заигрался в войну и совсем… Прости меня, пожалуйста. Ты большая умница у меня… и очень смелая. Спасибо.

Девушка затряслась и стала всхлипывать.

— Нет, Вадим, я абсолютная дура. Я ведь знаю, откуда ты и как ты по‑другому на это всё смотришь. Я должна была поговорить сперва с тобой, а уже потом писать эти дурацкие письма маме. — Ничего, они не дурацкие, и всё ты правильно сделала. Тебе нужно было поговорить с мамой, и ты поговорила. Не с дядей Борей же советоваться было. А что касается того, с кем из нас говорить надо наперёд… Даже не знаю, но, наверно, всё‑таки с мамой посоветоваться было правильным решением. Ведь, зная тебя, она понимала, что сама ты со мной, возможно, так и не заговоришь, а тут… Она просто не оставила тебе выбора. Умная женщина. — Ты правда так считаешь? — Юля развернулась у меня в руках и уткнулась лицом в грудь, вздрагивая при каждом вдохе и выдохе. — Что госпожа баронесса — умная женщина? — пошутил я и, почувствовав, как Юля вздрогнула, тут же поправился: — Да, я считаю, что ход Герды Иогановны был очень верный, иначе бы ты так и продолжала изводить себя, потому как я простой дубовый чурбан. Прости меня, пожалуйста. — О‑о‑х, Вадим, как же это ужасно и тяжело. Я теперь не смогу взглянуть в глаза ни тебе, ни родителям. Не знаю, что со мной. Никогда не думала, что так поступлю. Как‑то это всё не так…

Я чуть отстранился и, нагнувшись, поцеловал её в горящие мягкие губы, ощутив солёный вкус слёз. Это был очень долгий поцелуй, очень. Но он явно помог: девушка перестала трястись и, когда я оторвался, посмотрела на меня с улыбкой. И, судя по всему, она была вызвана моей улыбкой, расплывшейся до ушей.

— Юленька, ты чудо, самое волшебное и лучшее, что со мной произошло вообще в жизни. Я не вижу ничего предосудительного в твоём поступке — он прекрасен. Лично мне он говорит о том, насколько ты сильно меня любишь, лучше всех других слов. — Ты правда так считаешь? — Конечно. Разве я могу сейчас говорить неправду? Да и, по большому счёту, Юля, у тебя и выхода другого не было. Ведь сам я, мало того что дуб дубовый, так я ещё и не знаю всех этих правил, и об этом моём незнании ты знаешь. Я же не подозревал, что так можно было, поэтому и предложить такое не мог. Все эти патриархи, посаженные… Откуда мне было такое знать? Обещай мне всегда говорить со мной о своих сомнениях и мыслях, ведь я как слепой котёнок тут. Мы же не сможем решить так ни одной трудности на нашем пути, если не будем говорить друг с другом открыто и без всякого стеснения. Мы же одно целое… Скоро будем им прямо вот совсем по правилам и закону. — Ох‑о‑хой, Вадим, осталось убедить ещё Илью Сергеевича и остальных… Это ведь надо проделать в храме, а он не близко. — Ерунда. Как‑нибудь доедем… Хм‑м‑м. Госпожа баронесса, а вы не хотите освоить управление нашим семейным экипажем? — Вадим, ты серьёзно хочешь именно сейчас обсуждать такие вопросы?! — Юлия слегка отстранилась от меня, не разрывая объятий, и слегка возмущённо посмотрела прямо в глаза. — Юленька, это как раз напрямую связано с нами и нашим скорейшим бракосочетанием. Ведь если бы ты могла водить экипаж, то смогла бы везти Решетовых и профессора, а я бы на байке — ну, той штуке из подвала — ехал бы рядом. — А‑а‑а. Вот ты о чём… — Юлия задумалась было, но потом резко тряхнула головой: — Нет, это невозможно, Вадим. Даже если бы я и научилась управлять твоей машиной, то вряд ли бы я ехала на такой скорости, как ты ездишь. Так что большой разницы между экипажем с лошадьми и твоим мы бы не получили. — Разумно… Надо ещё думать. — Может, научишь Алексея Григорьевича? Он моряк, должен быстро понять. — Он не сможет оставить своих людей. У нас тут небольшая война, а он солдат. — Я ужасный человек, Вадим, совсем не стала об этом думать. Какой кошмар! Только о себе… — Нет‑нет‑нет. Прекрати даже. Всё ты правильно сделала: любви везде есть место, и на войне тоже, просто времени для решений остаётся меньше. Ничего тут такого я не вижу. Надо попробовать Славку научить: молодые быстро схватывают и не боятся. Точно, поедем к Решетовым, и всё решим. — Эм‑м‑м, Вадим, может быть, к ним ты лучше сам съездишь? — Да? Ну как скажешь. Конечно, съезжу. Прямо сейчас и поеду. — Я думаю, прямо сейчас не стоит ехать, Вадим. Уже вечер скоро. Ой! Ты же так ещё и не поел! — девушка вырвалась из моих объятий и уставилась на стол. — Что же я хотела… Совсем дурёха стала. — Мне кажется, там что‑то в сковороде было, — показал я на посуду, стоящую на плите. — Ах да! Точно. Рыба в сливочном соусе. Теперь совсем холодная, — вздохнула девушка. — Ерунда какая, разогрею и съем. — Нет, ты садись, я сейчас. Совсем голова что‑то не думает.

Я взял Юлю за плечи, отвёл к столу и посадил на стул: — Сиди, пожалуйста. Я сам справлюсь, у тебя стресс… Много переживаний. Успокойся.

Я открыл крышку и заглянул в сковородку: стейки из тунца лежали в густом сливочном соусе и были обильно посыпаны зеленью. Рядом в небольшой кастрюле обнаружился отварной картофель, уже остывший.

— Ты будешь обедать? — спросил я. — О нет. Пожалуй, точно не сейчас: мне как‑то всё ещё не по себе.

Я всё равно положил пару больших картофелин в сковородку и включил тихий огонь. Юлия, следившая за этими манипуляциями, скривила гримаску.

— Ну а что такого? Никто же не видит. Тут все свои, — оправдался я. — А мне не до приличий: я готов руками хватать и есть. А откуда рыба, кстати? — Из портала принесла, — виновато опустила голову Юля. — Ну принесла и принесла, — пожал я плечами. — Он такой же твой, как и мой. Но вообще‑то он и вовсе не наш, пожалуй.

Хорошо, что Юлия отказалась есть: я употребил под её удивлённым взором и обе больших картофелины, и три стейка. Четвёртый просто постеснялся есть, но смог бы, пожалуй.

— Вы там что, совсем не ели?! — Ну‑у‑у, э‑э‑э… Не так много и сильно скромнее, — почти не соврал я: от момента употребления недоваренной каши часа два прошло всего.

— Мне бы надо уже Клауса сменить на посту, — вздохнула Юлия. — Хм. Я думаю, что этот пост уже давно пора бы Алексею передоверить. Клаус ещё ладно, он вполне может числиться в ополчении, но ты… — Нет‑нет, Вадим! Наоборот, я хочу приносить пользу именно здесь и сейчас, так, как я могу. Это ведь не сложно. Так что не надо, пожалуйста, ни о чём таком с Алексеем Григорьевичем говорить. Хорошо? — Как скажете, госпожа баронесса, — я с трудом подавил зевок и скорчил такую физиономию, что Юля прыснула в кулачок. — Идите спать, господин смотритель, пока не повредили себе челюсть. — Действительно. Если госпожа баронесса не возражает, я бы часика три вздремнул. — Она не возражает, Вадим, спи хоть до утра. — Не могу, обещал Шпале новости рассказать.

В башню маяка мы с Юлией пошли вместе: я — на свою койку, а она — в обсерваторию, на пост. Не сказать, что я уснул сразу, как только лёг: в голове моей ещё минут десять бродили мысли о поступке Юли, отчего я уснул со счастливой улыбкой, и мне даже что‑то начинало сниться, когда под подушкой завибрировал будильник в телефоне.

Семь вечера. Спать по‑прежнему хотелось, но пришлось вставать. Проведал Юлию в обсерватории: она передала мне поднос с тарелкой — Клаус её всё‑таки накормил. На моё предложение попить на посту чай ответила согласием и просила принести к чаю печенье, которое она напекла ещё утром, но совершенно забыла меня им накормить из‑за письма матери и последующих переживаний.

Попив с Юлией чай на её наблюдательном пункте, где она пребывала в полевой форме и ответственно следила за морем, обсудили ещё раз поездку через тоннель и решили отправить меня завтра к Решетовым на совет. Потом мне надо будет съездить в Рудный и посмотреть, что там с нашим орудием. Наверху было хорошо: можно было бы долго так стоять, обняв любимую сзади и взяв её ладони в свои, но Юлия напомнила мне о том, что она тут на посту вообще‑то, и мне уже пора идти к Алексею, который ходит по лагерю туда‑сюда и строит своих бойцов по поводу и без. Пришлось пойти, чтобы тут не мешать и там всех спасать.

Отлично посидели у костра. Накормили солдатской кашей меня и профессора, который только вернулся из лагеря у тоннеля. Историю я рассказал со всеми подробностями: а попробуй тут что‑то скрой, когда пятнадцать профессионалов слушают. Вопросы только и успевали прилетать. Когда дело касалось дрона и его возможностей, тут я ссылался на государственную тайну, и от меня отставали. Много было вопросов по состоянию дел в Приморске, но тут мне на выручку пришёл Алексей и тоже поделился новостями, которыми с ним поделилось начальство. Но мои впечатления и свидетельства об осаде города солдат интересовали гораздо сильнее. Когда я рассказывал им о разрушенных домах окраины, многие готовы были сорваться прямо сейчас и лечь всем остатком взвода, прорывая осаду. Люди отважные, бесспорно, но немного горячие. Пришлось остужать, пояснив, что они даже и прицелиться не успеют, как их просто в клочья порвёт одним залпом врагов.

На пару с Алексеем известили солдат, что, как только научимся использовать новое орудие, так сразу же его на враге и испытаем — с помощью самых подготовленных и дисциплинированных матросов. А кто будет себя плохо вести, тот будет снова заниматься фортификацией для кавалерии.

Около девяти к костру подсела Юлия, подвинув меня на бревне, и мы ещё просидели около часа, слушая истории профессора из жизни археологов и смешные байки про его студентов.

Придя домой, мы озадачили сонного дядю Борю его будущей ролью посаженного отца юной баронессы, прогнали с него сонливость и разошлись спать. А не надо было дяде Боре мне нервы трепать в лавочке: карма она такая.

25 июля, пятница.

На ферму Решетовых я отправился один, хоть и поговорил вчера с Алексеем насчёт поста в маяке. Баронессу от этой обязанности не освободили, но график пересмотрели: дежурить на посту двумя сменами было против всякого человеколюбия, поэтому ввели ещё четыре единицы из матросов Алексея. И за получение дежурства на этом почётном посту солдатам тоже пришлось побороться: а что, очень хлебное место — кормят отдельно от всех, баронесса угощает чаем с булками и печеньем, запасные позиции копать не надо. За последние мы с Алексеем тоже немного поспорили, и он почти победил — в том плане, что они нужны, и он их отроет, но я тоже не проиграл, заручившись его словом, что он же их потом и закопает.

Илья встретил меня с распростёртыми объятиями, но, узнав о предстоящей ему роли, немного впал в ступор. На помощь пришла Василиса… И снова проехалась по Илье относительно их спора о нашей с баронессой свадьбе.

— Не волнуйся, Вадим Дмитриевич, Илья всё сделает как надо. Я его научу и попрактикую. Такого события в своей жизни я точно не пропущу. Как же это красиво, несмотря на все эти обстоятельства. Хотя… Возможно, благодаря им, как бы это дико ни звучало, это и выглядит так красиво. У‑у‑х. Обязательно будем участвовать. Сынок, — Василиса потрепала меня по голове, сбив панаму на глаза, и рассмеялась. Но потом, резко посерьёзнев, спросила: — А Славка вам зачем нужен, Вадим Дмитриевич? — Не волнуйтесь, Василиса Власовна, не на войну точно, — Фёдор уже рассказывал, как влетело данному отпрыску, когда он решил идти защищать Приморск ночью и пешком. — Хочу научить его водить свою машину, чтобы он вас помог на ту сторону перевезти: а то восемь часов на лошадях мало кому понравится. — А ты, Вадим, думаешь, что вот наш балбес прям тот, кто тебе нужен? — скептически спросил Илья, получив тут же локоть в бок от Василисы. — Славка далеко не балбес, Илья. И да, я думаю, у него как раз получится, и очень быстро. Он меня на конях научил ездить, я его научу машину водить. Справедливо же? — За ту науку он биноклю получил. — Ерунда, а вот научиться на машине ездить — не ерунда: это ему может в дальнейшем пригодиться. — Вы думаете, Вадим Дмитриевич, что такое и до нас доберётся? — прищурившись на машину, спросила Василиса.

— Вполне. Прогресс в таких вещах очень быстро шагает, и прогресс этот скоро получит хороший пинок. И свечи для освещения могут скоро уйти из домов, да и с двигателями для машин такие подвижки есть, — раскрасил я перспективы. — Так что такая наука точно лишней не будет.

— И когда начать хочешь? — уже по‑деловому так спросил Решетов.

— Да хоть сейчас. Мне в Рудный надо: там орудие нам делают. Посмотрю, как там успехи, а потом назад — вот Славка прокатится, поглядит, что и как я делаю, может быть, и попробует сразу.

— Вась, пошли за ним девчонок кого‑нибудь, а я пока соберу тут кой‑чего для Фёдора.

— Сергеич, Фёдор вообще‑то на передней заставе может быть, а там и стрелять могут. Я не за себя…

— Да не самому Федьке, супруге его домой закиньте, раз уж в Рудном будете. Там немного.

Немного: картофеля, моркови, лука, пара тушек гусей, свиная ножка и кружочек сыра — быстро заполнили заднее сиденье, дразня запахом копчёного мяса. Славка прибежал через десять минут и был отправлен быстро умываться и чисто одеваться. Узнав, что ему грозит после этих мероприятий, молодой Решетов предстал перед нами уже через пятнадцать минут.

В Славке я не ошибся: с первых же минут поездки он перестал держаться за переднюю ручку и стал наслаждаться скоростью, выставляя руку вбок, навстречу ветру. Впрочем, уже через десяток минут он стал задавать вопросы об устройстве машины и о том, как ей управляю. А какое тут управление‑то? Две педали и руль: дави да веди себе куда надо.

Глава 5

25 июля, пятница, продолжение.

Лагерь ополченцев возле устья Рудной скукожился до пяти маленьких палаток: все ушли наконец‑то оборонять перевал. По словам старшего этого оставшегося небольшого отряда, там пока было тихо, и врагов даже не видели, что было странно. Неужели про пост, оставленный ими на перевале, неприятельские начальники позабыли? Зато на вопрос, где может сейчас находиться Фёдор Решетов, он дал однозначный ответ:

— Дык, с утра в цеха рванул, часа два как мимо проскакал.

Догнать не успеем, конечно, но приедем не слишком позже него. Я поблагодарил ополченца и вдавил педаль акселератора — на радость Славке.

Домой к Фёдору мы решили не ехать, а поискать его для начала в местном металлоцехе. Во‑первых, было просто любопытно, что там с орудием, а во‑вторых, не хотелось пугать жителей посёлка своим транспортом. А так, если найдём его в цехах, так пусть сам придумывает, как перевезти в дом свои припасы, переданные братом.

Фёдор нашёлся в цеху, как и главный механик с мастером и рабочими, которые с помощью ручного тельфера, матов и кувалды устанавливали половинку бронещита на нашу боевую буксируемую колесницу. Один из работников подносил и закладывал красную от жара заклёпку в отверстие щипцами, которые потом откидывал и вооружался пуансоном; второй работник прижимал головку заклёпки специальной кувалдой‑наковальней, а третий со всей дури лупил простой кувалдой по пуансону, придавая заклёпке вид правильный и красивый в конструкции.

Я поздоровался со всеми свободными от кувалд за руку и сразу заметил главному механику, крича чуть ли не в самое ухо:

— Не рановато щиты пристреливаете? Может, надо было испытать без них?

— Нормально. Испытали уже с утра. Во всех плоскостях орудие наводится. Сейчас добьют этот щит, и можно будет провести полные испытания со стрельбами.

— Хорошо, я тогда Фёдора умыкну ненадолго.

Я махнул Фёдору и вызвал его за ворота к машине, где он с удивлением поздоровался со Славкой.

— Тут тебе брат передал гостинцев. Надо бы это на чём‑то домой тебе закинуть, а то на моей машине нехорошо будет.

— Сейчас, вон фургон как раз едет. Я дома заберу боеприпас и гостинцы завезу. Славка, отцу кланяйся от меня. Ты чего тут‑то?

— Да вот с Вадимом Дмитричем приехал, он меня машину будет учить водить, — гордо заявил Славка.

— Да‑а‑а? Эва‑а‑а, — Фёдор посмотрел на меня, — а зачем это ему?

— Надо, Фёдор, надо. Нужен ещё один водитель на ту сторону ехать, и я решил, что Славка точно сумеет. Скорость любит, за ручки не хватается, остаётся бодр и весел на всём протяжении поездки. Настоящий водитель будет.

— Из этого?.. Ну, посмотрим… А когда ехать‑то собираетесь? Ты же за орудием? Или за машиной?

— Ещё неизвестно точно, но орудие, вполне возможно, и привезём.

А и действительно, почёму бы не объединить приятно‑торжественное с полезно-практичным для обороны страны? Трое мужчин и профессор должны справиться с болванкой весом в триста килограммов, а если ещё и лебёдку на багги использовать, так вообще прекрасно будет.

— Может, мне тогда с вами ехать? — предложил Фёдор неуверенно.

— Не получится, — вздохнул я, — мест нет.

— А кто же едет?

Я пытался избежать объяснений до последнего, но он меня загнал в угол, пришлось рассказывать о сложившейся ситуации. Фёдор на некоторое время впал в лёгкий ступор. Покивал. Потом снова подумал. Пожал плечами:

— Ну, бывает… Что ж теперь. Давай только сперва орудие испытаем да пристреляем.

Испытывать орудие приехало всё начальство Рудного, включая местного участкового. Площадку выбрал Фёдор, и она действительно как нельзя лучше подходила: почти ровный луг, подстриженный скотиной до состояния газона, с торчащими тут и там крупными камнями и даже скалами, которые прямо‑таки просились на роль мишени. Луг постепенно поднимался в гору; видимость более трёх километров давала все шансы, что случайно мы никого не подстрелим.

Решетов собирался мерить дистанции до целей с помощью шагов, но я, прикинув, насколько эта подготовка растянется, предложил ему услуги своего одометра: плюс‑минус метр нам особой роли не играет, поэтому почему бы и нет? У каждого подходящего камня мы втыкали в землю колышек с куском белой тряпки и карандашом писали дистанцию; её же заносили в блокнот. Километровой целью выбрали здоровый камень — скорее даже скалу, высотой метров шесть и в длину метров десять: почти что корабль. Оставалось его только разглядеть в старинный бинокль, служивший теперь прицелом.

Мы вернулись на исходную позицию, и, не отцепляя от багги орудие, я залез на платформу. Фёдор перегрузил с подъехавшего фургона два ящика с зарядами и цилиндрами.

— Ну что, мужчины, постреляем? — обратился я к делегации, столпившейся вокруг.

— Для этого мы, собственно, тут и собрались, господин смотритель. Начинайте, пожалуйста, — пробасил глава посёлка.

Интересно, а подписку тут со всех участковый местный взял? Иначе императорским «безопасникам» придётся много несчастных случаев устроить с ледорубами и табакерками, потому как все собравшиеся с любопытством и кучей ненужных вопросов наблюдали, как я заряжаю орудие. В итоге ответ «государственная тайна» у меня уже выскакивал на любой вопрос.

Сидеть мне пришлось на деревянном стульчике со спинкой, об эргономике которого пока никто не думал. Не очень удобно, но высидеть можно: мне же не ехать, мне тут пострелять немного. Наводка по горизонтали производилась шагами: вот просто приходилось топать по поверхности платформы. Хорошо, что она ржавая и погода сухая — недочёт, но пока придётся смириться. Наведясь на цель, я фиксировал горизонт рычагом, который зажимал хомут на оси вращения всей конструкции. То есть, поджав его слегка, я мог подвести метку к цели поточнее — просто и надёжно, но не очень удобно. Но, опять же, пока и так пойдёт: главное — скорость производства сейчас. Но с механиком есть о чём поговорить.

При наводке в вертикальной плоскости в движение приходил только ствол орудия с закреплённым на нём прицелом. Осуществлялось это почти по классике — с помощью маховика и цепной передачи. Хорошо хоть не ремень кожаный. Я посмотрел на внимательно наблюдающего за мной главного механика; тот только пожал плечами:

— Времени было мало, Вадим Дмитриевич, сами знаете. Пришлось искать готовые решения.

— Я понял, Юрий Иванович. Нам будет что обсудить, — кивнул ему я и припал к прицелу.

Прицельная сетка носила явные следы ручной работы, но свою функцию пока выполняла. Правда, наведясь на скалу на километровой дальности, линии сетки закрыли четверть цели, а она была ведь отнюдь немаленькой. Вертикальная наводка также фиксировалась отдельным рычагом. В общем, никакой речи о скоростной стрельбе по движущейся цели тут не было, но, на безрыбье, как говорится, и рак сойдёт. Но следующее орудие надо будет обсудить с механиком подробнее, да и самому в интернете посмотреть надо будет.

Первый выстрел я произвёл в цель, находящуюся на расстоянии трёхсот метров, — одиночный непродолжительный выстрел в одну точку. Раздался еле слышный гул: «вум‑м‑м», и серебристый луч, едва уткнувшись в камень, тут же исчез, стоило мне отпустить винград.

Публика, сперва отшатнувшаяся в сторону, начала крутить головами и переглядываться.

— А это и есть выстрел этого орудия, господин смотритель? — выкрикнул зачем‑то глава.

Впрочем, почему он кричал, стало понятно, когда он вытащил из ушей вату, чтобы услышать мой ответ.

— Это он и есть… — Как звать «мэра» Рудного, я так и не узнал: все были, видимо, так увлечены, что о приличиях забыли.

— А как же взрывы, повреждения?

— Ефим Гаврилович Пяткин, — шепнул мне на ухо Фёдор.

— Скоро узнаем, Ефим Гаврилович. Надо прицел настроить.

Выстрел попал ниже и правее места прицеливания, и для регулировки местного эрзац‑прицела мне понадобилась отвёртка. Подкрутив два винта, я свёл вместе перекрестие прицельной сетки с попаданием, которое смог рассмотреть только в свой земной бинокль, уж очень маленькое отверстие оказалось.

Следующий выстрел я решил сделать уже показательным, выбрав целью камень полутораметровой окружности на дистанции в ста метрах. Я сперва разрезал камень по вертикали, но, не услышав бури восторгов, отпустил рычаг горизонтальной наводки и разрезал камень уже в горизонтальной плоскости. Раздался глухой удар камня о камень, и стало видно, что камень слегка изменил свою форму. Я отвёл ствол орудия в сторону и зафиксировал рычаги наводки.

— Идёмте глянем, господа, — пригласил я всех следовать за мной.

Камень оказался разрезан крест‑накрест, но не развалился: просто верхние отрезанные части лежали на нижней, лишь слегка сместившись. Я упёрся в одну четвертину ногой и попробовал сдвинуть, но тут подошёл Фёдор, и, отстранив меня, упёрся в камень своими лопатоподобными руками, хекнул и скинул четвертину на землю, явив нашему взгляду идеально ровный срез. Все тут же кинулись ощупывать идеально ровную поверхность, цокать и восхищённо крутить головой.

— Вадим Дмитриевич, а этот луч и сталь так же разрезает? — спросил о больном механик.

— Почти так же, может, лишь слегка медленней. Настоящих опытов не проводилось, как вы понимаете.

— И любой камень так может? И на какую глубину? — спросил мужчина в чёрном мундире и фуражке и тут же представился: — Лемехов Григорий Тимофеевич, горный мастер.

— Таких испытаний тоже мной не проводилось покуда. Но именно это орудие, будучи горнопроходческим резаком, легко вырежет вам тоннель стометровой длины. Вопрос только в правильной настройке и прицеливании.

— Невероятно. Это надо где‑то попробовать, — мастер тут же заозирался в поисках подходящего места.

— Мы потом попробуем вон ту скалу резануть, — я показал на самую дальнюю и большую цель. — Мне, признаться, тоже любопытно. Да и для нынешнего дела такое знание лишним не будет.

— Господа, — громко обратился я к собравшимся, — давайте вернёмся на позицию и продолжим стрельбы.

— Это сложно назвать стрельбами, господин смотритель. Это же просто какие чудеса, а не стрельбы! А если этим попасть в бочку с порохом? — спросил «мэр», прищурившись.

Пироманьяк, похоже, или тоже сапёр‑любитель бабахнуть что‑нибудь.

— Не пробовал, но думаю, что ничего не произойдёт: просто разрежет ёмкость с порохом. Вы же трогали камень — он абсолютно холоден.

— Жаль… Но это удивительно всё. Так, господа, идёмте на позицию и посмотрим, что Вадим Дмитриевич и Фёдор Сергеевич нам ещё продемонстрируют.

Мы и продемонстрировали. Не спеша, потому как к такой манере прицеливания всё‑таки надо было очень долго привыкать. Может, для местных эта шайтан‑арба кажется верхом инженерной мысли, но у меня она вызывала только чертыханья, и Юрий Иванович уже стал поглядывать в мою сторону не очень дружелюбно. Придётся с ним после объясниться: он сделал что мог из того, что было, делал такое впервые и в сжатые сроки.

Вообще, орудие на меня произвело не самое лучшее впечатление по причине неудовлетворительной дальности эффективного огня: оно стояло примерно на одной линии с ручным пулемётом. Лучше всего было работать им на дистанции пятьсот–восемьсот метров. Дальше уже шёл шаманизм и удача. Хотя, возможно, если пользоваться этим орудием регулярно, то можно достичь определённого мастерства. Ну и над тактикой применения тут ещё думать надо долго: те же тридцать секунд действия луча на дистанции в километр против простой пехоты или кавалерии, наступающей единым фронтом, могут врагу доставить массу неприятностей. Но против вражеского орудия в двух километрах эта пушка уже вообще не «танцует», а если орудие врага будет бить с закрытых позиций, так и вообще мрак.

На море тоже вырисовывается контрастная картинка. Попасть из этого орудия быстро и точно на дистанции в километр с качающегося борта во вражеское судно будет весьма непросто, даже если у врага будет большой пароход. С другой стороны, почти не нужно брать упреждения: действие луча мгновенно. Так что, если стрелять с берега по кораблю противника, можно его накромсать на очень замечательные ломтики. Просто нужно обучить расчёт хорошенько, а вот тут у нас главная проблема: чтобы обучить расчёт, нужно потратить кучу невосполнимого боеприпаса, который тут и является эквивалентом денег. И если потом, после обучения, утопить этим орудием пароход, то тогда для местных это оправдано, а если «косить» наступающую пехоту, то это как бы дорого. Не так уж тут всё и благолепно получается: цена жизни своего солдата снова занижена.

Как я и предполагал, гвоздём программы испытаний стало небоевое применение орудия. Для демонстрации была выбрана та самая скала на дистанции одного километра; к ней все и подъехали поближе. Сквозными отверстиями от выстрела никого уже было не удивить, и мне предложили порезать скалу вдоль. Помня о том, как камни просто опадали вниз после того, как были подрезаны, я решил резать в этот раз хитрее.

Проехав вдоль скалы, провёл вертикальные разрезы сверху донизу, нарезав скалу как булку хлеба на самой минимальной мощности орудия. Почти все ломтики остались стоять; в стороны отвалились только самые крайние. Я остановил платформу в торце скалы, метрах в пяти от него, и, ослабив все оси вращения ствола, провёл косую линию от правого верхнего края до почти нижнего левого, разрезая скалу вдоль наискосок. Луч прошёл сквозь камень всё равно что нож через воду; раздался треск, грохот, и части скалы съехали по наклонному разрезу, упав на землю и поднимая небольшие облачка пыли.

Публика разразилась аплодисментами и тут же ринулась осматривать разрушенную скалу, не заморачиваясь тем, что некоторые обрезки скалы находились в неустойчивом положении. Сразу же пошли обсуждения, как можно это орудие применить в шахте. Война и, собственно, то, ради чего тут все собрались, как‑то сразу забылись. Впрочем, этих людей понять можно: вся их жизнь связана именно с шахтами.

А дальше, после всех восторгов, наступил самый щекотливый момент. Конечно же, сам «мэр» Рудного и все присутствующие были уверены, что орудие должно немедленно быть передано ополчению на перевал. Спор вышел яростный: учитывая, что за передачу орудия выступали только я и, как ни странно, Фёдор, которого свои сразу же записали во враги отечества. Все доводы о том, что у военных дисциплина, отметались тем, что и ополченцы все как один прошли в своё время армию, просто сейчас слегка расслабились и форму сносили. В конце концов я пустил в дело крайний довод — о секретности и императорской «службе безопасности». На нашу с Фёдором сторону тут же переметнулся местный «шериф». Внезапно замолчавший, задумавшийся, а потом взбледнувший «мэр» тоже пошёл на попятную, ну и, конечно, за ним тут же согласились передать орудие военным и другие прочие. Можно было бы выдохнуть и спокойно ехать в расположение взвода Шпалы, но тут в меня вцепился главный механик, требуя пояснить мои замечания и чертыханья.

И когда вся высокая комиссия отправилась праздновать успешные, с их точки зрения, испытания в дом «мэра», мы с Фёдором, механиком и мастером отправились в цех обсуждать недочёты имеющейся конструкции. Заодно и проектировать новую конструкцию под орудие весом в триста килограмм, которое я теперь уж точно привезу после выявленных недочётов малого орудия.

Обсудили. Следующее орудие решено было оснастить всё‑таки маховиками точной наводки с зубчатыми передачами по обеим осям вращения. Для прицеливания на три километра я согласился пожертвовать один из своих телескопов, но с тем условием, что прицельная сетка будет нанесена не на саму линзу, а на отдельное стекло: жалко портить оптику, произведённую Строителями.

Мы попрощались с Фёдором у ворот цеха и поехали домой, потащив за собой прицеп с орудием, накрытым парусиной. Пришлось Славке пока что обождать с уроками вождения: потренируемся возле маяка, а потом по дороге к ним на ферму.

Когда подъезжали к маяку, от лагеря тут же рванул в нашу сторону Алексей: его явно привлекло то, что было накрыто тентом в прицепе.

Пришлось Славке вновь отложить урок, пока я знакомил Шпалу с орудием и его возможностями. Впрочем, надолго моя лекция не затянулась: орудие всё‑таки относительно простое, стреляет только прямой наводкой. Показал, как наводить, и выдал по одному заряду и цилиндру — не с целью их применения, конечно, а с целью вырезать руками матросов максимально близкие по размерам болванки из дерева для тренировки. И лишь спустя час после выдачи матросам инструмента из своей мастерской я смог приняться за обучение вождению младшего Решетова.

Глава 6

25 июля, пятница, продолжение.

Самым трудным в обучении Славки оказалось не дать ему сжечь моторы и научить, как правильно включить и выключить машину. Поехал он сразу, повороты проходил уверенно, скорость при этом снижал, понимая всю физику процесса и опасность заноса. Но главное — он совсем не боялся скорости, от которой даже Фёдору становилось плохо; Славку мне, наоборот, приходилось всё время тормозить.

Когда он, гордо сидя за рулём багги, подъехал к навесу у летней кухни дома Решетовых, вся семья вышла нас встречать. Илья приобнял вылезшего из машины Славку за плечи:

— Ну и как он, Митрич?

— Как видишь, живой и здоровый, да и я не поседел, пока он меня катал.

— Прямо сам катал?

— Ну, скажем так, от моста до сюда я не сделал ни одного замечания. Да и до этого я только и просил скорость пониже держать, потому как моторы спалить боялся. Так что всё, Решетовы, у вас есть готовый водитель, — похлопал я Славку по плечу, — осталось достать ему какую‑то машину.

— И ведь вы не шутите, Вадим Дмитриевич, — констатировала Василиса.

— Вообще не шучу. Реально сел и поехал почти сразу. Видимо, талант такой: чувствует машину на дороге.

— Спасибо, Вадим Митрич, за науку, — приложил руку к сердцу Илья, и вся семья, вплоть до мелких девчонок, повторила за ним жест, — глядишь, и правда пригодится.

— Садитесь к столу, Вадим Дмитриевич, чайку попьёте с дороги, устали, небось, — предложила Василиса.

— Шутите, Василиса Власовна? Мы ехали пятнадцать минут всего, — улыбнулся я, — но от чая не откажусь.

— От маяка или от моста? — уточнил Решетов, с сомнением глядя на машину.

— От маяка, Илья, от маяка.

— Ишь ты… Однако, — почесал Илья затылок. — А сколько ж на ту сторону ехать?

— Ну, часа два займёт, остановиться и размяться придётся.

— Ага. И когда же думаете ехать?

— Если вы сможете, то прям завтра с утра, — пожал я плечами.

— О как! — воскликнул Илья. — Давай к столу.

Так как время было не обеденное, то почти все тут же разошлись по своим делам, которыми занимались до нашего приезда. За столом остались только старшие Решетовы и Славка. Говорили в основном между собой Василиса и Илья, обсуждая, кому и какой фронт работ можно выделить на завтра в хозяйстве, пока они будут в отъезде. Мы со Славкой переводили взгляд с одного выступающего на другого, прихлёбывали чай и молча соревновались, кто больше успеет съесть пирожков. В конце концов Решетовы постановили, что ехать они втроём завтра смогут и будут ждать нас между восемью и девятью часами утра. Я допил чай, поблагодарил хозяев и поехал домой доложить о том, что завтра я женюсь.

Возле моста я свернул к устью и немного посидел, покуривая сигариллу. До меня, кажется, только сейчас начало доходить, как завтра изменится моя жизнь. До этого я носился, занятый различными делами, и как‑то даже не задумывался о браке, предпринимая все эти шаги для его свершения завтра. И вот дошло.

На лужайке перед маяком было весело. Даже Юлия и Клаус вышли из дома и присели на ступеньки веранды, наблюдая за представлением: как группа лиц катает по лугу прицеп с орудием и по команде Алексея останавливается и начинает манипуляции по заряжанию; при этом молодой матрос после отмашки лейтенанта зачем‑то обязательно кричал: «Бабах!». Затем двое матросов, находящихся на платформе, спрыгивали и дальше буксировали орудие на новое место, где уже двое других запрыгивали наверх, заряжали и производили: «Бабах!»

Я присел рядом с Юлией:

— Цирк приехал?

— Сейчас уже не так весело, стало получаться. А сперва Алексей Григорьевич очень кричал, и мне показалось, даже не очень культурно, пришлось выйти. Кричать он не перестал, но стал подбирать слова. Иногда выходило забавно, сейчас уже не то совсем. Как съездили? Как Вячеслав?

— Славка — молодец. Как будто с рулём в голове родился. Даже почти не пришлось учить, и скорости совсем не боится. Так что… Завтра едем.

У девушки расширились глаза:

— Как завтра?! Ничего же не готово! Вадим, ты что!? Клаус, срочно утюг! — Юлия вскочила и всплеснула руками. — Ну как так можно‑то, Вадим!? А голова!? Моя прическа! Вадим!

— Клаус, спокойно. Госпожа баронесса, позвольте вам заметить, что выбор дат был небогат по причине сложившейся обстановки, да и просто моя маман и господин патриарх погрязли в делах, и у них не так много свободного времени, — развёл я руками, вставая. — Пройдёмте в дом, госпожа баронесса, я познакомлю вас с одним интересным прибором. А вас, Клаус, я попрошу остаться.

Я взял Юлю за локоток и повёл в дом. Как‑то раньше не задумывался даже, что ей приходится гладить свои вещи. При мне этого, естественно, никогда не делалось, поэтому и не задумывался, а я в последнее время ходил вовсе не в парадном мундире, так и про утюг не вспоминал.

— Утюг у меня есть, госпожа баронесса, но, видите ли, какое дело: сейчас вот он точно вам не пригодится.

— Но платье…

— Именно что платье, Юль. Как ты предполагаешь ехать в платье верхом на той штуке из подвала?

Девушка задумалась, но ненадолго:

— Возьмём с собой. И утюг. И… покрывало или полотенце. Вадим, ведь совершенно же невозможно выходить замуж в брюках!

— Это ещё почему? Вот выходить замуж с гол…

— Фууу.

— И то… Ну, сама знаешь же, откуда я. Но серьёзно, как ты себе это представляешь? Расстелешь на земле полотенце и будешь гладить платье, ползая на коленках?

— Но там есть столы в домах.

— Да на те столы даже кружку пустую ставить страшно — рассыпаться может. Да и пылища в тех домах.

— Всё равно! Вадим, мы… ты должен придумать! Я не могу вот так в полевой форме этой — это неправильно! — у девушки на глаза стали наворачиваться слёзы. — Оно и так всё как‑то не как у всех людей приличных. А теперь ещё и без платья?

— Спокойно! Я уже придумываю. Всё придумал. Берём платье, пару больших полотенец, мой утюг. В складе чисто, погладить сможем на ящиках со снарядами для нашего орудия. Всё решаемо, госпожа баронесса.

— Да ну тебя, Вадим, тебе всё шуточки. А обед!?

— Кстати, да, пора бы уже и…

— Вадим! Ты просто невыносим! — воскликнула Юля и захихикала. — Вадим невыносим.

— Есть, между прочим, действительно хочется. А насчёт праздничного обеда… Даже не знаю, но завтра всем точно будет не до него. Только дорога сколько времени займёт. Не вытанцовывается как‑то. Да и, честно говоря, обстановка эта… Война вроде как.

Девушка вздохнула грустно и покивала:

— И правда, как‑то я забываю всё время, что происходит и как я вообще тут оказалась.

— На мой взгляд, ты оказалась тут именно очень вовремя, и я этому дико рад.

Слово за слово мы ударились в воспоминания и наши впечатления друг от друга при первом знакомстве, перешли на веранду в саду и совершенно забыли, что кто‑то хотел что‑то есть, а кто‑то хотел что‑то гладить. Вернул нас в реальность стук по стеклу двери изнутри дома: за окном стоял профессор и жестами показывал, разрешат ли ему к нам присоединиться.

— Вы ещё не обедали, молодые люди?

Мы переглянулись и засмеялись, заставив профессора недоуменно на нас смотреть.

— Дядя Боря так измученно‑голодно выглядит, что вы таки решили поднять его на смех? — профессор приподнял бровь.

— Простите нас, Борис Моисеевич, — извинилась за обоих Юля, — мы хотели обедать ещё час назад, но немного увлеклись разговором.

— Увы, молодые люди, меня разговорами уже не накормить: требуется что‑то весомее. Вадим Дмитриевич, а не осталось ли у вас того чудного бальзама для поднятия тонуса?

— Увы, Борис Моисеевич, он весь куда‑то делся, — развёл я руками и тут же поднял указательный палец, — но! Не далее как сегодня до обеда, господин патриарх просил передать посаженному отцу моей невесты пару бутылочек.

— Ха. Так это же просто прекрасно, дети мои! Чего мы тут сидим? Идёмте вкушать! — профессор подскочил со стула. — Кстати, а что там слышно про ваше бракосочетание? Вы со сроками определились уже?

— О да, Борис Моисеевич. Господин смотритель, — Юлия ткнула в меня пальцем, — всё порешал, и завтра с утра мы едем в храм.

Профессор тут снова упал на стул.

— Та‑а‑а‑к, — протянул он, — и когда вы собирались об этом мне сообщить? Завтра за завтраком?

— Кстати, да, позавтракать завтра надо будет плотно: ехать‑то далеко, — напомнил я.

— Ой, вэй. Мне определённо понадобится сегодня этот нектар от господина Решетова. Идёмте же уже! — профессор снова подскочил и буквально полетел на кухню; мы с улыбками последовали за ним.

26 июля, суббота.

Утром мы действительно очень плотно позавтракали, практически насильно пихая в себя омлет с колбасками и, как ни странно, драники, обозванные Клаусом картофельными оладьями.

Я подогнал багги к самой двери башни маяка, и мы с Клаусом кое‑как водрузили выведенный мной вечером с той стороны портала байк на широкий задний бампер и принайтовили его канатом. Чемодан баронессы с платьем, полотенцами и прочими крайне важными вещами пришлось тоже прикручивать канатами поверх багажника, ибо сундук такого объёма впихнуть в небольшой багажник багги никакой возможности не представлялось. В передний багажник я уложил свой утюг с моей универсальной переноской, корзинку с продуктами и шлем, который каким‑то чудом должен будет оказаться на голове Юлии. Из оружия я взял с собой только револьвер и СКС: там вроде как безопасно раньше было.

Ещё Юлия заставила меня взять четыре эфирных элемента для помещения их в алтарь храма во время церемонии. Моё предложение взять цилиндры на складе она не оценила. На складе элементы заряженные лежат, а у меня уже семь штук серых, разряженных, лежат. «Рачительная женщина у меня», — подумалось мне, а оказалось — просто знает, что заряженные цилиндры в алтарь совать бесполезно: «схождения» не будет.

Наконец, ближе к восьми, все загрузились, и я рванул на ферму к Решетовым. Надеюсь, они не будут собираться так же долго, как моя невеста. Хотелось бы успеть в храм к полудню — времени схождения в храме Приморска; а как оно будет в заброшенном храме, нам ещё предстояло увидеть.

Решетовы порадовали: их ждать не пришлось, это они нас уже ждали. Далее последовала разгрузка байка под пристальными взглядами всех собравшихся и особенно профессора — вопроса не задавшего, но явно потом потребующего ответов. Очень долго пришлось убеждать Юлию надеть мой шлем ради безопасности. Помогла хитрость с тем, что шляпу сдует из‑за большой площади полей; она была вынуждена согласиться по причине своей грамотности просвещенности. А потом пришлось пустить в ход главный аргумент: дорожная пыль в волосах! И сработало ведь: блеск чистых волос баронесса терять не захотела.

Потом Юлия долго усаживалась за моей спиной, пытаясь держаться от меня как можно подальше - такие тут времена. На мою тихую просьбу обнять меня крепко руками она ответила покраснением и отказом, но я всё‑таки посоветовал ей вспомнить об этом, когда мы поедем. Крикнув Славке следовать за мной, я под визг в ухо тронулся с места. Девушка тут же забыла правила приличия: крепко обхватила меня руками и прижалась грудью к спине. И хотя скорость я держал пока в районе сорока километров в час, скулёж мне в ухо еще долго не прекращался. Но и остановиться от меня никто не требовал. Так что я продолжал наращивать скорость. Славка уверенно держался позади, не приближаясь ближе пятидесяти метров, как мы и условились перед стартом.

У поста ополченцев перед тоннелем пришлось остановиться, пока они растаскивали рогатки, перегораживающие проезд.

— Ты как там? — спросил я Юлю.

— Уже почти привыкла. Это ужасно, но я готова потерпеть, — уверила она меня, не отрывая склонённую на моё плечо голову в шлеме, из‑за которого моё одно ухо к концу поездки обещало стать отличным от другого.

Сколько ей ещё придётся потерпеть, я решил умолчать. После проезда первых ворот я остановился и ещё раз проинструктировал Славку и сидящего рядом с ним профессора:

— Скорость держите не выше пятидесяти километров. Не надо гнаться за мной. А вы, Борис Моисеевич, следите за Вячеславом внимательно: у него может случиться отключение внимания от однообразной картинки перед глазами. И ты, Славка, если почувствуешь, что голова отключается, — тормози и выходи из машины размяться. Остановишься и моргнёшь мне фарами, как я показывал.

Водитель и штурман подтвердили полное понимание. Илья и Василиса смотрели вокруг дикими глазами и, кажется, давно пожалели, что ввязались в эту авантюру. Но у них был выход — не смотреть на дорогу, чего Славка себе точно позволить не мог.

А дальше были восемьдесят километров по прямой на скорости шестьдесят–семьдесят километров в час. Мы с баронессой прилично оторвались от багги, но наши ноги и пятые точки изрядно подустали и одеревенели, хотя, в отличие от поездки за рулём багги, голова почему‑то сохраняла ясность. Может быть, оттого, что иногда я позволял себе плавно вилять от стенки к стенке. А может, оттого, что через час езды Юля, устав сидеть в одной позе, стала ёрзать на сиденье, невольно давая моей спине приятные ощущения, от которых приходил всплеск эндорфинов.

Когда я открыл вторые ворота, как раз подъехал багги, и Славка хотел уже из него вывалиться, смотря на меня шальными глазами. Пришлось убедить подождать ещё сотню метров до выезда из тоннеля. Я сел на байк, и позади меня, кряхтя, заползла на сиденье Юлия.

— Больше никогда в жизни я не поеду на этой штуке, Вадим, — простонала мне на ухо Юлия.

— Нам вообще‑то ещё назад ехать…

— О‑о‑о‑о, — простонала девушка, невольно прижимаясь, когда я тронулся; у меня чуть руль не выпал из рук. До Юлии, кажется, тоже дошла пикантность ситуации, и она замерла. Я не выдержал и засмеялся.

— Дурак, — буркнула Юля мне в ухо и прижалась.

Первой точкой маршрута стал храм, где мы должны были оставить профессора и Решетовых: они попытаются хоть немного прибраться у алтаря и стряхнуть с него пыль. Мы же с Юлией поехали на багги на склад, где нам предстояло провести операцию по глажке платья. Меня, конечно, очень удивило, когда все отнеслись с таким пониманием к желанию Юлии, которое мне казалось простой женской прихотью. Но, видимо, сословное общество диктует свои правила, где благородным позволено прихоть иметь и удовлетворять. Впрочем, баронесса их не плетьми же секла, а просто попросила помочь прибраться в храме, пока она будет приводить себя в порядок. Но всё равно для меня, жителя другой России, это выглядело несколько дико.

Гладить платье баронесса согласилась на ящиках со «снарядами». Как бы это дико ни звучало, но они лучше всего подошли по размеру: два ящика, поставленные мной один на другой, представляли собой почти идеальный гладильный столик. Который Юлия застелила двумя полотенцами и простынёй.

— Ну и где же ваш волшебный утюг, господин смотритель?

— А где же ваше праздничное платье, госпожа баронесса?

— Вам его пока видеть не положено, господин смотритель.

— Госпожа баронесса, пойдёте отсюда пешком до храма?

Мой вопрос поставил сперва Юлию в тупик, но она быстро нашлась:

— Просто вы не будете на меня смотреть, господин смотритель.

— Ну хорошо хоть не повязку на глаза велеть надеть.

— А как же вы поведёте, господин смотритель? Я была о вас лучшего мнения.

— Ой, ну всё, — не выдержал и протянул свой утюг с пристёгнутым к вилке плоским тройником с подключённым чёрным цилиндром, — вот ваш утюг, госпожа баронесса.

— Эм‑м‑м, — Юлия взвесила в руке утюг и потрогала провод, — а как я им должна пользоваться, Вадим?

Конечно же, девушка пришла в восторг от такого утюга: лёгкого, с регулируемым нагревом и подошвой, под которую не надо подкладывать ткань. А как её восхитила вода в утюге: и брызгалка, и особенно пар. Который сейчас ей был не нужен, так как платье было из парчи, которая на основе шёлка. Проба утюга на простыне привела Юлю в полный восторг, который тут же перешёл в возмущение:

— Вадим, почему ты мне раньше не показал этот волшебный утюг, а?

Когда тебя спрашивает сердитая баронесса, помахивая перед лицом горячим утюгом, почему‑то хочется говорить только правду:

— Повода не было. Я же не знал, что он тебе нужен.

— А я что, в мятых вещах, по‑твоему, ходила? М‑м‑м?

Удивительно, откуда это у женщин — это вот их «м‑м‑м»? Видимо, прошито где‑то глубоко в генах. «Почему нога мамонта не побрита? М‑м‑м». Я помотал головой, прогоняя дурные мысли:

— Никак нет, ваша светлость!

— То есть ты просто не обращал на это внимания, получается? Так?

— Люди ждут, Юленька, — я постучал по своим часам, — половина одиннадцатого уже.

Девушка сощурилась и, направив на меня кончик утюга, пообещала:

— Хорошо. Но я это запомнила, господин смотритель, учтите.

— Рад стараться, ваша светлость!

— Шут.

— Так точно, ваша светлость! — Кру‑у‑угом! Три шага вперёд! — Я смотрю, вы слишком много проводите времени на внешней веранде, госпожа баронесса. — Утюг лёгкий, но горячий, господин смотритель. — Есть молчать, ваша светлость. — То‑то же.

Мы засмеялись. Похоже, у нас с Юлей лёгкий истерический мандраж — у обоих от предстоящего события. До которого оставалось около часа, когда сзади послышалось:

— Чёрт. Вадим, у меня проблема. — Что случилось? — Шнуровка на спине… Как‑то я этот момент упустила. — Давай я завяжу. — Примета плохая. — Какая примета? — Жениху нельзя видеть невесту в свадебном платье до свадьбы.

Я наконец осознал и удивился: неужели она привезла свадебное платье на маяк ещё тогда, в последнюю поездку? Нет, стоп: тогда же был разговор, что его ещё надо будет пошить в августе, для чего надо будет несколько раз приехать в Приморск.

— А откуда у тебя свадебное платье?!

Почти минуту сзади стояла тишина, и я уже хотел повторить вопрос.

— Хм‑м. Действительно. Ведь это платье ты уже и так на мне видел. Так чего ты стоишь?! Давай помоги мне быстрее! Люди ждут! — и девушка повторила мой жест с часами, которых у неё, кстати, не было.

Я поспешил на помощь, отметив, что на девушке то же самое платье, что было на ней во время нашей помолвки и которое она ни разу после этого не надевала, но зачем‑то на маяк привезла. Со шнуровкой я справился быстро: тот же «берц», только длиннее раза в четыре, и шипит, если сильно затянуть.

Я только начал сворачивать простынь, как был тут же остановлен.

— А вы, господин смотритель, собираетесь в этом явиться на мою свадьбу? — Юлия изящно покрутила кистью, показывая на мою «горку».

— Чёрт! Об этом надо было как‑то раньше подумать. — Мне стало реально жутко стыдно за свой внешний вид рядом с нарядной девушкой, и, похоже, я даже покраснел, чем вызвал у неё улыбку.

— Хорошо, что есть кому думать. В чемодане ваш мундир, господин смотритель. Вы же сами справитесь?

Конечно, я быстро справился: мундир и не особо помялся. Только сперва поцеловал умную и предусмотрительную девушку. А так как мундир у меня застёгивался под самое горло, рубашку я наглаживать вообще не стал, хоть и вызвал этим недовольство Юлии. Но жест с часами очень выручил.

Мы быстро покидали полотенца и тёплый утюг в чемодан и просто закинули его на заднее сиденье. Простыни хватило, чтобы накрыть и само пассажирское кресло, и пол в ногах, и даже свесить через борт. Упаковать девушку в пышном платье и не помять его стало той ещё задачей: я раз пять машину по кругу оббегал, и всё равно Юлия ухитрилась упереться ногами и спиной, но не сесть на пятую точку. Мне осталось только восхититься и дать по газам — почти без пятнадцати двенадцать.

Домчались за три минуты, и ещё пару минут я помогал выбираться баронессе из этого не совсем подходящего для свадебных кортежей экипажа. Нервные участники торжества топтались на пороге храма и не входили, пока первыми не вошли мы с Юлией.

Расставляла всех Василиса. При этом места детей перед алтарём остались свободными. Илья обошёл алтарь по кругу и вставил чёрные цилиндры в отверстия на сторонах пирамиды. Я заметил у Ильи на шее цепь с кулоном: только выполнены они были не из золота, а из простой бронзы и не отличались особыми изысками в виде хитрого плетёного узора. Обыкновенная цепь из овальных звеньев и кулон в форме солнца с лучами и каким‑то камнем в центре.

Илья какое‑то время выжидал, посматривая на часы на цепочке, потом кивнул сам себе и, спрятав часы, начал торжественно произносить свою речь, закрыв глаза:

— Возвышенные души, свидетели и хранители этого часа! Сегодня Храм Мироздания открывает свои врата не только звёздам, но и великому чуду — чуду соединения двух путей. Перед нами — баронесса Юлия фон Герц, чья кровь помнит древние клятвы, а сердце умеет быть твёрдым и нежным одновременно. И рядом с нею — Вадим Родин, смотритель маяка, тот, кто день за днём удерживает свет там, где море спорит с сушей. Путь каждого из них был непрост. Путь баронессы лежал через залы, где слова взвешивают, как золото, и где тишина порой громче крика. Путь смотрителя шёл по кромке берега, где ветер срывает маски, оставляя лишь суть. И всё же их дороги сошлись здесь, в этом мгновении, словно звёзды выстроились в верный узор. В Храме Мироздания мы чтим не только клятвы, произнесённые вслух, но и те, что звучат в глубине сердца. Мы знаем: брак — это не просто союз двух имён, это договор с самой судьбой. Это обещание: когда один устанет держать свет, другой не даст ему погаснуть. Когда один потеряет дорогу, другой напомнит, где она. Юлия, ты приносишь в этот союз достоинство рода, умение видеть дальше горизонта и мягкость, которая не есть слабость, а есть сила, способная исцелять. Вадим, ты даёшь опору, ту самую надёжность, что сродни маяку: стоит незыблемо и светит. И в этом его величие. Пусть ваш дом будет подобен маяку: пусть в нём всегда горит огонь, к которому хочется возвращаться. Пусть ваши споры будут не битвами, а поиском истины, а ваши молчания — не пустотой, а пространством, где рождается понимание. Пусть даже в самые тёмные ночи вы будете знать: вы не одни, потому что рядом — тот, кто держит свет. Я, Илья Решетов, патриарх Храма Мироздания, свидетельствую перед ликами звёзд и перед всеми, кто стоит здесь сегодня: союз Юлии фон Герц и Вадима Родина скреплён не только словом, но и самой тканью мироздания. Да будет он крепок, как скалы у берега, и светел, как луч маяка в штормовую ночь. Теперь же, если сердца ваши тверды, а намерения чисты, скажите друг другу слово, которое станет фундаментом вашего пути. И пусть этот день запомнится не как миг, а как начало великой истории — вашей общей истории.

Сверху, под куполом, начал зарождаться гул, и у всех присутствующих расширились глаза. Мы с Юлией повернулись друг к другу, держась за руки, и тихо, одновременно произнесли, глядя друг другу в глаза:

— Вместе и навсегда.

«Ву‑у‑у‑у‑м‑мм». Казалось, что храм задрожал, в воздухе остановились падающие частички пыли. Я наклонился и поцеловал Юлю в губы. Раздался какой‑то шелест и лёгкий треск, но мы не прерывали поцелуя, пока не почувствовали покалывание на коже рук, которые соприкасались с кольцом моей бабушки. От наших рук снова потёк ручеёк искр к верхушке пирамиды, на которую с контршпиля лился поток золотисто‑фиолетовых искорок. И, наконец, третий ручей искр пошёл от кулона Ильи к пирамиде, приведя того вообще в полный шок: он замер с настолько широко открытыми глазами, что стало страшновато за их целостность.

Постепенно потоки искр втянулись в пирамиду, и снова раздался как бы отдаляющийся гул: «в‑у‑у‑у‑мм». Наступила гробовая тишина, а я подхватил Юлию на руки и закружил целуя в губы. Тут очнулся Славка и закричал:

— Ура‑а‑а! У нас получилось!

Его крик подхватили Василиса, Илья и профессор, но Василиса тут же подтолкнула Илью к пирамиде. Илья хлопнул себя по голове и, подойдя к пирамиде, приложил к её золотой, но помутневшей вершине свой кулон. Раздался лёгкий щелчок, и из грани пирамиды чуть выступили цилиндры. Достав первый кончиками пальцев, Илья изумлённо уставился на золотой цилиндр, тряхнул головой и пошёл к следующей грани, где он опять ждал элемент золотого цвета. Все, кроме нас с Юлией, с изумлением наблюдали за Решетовым, извлёкшим ещё два таких же золотых цилиндра.

— А почему они золотые? — недоуменно спросил Решетов, протягивая в нашу сторону четыре золотых цилиндра на ладонях. — Ведь глава всегда чёрные элементы доставал. — Не всегда. На нашей помолвке тоже так же вышло. Никто не знает, почему и для чего они такие нужны. — Дела‑а‑а… И куда мне их?

Я только пожал плечами и с немым вопросом посмотрел на профессора.

— А я‑то откуда знаю?! — замотал тот головой. — Глава их забирал в хранилище под управой, но то были обыкновенные эфирные элементы. А это что‑то уникальное похоже. Что сделали с теми в Приморске? — Всеслав Владимирович забрал в управу, — поспешила сказать Юлия, сжав мне ладонь. — Так тогда и эти надо ему как‑то передать, — предложил Решетов, продолжающий держать цилиндры на протянутых ладонях. — Те элементы были из Храма Приморска, а эти местные, — заметила баронесса.

Заметив, что все стали опять оглядываться друг на друга, я предложил:

— Ну так давайте их отнесём в местную управу, да там и оставим. — Золотые элементы?! — воскликнул профессор. — Просто оставим в управе?! На столе? На полу?! Или у вас, Вадим, ключ от хранилища местного есть? — Нет. Ключа от хранилища у меня нет, конечно, Борис Моисеевич. Но у меня есть ключ от тоннеля. Да и не обязательно нести в управу: давайте на складе закроем. Пусть с этим разбираются сами знаете кто. — Надёжный склад? — с деловой интонацией спросил Илья. — Лучше всякого банка. — Думаю, это верное решение, — чётко произнесла Юлия. — Я с ним согласна. — Вот и ладно. Ну так пошли тогда на склад этот, — Илья аккуратно положил цилиндры по карманам своего сюртука. — Ну что же мы все! — Василиса всплеснула руками. — У нас же Юлия Вольфовна и Вадим Дмитриевич — семья теперь!

Решетова тут же кинулась к нам и обняла сразу обоих, потом отстранилась и, толкнув меня в плечо, со смехом и слезами в глазах произнесла:

— Чего замер, сынок? Целуй жену свою, да идём к людям. Ну, на выход, то есть.

Глава 7

26 июля, суббота, продолжение.

Мы вышли с Юлией из храма рука об руку, и Василиса со Славкой обсыпали нас зерном. Илья и профессор, стоявшие внизу лестницы, подняли вверх два оловянных стаканчика, в которых было налито что-то из знакомой мне бутылки, которую Борис Моисеевич старательно прятал за спиной.

— За новую семью! — громко провозгласил Илья и выпил залпом.

— За молодых! — последовал за ним профессор.

Мы спустились с лестницы, и я полюбопытствовал у Решетова:

— Сергеич, а откуда у тебя эта цепь?

Юля слегка сжала мне руку.

— Так наша семейная цепь, старшего в роду, — недоуменно пожал плечами Илья.

— Вадим, хотел спросить просто, сколько поколений уже она в вашем роду, — пришла на помощь Юлия, когда я снова оказался несведущ в очевидных для всех вещах.

— Да кто же его знает, Юлия Вольфовна, лет сто пятьдесят уж точно. Она сюда с материка приплыла с предками.

— Реликвия прямо, — покивал я с умным видом.

Хотел же ещё спросить, кто речь Илье написал, но что-то после залёта с цепью решил, что лучше будет промолчать.

— Теперь точно реликвия, Вадим. Спасибо вам, Юлия Вольфовна, и тебе, Вадим Дмитриевич! — Илья поклонился, прижав кулон к груди. — Наша Решетовская родовая цепь в призыве участвовала! Это же просто чудо какое-то. Кому расскажу — не поверит ведь никто. Она же из простой бронзы сделана.

— Это действительно похоже на чудо, — кивнул профессор. — Лично я о таком не слышал. Как, впрочем, и о золотых эфирных элементах. Но с появлением Вадима Дмитриевича на маяке со мной много чего чудного уже произошло.

После многообещающего взгляда на меня профессора мне стало неуютно: копит дед на меня компромат, однозначно, видимо, скоро уже потребует объяснений. Юлия тоже почувствовала возникшее напряжение и вмешалась:

— Вадим, к сожалению, нам нужно переодеться и собираться в обратный путь, который снова отнимет много времени у наших уважаемых соседей.

— Да, конечно. Друзья, вы позволите просить вас ещё немного тут нас обождать, буквально пятнадцать-двадцать минут?

— Да хоть полчаса! — ответил за всех Илья. — Только оставьте нам с господином профессором корзинку с провизией. И забери эти штуки.

Илья вытащил из карманов золотые цилиндры и отдал их мне. Я выставил им корзины с продуктами, нашу и Решетовых, и, снова помучившись с усаживанием баронессы на пассажирское кресло, мы поехали переодеваться и закрывать склад.

— Решил всё-таки не забирать сегодня орудие? — спросила Юлия, когда мы въехали в склад.

— Да. Не хочу втягивать в это всё семейство Решетовых, они слишком много для меня хорошего сделали. Лучше у Алексея матросов попрошу, их эта проблема касается напрямую.

— Ты всё правильно решил. Молодец.

— Что б я без вас делал, госпожа баронесса, — ведь это именно она заставила меня начать сомневаться в этой задумке.

— Баронесса Юлия Вольфовна фон Герц-Родина, — проговорила по словам Юлия, как бы взвешивая произнесённое.

— Звучит, ваша милость.

— То-то. А скажи ты, пожалуйста. Только без баловства, а серьёзно так, торжественно.

Мне пришлось изрядно напрячься, потому что так и подмывало засмеяться.

— Баронесса Юлия Вольфовна фон Герц-Родина, — в конце я всё-таки не удержался и прыснул, остановившись у ящиков со снарядами.

— Ничего, господин смотритель, — Юлия покровительственно похлопала меня по руке на руле. — Сегодня дома ещё потренируетесь.

— Вашей светлости помочь выбраться? Или сами потренируетесь? — спросил я с ехидной улыбочкой, спокойно вылезая из багги.

— Ну, Вади-и-им, это нечестно!

— Ладно уж, ваше величество, давайте помогу.

— А вот с величеством ты лучше не шути. Хорошо? — серьёзно проговорила Юлия.

— Понял. Не дурак.

Девушка выбралась из машины и оглянулась на снарядные ящики:

— А сюда-то опять зачем заехали?

Я замер, а ведь и действительно, можно было и у прохода остановиться:

— Похоже, всё-таки я дурак и не всё понял.

Юлия засмеялась и показала на чемодан:

— Достань, пожалуйста, и отвернись.

Я достал чемодан и, сразу же вытащив свою «горку», пододвинул его к Юлии, которая стояла и смотрела на меня с каким-то вызовом.

— Что? — мне даже не надо было изображать непонимание, оно само вылезло.

— О-о-ой… Ну шнуровка же, Вадим. Я же не достану.

— Простите, госпожа баронесса. Дурак же, не понял.

Я развязал мною же завязанный бант и принялся ослаблять шнур. Случайно подняв взгляд и заметив пунцовую щёку и ухо девушки, понял двусмысленность ситуации и подзавис. Хотелось поцеловать за ушком, но тут меня привёл в чувство голос Юлии:

— Что там? Запуталось?

— Кхм. Немного. Сейчас, — я встряхнул головой и принялся быстрее расшнуровывать платье. — Вроде всё.

— Тогда отойди и отвернись, пожалуйста.

Конечно же, я отошёл и принялся сам быстро переодеваться, стараясь не думать о том, что сейчас происходит у меня за спиной. Я снова завис, думая о том, что нам предстоит сегодня ночью, хорошо хоть штаны и сапоги успел одеть.

— Вадим, с тобой всё в порядке?

Я обернулся и увидел, как Юлия на меня внимательно смотрит.

— Да почти. Прости, задумался просто.

— Я заметила. Вы стали много думать, господин смотритель. Это, наверно, хорошо, но иногда вызывает у меня тревогу. Хи-хи.

— Ой, да ну тебя. Я просто о нас задумался. Мы ведь теперь муж и жена. И это…

— Именно поэтому у меня там шнур чуть не запутался?

— И это тоже. И всё остальное. И как дальше будет, — путаясь в словах, попытался я объяснить. — Понимаешь, что я хочу сказать? Но похоже, не очень умею в данный момент.

— Мне тоже слегка не по себе, Вадим. Я, знаешь ли, тоже не каждый день замуж выхожу, так что я тебя очень даже понимаю. Только…

— Только давай обсудим это дома, — сказали мы одновременно и засмеялись.

Нервное, наверно. Мы быстро уложили платье и мой мундир в чемодан, и я закинул его на заднее сиденье. Проезжая вдоль стены к выходу, я обратил внимание Юлии на стальные двери:

— А ведь мы никогда не смотрели, что в этих комнатах.

— И, пожалуй, сейчас не надо, — погладила Юлия мою руку на руле. — Давай не сегодня.

— Как скажете, госпожа баронесса. Один момент.

Я подрулил к штабелю ящиков с эфирными элементами и, не вылезая из машины, дотянулся до верхнего ящика и положил на него золотые цилиндры.

— Вот так вот просто оставим? — с сомнением спросила Юля.

— А кто тут возьмёт-то? — пожал я плечами и повернул к выходу.

Возле храма нас ждали двое довольно весёлых мужчин, улыбающаяся женщина, их изучающая, и юноша, нарезающий круги вокруг моего байка.

— Вы голодны? — тут же спросила нас Василиса.

— Да, пожалуй. Но давайте выберемся из этого городка, а то тут неуютно, стены эти, окна пустые, — предложил я.

— Это кому как, вот этих двух господ всё тут устраивает, — заметила Василиса, показав глазами на мужа и профессора.

— Господа, предлагаю занять места в экипаже и проследовать в более удобное место для пикника и разговора. А то здесь, — я помахал ладонью вокруг, — стены давят.

Слава богу, мужчины были просто слегка навеселе, а не сильно, поэтому долго их уговаривать не пришлось. Я убрал корзины с провизией в багажник, сверху мы со Славкой увязали чемодан.

— Дорогу назад помнишь? — спросил я у него.

— Конечно.

— Вот и отлично. Только сворачивай на перекрёстке к мосту, там есть место удобное, мы там лагерем стояли на поляне. Там и остановимся. Не гони.

— А вы куда?

— За вами и вперед. Если далеко оторвёмся, я тебе объяснил, куда ехать. Понял?

— Ага.

- Ну всё, выезжай потихоньку.

Когда багги уже отъехал, Юля со стоном вскарабкалась на сиденье позади меня.

— Больше никогда в жизни, Вадим, я не сяду на эту штуку. Это не транспорт, это какое-то пыточное орудие из древних веков. Тот, кто это придумал, ненавидел всех людей в мире.

Багги мы обогнали на выезде из города, и я увеличил скорость. Девушка ещё плотнее прижалась ко мне и обняла со всей силой. Хороший бонус за неудобство езды.

Перекус прошёл быстро: колбасы, сыр, пироги русские и пироги немецкие, простокваша и простая вода. С костром и чаями решили не заморачиваться, часы тикали, время шло. Профессор с Ильёй решили не усугублять. Немного проехавшись на багги после выпитого, осознали, что алкоголь и качка плохо совместимы, поэтому мудрая женщина Василиса старательно напаивала обоих кисломолочным продуктом.

Обратная дорога прошла похуже: мне пришлось останавливаться два раза, чтобы дать Юлии слезть и размяться. Во время разминки она меня заверила, что обязательно научится водить багги не хуже Славки, а эту пыточную машину сожжёт, пока меня не будет дома. Так что если эта машина мне так дорога, то лучше бы я сидел дома почаще.

Славке тоже пришлось несколько раз остановиться — профессора и Илью всё-таки уштормило, и кислое молоко не помогло. Оно просто покинуло их едва попрощавшись, в момент, когда сочло это уместным.

Едва мы въехали в лагерь у тоннеля, нас тут же покинул профессор, заявив, что он сегодня устал чрезмерно, замучен и хочет спать, поэтому до завтра он остаётся в лагере со своими студентами. Хотя мне показалось, что профессор давно уже протрезвел и просто проявлял тактичность, оставляя дом в нашем полном распоряжении.

Потом мы доставили домой Решетовых, сердечно поблагодарили их за помощь и обещали навестить в ближайшее время. Славка помог мне привязать ненавидимый баронессой байк к багги, и мы поехали домой со скоростью тридцать километров в час. Я показал Юлии, как отодвигается кресло, и она смогла вытянуть ноги и застонать от счастья.

— Знаешь, Вадим, несмотря на дикую усталость и прочее, я очень счастлива от того, что мы сделали сегодня. Ты даже не можешь себе представить, насколько. У меня просто слов нет. Они даже находиться не хотят в голове, такая лёгкость в ней, а сердце, кажется, мечется по всей груди и колотится, как сумасшедшее, и это совсем не неприятно. Никогда не испытывала чего-то даже близко похожего, — девушка завалилась чуть на бок и прилегла головой на моё плечо.

— Бабочки в животе порхают, — вспомнил я избитое выражение.

— Да. Может быть. Хм. Я сама как бабочка сейчас, такая лёгкость чувствуется. А ты? Что ты чувствуешь?

Мы как раз подъезжали к мосту, и я свернул с дороги к устью Каскадной, где мы когда-то долго сидели с Юлей и молчали о многом. Я остановил машину, но вылезать из неё никто не собирался. Наклонившись в бок, я потёрся щекой о макушку Юли и вдохнул будоражащий воображение аромат её волос.

— Почему ты молчишь? Вадим?

— Да… как-то слов не находится у меня тоже. Зачем. Те слова, что знаю, всё равно не смогут сказать, как пахнут твои волосы. Да и слово «пахнут» сюда как-то вообще не подходит, как мне кажется. Наверно, любые слова не подходят, вот и молчу, — едва касаясь запястья девушки, я погладил его кончиками пальцев руки. — Не знаю, что сказать. Но точно согласен с тем, что такое и у меня впервые.

Девушка потёрлась о плечо, устраиваясь поудобнее:

— Хорошо, тогда помолчим о счастье. Ему, наверно, так лучше с нами.

Конечно, Юля молчала, но нет-нет от неё исходила та или иная умная в данный момент мысль, полностью лишённая порой смысла, но высказанная с такой интонацией, что слушать это можно было вечно. Кажется, сама того не желая, девушка погрузила нас в какой-то гипноз, из которого меня вывел глухой стук копыт, а затем и зычный бас Фёдора:

— Вади-и-им! Эге-гей! Ау-у-у!

Принесло же его. Мне пришлось извернуться и вылезти из-под начавшей приходить в себя головы девушки:

— Что случилось, Вадим? — непонимающе повертела она головой.

— Да вон, Фёдора принесло. Отдыхай спокойно. Спроважу.

Решетов хотел подскакать ко мне вплотную, но, видимо, разглядев с высоты коня, что я был в машине не один, тут же осадил, быстро спрыгнул с седла.

— Извини, Митрич, не подумал. Думал, случилось чего, — тихо произнёс Фёдор, виновато пожимая плечами.

— Да устали просто. Что-то случилось?

— Да нет. Просто смог наконец-то вырваться от этих да к тебе под бок вот опять.

— Это хорошо, это хорошо.

— Ладно, Сергеич, я смотрю, ты чего-то не в себе. Вы бы домой бы лучше ехали, а?

— Да, спасибо, Фёдор, поедем сейчас. Устали просто.

— Ага, оно понятно. Далековато туда добираться. Нормально всё прошло-то?

— Да. Всё прошло превосходно. Но орудие я не забирал оттуда, если ты об этом. Не захотел Илью с семьёй в это вмешивать.

— Эт ты правильно. Спасибо тебе за это, Вадим, — Фёдор даже слегка поклонился, прижав руку к сердцу. — А когда думаешь ехать туда опять?

— Не знаю пока. Не думал просто. Завтра, наверно. Надо ещё решить, с кем ехать.

— Э-э-э, — Фёдор как-то неуверенно глянул на машину. — Я думаю, завтра не стоит.

— Война вообще-то идёт, — напомнил я ему.

— Да какая там война. Стоят все друг против дружки пока. Эти гады совсем из орудий палить перестали. Наши разъезды постоянно там у них в тылу чешут.

— Они же вроде подвозили боеприпас.

— Ой, знаешь что, Митрич, поехал я. Ждут меня мои в лагере давно. Да и завтра надо будет ещё ребят каких у матросиков поискать поумнее. Всё, поехал. Ты, пожалуйста, тут тоже не задерживайся, езжай домой, отдохни.

Я не успел ничего ответить, как Решетов вскочил на коня и был таков, а я вернулся к машине, где сидела насупившаяся Юлия.

— Вот этот Решетов твой, мне уже совсем перестал нравиться. Пока что.

— Соглашусь. Но в чём-то он прав. Поехали домой, а то мы тут чуть не заснули.

— Ну и пусть. Но теперь-то, конечно, поехали.

— Было волшебно. Хорошее тут место.

— Место?!

— Ну конечно же не только место. Что это место без тебя, Юля. Тьфу. Просто место.

— То-то, господин смотритель. Трогай.

— Да, госпожа баронесса.

— Неправильно.

— Оу, простите, госпожа баронесса Юлия Вольфовна фон Герц-Родина.

— Волшебное место. Трогайте уже, господин смотритель. Кушать хочется и вытянуться полностью.

Удивительно чуткие люди окружают меня в этом мире. Как только я подвёз баронессу к передней веранде, к нам подбежал Алексей, коротко поздравил, выразив сожаление, что ныне такие обстоятельства, что он совершенно не может вручить нам достойный подарок, и что он, конечно же, исправит это недоразумение позже, после нашей победы. Пока же он просто вручил Юлии букет полевых цветов и пожал мне руку.

Вышедший из дома Клаус также поздравил нас с бракосочетанием, выразил опять-таки сожаление и помог мне разгрузить багги от байка.

Фред ничего не сказал, а просто вытер об мой живот передние лапы и помыл мне руки своим языком.

Когда я загнал багги в конюшню и вошёл в дом, то застал Юлию на кухне за проверкой кастрюль и сковородок на плите.

— Что будем обедать? — спросил я.

— Всё будем обедать. Только сперва я в ванну, а ты закрой уже наконец все двери в доме и маяке, пока ещё кто-нибудь не пришёл нас сердечно поздравить и выразить сожаление.

Похоже, такие поздравления с выражением сожаления Юлию слегка взбесили: у неё-то никаких сожалений нет, а есть бабочки в животе.

— А Клаус где?

— Он сегодня будет учить кока твоего Шпалы правильно кормить солдат. До завтра будет учить.

— Это правильно. Солдат надо кормить. Ну, я пошёл?

— Ты ещё здесь?

Пока я ходил и закрывал все лазейки в дом, Юлия ушла в ванную, и мне оставалось ничего другого, как сварить себе кофе и сесть пить его с сигариллой на веранде в обществе Фреда. Когда я уже докурил и, потушив окурок, собирался вставать, меня обняли сзади:

— Ты сильно хочешь есть?

Вопрос был задан таким тоном, что ответить на него можно было только однозначно:

— Вообще не хочу.

— Тогда иди в ванную, я буду тебя ждать, — девушка тут же меня отпустила и пошла в дом, а я, подскочив, посмотрел ей вслед, впервые увидев, что под тонким шелковым халатом на баронессе сейчас ничего нет, и её тонкие вьющиеся волосы распущены.

На обед я попал только через пару часов. Ужин тоже прошёл как-то незаметно. Оказывается, мы оба не так уж и устали за поездку, или то место возле устья Каскадной нас так зарядило, но спали мы в эту ночь лишь урывками. Заснули окончательно, только когда за окном начало сереть небо.

Эта ночь ещё раз показала мне различие мира Земли и этого. Правила этикета, да, здесь были строги, поведение в обществе тоже регламентировалось правилами, но, когда супруги оставались ночью наедине, вся эта шелуха отлетала в сторону вместе с одеждой. Никаких барьеров.

Я даже заподозрил свою новоиспечённую супругу в раздвоении личности — настолько она теперь отличалась от знакомой мне девушки. Не стало запретных тем в разговорах между нами, обсуждались любые предложения, она интересовалась тем, как это происходит у нас на Земле, по-прежнему краснея, но с каждым разом всё меньше и меньше. Это было для меня очень новое, приятное и непонятное ощущение. Полное единение тел и душ.

Глава 8

27 июля, воскресенье.

Как же хорошо было вернуться на родную кровать после походной у себя в кабинете. Думаю, эта походная раскладушка тоже достойно того чтобы сгореть в том же костре, что и мой байк. Я лежал на спине и, повернув голову набок, хотел посмотреть на спящую рядом Юлю, а вместо этого встретился с внимательным взглядом девушки.

— Давно не спишь?

— Да уж давненько, господин смотритель. Вы не хотите сварить своей даме кофе?

— Хочу. Но сперва…

— Нет-нет. Пожалуй, я пойду и сварю кофе сама. Ты на часы смотрел, Вадим?

Я глянул на часы, лежащие на тумбочке: половина десятого утра, не вечера же. Юлия накинула халат и повернулась, неприлично указав на меня пальцем:

— Я иду в ванную, а вы, господин смотритель, будьте любезны всё-таки подняться и озаботиться приготовлением пары чашек кофе. Это же ужас — столько спать.

Юлия, не слушая возражений, быстро ушла в ванную, и я, рывком поднявшись, быстро покрутил торсом и руками и только потом стал одеваться. Несмотря на то что мы всю ночь спали урывками, я чувствовал себя невероятно отдохнувшим и счастливым.

Кофе мы пили на веранде в саду.

— Как же я хотела бы увидеть маму и рассказать ей, как я сейчас счастлива, Вадим. Ты себе даже не представляешь.

— Извини, я не очень хорошо помню своих родных, да и отношения у нас были далеки от идеальных. Так что…

— Это ужасно, наверно, Вадим, — Юлия посмотрела на меня с сожалением. - Прости.

— Я уже всё забыл, что было тогда и там. Счастлив здесь и сейчас.

— Я тоже. Но это порой звучит так… дико и неправильно, что ли, учитывая, что сейчас идёт эта ужасная война и люди умирают. Меня пугает мой эгоизм, Вадим.

Меня, кстати, тоже в самые неподходящие моменты вчера да и вообще в последние дни тоже настигало такое ощущение неправильности. Я счастлив и готов прыгать от радости выше потолка, подхватив Юлю на руки, а в пятидесяти километрах от нас кто-то, возможно, как раз в этот момент погибает от пули или осколка. Это сразу резко опускало меня на землю, как сейчас. Я встряхнул головой:

— К чёрту. Знаешь, Юль, хоть Фёдор и решил, что я сегодня должен провести дома весь день, ничего подобного я делать не буду. Эта вся хрень, простите, госпожа баронесса, отравляет моё, да и твоё счастье, и прекратить это вполне нам по силам. Пойду-ка собираться прямо сейчас.

— Вадим! Я совсем не это имела в виду! — Юля подскочила со своего стула и, пока я не успел встать, села мне на колени и уткнулась головой в шею. — Подожди.

— Эм… Ну хорошо. Спасение мира может пару часиков ещё подождать.

— Не надо. Лучше сейчас езжайте. Вернётесь раньше, — поразмыслив минуту, ответила Юля и слезла с колен. — Давай завтракать.

После завтрака я прошёл в лагерь к Алексею, где обнаружил Клауса и Фёдора, пившего чай из железной кружки у костра и встретившего меня с улыбкой:

— И чего тебе не спится, Митрич?

— Да что-то совесть заела. Обоих, — вполне серьёзно ответил я, так как реально был зол. — Надо ехать, Фёдор.

— Ха! — Фёдор хлопнул себя по ляжке так, что все в лагере обернулись, как на звук выстрела. — А я тебе говорил, Клаус! Зря не забились.

Клаус сморщился на Фёдора и спросил:

— Госпожа баронесса уже проснулась?

— Давно уже. Мы позавтракали. Спасибо, Клаус.

— Тогда я пойду соберу вам провизию в дорогу, герр смотритель, — откланялся немец.

— Алексей Григорьевич где? — поинтересовался я у Решетова.

— Да посты пошёл проверить, скоро будет. Когда едем?

— Да вот сейчас и поедем, чего тянуть. Ты нашёл кого-нибудь из матросов?

— Не-е-е. Сами разберёмся. Своих двух орлов возьму, тех, что с телегой тогда помогали. С салом в голове мужики.

— Ну смотри. Ты тоже поедешь?

— Конечно.

— Тогда собирайся.

— Да чего мне собираться-то? Сейчас вот чаёк допью, кружку приберу в мешок — и готов.

Раз Фёдор решил матросов не брать, то и я не стал дожидаться Алексея и пошёл собираться в дорогу.

Мы тепло, никого не стесняясь, попрощались с Юлей долгим поцелуем, от которого появилось острое желание остаться, но баронесса, почувствовав моё настроение, тут же слегка толкнула меня и оторвалась:

— Чтобы вечером были дома, господин смотритель.

Ну, вечером так вечером. Придётся Решетову немного побледнеть на скорости.

В лагере меня встретил хмурый Борис Моисеевич:

— Вадим, это уже приобретает какой-то нездоровый оттенок. Просто нашествие какое-то, и всё без академического участия.

— Такие времена, Борис Моисеевич. Я вас понимаю, но мест, к сожалению, сейчас нет. Очень нужно орудие побольше того, что у нас уже есть.

— Вадим, это может иметь серьёзные последствия для вас. Впрочем, и для всех причастных, пожалуй, тоже уже, — вздохнул профессор.

— Но если мы не сделаем этого, Борис Моисеевич, то последствия будут куда серьёзнее, причём не только для нас, а для всего Приморска. А может, и всей Империи. Мне вообще кажется, что мы слишком не торопимся, и именно поэтому я сейчас не дома, а снова еду туда.

— Если смотреть на проблему так, то, наверно, вы правы, Вадим. Вы главное не влезайте никуда больше того, что мы уже видели. Ради Юли.

— Вы про пирамиды? — спросил я, наверно, слишком громко, отчего профессора аж передёрнуло.

— Именно. И не надо так кричать об этом.

— Борис Моисеевич… Да уже даже наши враги знают о том, что мы тут нашли. Чего уж от своих скрывать.

— Всё равно, Вадим. Постарайтесь держаться подальше и не говорить об этом много.

Я не стал дальше переубеждать профессора и спорить об этом в сто первый раз — и надоело, и как раз к нам направлялся Фёдор с шахтёрами.

Отобранные Решетовым мужики долго не собирались, и в половине двенадцатого мы уже миновали первые ворота. В час дня бледные шахтёры Никита и Никодим Петрович с Фёдором стояли и слушали шипение воздуха в открывающихся воротах склада.

Больших трудов нам с Фёдором стоило остановить разбредающихся по складу шахтёров. Первым делом, оставив Фёдора с Петровичем освобождать одну из грузовых платформ от всего лишнего, я с Никитой проехал до ёмкости с колёсами и на буксире притащил их к платформе. Мы решили попробовать поменять колёса, не снимая орудия с платформы: всё-таки на моём домкрате стоит цифра «три тысячи килограммов». Хоть нас и было больше и инструмент я заранее подобрал, провозились мы всё равно столько же времени потому что решили сразу же заменить и сайлентблоки на рессорах. Работали по‑стахановски, почти без перекуров и обеда: все хотели до темноты вернуться назад.

Возле центрального прохода, где стояли самосвалы, я остановился и пошел осмотреть самосвалы.

— Ты куда, Вадим? — вылезая с пассажирского кресла, спросил Решетов.

— Да вот думаю, Сергеич, как бы нам эту колымагу оживить, — похлопал я по крылу самосвала. — Это же готовый лафет и снарядный ящик.

— Ну вообще-то снарядный ящик отдельно возят от орудия, а то как прилетит…

— Не в нашем случае. Забыл, чем стреляем?

— Точно, — хлопнул себя по лбу Фёдор, ходя вокруг грузовика. — А ты с ним справишься?

Мне хотелось попробовать уже сегодня, но, зная, насколько это может увлечь и меня, и Решетова, решил повременить.

— Давай завтра сюда ещё раз съездим и попробуем. Только пораньше, — предложил я.

— А орудие сегодня в Рудный?

Я глянул на часы: почти четыре часа. С прицепом — два часа дороги на ту сторону, полчаса до Рудного, там сдать орудие механику в цех — минут тридцать тоже уйдёт, потом налегке домой. Вроде как вытанцовывается, что до темноты управимся. О чём и известил своих товарищей.

Мы погрузили в прицеп четыре ящика снарядов, по двадцать штук в каждом ящике, подходящих для нового стапятидесятимиллиметрового орудия. Также прихватили двенадцать ящичков с чёрными цилиндрами. Золотые цилиндры оставались там же, куда я их и положил: никто их и сейчас не заметил, так как были заняты погрузкой. А после неё я сразу повел машину к выходу, так что некогда было моим пассажирам особо оглядываться.

Пока доехали до тоннеля, прицеп "раскатался" и перестал громко скрипеть и греметь, поэтому по этой подземной магистрали я уже ехал со скоростью пятьдесят–шестьдесят километров в час. После выезда из тоннеля пришлось скинуть скорость до сорока километров, так как качество дороги резко упало и тяжело нагруженный прицеп стал подпрыгивать, грозя сбросить с себя груз.

В Рудный мы с Фёдором приехали уже в начале восьмого, и, конечно, в цехах никого не оказалось. Фёдору пришлось топать от проходной к механику домой, оставив меня у цеховых ворот в компании сторожа, который был слишком любопытен и был послан за разрешением задавать вопросы к господину Холодову. Фамилия сторожу была известна, и он тут же забился в свою будку и больше не отсвечивал.

Через двадцать минут к цеху подъехал экипаж, из которого выбрались Фёдор, цеховой мастер и Рудаков.

— Вот это уже серьёзная пушка, — покачал головой механик. — Мне кажется, если мы ей сделаем такой же лафет, то этот прицеп если и не развалиться под весом всей конструкции, но опрокинуться при передвижении сможет легко. Слишком высоко будет расположен центр тяжести, Вадим Дмитриевич. Надо что-то придумывать другое.

— Это я уже понял и сам, Юрий Иванович, но мы завтра предпримем ещё кое‑какие шаги и, возможно, приведём более надёжный... прицеп под вашу конструкцию. Поэтому предлагаю вам пока просто заняться обмерами и расчётами и до завтрашнего вечера ничего в материале не делать.

Прицеп с орудием мы загнали в цех, ящики со снарядами пришлось закрыть в комнате мастера, ключи от которой забрал Юрий Иванович себе. Ящички же с цилиндрами, как всегда, прилипли ко мне — судьба.

При подъезде к маяку Фёдор попросил высадить его возле просеки, ведущей к лагерю у тоннеля, где он и будет ждать меня с утра с теми же Никитой и Петровичем.

Когда я загнал машину в конюшню и пришёл домой, меня очень тепло встретили прямо на веранде в саду.

— А где все? — поинтересовался я.

— Дядя Боря в лагере остался, похоже. А Клаус пошёл в маяк, я просила его пока поспать там, на первом этаже. Сегодня приходил Алексей и просил допустить его людей к дежурству в твоей обсерватории, — пожала плечами Юля, — так что Клаус пока покараулит там внизу, чтобы матросы не шалили.

Я аж зарычал.

— Когда же это кончится! Нет, надо завтра край пригнать грузовик.

— Завтра снова поедешь?

— Да, Юль. Прости, но надо. Пора с этим заканчивать. Не дом, а какой-то проходной двор просто.

— Вот и Клаус так сказал, поэтому без всяких возражений и отправился ночевать в маяк.

Ещё бы он возразил своей баронессе.

— Кстати, Юля, я давно хотел спросить, но раньше просто как-то было всё не до конца понятно, а раз уж мы теперь законно живём вместе, то хотелось бы знать: Клаус, он тут у нас надолго?

— А тебе он будет мешать, Вадим?

— Хм-м. Видишь ли, я со слугой в доме до этого как-то не жил, поэтому да, он мне немного мешает. Я ничего не имею против Клауса как человека, не пойми неправильно, но… он ведь как бы посторонний человек мне. Да и стыдно мне, что он у нас ютится где придётся, у Фреда и то есть место постоянное.

— Вот, кстати, об этом я с тобой тоже хотела поговорить, Вадим. Мне твой дом очень нравится, он очень уютный, прямо идеальный дом, но для одного или двух человек. А мы же, я надеюсь, не всегда будем жить одни.

Вот тут мне и потребовалось срочно присесть на стул. Ну, так-то оно понятно, что к этому всё в конечном итоге и приходит, тем более после брака, просто уж очень неожиданно разговор перешёл от Клауса к детям.

— Вадим?

— А? Прости. Как-то задумался.

— И правильно, конечно, но у меня возникло чувство, что ты не задумался, а немного удивился. Или у вас после брака детей не случается? — подняв бровь, спросила Юля.

— Уф. Случаются, конечно. Просто такие вопросы прямо на пороге… После невинного вопроса о Клаусе.

— Да что ты так волнуешься из‑за Клауса. Дай ему участок земли неподалёку, он построит дом, заведёт семью и будет жить рядом, помогать, когда это потребуется.

— А так можно? — удивился я. — Послушай, Юль, этот разговор оказался серьёзнее и со многими нюансами, которые, как ты понимаешь, мне в силу моего происхождения не известны. Предлагаю его пока прекратить, меня накормить, а потом уже вернуться к разговору серьёзно и обстоятельно.

— Вот так бы сразу, господин смотритель. Иди в ванную, я накрою на стол. Сама. Клауса же нет.

— О боги… — только и смог я пробурчать под нос и проскользнуть мимо баронессы.

Пройдя в маяк к себе в кабинет, я не обнаружил там своей одежды, только пирамида с оружием оставалась на месте. Похоже, пока я ездил за пушкой, меня «переселили» назад в спальню.

— Что-то потеряли, господин смотритель? — ехидно спросила Юлия, помешивая что-то в кастрюльке на плите.

Я только вздохнул и хотел уже пройти в спальню, но интуиция повернула меня к жене и заставила, обняв её сзади, поцеловать за ушком.

— М-м-м, Вадим… Тебе надо сперва поесть, ты же, наверно, весь день ничего толком не ел, — совершенно другим голосом заговорила Юля.

Мир в семье восстановлен, прощение за непонятно что получено, и можно спокойно жить дальше. Стоило ли оно того? Определённо да! И дело даже не в том, что теперь есть чем заняться ночью, кроме сна. Дело в том, что теперь рядом есть человек, с которым можно поговорить о чём угодно и в любое время. Например, за столом во время ужина меня взялись просвещать в местных реалиях о жизни в доме с прислугой.

Оказалось, что я не совсем верно понимаю взаимоотношения местных слуг и их господ нанимателей. Например, у баронов Герц эти слуги живут с ними бок о бок на протяжении многих поколений. Часто дети слуг и господ даже воспитываются вместе поначалу, а бывало, что и не поначалу. Юлия знала три случая, когда дети слуг на деньги господ поступали в высшие учебные заведения, если имели к наукам талант. То есть слуги были своего рода младшей роднёй — не по крови, а просто потому, что уже давно живут вместе. Так же и семья Клауса на протяжении многих лет работает при Герцах на кухне и по дому. Слуги могут жить как отдельно, так и на территории участка господ. Последнее, конечно, удобнее, и потому практикуется чаще, если площадь участка позволяет.

Приказывать что-то сверхъестественное таким слугам, конечно, невозможно. Попросить могут, но и отказаться прислуга имеет полное право, если считает, что просьба выходит за какие-то рамки. А то ещё и в полицию могут обратиться, если господа берега теряют. Возник своего рода паритет, когда одним с другими очень удобно жить, если не нарушать нигде не записанных, но всеми исполняемых правил такого общежития.

Вот и мне теперь предлагается выдать на своём участке землю под строительство Клаусом собственного дома. Ему тут нравится, и его девушке, которая, оказывается, у него есть, здесь тоже будет хорошо — в этом уверена уже и сама баронесса, которая знает семью этой невесты Клауса. И Юлия просто пока что не готова справляться со всем хозяйством сама: она просто к такому даже не приучена. Нет, она сама умеет делать всё — от готовки до уборки, — но она всё-таки остаётся баронессой. К тому же своей прислуге она может оплачивать работу сама, так как далеко не бедна и имеет хорошее приданое. Которое пока огласить не может, потому как банк "не онлайн" сейчас.

Видя всё ещё мой скептицизм, Юля перешла в наступление и начала говорить о том, как и мне Клаус нужен со своими умениями — в саду, на покосе и в уходе за конями. На моё заявление, что я ранее и сам как-то с этим справлялся, мне ответили, что у меня теперь будет меньше свободного времени, так как его часть сейчас отнимет себе баронесса, когда эта свистопляска с войной закончится, а потом я буду вынужден посвятить себя воспитанию киндеров. Для коих нам ещё предстоит придумать жилые помещения, потому как мои Строители нарыли кучу подвалов, но совсем не подумали о детях смотрителя. А когда мы построим новые помещения, их тоже надо будет содержать в порядке, и тогда у баронессы не хватит времени на меня и киндеров. Поэтому жена Клауса и его сестра со своим мужем тут будут очень кстати. А учитывая, какие у меня тут красивые и удобные места, муж этой самой сестры с удовольствием переедет сюда со своими пятью коровами и быком особой, очень ценной породы. А так как у нас тут рядом лес, то можно устроить и коптильню для рыбы, которую тоже найдётся кому поймать.

Под конец этого ошеломляющего спича мне светило выделить уже три земельных участка и основать своё небольшое поселение, в котором меня все будут слушаться, а баронессу — любить. Но сперва, конечно, надо закончить войну, поэтому завтра с утра баронесса проводит меня за добычей без возражений. А если у меня есть на неё какие-то планы на сегодня, то разговоры пора заканчивать и идти в спальню, где можно совсем не говорить, но всё равно не спать.

28 июля, понедельник.

— Вади‑и‑и‑м! Ва‑дим! Ау‑у‑у! Пора вставать! Слышишь? Вадим! Тебя уже Фёдор ждёт.

Я тут же подорвался и огляделся:

— Мы же договаривались, что он меня у тоннеля ждать будет.

— Ну, значит, там и ждёт. Вставай. Я завтрак почти приготовила, — сказала стоящая возле кровати Юля и вышла.

Я встряхнул головой, потёр заспанные глаза и, взяв с тумбы часы, с трудом сфокусировался на циферблате: шесть утра! Во сколько же она встала? Я точно помню, что в час мы ещё не спали. Ну и денёк пошёл…

Я выбрался из кровати и, натянув штаны, проследовал в ванную — мимо кухни, где Юля что‑то жарила на плите, одетая уже в домашнее платье и фартук. «Кино и немцы!» — подумал я. Точно ведь часов в пять встала — и выглядит как новый пятак. Когда только выспаться успела?

— Ты же сегодня пораньше приедешь? Выезжаете же рано? — спросила Юлия, когда мы уже допивали кофе.

— Там будет работа посложнее, чем с орудием, так что сложно сказать.

— Но если у тебя получится ту машину оживить, кто её поведёт?

— Вопрос хороший. Попробую решить на месте: или в кузов загрузим наш багги, или потянем его за собой как прицеп. На крайний случай завтра Славку можно попросить, ну или можем вдвоем потом на байке за машиной съездить.

— Надо меня учить водить багги, - сказала Юлия старательно не заметив вариант с ездой на байке.

— Сейчас уже времени нет, но надо будет обязательно потом обучить. А ты готова?

— Я на всё готова, лишь бы не сидеть тут, как Фред, и ждать тебя. Кстати, я думаю, что ему нужна жена: ему очень одиноко тут, когда тебя нет.

Я глянул на Фреда, лежавшего у камина. Он резко поднял голову, едва услышав своё имя, — но выглядело это так, будто его просто напугали слова Юлии о женитьбе. Мы даже рассмеялись над ним, чем спровоцировали активное приставание к себе в поисках почесушек.

Юлия сама собрала мне в дорогу корзинку с продуктами, уложила в рюкзак рабочие штаны и рубаху, туда же сунула термос с кофе и миску с ложкой, а потом ещё и проводила меня у ворот конюшни, кутаясь в шаль.

Глава 9

28 июля, понедельник.

— Я смотрю, Вадим, крепко эти гады тебе напакостили, — встретил меня в лагере Фёдор, судя по лицу, совсем недавно вставший.

— Точно. Сил нет, какую я к ним неприязнь испытываю. Спать не могу.

— А спать тебе не дают точно они?

— В основном они, Фёдор. Невозможно уже, достали. Надо от них избавляться. И я вполне серьёзно сейчас.

Решетов задумчиво покивал:

— Твоя правда. Извини. Тоже дома сидеть не могу, пока эти нечисти рядом. Добро. Сейчас мужиков подниму, перекусим чего‑нибудь и отчаливаем.

Пока мужики завтракали, а я выпивал кофе, к столам подошёл профессор. Выглядел Борис Моисеевич неважно, и за это я наших недругов тоже хотел бы отблагодарить.

— Борис Моисеевич, вы бы вернулись уже на маяк. Не пропадут тут ваши студенты без вас, — предложил я ему. — Да и Юлии там одиноко, пока я тут в разъездах.

— Спасибо, Вадим. Вернусь, пожалуй, если вы не сильно против. Что‑то походная жизнь мне стала тяжеловато даваться.

— А вы снова туда? — профессор кивнул в сторону тоннеля.

— Так точно, Борис Моисеевич. Надо. Чтобы все поскорее вернулись к нормальной, привычной жизни.

— И там вы нашли то, что поможет это сделать… — не спросил, а констатировал старик.

— Именно.

После завтрака мы загрузились в машину. Правда, Петрович несколько замялся перед посадкой, что‑то бубня про себя. Мне даже показалось, что он сейчас ещё перекрестится, но нет: просто кивнул чему‑то и залез на заднее сиденье. И через пару часов мы снова въезжали в ворота «сокровищницы».

Первым делом я открыл дверь и залез в кабину этой машины, напоминавшей мне наш земной «уазик» на стероидах, могущей перевозить, судя по размерам, тонны три. Кабина построена по бескапотной схеме и без тумбы с двигателем посередине которая так бесит в нашей "буханке". Здесь в кабине установлен диван на двух человек и отдельное водительское кресло. Правда, обивка на нём доживает последние дни: натуральная кожа, которой он был обшит, вся потрескалась и высохла, обнажив набивку из конского волоса, похоже. Сплошные натуральные материалы и экология.

Замка зажигания я не обнаружил. Приборная панель своей информативностью вообще не порадовала в связи с отсутствием приборов как таковых. Их вообще не было, даже спидометр отсутствует. Только два тумблера слева и справа от почти привычного руля.

Левый тумблер снабжён шильдиком с выдавленными надписями «СВЕТ» и обозначениями положения тумблера: «ВКЛ», «ВЫКЛ». Правый тумблер выглядит помощнее, даже снабжён круглым набалдашником, потому как, судя по надписям, это местная коробка передач. Простая, как три копейки, имеющая только три надписи: «ВПЕРЕД», «ВЫКЛ», «НАЗАД». Незатейливо так.

Я заглянул под ноги: две педали, к сожалению, не подписаны, и придётся выяснять их назначение методом тыка. Ручник почти обычный. Был, пока я его не дёрнул и не оборвал проржавевший тросик у самого рычага. Обидно, но, наверно, не критично, если только педаль тормоза тоже не оборвёт что‑нибудь. Надо будет обязательно пролезть, осмотреть этот момент, а то будет неловко перед товарищами, когда тормозить в кусты придётся. Но сперва это всё надо ещё сдвинуть с места.

Возле рычага сломанного мной ручного тормоза на возвышении к полу был прикручен металлический ящик. Открыв крышку, я увидел знакомую картину: две подпружиненные клеммы и рубильник, их сводящий и разводящий. Между клемм было пусто. Но это не проблема, когда у нас тут целый штабель ящиков с эфирными элементами.

— Ну как? Оживишь? — спросил Фёдор, как только я вылез из кабины.

— Да кто его знает. Сейчас элемент вставим, проверим, — пожал я плечами.

Взяв элемент из начатого уже ящика, я быстро вернулся в кабину. Вставив цилиндр в клемму, рычагом зажал элемент. Абсолютно ничего не произошло, и я включил на панели тумблер хода в положение «ВПЕРЕД». Кажется, стало слышно какое‑то гудение. Я попробовал нажать на правую педаль — чисто по привычке. Педаль почти не шелохнулась: видимо, всё заржавело там.

Я перевёл тумблер‑рычаг в положение «ВЫКЛ» и надавил на педаль, упёршись в спинку кресла. Что‑то клацнуло, и педаль плавно нажалась. Я отпустил и проследил, как она также плавно идёт назад. Понажимал несколько раз: ход педали почти никак не изменился, только нажиматься стала без щелчка. А такая плавность, видимо, и предусмотрена самой конструкцией.

Я снова включил тумблер на движение вперёд и плавно стал давить на предполагаемую педаль «газа». В какой‑то момент послышалось нарастание гула, и я продолжил давить на педаль. Раздался треск, лязг, пара «бумков», и машина дёрнулась вперёд, слегка просев. Затем раздался такой скрежет, что аж зубы свело, и, похоже, не только у меня: стоявший возле водительской двери Фёдор скорчил гримасу и отошёл назад.

Я отпустил педаль, и почти все звуки пропали. Выключив тумблер хода и разъединив клеммы для пущей надёжности, я выбрался из кабины.

Эксперимент по оживлению машины можно было признать удачным: машина проехала почти метр, до того как вся резина покрышек развалилась и голые диски колёс стали скрежетать, прокручиваясь по камню покрытия пола.

— Похоже, оживил, — заметил Фёдор. — Чего теперь? Колёса менять?

— И их тоже. Но давайте сперва вы её подтолкнёте, а я ещё вперёд на пару метров проеду. Надо с этого свинарника убраться, — показал я на остатки шин. — Потом пролезу под ней, осмотрю. Тормоза надо проверить, может, к подшипникам доступ есть какой, но сперва сдвинуть, а то опять буду весь чёрный.

Машину мы общими усилиями отодвинули, и я осмотрел её с внешней стороны более внимательно. Ещё в кабине отметил отсутствие каких‑либо подрулевых переключателей, а нечего ими переключать, оказалось. Дворники как класс отсутствуют вообще. Повороты показываются опусканием истлевшего флажка на штанге. Стопарей нет, заднего света нет. Включив свет тумблером, я сжёг лампы в фарах. Наверняка тут на складе есть запасные лампы, но попробуй тут их ещё найди. Так что придётся освещать путь в тоннеле смародёренным в местном городе фонариком.

Кузов имеет функцию самосвала, но гидравлика этого механизма приводится в действие вручную. Надо выгрузить: подходишь к машине сбоку, вставляешь рычаг и пошёл качать. Сейчас, скорее всего, система эта работать не будет: после стольких лет там, наверно, и масло в солидол или в камень уже превратилось. Но нам оно сейчас и не нужно.

Под машиной тоже было всё не очень гладко. Ржавчины здесь оказалось больше, чем с внешней стороны грузовика. Тормоза присутствуют только на задних колёсах, похоже, барабанные, но привод у них тросовый. И трос этот слегка заржавел: надо будет пролить его баллистолом для начала, а то опять порву или оторву.

Но в целом аппарат вроде как рабочий — колёсами же крутит. Вот ДВС после такого срока хранения, наверно, даже и не провернулся бы и вручную, а этот работает даже.

— Будем брать, — сказал я своим товарищам по несчастью. — Но придётся изрядно повозиться.

На местные домкраты после такого срока хранения рассчитывать можно было только в качестве подставки. Вот в этом качестве и будем их использовать. Пока Фёдор и Петрович пошли подбирать те, что нам по высоте подойдут, я, переписав номер ячейки хранения грузовиков, прихватил с собой в помощь Никиту и отправился искать шины и прочие РТИ для машины.

Уже зная, как искать и вскрывать ёмкость, с шинами справились за полчаса. Но чтобы доставить местные цельноизготовленные тяжеленные покрышки к машине, пришлось делать два рейса: с четырьмя покрышками багги просто буксовал на гладком полу. Сайлентблоки тоже нашлись тут же, как и какие‑то резиновые кольца и манжеты, — прихватил с собой.

Пока мы с Никитой таскали резину, Фёдор с Петровичем приволокли четыре больших гидравлических домкрата, которые оживить они не смогли, но как подставки на время замены резины те вполне сгодились. Когда подняли и установили машину, пришло время крутить колёса. Система та же, что и на грузовых платформах: диски колёс разборные. Сперва ослабляем болты, соединяющие половинки, потом снимаем колёса полностью, смазываем ступицы, меняем резинки на рессорах, которые здесь стоят и на переднем мосту. Всё отработано в прошлый раз на прицепе, поэтому я отпросился полазить по складу в поиске полезностей, которые ранее были нами не замечены.

И начать я решил с дверей в комнаты на внешней стене склада, где, как я полагал, могут быть кабинеты или там может храниться что‑то совсем редкое. Двери, как водится, в этом мире оказались снова бронзовыми и герметичными. По крайней мере, на это намекал большой рычаг, служащий здесь ручкой. Его следовало потянуть на себя и пустить вниз, что я и проделал на первой же двери. Шипения воздуха не раздалось: значит, или давление здесь сравнялось сразу, или просто герметичность помещения уже давно условная.

Во вновь открытом помещении царил сумрак: свет тут не зажёгся почему‑то. Но того света, что падал из склада, хватило, чтобы увидеть стеллажи, заставленные папками разной толщины. Я оглядел стенку за дверным проёмом и нашёл выключатель, выполненный в виде тумблера, и, конечно же, им щёлкнул. В комнате зажёгся световой стержень на потолке. Вся комната по периметру была отдана под власть стеллажей; посередине был установлен высокий металлический стол, прикрученный к полу, — сидеть тут, видимо, не полагалось.

Я присмотрелся к корешкам папок, где мне сразу бросилась в глаза кодировка, похожая на ту, что я только что записывал в блокнот, когда искал шины. А наличие на полках алфавитных литер сразу навело на мысль о картотеке.

Я достал ближайшую папку с полки под литерой «К». Надпись на папке гласила: «Кайло горнопроходческое», а ниже шли буквы и цифры кодировки, которые означают место хранения на этом складе. Открыв папку с довольно широким корешком, обнаружил там всего два листа. На первом был схематический чертёж обыкновенного кайла с геометрическими размерами, материалом изготовления и всё. Второй лист в папке оказался почти обычной накладной на хранение, в которой было указано количество инструмента и дата оприходования на склад. При виде этой даты профессор наверняка бы пришёл в восторг, но мне она ничего не говорила. Накладная была заполнена от руки, и чернила уже сильно выцвели, но надпись всё ещё была вполне читаема. Бумагу же следовало беречь: сгибать и складывать её точно не получится уже — хрупкая совсем стала и пожелтела.

Я тут же прошёл вдоль этого стеллажа, ведя пальцем на небольшом расстоянии от корешков, и быстро нашёл искомое, хотя так и подмывало залезть в каждую. Но я хотел проверить свою догадку, поэтому искал колёса. И нашёл. Папок с надписью «Колёса резиновые» было много. Я тут же достал блокнот и стал сверять с шифром на папках. Нашёл знакомое обозначение и, достав, открыл: «Колёса резиновые к стальному ободу 50 см (хранится код такой‑то) для грузовоза трехтонного (хранится код такой‑то)».

Это однозначно картотека со складскими карточками, где есть данные обо всём, что хранится на этом складе. Вот только есть одна проблема. Колёса я просто проверил на удачу: я не думал их тут найти. Мне казалось логичным искать покрышки или шины, но на полках в этой комнате этих литер не было, поэтому и посмотрел колёса. Всё дело в разнице наименования. Тот же обод я бы назвал диском и долго бы его искал тоже, если бы он мне понадобился.

Тут, кстати, литера «О» есть, и я тут же метнулся к этой полке. Недолгий поиск по алфавиту привёл меня и к «ободам» для всей техники, надо полагать. Только вот никакого «орудия» для резки камня я тут, под литерой «О», не нашёл, а было бы интересно про него бумагу почитать. Как местные могли это назвать вообще — без понятия, а искать его даже в этой комнате потребует, боюсь, даже представить сколько времени. За день точно не успеть, даже вчетвером. Пришлось обратиться к местным за консультацией.

— Фёдор, а как бы ты назвал это орудие как инструмент для горняков, а не как пушку?

Решетов сперва уставился на меня непонимающе, но после возбуждения мыслительного процесса почесыванием затылка выдал:

— Да шут его знает, Митрич… Кайло, лом, зубило, молот… Как‑то не подходит: оно же не долбит, а режет. Может, нож какой… Резак там. Луч, струя… А чего тебе?

— Да я там описи нашёл всего вот этого, — я обвёл рукой склад, — но там тоже не всё просто. Предки ведь эту нашу пушку точно не пушкой называли же.

— Да почём знать, может, и пушкой. Не нашёл?

— Пушку ещё не смотрел. На букву «П» всё в другой комнате. Пойду гляну ещё. Вы тут как?

— Нормально. Болты, бляха‑муха, ржавые все: по полчаса крутим. Никитка вон один болт вообще пополам свернул, пришлось с соседней машины открутить. Возимся, короче. Заднюю ось уже собирать сейчас будем.

Колёса уже лежали в собранном виде. Тормозной барабан был весь заляпан снаружи отпечатками рук в жирном пушсале.

— Э‑э‑э, Фёдор, а вы сало в сам барабан, — я постучал сапогом по нему носком, — не напихали?

— Ну, помазали там: пружины да трос.

— Ёпт… Сильно помазали?

— Ну так… Немного намазали. Ржавое же.

Пришлось мне взять ключи и открутить барабан, чтобы посмотреть лично на местные тормоза. Не надо было мне отходить отсюда. Всё оказалось не так плохо: ложкой смазку они не наложили, но на тормозные колодки из бронзового сплава сало всё равно попало. Пришлось вытирать всё насухо тряпкой. Жалко, что растворителя никакого не было.

Я объяснил мужикам суть конструкции и описал последствия работы промазанных смазкой колодок. Мужики оценили. Но в принципе на этом тарантасе я и так лихачить бы не стал, но без тормозов совсем стало бы грустно.

Оставив шахтёров дальше возиться с машиной, я пошёл исследовать следующую комнату, почти идентичную предыдущей, с той лишь разницей, что литеры тут были другие. На полке с литерой «П» пушки я не встретил. Зато на полке с литерой «Р» нашлось искомое. Мог бы, наверно, и сам догадаться про резак.

Резаки тут были, резаки разные, но только в папке про них мне не удалось узнать ничего нового, почти, кроме разве что названия, гласившего, что это «Резак горнопроходческий», а снаряды к нему называются немудрёно — «Зарядами». Инструкции по применению и обслуживанию в папку никто не положил. Ну и ладно: всё равно пока что никто не собирался их использовать по назначению. Поэтому я просто положил папку на место.

И с трепетом достал папку с надписью: «Резак ручной». Но нет, джедайского меча не случилось. Ручной резак на чертеже представлял собой ту же пушку, только меньше размером: всего‑то шестьдесят сантиметров в длину, «калибром» в десять миллиметров и весом в двенадцать килограмм. Вместо винграда в казённой части этой мини‑пушки находилась одна из рукоятей, вторая располагалась в районе цапф у больших орудий. По компоновке мне это оборудование напомнило мою земную «болгарку». Также комплектуется зарядами и эфирным элементом. Глубина реза — до полуметра. В общем, это точно не оружие: не убить им наверняка можно, но пистолет как‑то надёжнее и полегче уж точно.

Осталось только найти место хранения с десятью такими единицами, как следовало из прилагающейся накладной. Мне такая штука в хозяйстве точно пригодится. Ещё бы сварку найти, и я перешёл к следующей полке с литерой «С», положив папку с резаком ручным на стол.

Сварочного аппарата я не нашёл, что и не удивительно, когда шины называют колёсами. Зато нашёл сверлильный станок и продолжил просматривать папки на букву «С», вдруг соединитель какой найду. Не нашёл, но нашёл сплавитель эфирный. Вытащил, изучил: вроде как оно. Служит для сплава одинаковых материалов. Выглядит на чертеже как какой‑то зажим типа «крокодил» длиной в тридцать сантиметров. В рукоять которого нужно вставлять… эфирный элемент. Заряды в виде пластин хранятся там‑то. Ничего не понятно, инструкции‑то нет, но найти и посмотреть надо — вдруг оно и есть. Мне же сталь со сталью сплавить надо. Глядишь, и сработает. Хотя и камень было бы интересно спаять. Вот только опять же встаёт вопрос расхода элементов и зарядов, последних в моём личном распоряжении нет вообще.

Я взял обе папки — с резаком и сплавителем — и отправился на поиски. Благо к этому времени я уже немного понял местные обозначения мест хранения, поэтому отправился сразу в отдел склада, где мной были обнаружены токарные станки.

В поиске нужного мне оборудования среди всего тут выставленного я увидел много того, что хотелось бы изучить прямо сейчас. Многие станки оказались знакомы, ну, по крайней мере, были близки к земным аналогам, только очень массивные и выглядевшие… допотопно, что в этом мире звучало буквально.

Искомое мной нашлось упакованным в деревянные ящики, которые я вскрыл на месте в надежде обнаружить инструкции по эксплуатации. Местный народ не подвёл и вложил‑таки руководства в коробки. Я их даже аккуратно полистал, точнее, разобрал на страницы: очень уж бумага стала хрупкой, и на сгибе брошюры просто ломалась, отделяясь от всей книжицы. Но читать это совершенно не мешало.

Сплавитель действительно оказался аналогом нашего сварочного аппарата с расширенными возможностями: он мог соединить стальную деталь со стальной, медную с медной, стекло со стеклом. Универсальная вещь, в общем‑то. Даже бронзу с медью можно сплавить, но прочность соединения будет ниже, так как меди в сплаве не сто процентов.

Сам прибор представлял собой зажим из какого‑то бронзового сплава. В одну из ручек надо было вставить чёрный цилиндр и закрутить крышку. В зажим надо было зажимать пластину‑заряд и помещать её между соединяемых поверхностей, которые должны быть предварительно подготовлены для плотного прилегания друг к другу для достижения лучшего сплавления. В принципе ничего невозможного нет, оставалось только найти заряды к обоим инструментам.

Я дотащил ящики к грузовику, где мужики уже возились с передним мостом. Удары молотка я слышал издалека ещё. Мужики матерились много и красиво. Фёдор вылез из‑под машины с небольшой кувалдой.

— Зараза! Опять болт срубать пришлось! — в сердцах Фёдор бросил кувалду на пол. — А это у тебя чего?

Я аж засмеялся.

— То, чего тебе совсем недавно не хватало. Резак маленький и сварка, ну, или как он в бумагах тут называется, сплавитель.

— Да? И чего оно может?

— Резать и сплавлять. Болт — вот срезать, наверно, можно было.

— Да, срезал уже. Зубилом. Просто неудобное место. Давай посмотрим, — Решетов открыл ящик с резаком и, взяв его в руки, прицелился в стену. — Далеко бьёт?

— Полметра. Это ж не оружие, а инструмент.

— Нда‑а‑а. Тогда точно не оружие. А режет всё?

— Наверно. Я ещё не пробовал, сейчас заряды пойду искать.

— Разобрался уже в этих бумагах, — Фёдор кивнул на папки, лежащие поверх ящика со сплавителем.

— Да. Нормально. Если бы ещё названия не такие… древние были, вообще бы легко искать стало.

— Может, найдётся тут и ключ гаечный волшебный?

— Посмотреть я могу, но сдаётся мне, ты его сейчас в руках и держишь, — кивнул я с ухмылкой на резак. — Ладно, пойду заряды найду.

Так как схему хранения я уже разгадал, а где лежат расходники и так знаю, то заряды к резаку и сварке нашёл быстро. Заряды к резаку ничем, кроме размера, от «орудийных зарядов» не отличались — тот же цилиндр с конусом на конце. А вот расходники к сварке удивили: они были разные, но все одинаково плоские. Просто тонкие пластинки из слегка золотистой фольги, в доли миллиметра толщиной, разной формы и размера. Свободно гнутся и сохраняют форму, все имеют утолщённый выступающий вбок язычок, который, согласно инструкции, следует зажимать тем самым «крокодилом».

Всё в общем‑то понятно изложено: помещаешь пластинку между деталями, прижимаешь, прицепляешь «крокодил» за язычок и нажимаешь тумблер на ручке — секунда, и поверхности надёжно сплавлены. Руки зачесались сразу попробовать, но сперва надо было отрезать что‑нибудь ненужное, а тут вроде как всё нужное, просто не сейчас, поэтому придётся потерпеть, хотя бы до местного металлоцеха. Я взял ящичек с сотней зарядов для резака и набрал пластинок всех размеров из разных ящиков, завернув их пока что в собственную куртку.

— Ну как тут? — спросил я Решетова, сгружая очередную мародёрку в багажник багги.

— Да вроде, справились, открутили. Сейчас мужики собирают рессоры, потом колёса навесим, ступицы я уже замазал смазкой. Ржа была, но такая… поверхностная, — Фёдор неопределённо так поводил рукой в воздухе и продолжил вытирать смазку с ладони. — Доедем, наверно. Как мы две машины‑то поведём — вот в чём вопрос.

— Вопрос хороший. Надо жёсткую сцепку сделать. Железа тут полно, чем сварить, его у нас теперь есть. Так что… Поищу сейчас.

— Может, с тех тележек дышло отрезать? — предложил Фёдор, махнув рукой в сторону, где мы брали орудия.

Я припомнил, как там устроена сцепка, сходил посмотрел на задний бампер этого грузовика. Здесь‑то совпадение сцепных устройств, а вот как к моей машинке это дышло прицепить, надо придумать ещё.

— Поехали, подумаем, — предложил я Фёдору. — Может и инструмент новый испытаем.

Решетова уговаривать было не нужно, он тут же отбросил тряпку и прихватил оба ящика с инструментами:

— Петрович, мы ненадолго, тут рядом у пушек будем.

Из‑под машины высунулась рука и резко махнула, типа «валите, не мешайте».

Осмотрев крепления дышла и сопоставив их с буксировочными проушинами на багги, мы сочли, что они достойны друг друга, и приступили к демонтажу. Даже резать не пришлось: два болта, которыми дышло крепилось к платформе, открутились вполне свободно обыкновенными ключами. А потом нам пришлось это дышло слегка погнуть с помощью моей же лебёдки, чтобы проушины дышла и багги совпали хоть приблизительно. Один болт наживили свободно, а потом пришлось Фёдору задействовать свою богатырскую силушку и подтянуть вторую штангу дышла к проушине багги и удерживать её, пока я не попал болтом и не наживил гайку. Затянули болты, вроде рабочая схема, но надо будет ещё и тросом с лебёдки, и стропой буксировочной подстраховать.

— Может, ещё одно большое орудие в грузовик прихватим? — спросил Решетов, показав на лежащее на разукомплектованной платформе орудие.

— Давай сперва попробуем ту машину вообще с места тронуть и прокатиться.

— Ну если всё получится, то захватим же?

Мне осталось только вздохнуть и согласиться.

Глава 10

28 июля, понедельник, продолжение.

Наконец настал момент испытаний этой новой старинной техники. Домкраты оттащили в стороны, машина опустилась на родные шины, которые почти нисколько этого не заметили. Сиденье я застелил своим спальником, скомандовал мужикам разойтись и тронул машину с места. Очень медленно тронул и попробовал крутить руль, который еле сдвинул с места. Пришлось остановиться, вскрыть капот и заняться смазкой рулевого механизма — из рейки, шестерни и карданов. Всё находилось почти в открытом доступе и сильно нас не задержало.

Вторая попытка была удачнее, особенно после того, как за рулём стоящего грузовика посидел Фёдор и покрутил баранку. Теперь и я смог её поворачивать, но удовольствие от этого действия ко мне не пришло. Доехать-то доеду, но останусь без рук к концу поездки, даже учитывая, что восемьдесят километров мы будем двигаться по идеальной прямой. Тот ещё тарантас, короче. Но едет же!

Выехав на площадь перед складом, я даже дал ему газку. Машина на это реагировала как-то вяло. Нет, ход прибавился и даже достиг километров тридцати, только площадка кончилась, и мне пришлось разворачиваться. В общем, очень инертное движение у машины: и руль тупой, и «газулька» такая же, а у тормоза вообще непонятно, почему такая педаль маленькая — её бы для двух ног лучше сделали. Реально: что давишь, что не давишь — она двигается, лишь чуть замедляя ход. Не моя машина вообще, я к такому точно не привыкну. А вот кого-то местного обучить будет, наверно, проще, особенно если он будет такой же медведь, как Фёдор. Точно, это машина будет его, тому же Славке с ней вообще не справиться.

— Ну как она?! — спросил Фёдор, как только я остановился у ворот склада.

— Писец. Чуть не сдох. Она, Фёдор, под таких, как ты, делалась. Меня чуть этой баранкой по всей кабине не крутило. И тормоза… Короче, как-то доедем до дома, но там ты на неё сядешь и будешь водить.

— А чего сразу я? Найдём кого поздоровее, может.

Мужики ухмыльнулись, и я понял, что Фёдор попал в шофёры этого чуда техники.

— Ладно, давайте грузим орудие, цепляем мою «ласточку» и домой поплетёмся, — скомандовал я.

— А свет? — ткнул Решетов в фары.

Пришлось ещё и лампы искать. Хорошо хоть они так и назывались — лампы. И было их много. Я подобрал подходящие по габаритам и прихватил их с десяток. Ещё поискал в последней комнате папку с фонарями и даже нашёл переносные — со стержнями, питающиеся от элементов. Выглядели точь в точь как тот что я в городе смарадёрил, прихватил их сразу два: ну не верил я больше лампам накаливания после двухсот лет хранения.

Погрузили орудие в кузов грузовика не без матов, но справились и даже привязали его там стальным ржавым тросом. В кабину грузовика мы сели с Фёдором, а мужики разместились в буксируемом багги. ПДД мы не нарушали по причине их полного тут отсутствия, но инструкцию, если что, орать благим матом я им выдал.

Первые километры пути я ехал со скоростью вряд ли больше десяти километров в час. Машина стонала, гремела, скрежетала, но постепенно этих звуков становилось меньше, или они становились тише: железо потихоньку притиралось. Даже баранка вроде как стала попроще крутиться, но для торможения мне всё равно приходилось упираться в спинку кресла и помогать второй ногой. Так что хорошо, что нам предстоит только подъём по серпантину. Будь это спуск, мы бы свой путь срезали с непредсказуемым итогом.

У моста мы останавливаться не стали: время и так уже подходило к четырём часам дня, а тащиться нам по тоннелю придётся точно часа три на такой скорости, если ничего не случится.

В тоннеле кое-что всё-таки случилось: мне пришлось два раза поменять лампы, которые к тому же не очень-то и ярко светили. После того как сдох третий комплект ламп, мы вывесили снаружи два переносных фонаря со стержнями, и поездка сразу стала веселее. Вот они реально светили хорошо, правда, во все стороны. Но так было даже лучше и спокойнее, особенно мужикам, которые всё это время вообще впотьмах сидели сзади на буксире.

В лагере нас встретили криками «ура», и народ тут же облепил новую технику. Из неё я выпал и, сказав Фёдору, что теперь эта машина отсюда уедет только с ним за рулём, отцепил свою багги и просто полетел домой. Мой багги - это же просто как космолёт рядом с этажеркой братьев Райт. Мне показалось, что у меня в руках вообще руля нет — настолько он легко крутился после того монстра.

К дому я подъехал около восьми и тут же на меня насел Алексей с расспросами. Пришлось коротко выложить всю историю и пообещать, что завтра же отгоним грузовик в Рудный для скорейшего переоборудования в передвижную огневую точку. Придётся Фёдора по дороге обучать, хоть и с багги на буксире.

Дома меня очень тепло встретили, накормили и пожалели. Потом мы долго сидели на веранде, и я делился новостями с той стороны. Как я и предполагал, профессор упрекнул меня раз сто пятьдесят за то, что я не взял его с собой и он не увидел ту картотеку. Поэтому доставать и показывать ему смародёренные со склада инструменты я не стал: иначе бы он меня вообще сожрал.

Когда мы все наконец-то разбрелись по комнатам, я думал, что усну, как только займу горизонтальное положение, но какой там. Сон и усталость куда-то внезапно ушли, а желание осталось. Воздух тут у меня на маяке просто волшебный, видать.

29 июля, вторник.

С утра меня, конечно же, ждал Фёдор — ну так мне сообщили, когда будили. Я, конечно, не верил, но из постели выполз: болело всё тело. Этот местный грузовик, похоже, если не орудие пыток, то универсальный тренажёр из качалки точно. Болели даже те мышцы, о наличии которых в своём теле я и не подозревал. Нет, сегодня за рулём того рыдвана точно я сидеть не буду, даже за орден какой-нибудь не заставят.

На кухне присутствовали сегодня все «домочадцы»: прямо натурально вся наша компания экспедиционеров в сборе. Разве что сержант и Мухин теперь обретаются не в конюшне, а в своём лагере, который мы можем наблюдать прямо из окна кухни.

Завтрак подавал Клаус. Сегодня у нас были снова драники, поджаренная копчёная грудинка, свежий и ещё тёплый хлеб! Когда только успели испечь — время-то ещё семи нет.

— Вадим, нам надо бы сегодня съездить к Решетовым. Ты не против, если мы с Клаусом съездим вдвоём в экипаже? Конном, разумеется, — спросила, а точнее поставила меня в известность Юлия, когда мы уже пили кофе.

— Против, конечно. Я поговорю с Алексеем, чтобы он дал двух матросов. Если он согласится, то тогда, конечно, езжайте. Но лучше бы подождать до завтра и поехать со мной на моём экипаже.

— У нас нет овощей, Вадим, — пожала плечами баронесса. — И даже картофель почти закончился. Ты уверен, что завтра сможешь быть с утра свободен для этой поездки?

— Увы, Юля, об этом я буду знать только сегодня. Хорошо, что сказали: буду строить планы исходя из этого. Не будем тогда беспокоить Алексея?

— Хорошо. Сегодня не будем. Тогда на ужин будет что-то рыбное, да, Клаус?

— Да, фрау баронесса. Но, боюсь, сливок для подливы у нас тоже нет. Прошу прощения.

Все посмотрели на меня.

— Значит, это будет просто рыба, — пожал я плечами. — Но покидать маяк без охраны я настоятельно не рекомендую никому. Перевал перекрыт ополчением, но мы не можем быть уверены в этом на все сто процентов. Как нельзя быть уверенными и в том, что наших ополченцев не обойдут лесными тропами. Проводники такие у наших недругов вполне могут найтись среди жителей Приморска. А сейчас, простите, мне надо собираться и выезжать в Рудный.

Пожалуй, я слишком резковато закончил свой завтрак, заставив всех оставшихся почувствовать себя неловко. Но такие попытки неумелого манипулирования надо пресекать, несмотря на чувства, а то может далеко зайти. Ещё и объясню это непременно: из-за недосказанности тоже потом постоянно проблемы возникают, и всё это имеет тенденцию накапливаться.

Видимо, моя линия поведения была выбрана правильно: провожали меня дружно и даже местами горячо. Но поговорить вечером всё равно придётся. А то мне так придётся снова самому следить за набором продуктов в доме.

В лагере у тоннеля Решетов меня уже ждал со своим неизменным собранным вещмешком и винтовкой. Довольный такой. Рядом стояли собранные Никита и Петрович, которые снова поедут пассажирами в багги. В Рудном они должны будут помочь работникам металлоцеха с машиной, да и домашних сходят проведать.

— Знаешь, Фёдор Сергеевич, я сегодня за рулём этой телеги не поеду. Вообще без вариантов. Еле поднялся сегодня, всё тело ломит, так что сегодня я за штурмана у тебя посижу.

— Э-м-н… Кха… Сергеич, что-то мне такая мысль кажется не очень… Как бы… Ты не боишься, что я нас обоих угроблю? - почему он решил при этом, что мужики в багги не пострадают, я не понял.

— На этом-то гробу?! Фёдор, он просто так разогнаться не сможет, чтобы нас угробить. Так что давай цепляем мою ласточку и попрём потихоньку.

Решетов обречённо вздохнул и стал мне помогать с жёсткой сцепкой.

Хорошо, что на этом грузовике нет сцепления и коробки передач, да и всего остального тоже немного. Мы всё-таки смогли поехать. Правда, поначалу Фёдор несколько раз отпускал газ, и машина останавливалась. А ещё он всё время спрашивал, почему я вообще обозначаю это действие именно словом "газ". Ответить мне было нечем, и я предложил ему самому придумать какое-нибудь обозначение. Почти всю дорогу до Рудного он и подбирал слова, но ничего дельного у нас с ним так и не получилось, к моему удивлению.

Ехали мы не быстро, особенно поначалу, пока Фёдор привыкал крутить руками и нажимать ногами одновременно. Но дело шло: после первого моста Решетов уже не останавливался перед каждым поворотом, а проходил их хоть и на сниженной, но скорости. В общем, прогресс налицо, и у нас появились все шансы к концу поездки получить вменяемого водителя этого грузовика.

По случаю того, что мы приехали в Рудный днём, в металлоцехе было довольно многолюдно, поэтому наш приезд на грузовике не остался незамеченным. Народ стал собираться у грузовика и с удивлением смотреть, как из-за руля вылезает Решетов, который тут же принялся наводить порядки и разгонять всех любопытствующих. Однако мелкого паренька он снова выцепил и отправил за Рудаковым. У машины остались только работники цеха и вышедший на шум мастер.

Минут через десять, пока мы курили с мужиками, а Фёдор степенно объяснял, как он так быстро научился водить эту машину, подошёл главный механик.

— Добрый день, — поздоровался Юрий Иванович, пожав нам по очереди руки. — Судя по тому, как сцеплены эти механизмы, этот большой ездит сам, Вадим Дмитриевич?

— Не то чтобы прямо совсем сам, Фёдору приходится им управлять, но да, удалось этот аппарат реанимировать, — покивал я. — Правда, нужно ещё нормальное обслуживание провести: мы-то его в полевых условиях ремонтировали.

— Вы сами обслуживать будете? — вскинул бровь Рудаков.

— И сам могу, но вот у нас уже два механика еще есть, — я указал на Никиту и Петровича. — Да и Фёдор тоже участвовал руками. Просто в том месте у нас условий и инструмента было немного, да и время поджимало.

— И я так понимаю, орудие мы теперь будем ставить на этот транспорт?

— Полагаю, что так будет лучше. Самоходная артиллерийская установка, — похлопал я по капоту грузовика. — САУ, если сокращённо.

— Ну что ж… САУ так САУ. Любопытно.

Механик обошёл машину по кругу, подпрыгнул и заглянул в кузов.

— Ещё одно орудие? Его сюда ставить планируется?

— Они одинаковы с тем, что у вас уже есть. Просто можно из той платформы и орудия сделать буксируемый вариант орудия, на простом лафете, а из этого набора, — я показал на грузовик, — самоходный. Два орудия ведь лучше, чем одно.

— Да уж… И точно лучше, чем ни одного вообще. Только работы тут… Предстоит много. Придётся ацетиленовую станцию запускать, а у нас кислорода… Могут быть сложности, в общем. Кузов-то тут не на заклёпках, зубилом не справиться, — постучал по кузову Рудаков. — Да и металл не тонкий совсем.

— Мы это предусмотрели, Юрий Иванович. Только давайте в комнату мастера пройдём, что ли. Покажем вам кое-что.

— Вот как… Снова подписка?

— Боюсь, что очень секретная.

В комнате у мастера, где были только мы с Рудаковым, он на инструмент лишь взглянул и тут же углубился в листы руководства. Пришлось мне ждать минут двадцать.

— Это просто невероятно, Вадим Дмитриевич! — указал на ящики с ручным эфирным инструментом механик. — Вы уже пробовали этим работать?

— Нет. Пока обошлось без его применения.

— Невероятно просто. Заклёпки и напильники… И тут такое… Определённо, это должно работать. Вот что, Вадим Дмитриевич, дайте мне минут… двадцать. Я должен сбегать домой и переодеться. Да. Мне определённо надо в этом участвовать лично! Не пускайте пока никого в комнату.

— Да просто закройте её. Я, пожалуй, тут и не нужен буду уже, мужики и так знают что мазать надо, а я поеду домой, там тоже... дела. Да и как вы понимаете, опыта работы с этим инструментом у меня не больше вашего.

— Да?! — почему-то удивился Рудаков. — А, впрочем, конечно же. Ну да не суть. Давайте тогда хоть примерно прикинем, что вы хотите видеть в результате переделок этой машины.

Юрий Иванович взял большой блокнот со стола, и мы вышли на улицу к грузовику. Обсуждение затянулось почти на час, и Рудаков всё-таки испачкал свою чёрную униформу, залезая в кузов и под него. После того как он уехал домой переодеваться, я тоже попрощался с Фёдором до завтра и, отцепив багги, отправился домой.

К двенадцати часам я уже был дома и предложил Юлии съездить к Решетовым за продуктами.

— Тогда надо взять с собой Клауса, Вадим.

— А он разве не сказал тебе, каких продуктов у нас не хватает?

— Да, но… Выбирал всегда он сам.

— Ничего, в этот раз обойдёмся без него. К тому же у Ильи с Василисой плохих продуктов в принципе не бывает. И я хотел бы ещё поговорить с тобой… На нашем месте, там, у реки.

— Ты про утро? — опустила взгляд Юля и слегка покраснела.

— И про утро, и вообще. Так что? Едем? — Я приобнял её за плечи и толкнул слегка тазом. — Поехали.

— Я переоденусь только, — улыбнулась баронесса и почти убежала в комнату.

Когда я остановил машину у камня и мы вышли к берегу, Юля прижалась ко мне и, уткнувшись в грудь, тихо сказала:

— Я долго потом думала после утра. Было ужасно стыдно перед дядей Борей за это всё. Наверно, я должна попросить прощения…

Если бы это еще помогло и она правда так считала. Надо ситуацию подробней разобрать, потому как уже было у меня такое вот, недосказанное и ничем хорошим оно не кончилось

— Нет. Не нужно. И я не буду. Хотя тоже виноват. Но тут главное сейчас не виноватых найти, а не забыть это… этот инцидент и впредь не повторять или не совершать похожего. Мы просто должны разговаривать про это всё открыто. Чтобы не было такого, как пять минут назад, когда мы ехали в машине и оба молчали, переваривая свои мнимые обиды в себе. В конце концов, это будет накапливаться и отравлять нам жизнь медленно, но неотвратимо.

— Это как гангрена, ты хочешь сказать?

— Да, очень похоже, — погладил я её по плечу и поцеловал в макушку. — Если этот нарыв не вскрыть, а это неприятно, конечно, но последствия будут ужаснее в сто раз. Поэтому давай обсудим, где и что мы сделали не так сегодня. Почему ты вдруг решила диктовать какие-то, надуманные вдруг, условия при посторонних, а не обсудить это спокойно?

— Я даже не понимаю, как это произошло. Просто я начала спрашивать у Клауса про обед и ужин, а он стал говорить, что у него нет таких продуктов. И я, наверно, почувствовала себя перед ним неловко, как будто это я не досмотрела за наличием всего. Хотя он-то ни в чём и не упрекал. А ведь действительно должна была быть в курсе этих дел. Мама была в курсе. И вместо того чтобы исправлять, стала искать оправдания наверно, и вообще запуталась потом и наговорила.

— Ну так и я должен был бы думать об этом. В конце концов, это и моя обязанность: это я тебя затащил жить к чёрту на рога и обещал заботиться.

— Но дом… То, что внутри — это моя обязанность. А я как взбесилась будто, сама не поняла. Но я, похоже, последнее время немного не в себе была. И вот в этом, кстати, ты виноват непосредственно.

— Ну здрасте. Давай ещё обвиним наши чувства. Нет уж. Не терять голову, рядом с тобой, я пока что не согласен.

— А потом?

— Что потом?

— Ты говоришь: «Пока что не согласен», а потом будешь уже согласен, получается?

— Очень надеюсь, что нет. И именно поэтому мы тут сейчас и стоим и говорим об этом. И давай так поступать впредь всегда. Мы же вроде уже и не такое с тобой обсуждали в спальне.

— Ну, Вадим! То было в спальне и ночью.

— А какая разница-то? Те же люди, лишних нет. Ну чуть светлее.

— Вот именно! Светлее. Мне… мне неловко и стыдно почему-то днём становится.

— Ясно… Ну, наверно, просто слишком мало времени ещё прошло у нас с тобой вместе… Но ничего, это поправимо.

— Я, наверно, как ребёнок себя сейчас веду, Вадим. Ужасное чувство.

— Нет. Ты точно уже выросла, я проверял.

— Дурак… Почему ты сразу всё в шутку переводишь? Я же серьёзно говорю.

— Я думаю, серьёзно мы уже поговорили и поняли друг друга. А мериться, кто из нас тут старше и умнее, я думаю, не стоит. Это ведь очевидно.

— Ненавижу тебя… — Юля ткнула мне локтем в бок. — И люблю.

В машину мы уселись не скоро. Юля потрогала пальцами губы и кожу вокруг.

— Ты меня всю исколол. Лицо горит. Сильно видно?

— Прости. Утром не побрился, спешил. — Увидев, как Юля вскинулась, я тут же замахал руками: — Не‑не, я правда спешил ведь. Надо было машину отогнать же. Давай в речке вон водой холодной, может…

— Видно, да?

— Ну, немного да.

— Кошма‑а‑а‑р! Что люди подумают?

— Да то и подумают. Они же не маленькие, а мы вроде как в браке, насколько я помню. Подумаешь, поцеловались немного.

— Ничего себе немного! Ты не понимаешь…

— Понимаю, поэтому и предлагаю у реки посидеть немного. Ну, пока не пройдёт.

— А если не пройдёт?! Вадим, я правда в таком виде не могу ехать к ним, — Юлия извернулась на сиденье и осматривала себя в боковое зеркало.

— Ну, значит, вернёмся и нажарим себе рыбы.

— А что Борис Моисеевич подумает…

— О‑о‑о‑о… Значит, уйдём за тоннель и там будем жить вдали от всех, кто что‑то подумает. О! Есть идея!

Я вылез из машины, достал из багажника аптечку и нашёл в ней тюбик «Левомеколя».

— Вот, помажь, должно помочь, — подал я ей лекарство. — А если не поможет, то вот бинтами тебя замотать можно.

— Ты невыносим, Вадим. Хи‑хи.

— Да я знаю. Мазайся, давай.

— Что за слова ты вечно придумываешь.

— Чтоб скучно не было.

— С тобой не заскучаешь.

— Это точно.

Глава 11

30 июля, среда.

Ночь после разговора у реки и поездки к Решетовым выдалась невероятно приятной и нежной. Так ещё и с утра никто меня не будил именем Фёдора — просто шепнули на ушко, что идут готовить завтрак и чтоб я, значит, сильно тут не задерживался в кровати. Да так это мне шепнули, что я аж в себя сразу пришёл, и сон куда‑то испарился: коварство женское границ вообще не знает.

Профессор на завтрак не явился по причине какого‑то недомогания после вечерних посиделок у костра Алексея. Усидели они, похоже, целую бутылочку вчера привезённой «решетовки» на двоих.

Сегодня я предложил Юлии съездить в Рудный со мной: мне надо было машину проверить, а потом мы могли бы вместе посмотреть на сам посёлок, прогуляться по улочкам этого «двународного» анклава.

— Вадим, а ты собираешься в этом ехать? — недоумённо уставилась на меня Юля, когда я достал из шкафа свою «горку».

— Э‑м‑н… А что?

— Вадим, мы же будем прогуливаться по Рудному. Ты же не думал, что я поеду в полевом костюме? Ведь не думал же?

— Нет, конечно же, не думал, — я тут же принялся вешать куртку на плечики. — Как я мог думать? Ты же знаешь, что я вообще не думаю.

— Ты просто…

— Да я знаю, я Вадим и совершенно прекрасный человек, просто слегка не от мира сего, — развёл я руками.

— Действительно, — вздохнула Юлия. — Достань мундир, посмотрю, в каком он виде.

Когда я вылез из багги, Фёдор посмотрел на меня с полным непониманием, возможно, даже с неузнаванием, но, увидев, как я помогаю выбраться из машины баронессе, тут же подскочил, сияя:

— Доброго утра, Юлия Вольфовна, какая неожиданность! А Вадим Дмитриевич не предупреждал, что вы собираетесь посетить Рудный. Прошу простить мой внешний вид: мы с железяками тут работаем.

— Здравствуйте, Фёдор Сергеевич. Это была моя спонтанная просьба, и Вадим просто не смог отказать. Так что не беспокойтесь, занимайтесь своими делами, — разрешила баронесса. — Вадим, я подожду тебя у экипажа, ты ведь ненадолго?

— Нет, конечно, дорогая. Только гляну, как дела у Фёдора Сергеевича.

Я подхватил Решетова под руку и потащил к цеху.

— Мы мигом, Юлия Вольфовна! — прокричал ей Фёдор, обернувшись, и уже мне просипел тихо: — Ну ты, Митрич, даёшь! Ты зачем баронессу в цех‑то привёз? Да ещё и не знает ведь никто. Уй‑ёй. Погодь.

Фёдор подбежал к сторожу, что‑то ему быстро проговорил, при этом сторож аж по стойке смирно встал и кивал, косясь в сторону Юлии. Кажется, мы опять по моей вине чего‑то отчудили, но почему промолчала баронесса, когда я это предлагал, было непонятно. Когда Решетов возвращался ко мне, сторож со всех ног покидал свой пост, направляясь в сторону посёлка.

— Начальство послал предупредить?

— Конечно. Эт ты, Вадим Митрич, можешь вот так спокойно с госпожой баронессой кататься, потому как жена твоя. А если наш глава пропустит такое событие, ему потом только в горы уходить отшельничать. Это ж позорище какое будет: такие гости в Рудном, а он ни слухом ни духом.

— Не подумал как‑то. Мы вообще просто хотели по городку пройтись.

Решетов уставился на меня, взявшись за ручку калитки в воротах цеха.

— А может, ты и правда шпион, Митрич? Не знаю уж, что и думать про тебя, — обречённо вздохнул Решетов и, открыв калитку, вежливо пропихнул меня в неё. — Давай быстро посмотришь и назад к Юлии Вольфовне. Сейчас ещё и Рудаков тебе выскажет: он‑то тоже в робе вон лазит по нашей машине.

У Рудакова очень медленно, но неуклонно сползала улыбка с лица, когда он пожимал мне руку, а Фёдор докладывал ему о гостье. Дослушав Решетова, он рванул было к выходу, но тут тормознул и, оглядев себя, покачал мне головой, поджав губы:

— Вадим Дмитриевич, это же просто невозможно так делать! Вы бы могли хоть предупредить вчера. Что мне прикажете делать в таком виде? Я не могу не выйти и не поприветствовать госпожу баронессу, но и в таком виде как я могу ей показываться?!

— Да что вы все так разнервничались! — уже психанул я. — Нормальный у вас вид! Вы же не за чертежами тут стоите, а куёте оружие, которое поможет освободить из блокады Приморск! Вы во фраке его, что ли, ковать собрались? Юлия Вольфовна, между прочим, прекрасно знает, чем мы тут с вами занимаемся и для чего, и как это делается, она тоже видела. Поверьте, она видела меня и погрязнее.

— Но вы супруги!

— Когда я был в таком виде, мы не были супругами. Так что мимо, — махнул я рукой. — Давайте быстро расскажите, что и как у вас получается с машиной, а потом я вас представлю. И поверьте: она будет рада видеть человека, который помогает её встрече с родителями, как бы он ни был одет. У нас война идёт вообще-то, так что кончайте с этими условностями.

Вроде убедил, но не до конца. Дела в цехе шли ударными темпами, и Рудаков был в диком восторге от инструментов, с которыми он лично и работал, срезая борта кузова. Боковые стенки отрезали по длине примерно на одну треть и срезали вровень с полом кузова. Теперь в этой открытой задней части кузова монтировали тумбу под орудие. Причём монтировал её сам Рудаков, рабочие только помогали ему удерживать сплавляемые детали. Резал эти детали, как и кузов, сам Юрий Иванович. Фёдор даже пожаловался, что ему он не доверил резак, а ещё Решетова удивил расход зарядов и элементов. Последний не израсходовался ещё, а заряд сейчас был вставлен только второй. Фольги для сварки деталей уходило больше. Но тут Рудаков проявил смекалку: оказалось, можно было отрезать от большего листа требуемые кусочки и, ухватившись губками сплавителя за торчащий из‑под детали край фольги, осуществить сплавку.

В общем, с таким инструментом завершить установку орудия они должны были сегодня к вечеру. А может быть, даже и начнут работу над простым лафетом для буксируемого орудия. Похоже, у Юрия Ивановича случился приступ трудоголизма от обретения новых возможностей в материальном воплощении его проектов собственными руками.

Потом я представил краснеющего Рудакова супруге, которая оправдала мои ожидания и ни в малейшей степени не обратила внимания на его рабочий комбинезон и куртку, а, наоборот, очень благодарила за его личное участие в этом деле, о чём обещала непременно рассказать главе Приморска. А потом примчался экипаж с главой посёлка, и он потащил нас в гости. Багги пришлось оставить возле цеха, накрыв его брезентом.

В поместье главы Рудного мы провели три часа, слушая рассказы о жизни посёлка: сперва за кофе в саду, а потом и за обеденным столом, за которым присутствовала вся верхушка посёлка и их жёны. Глава порывался устроить ещё и торжественный приём, но Юлия ему как‑то так напомнила о том, что вообще‑то война идёт вокруг, что глава сразу как‑то сдулся и перестал фонтанировать торжественными идеями. Зато его супруга, пухленькая невысокая блондинка, отчиталась баронессе о продуктах и вещах, собранных и регулярно поставляемых в ополчение всеми жителями посёлка. Как оказалось, вся эта «гуманитарка» находилась под её патронажем.

По окончании обеда мы отказались от предложенного «мэром» экипажа и отправились к цеху пешком. Посёлок выглядел очень необычно в своём состязании за оригинальность и красоту. В прошлый визит я видел эту улицу лишь издалека, и мне показалось, что он чётко разделён центральным бульваром на немецкую и русскую стороны, но теперь вблизи я увидел, что это не так. Иногда и на немецкой стороне попадались рубленые дома, так же и среди теремов, изукрашенных резьбой, попадались фахверковые строения. Но в целом разделение всё‑таки было, что придавало городу очень колоритный вид.

Встреченные же жители, особенно женщины, подчёркивали свою национальную принадлежность нарядами целиком или же какими‑то отдельными деталями. Между мужчинами же отличий было меньше: обычные пиджаки или куртки с брюками; единственно, некоторые из мужчин носили тирольские шляпы с пером. Богато одетой публики, вроде моей баронессы, на улице было совсем немного. В основном тут жили люди попроще — всё‑таки это шахтовый посёлок, а не столица уезда, — но грязных и оборванных тут не наблюдалось, так как их не было и в Приморске.

Удивило, как все встречные отмечали Юлию среди прохожих и слегка кланялись ей. Ни один из мужчин не делал жеста прикосновения к шляпе: все встречные мужчины шляпу либо приподнимали над головой, либо снимали вовсе. Как они узнавали, кого они в данный момент видят, для меня оставалось загадкой: не мог же весь городок быть оповещён за три часа, что у главы гостит именно баронесса немецких кровей. Тем не менее очень часто её приветствовали именно на немецком языке. Чудеса какие‑то.

— Как они понимают, кто ты такая? — не выдержал я в конце концов.

Юлия улыбнулась и, похлопав меня по руке, ответила:

— Сразу видно, что ты не из этого мира. И это, наверно, уже не исправить. Во‑первых, тут, в Приморске, не так много баронов. О моей принадлежности к семье Герц говорит лента на шляпке с фамильными цветами; брошь выполнена в виде стилизованного герба — это не просто роза, как тебе, наверно, кажется. Во‑вторых, сам фасон моего платья просто кричит о моём происхождении. В‑третьих, черты лица у меня явно немецкие, а люди здесь это видят так же, как будто это у меня на лбу было бы написано. Привычка. Неужели ты этого не замечаешь?

— Хм‑м‑м… Вообще‑то нет. У тебя обыкновенное… Оу, простите, госпожа баронесса. У вас, конечно же, очень красивая и приятная взгляду внешность, — тут же поправился я, когда мне чувствительно сжали руку после слова «обыкновенное». — Да, да, так я и хотел сказать: красивейшее лицо европейского типа. Как у многих встречных, которые, конечно же, не так красивы, но всё‑таки они же тоже выглядят как европейские лица. Самые обычные.

— Вот я и говорю, Вадим, этого не исправить в тебе уже: с этим надо было тут родиться и вырасти. Тебе повезло, что ты оказался здесь, в Приморске: в столице тебе пришлось бы очень нелегко. Ты же не можешь даже отличить богатого торговца от дворянина, а между тем это важно. И иногда может довести до смертельной обиды. Мы как‑то упустили этот момент в твоём воспитании, надо будет поправить в свободную минутку.

— А почему прямо не сейчас? Вот, например, кто тот господин в зелёной тирольской шляпе?

— Вадим! — возмутилась тихо Юлия. — Ты бы ещё пальцем на него показал. Какой же ты… невоспитанный. Ну или неправильно воспитанный — не здесь воспитанный точно. Нельзя так людей на улице обсуждать: они же всё это видят. Придётся тобой заняться серьёзно. Я как‑то раньше не обращала на это внимания, да у нас на маяке и особо‑то этого не видно, но как я могла не видеть этого в Приморске? Поразительно.

— Потому что я неотразим. Вадим неотразим — звучит лучше, чем «невыносим».

— Нет, Вадим, ты всё‑таки невыносим. Видимо, твоя вот эта непосредственность в общении и взглядах на людей меня так и привлекла в тебе. Человек‑загадка же.

— О‑о‑о, госпожа баронесса, мне ещё есть чем вас удивить, поверьте.

— Верю. И это меня иногда даже пугает. Скажи, а когда господин Рудаков доделает ваши пушки, ты снова уедешь воевать?

— Не сразу. Надо будет ещё команды обучить взаимодействию. С Алексеем много работать сперва придётся. Так сразу выехать и всех победить не получится.

— Ты же всё это время будешь дома?

— Недалеко уж точно.

— Это хорошо.

В сам цех Юлия, конечно, не пошла, а осталась ждать меня возле машины. И это было хорошо, потому что внутри Рудаков говорил матом с рабочими, которые помогали ему монтировать бронещит на уже установленную пушку. Это орудие уже имело классическую схему установки и наведения, в отличие от малой пушки, установленной на вращающийся вкруговую лафет. Здесь же была установлена каркасная тумба из стальных профилей, на которой и покоился ствол орудия, вращаясь в секторе ста восьмидесяти градусов. Отсутствие отдачи позволяло вести огонь даже при угле в девяносто градусов относительно борта машины. Наводка осуществлялась двумя маховиками, расположенными рядом. Стрелку и наводчику придётся вести огонь и прицеливаться, находясь в положении на одном колене, перемещаясь по деревянному настилу в кузове. Надо будет сразу озадачить Алексея пошивом наколенников из толстой кожи, а то никаких штанов не хватит.

Большему риску в этой схеме установки подвергались заряжающие, которым нужно было выходить перед бронещитом, но, опять‑таки, если это орудие использовать грамотно и вести огонь с дистанции два‑три километра, то, как бы, и риска большого нет. Опасность будет исходить только от больших орудий, которых у наших противников установлено два штуки на позициях со стороны перевала. Но с этими орудиями я уже знаю, как бороться.

Мы коротко переговорили с Фёдором и Рудаковым относительно завтрашнего дня, когда снова с утра должны будут состояться испытания нашей «самоходки», а потом мы с Юлией отправились домой.

31 июля, четверг.

На испытания самоходной установки мы выехали целой делегацией: ко мне присоединился Алексей как будущий главный потребитель сего чудо‑оружия, профессор — из профессионального любопытства, и Юлия — потому что захотела. Шпала, впервые проехавший на багги так далеко, да ещё и с ветерком, держался только на волевых по причине присутствия в экипаже баронессы.

Как было оговорено ещё вчера, я не стал заезжать в цех, а сразу отправился на известный уже полигон, куда к девяти часам подъехали Фёдор и Рудаков на грузовике и два конных экипажа с главой Рудного и его приближёнными.

В кузове грузовика в специально изготовленных отсеках стояли ящики со снарядами и элементами. На этих же отсеках, закрывающихся крышками, мог сидеть и расчёт орудия во время движения, правда, пока что на голых досках. Мы с Алексеем на багги поехали готовить мишенную обстановку, а делегация из Рудного окружила Юлию и заодно профессора.

Находясь у мишени в двух с половиной километрах от самоходки, я с трудом разглядел саму позицию самоходки. Мишенью же здесь выступала единственная большая сосна: ничего более подходящего на таких дистанциях не нашлось.

— Думаешь, попадём? — Алексей пытался из‑под руки разглядеть позицию пушки, и я протянул ему бинокль.

— Должны бы, иначе слишком риск большой такое орудие потерять. Только в большой дальности и есть наше преимущество. Поехали. Постреляем.

Стрельбы решили вести втроём: я выступил в роли наводчика, Алексей — в роли стрелка, нажимающего на винград, а Фёдор выступил заряжающим. В ходе испытаний мы менялись местами. Рудаков тоже забрался в кузов с блокнотом в роли наблюдателя и для учёта замечаний.

В целом стрельбы прошли успешно. Новый механизм наведения на цель был гораздо удобнее прошлой поделки, тем более что при должной сноровке при переводе огня на большие расстояния по горизонту орудие можно было подтолкнуть и плечом, ускоряя вращение маховика. На дистанции в два километра начинались трудности: малейшее дрожание кузова на рессорах сбивало прицел с точного наведения. Пришлось ввести команду «Замри!», когда всему расчёту приходилось задерживать дыхание или дышать «через соломинку». Тем не менее результаты стрельбы мы, сами стреляющие, признали удовлетворительными, особенно после того, как удалось срезать вершину дальней сосны с третьего выстрела, а потом ещё и несколько раз отрезать от неё по кусочку, когда приноровились.

Теперь предстояло подготовить расчёт из матросов и дождаться завтра изготовления второго орудия, для которого мне пришлось пожертвовать вторым телескопом со своего маяка. Алексей уже сегодня планировал начать обучать своих бойцов и подготовить их за два дня. Оптимистично так.

1, 2 августа, пятница и суббота.

Два дня обучения расчётов и вырабатывания новых тактик взаимодействия пролетели незаметно, но с большой пользой. Почти все манёвры и их отработка проходили на лугу прямо перед нашим домом, что лично для меня было очень удобно: завтрак, обед и ужин — дома. Периодически баронесса звала нас к чаю или кофе, который она подавала нам с Алексеем и Фёдором за стол, переставленный с задней веранды на переднюю.

Фёдор был призван лейтенантом на службу и теперь, как в молодости, ходил в чём‑то похожем на форму матроса, которую ему сшила его жена, так как из старой он давно вырос и от неё у него остался только дурацкий берет с помпоном.

Грузовик пришлось ещё раз сгонять в Рудный, где его дооборудовали лавками, закреплёнными снаружи бортов. Там предполагалось разместить десант, привязывающий себя верёвками во время движения. Тот еще аттракцион будет морячкам.

К «самоходке» теперь прицеплялось ещё и буксируемое орудие, расчёт которого, состоящий из трёх человек, ехал в кузове вместе с расчётом самоходного орудия. На буксир к моему багги мы цепляли наше первое малое орудие, расчёт которого из двух человек и сержанта ехал в моей машине. Мы выступали как орудие поддержки, разведки и авиации, потому как в багажнике багги лежал дрон и подготовленные пироксилиновые шашки — главное наше оружие против больших стапятидесятимиллиметровых орудий противника.

Таким образом, весь взвод Шпалы у нас превратился в артиллерийско‑пехотную манёвренную группу, и на охрану маяка пришлось перевезти шахтёров и студентов из лагеря у тоннеля, оставив там только сменяемый секрет из двух человек.

Завтра, третьего августа, мы должны были выдвинуться на деблокирование Приморска против почти полного полка врага.

Глава 12

3 августа, воскресенье.

Прибыв на перевал, мы вызвали дикий ажиотаж среди ополченцев: они наконец‑то увидели часть регулярной армии с настоящим офицером. И, конечно же, появление из кабины этого офицера и их авторитетного коллеги из‑за руля произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но как раз эти двое очень быстро навели порядок в анархических рядах горнопроходческих партизан, используя при этом слова, очень далёкие от всяких уставов этого мира и других, впрочем, тоже.

Алексей подозвал к себе сержанта, отдал ему распоряжение и отбыл в палатку местного «главнюка». Тот хоть и был старше по званию, но давно находился в отставке, поэтому они с Алексеем были сейчас как бы на одной ступени. Но три орудия и транспорт явно говорили о больших возможностях Шпалы, поэтому Шмелёв выступил в роли подчинённого на брифинге, больше походившем на разнос.

— Запасных позиций нет, фронт короткий, и правый фланг не прикрыт вообще. А если из леса ударят? У вас там есть секреты? Конечно, нет. По фронту — ни одного препятствия для наступающего противника. Даже на дороге рогатки не поставлены. Щели от шрапнели не накрыты. У вас леса нет или инструмента?

— Но разве мы теперь не собираемся атаковать? — удивился Шмелёв.

— Собираемся. Но вы думаете, что враг тут же сдастся в плен, как только нас увидит? Их там почти полк! И полк не наёмников или бандитов — там стоят регулярные части. Вы думаете, мы их сможем опрокинуть одним ударом? А если нам придётся отступить? Куда вы мне прикажете отступать? На вот эти голые склоны? А если враг будет у нас на спине? Это война, господин Шмелёв, тут надо иметь три запасных плана на один рабочий. Давайте думать, господа, как мы можем подготовить эти позиции к встрече неприятеля.

Пошли предложения от участников совещания — от «волчьих ям» до «чеснока». Местные были те ещё мастера затруднить жизнь врагу, но рядом с вьетнамцами они были чисто как дети.

Я наклонился к Фёдору и спросил на ухо:

— Сергеич, а если в шашку патрон без пули вставить и по капсюлю долбануть, она взорвётся?

Решетов отодвинулся от меня, посмотрел внимательно и, подумав, кивнул.

— Нет. Но если вместо пороха поместить в гильзу от восьмимиллиметрового патрона детонатор, то тогда бахнет. Чего придумал?

— Растяжку. И можно вместо «чеснока» ещё патроны охотничьи использовать.

— А ну‑ка поясни, — Фёдор поднял руку. — Господин лейтенант, тут Вадим Митрич опять чего‑то бабахающее придумал.

Пришлось мне встать и на тетрадном листе изобразить простую вьетнамскую ловушку с закопанным в землю пеналом с патроном и гвоздём. Патронов охотничьих у ополчения и в Рудном было полно, а использовать дробовики против нарезного, даже сидя в окопе, было той ещё затеей, поэтому этот боеприпас сейчас не был востребован, и его можно было как раз на такое дело и использовать.

С минами‑растяжками было сложнее: нужен был небольшой механизм из трубки с пружиной и осколочная рубашка на шашки. А это могли изготовить только в Рудном. Использовать такую мину в лесу было бы очень просто: и нить есть где спрятать, и мину можно на дерево повыше подвесить — и не так видно, и разлёт осколков лучше. Впрочем, в густой высокой траве на равнине, используя короткие колья, тоже можно было сюрпризов наделать. Шмелёв и Алексей, конечно, лица слегка скукожили от такой подлости, в отличие от Фёдора, нашего и ополченских сержантов, но я напомнил, что мы можем притащить за собой, если придётся отходить, до двух тысяч человек против наших двухсот пятидесяти четырёх. Это был хороший аргумент, поэтому Алексей решил ехать со мной в Рудный сразу после совещания и решить вопрос с изготовлением необходимого припаса и сбором с населения охотничьих патронов. Тем более что с такими тылами, которые он увидел на перевале, говорить про активные действия против врага в ближайшие два дня было рано.

— Послушай, Алексей, а почему мы не координируем наши действия с Приморском? — спросил я лейтенанта, когда мы ехали в Рудный. — Ведь можно же ударить с двух сторон.

— Ты про свою механическую птицу?

— Ну да, спишемся со штабом, назначим время атаки.

— А ты себе уже представляешь, как мы в атаку пойдём всем взводом? — ухмыльнулся Алексей. — Я вот, например, даже не представляю пока, что мы сможем, в общем‑то, сделать. Сперва проведём разведку с тобой и Фёдором. Потом надо будет устроить разведку с боем. То, что у нас есть эти орудия, ведь ничего ещё по большому счёту не значит. Мы их не умеем использовать. Так что назначать какое‑то генеральное сражение ещё рано. Совсем рано. Но спишемся обязательно, я об этом уже думал. Как в разведку пойдём, так и напишу рапорт.

Тут, конечно, он прав: куда нам сейчас с шашками на танки? Оно вроде и орудие страшное у нас, а как пойдёт пехота рассыпным строем, да ещё и с флангов конницу какую пустят… Прав Алексей, рано нам ещё генеральные сражения устраивать.

В Рудном мы начали с посещения кабинета Рудакова, потому как сперва нужно было выяснить, можно ли в принципе изготовить то, что я придумал, в местном цеху из имеющихся материалов. С пеналом для патронов он нас сразу послал... в столярный цех — был тут в селе и такой: мебель, окна, двери делают. И даже станки у них есть — токарные по дереву примитивные, но рабочие. Так что туда можно будет смело обращаться через главу посёлка. А вот моя мина его увлекла. В ней он сразу увидел потенциал не только для военного использования, но и для карьеров. Сейчас, пользуясь огнепроводным шнуром, очень сложно, а скорее даже невозможно подорвать одномоментно несколько зарядов, а с таким пружинным взрывателем можно устраивать такие бабахи, что ой‑ой. В общем, идея ему понравилась, и он берётся её выполнять, но только после того, как мы получим добро от главы.

Визит к Пяткину у нас и так был с Алексеем запланирован, поэтому сразу от Рудакова мы направились к главе посёлка. Тот выслушал внимательно, вызвал своего казначея, послал за супругой и участковым. Пока всё это завертится, написал нам бумагу для хозяина столярки, и мы отправились к нему. Тот на нас посмотрел сперва скептически, но потом глаза разгорелись, и он предложил сперва попробовать испытать. Благо патроны у него и самого были. Да и за токарный станок с ножным приводом он сам встал и за десяток минут выточил пенал для патрона. Гвоздей в столярке тоже найти труда не составило.

Во дворе мастерской выкопали ямку рядом с деревом и поместили в неё патрон‑мину. Сверху через ветку прокинули верёвку с привязанным чурбаком для колки дров и опустили его на нашу ловушку с высоты двадцати сантиметров. Бахнуло, и чурбак слегка подпрыгнул, получив заряд дроби. Пенал, конечно же, разлетелся вдребезги, и местный столярный олигарх тут же кинулся вытачивать новый. Ещё и за соседний станок мастера пристроил точить такой же пенал. Потом мы катали по мине бревно, кидали доску, прокатили телегу, угробив колесо. Дело приобретало опасный поворот, и я стал беспокоиться о завещании очередного местного любителя бабахнуть. Еле успокоили разошедшегося партизана, который обещал приступить к изготовлению сего немудрёного изделия прямо сейчас и делать в несколько смен, потому как по причине войны работы у него всё равно мало. А тут и помощь родине, и ещё, глядишь, и заплатят что‑то. В общем, вопрос здесь мы закрыли с перевыполнением наших ожиданий, правда, участкового надо будет, наверно, предупредить.

Мы вернулись к «мэру», где уже тоже всё бурлило и работало, и оказались там уже лишними. Пяткин обещал прислать нам первые же изделия уже завтра к вечеру. Моя фраза: «Всё для фронта, всё для победы!» — привела его в восторг, и он тут же вызвал секретаря для изготовления воззвания к горожанам на тумбы с объявлениями. Мы поблагодарили господина Пяткина за содействие, Алексей обещал отписать про него в рапорте, и мы отправились в расположение на перевале.

Я потолкался среди бурлящего деятельностью лагеря и, не найдя себе применения, отпросился у Алексея до утра и отправился на маяк. Тут ехать‑то всего двадцать минут.

Дома приятно удивились моему отпуску и тут же усадили за стол кормить. Оказалось, не лишним, потому как от обеда у «мэра» мы отказались и потратили это время на очередного маньяка с навыками столяра.

Когда мы сидели в сумерках на веранде в саду и мигающий свет от маяка уже начал немного раздражать глаза и действовать на нервы, мне пришла в голову очередная новаторская мысль.

— Борис Моисеевич, а вот для соединения светового стержня и эфирного элемента в маяке или в фонарях используются какие‑то специальные сплавы? — спросил я у профессора.

— Да нет, насколько я знаю, там обычная медь или бронза используется. А вы к чему это, Вадим?

— Пока не знаю… Но мысль у меня одна рождается. Я отойду на склад, дорогая, — тронул я Юлю за руку.

— Я с тобой, а то тут уже всё равно становится не очень приятно, — подхватилась она.

— А я, пожалуй, лягу спать, молодые люди, так что спокойной ночи, — попрощался с нами профессор и ушёл в каминную, закрыв двери и задёрнув шторы.

Мы же поднялись на склад, где я достал световой стержень от маяка и взвесил его в руке. Вроде не очень тяжёлый — грамм двести, может, весит, как большая кружка с водой. Чёрный цилиндр весит двести семьдесят граммов — это уже известная цифра. Так что поднять эти два предмета мой дрон сможет. Осталось выяснить, сколько будет весить их соединение, но это надо будет уже, наверно, у Рудакова выяснять: он должен знать, как их соединять. Фонари‑то и в Рудном, и в Приморске стоят. Так что, если всё получится, будет у нас ночная подсветка над станом противника или его наступающими ночью порядками. Леску только вот ещё прихвачу: она понадёжнее шпагата будет.

Когда Юлия поняла, что я пытаюсь сделать, она пришла в восторг: ведь это же так удобно — подсветить ярким светом ночью большую площадь. Можно же такие великолепные приёмы устраивать, а как приятно будет гулять под таким освещением! Абсолютно мирная барышня, никакой милитаристской наклонности не имеет.

4 августа, понедельник.

Подъём был ранним, так как я теперь водитель боевой колесницы и должен бы находиться в расположении, а то вдруг враги придут. Юлия проводила меня, вручив корзинку пирожков, и просила при возможности снова приехать вечером домой, если командир отпустит.

Алексей выслушал моё рационализаторское предложение внимательно и сильно задумался. Воевать ночью тут было непринято, потому что сложно координировать действия и велика вероятность огня по своим, но с таким фонарём над полем боя многое менялось. Тем более если вести огонь с километра, находясь за границей освещённой территории. Но можно было подвесить фонарь где‑нибудь подальше за спинами противника и вести огонь не только из орудий, но и из винтовок, находясь в тени. В общем, идея перспективная, и Алексей меня отпустил к Рудакову посоветоваться и узнать, как там обстоят дела с нашими подарками врагу.

В металлоцехе вовсю кипела работа, но Рудакова там не было, потому как процесс производства компонентов для моих мин уже был налажен. Юрия Ивановича я нашёл в его кабинете и, чтобы долго не объяснять, тут же выложил из ранца на стол световой стержень и элемент.

— Как это соединить вместе, но чтобы не сильно утяжелить конструкцию? — спросил я скорее у Эфира, так как я его еле расслышал.

— Ну да. Например, чтобы подвесить на воздушный шар, — подтолкнул я его.

— Ну, шар можно просто побольше сделать.

— Давайте считать, что шар уже есть и другого не будет. Надо уложиться в пятьсот грамм, — пожал я плечами.

— Вообще‑то задача нехитрая. Простая медная проволока вполне для этого подойдёт. Пару минут обождите, Вадим Дмитриевич.

Рудаков вышел и действительно вскоре вернулся с небольшим мотком медной проволоки, кусачками и плоскогубцами. А потом он просто оплёл сперва элемент, сделав ему корзинку, потом достал чёрные очки, как у сварщика, и посоветовал мне зажмуриться и отвернуться. Сквозь опущенные веки я видел, что в комнате стало очень светло от зажёгшегося стержня. Спустя пять минут свет потух. Юрий Иванович окликнул меня и продемонстрировал плетёную из медной проволоки конструкцию, состоящую из двух цилиндрических корзинок. В нижней части помещался эфирный элемент, а в верхнюю корзинку вставлялся световой стержень. Как только стержень и элемент соприкасались своими торцами, так сразу же и загорался свет.

— А температура?

— Какая температура? Она сразу рассеивается в Эфире.

— Да, но… У меня в маяке было очень жарко рядом со стержнем.

— Там, наверно, замкнутый объём? Как в фонарях?

— В общем‑то да.

— Ну вот вам и ответ. Теплота просто не успевает рассеиваться в ограниченном объёме. Вот и нагревает слегка.

— А зачем же тогда заключать стержни в стекло? — удивился я.

Рудаков посмотрел на меня, как на маленького ребёнка.

— Стержень притягивает частички твёрдых веществ в воздухе, пыль, проще говоря, и его поверхность начинает выгорать быстрее. Поэтому и делаются замкнутые объёмы, чтобы продлить службу. Это вроде бы в школе мы проходили…

— Ну, у меня со школьным образованием не всё так просто было, Юрий Иванович.

— Да уж. Судя по тому, чем сейчас у нас в цеху работники занимаются, вы учились в какой‑то неправильной школе, — засмеялся Рудаков, думая, что шутит.

Я его шутку оценил и даже похрюкал за компанию, затем собрал всю конструкцию в рюкзак, сложив в разные отделения цилиндр и стержень. Расспрашивать подробнее о том, что даже дети знают, я не стал и поторопился уехать от Рудакова побыстрее, сославшись на дела в столярке.

В столярной мастерской я забрал почти сотню уже изготовленных мин‑патронов. Владелец заверил, что завтра будет ещё столько же, и работу они останавливать пока не будут, так как охотничьих патронов у него уже больше восьми сотен.

По приезде на перевал мне пришлось поучаствовать в минировании, так как у местных вояк такого ещё не применялось, а Фёдор, которому минирование было поручено, решил просто закопать в линию всю сотню. Пришлось образумить этого маньяка. Ведь военные действия закончатся, и кто‑то из мирных жителей спустя какое‑то время может эту мину своей ногой и разминировать. Была составлена схема минирования, были вбиты колья почти вровень с землёй для отметки зон минирования. Потом на построении всех ополченцев и матросов всем было несколько раз донесено и указано на местности, куда им ходить не следует вообще.

После обеда мы втроём с Фёдором и Алексеем выехали на разведку. Двигались по уже не раз опробованной схеме: дрон впереди летел с включённым тепловизором, а следом потом выдвигались мы. Алексей, участвовавший в этом впервые, и, увидев картинку, передаваемую камерой дрона, был сильно шокирован и начал что‑то вещать про магию. Он был сильно грамотнее Фёдора, поэтому и вопросов у него было сильно больше, и были они сильно умнее. От него простым объяснением, что это я нашёл там за тоннелем, сложно было отделаться: пришлось ещё и объяснять, как я научился этим всем пользоваться. На просьбу дать ему почитать инструкцию пришлось припугнуть его семьёй императора, сказав, что он и так уже слишком много видел.

— Тем более чего тогда вы уже опасаетесь за меня, Вадим Дмитриевич? — перешёл снова на «вы» Алексей. — Мне так и так после использования орудий придётся как‑то объясняться с коллегией внутренних дел.

— Я думаю, что это уже будет не их дело, Алексей, а кого‑то посерьёзнее.

— А есть кто‑то ещё посерьёзнее? — удивился Шпала.

— А вот этого вам, Алексей, тоже лучше пока не знать. Когда всё это закончится нашей победой, боюсь, нас всех будет ждать серьёзное расследование.

— И вас?

— В том числе. И как бы мне не досталось больше всех, — вздохнул я.

И это было чистой правдой. Боюсь, что какую бы легенду мне ни устроили мои Строители в местных картотеках, нормальное следствие, которое, несомненно, будет проведено, выведет меня на чистую воду. Сейчас я буквально жил одним днём, получается: прожил — и хорошо, а дальше оставалось уповать только на чудо или на здравомыслие местных следователей. Но однозначно впереди у меня мало хорошего. Даже и бежать назад толком не получится: портал‑то я не сумею закрыть или уничтожить, а тот же Коржин уже вполне сможет его открыть — принцип же почти тот же самый, что и на воротах в тоннель.

Увидев, как я задумался, Алексей отстал от меня, поняв, что мне все эти объяснения очень неприятны, и его тоже, похоже, не ждёт впереди простая жизнь. Шпала помотал головой и воскликнул:

— Но мы же это делаем всё для спасения Приморска!

— Угу. Только на это я и рассчитываю. Что нам это всё зачтётся, — покивал я уныло. — Давайте не будем отвлекаться, у нас с вами дело.

Алексей кивнул, но интерес к происходящему на экране пульта временно утратил, погрузившись в раздумья.

Мы проехали километров пятнадцать, и до города оставалось ещё столько же, когда в небольшой рощице у дороги я заметил тепловую засветку. Мы тут же остановились, и я принялся играть с дроном, чтобы направить его полёт к этой кучке деревьев и кустов на небольшой возвышенности со стороны солнца. Так и есть: неприятель, наученный горьким опытом и потерей перевала, организовал тут заслон. На бугорке окопалось вражеское подразделение — человек в пятьдесят, не меньше. Проехать мимо них днём не было никакой возможности: вся дорога и луг от леса до берега моря были у них как на ладони. Приблизься мы ещё на пару‑тройку километров — и нас бы тоже срисовали, и ещё через пару километров нас бы обстреляли из засады: очень уж они постарались скрыть свои позиции от взгляда со стороны дороги.

— Придётся ночью ехать, — озвучил я очевидное решение.

— А может, по лесу пешком? — спросил Алексей, кивая на полосу леса.

— Отсюда до нашего холма, откуда мы в город летали, километров двадцать топать, так что то на то и получится. Так же, Фёдор?

— Так. И это если эти засранцы ещё и в лесу секретов не поставили. Я бы поставил.

— Сейчас попробуем посмотреть и лес, — кивнул я и направил дрон к границе леса, где почти сразу же засек засветки на опушке и частично в лесу. — И в лесу есть. И это не секреты, кажется: там тоже что‑то людей многовато. Я в сам лес заглянуть не могу, но вон смотрите: между стволами иногда мелькают силуэты.

— А оно сквозь деревья не видит? — с надеждой спросил Алексей. — Может, включить чего там?

— Нет, Алексей, это всё‑таки не магия, а техника. Но и так понятно, что там этих сволочей не меньше, чем на бугорке.

— Скорее всего, рота целая тут в заслоне, — подвёл итог Решетов. — Не пройдём мы тут и ночью, Митрич. У тебя машинка, конечно, тихая, но не настолько. Переполошим. Может, бомбы им покидать ночью да прорваться?

— А назад как? Сюда сразу из лагеря подкрепление подойдёт — услышат взрывы.

— А отсюда до города машина не долетит?

— Дрон, Алексей, — напомнил я ему название. — Нет, не достанет.

— А до их лагеря?

Я прикинул и, кивнув, озвучил:

— Давайте вы в машине, а я вперёд с пультом выдвинусь на пару километров и посмотрю.

— Я с тобой. В машине и Фёдор Сергеевич посидеть может. А мне видеть надо, — предложил Алексей.

— Ну пошли: на полусогнутых, а потом ползком. Фёдор, ты в бинокль посматривай, если что — свисти.

Глава 13

5 августа, вторник

Ночевал я опять дома и выехал на перевал рано утром. Сегодня нам предстояло применить на местности все те «игрушки», которые вчера вечером нам привезли из Рудного: двадцать две растяжки и почти семь сотен мин‑патронов. И если с патронами опыт у местных уже появился, то мины‑растяжки нам только предстояло освоить. Две из них было решено пустить на испытания: проверить, насколько надёжно срабатывают и насколько далеко и с какой силой разлетаются осколки из надсечённой проволоки, которой были обмотаны шашки.

Для проведения испытаний пришлось пожертвовать двумя грязными простынями и одним пологом из парусины, которые растянули на шестах в десяти, двадцати и тридцати метрах от испытываемой мины. Сплошного мишенного поля нам делать было не из чего, поэтому пришлось импровизировать. Также рядом с тканевыми мишенями разместили три доски, чтобы проверить пробивную способность. Один ушлый шахтёр предложил привязать баранов, но к нему остальной народ сразу как‑то стал относиться менее дружелюбно. Хорошо что этот мужик меня опередил с предложением, добрый тут народ. И дядьке тому даже не напинали, при начальстве.

Испытания показали, что мины в принципе применять можно, вот только рассеивание осколков и радиус поражения оставляли желать лучшего. Тканевым баннерам досталось всем, но тому пологу, что стоял на расстоянии тридцати метров, досталось меньше всего осколков, да и в доску рядом с ним не прилетело вообще ничего — или просто отскочило от неё. Зато простыню, которая была натянута в десяти метрах, даже на носовые платки теперь было сложно пустить: штук пять бы всего, наверно, и вышло. Очень много осколков в неё прилетело; некоторые осколки были прямо очень крупные — не вся проволока рвалась на мелкие сегменты. Стоящую рядом доску толщиной в двадцать миллиметров не пробило, но её теперь только на дрова можно было пустить: и разлохматило, и рубанок жалко — очень уж много осколков вонзилось в неё. В двадцати метрах результат был как раз средненький, но человеку, который будет находиться в двадцати метрах от этой мины, тоже хватит стальных заноз. В целом результатами народ впечатлился, только Алексей неодобрительно покрутил головой.

— Ты понимаешь, Вадим, что мы тут сейчас сделали? — Абсолютно понимаю. И я более чем уверен, что лет через десять‑двадцать мы бы столкнулись точно с тем же, только вместо этих досок уже были бы мы. Те, — я кивнул в сторону лагеря противников, — задумываться даже не будут; как только придумают, как это сделать, так в ход и пустят. — Теперь точно пустят, когда столкнутся тут. — Ну, значит, надо сделать так, чтобы домой они не вернулись. — Ну, это не нам с вами решать. Политика — это такая штука, Вадим… — Это да‑а‑а…

Устанавливать мины в лесу мы отправились с Фёдором и ещё двумя взрывниками. Дело было новое для всех, но смекалки было не занимать: работали творчески, маскируя леску и развешивая сюрпризы на деревьях так, чтобы сами мины на момент срабатывания находились за спиной того, кто дёрнет леску растяжки. А для особо умных врагов я сделал растяжку, чтобы она срабатывала, когда какой‑нибудь умник перережет верёвку. В этом случае падало наклонённое бревно, закреплённое этой леской, и уже оно выдергивало стопор пружины взрывателя. Мужики только покивали такому иезуитскому способу и стали придумывать свои. Только вот мин на всё их творчество не хватило. Подход к нашему флангу через лес мы надёжно перекрыли: если даже не задержит врага, то послужит сигналом. А чтобы зверье не шаталось, Фёдор отобрал у повара весь перец и удобрил им землю в удобных для прохода зверя местах.

После минирования леса у нас осталось три мины: две из которых мы установили в высокой траве на лугу перед подъёмом, а одну оставили про запас — для какого‑нибудь ещё сюрприза. Например, привязать леску к рогатке, которую неприятель попытается сдвинуть с дороги. Но ставить такое сейчас было явно рано, так как ночью мы должны были поехать и слегка навести шороху на новых заслонах врага.

6 августа, среда.

Выехали мы уже после полуночи на грузовике минимальным составом: расчёт орудия, Алексей и Фёдор, двое матросов в охранении и я — как аэроразведка и пилот бомбардировщика.

Ехали без фар, по экрану пульта управления от дрона, включённого в тепловизионный режим. Остановились и развернулись в полутора километрах от позиций противника, и я направил дрон на разведку.

На посту в рощице удалось чётко разглядеть только пятерых врагов в окопах; остальные спали под навесами из парусины и веток. Навесы противник расположил очень удачно вокруг остывающего костра. Хорошо им прилетит, если сброшу бомбу в кострище, — только надо их как‑то поднять будет до состояния ростовых мишеней. На опушке леса в окопах также находились только часовые; остальных мне не удалось засечь, а спускаться ниже было слишком опасно. Мы вчерне накидали план предстоящей атаки и принялись его воплощать.

Алексей с двумя матросами приблизился к вражеским позициям на дистанцию примерно в полкилометра и помахал руками в сторону дрона, показывая мне, что они готовы. Теперь наступал наш с Фёдором выход как главных бомбардиров. Мы снарядили дрон шашками, и Фёдор, перед тем как поджечь шнур, пальнул в воздух. Алексей с матросами тут же открыли огонь из винтовок в сторону заслона, стимулируя скорейшую побудку противника, а дрон в это время уже летел к врагу, неся пятьсот граммов пироксилина и гвоздей.

В лагере противника царила ожидаемая суета, поэтому в небо никто не смотрел, когда от дрона, висевшего в пятидесяти метрах сверху, отделилась бомба и упала почти в центр небольшого лагеря. Подрыва в воздухе, к сожалению, не получилось, и шашки рванули на земле, а дрон уже летел за свежей посылкой. Алексей и матросы перестали жечь патроны и, пригнувшись, помчались назад к машине.

Следующий визит дрона в лагерь противника оказался уже не таким продуктивным: раненых затаскивали под навесы, а основная часть подразделения заняла место в окопе. Скидывать бомбу в окоп, хоть и широкий по местной моде, было непродуктивно, поэтому, вопреки всем конвенциям, бомбу я сбросил опять в центр лагеря, добавляя раненым и даря новые впечатления их помощникам. После сброса я просто завис в ста метрах над землёй для корректирования огня нашего орудия, для которого этот окоп с бруствером не представлял никакого препятствия. Главное было удачно попасть и провести лучом.

Прибежавший Алексей поднялся ко мне в кузов грузовика и принялся сам наводить орудие. Противник нам немного подыграл, когда под навесами зажгли фонари или свечи для оказания помощи, и теперь мы с Алексеем, смотря то на экран тепловизора, то в прицел орудия, наводили его для пристрелочного выстрела.

Первым и вторым выстрелом мы, конечно, не попали, но врага раззадорили, и в нашу сторону открыли огонь все, кому не лень. Правда, вот расстояние в полтора километра им сильно мешало в нас попасть, хоть луч орудия нас и сильно демаскировал. Тем не менее мы все сжались и спрятались за щитом и под машиной, когда какая‑то случайная пуля всё‑таки долетела и звякнула о металл. Третьим выстрелом мы с Алексеем наконец‑то нащупали окоп, и лейтенант, нажав спуск, стал сдвигать орудие по горизонтали с помощью маховика. Картинка, увиденная мной, слава богу, в чёрно‑белом негативном изображении тепловизора, показала, что прицелились мы хорошо, но взаимное расположение горизонта машины и окопа не позволило пройти по нему полностью: луч ушёл постепенно в землю, и Алексею пришлось прекратить огонь и вносить поправку. Вот только стрелять оказалось не в кого: целые тушки противников спешно покинули окоп и, бросив раненых, устремились в сторону своего лагеря. В половине окопа, попавшей под луч, остывали половинки тел и пролившаяся из них кровь; еще четверо противников ползали по окопу без ног, оставляя за собой ярко светящийся в тепловизоре след.

Сильно долго смотреть на результаты нашей работы нам было некогда, да и не особо хотелось. Я перевёл дрон на позиции противника на опушке леса.

Здесь побудка врага прошла без жертв, и теперь я наблюдал головы, торчащие из‑за бруствера и смотрящие в сторону своих товарищей в рощице. Что они там планировали увидеть в темноте, было совершенно непонятно. Но своих позиций враг пока что не покинул; лишь два человека были отправлены в разведку и сейчас ползли в направлении бугорка с рощицей.

Мы заняли места в машине, и Фёдор стал потихоньку сдавать задом, чтобы сократить дистанцию и поставить машину точно кормой в направлении позиций противника. Когда мы остановились в полутора километрах от окопа противника, там никто на нас не отреагировал, скорее даже наоборот: помимо голов из‑за бруствера стали появляться силуэты противника, вылезшего по грудь и вглядывающегося в темноту. Но после первого же нашего пристрелочного выстрела все тут же нырнули в окоп и открыли огонь примерно в нашем направлении.

В этот раз на пристрелку мы потратили четыре выстрела. Неглубокий окоп и высокий бруствер находились примерно на том же уровне, что и колёса нашей самоходки, поэтому прицелиться по вертикали было очень сложно. Зато, пронзив выстрелом примерно середину окопа, Алексею удалось прорезать лучом его половину на уровне живота противника. Это было жёстко. Живых и раненых в той половине окопа не осталось. А те, что были в другой половине окопа, тут же ринулись в лес, как стадо баранов, врезаясь в деревья, падая и поднимаясь. Алексей, по моей подсказке, поправил вертикальную наводку, чуть подняв ствол орудия вверх, и прошёлся по лесу с убегающими широким веером. Кого‑то даже зацепил лучом, а кого‑то просто прибило падающими деревьями.

Двое противников, ползущих к рощице, замерли, а затем, поднявшись, резко побежали в сторону своего основного лагеря. Наступила тишина.

— Что дальше‑то делать будем? — спросил Фёдор, заглядывая к нам в кузов. — Возвращаемся?

Мы с Алексеем, подсвеченные экраном пульта, переглянулись, и он вопросительно кивнул мне. Я же только пожал плечами.

— Можно на окраине той рощицы позицию занять. Замаскироваться и подождать, пока сюда подкрепление не направят. Встретим их или свалим, если их сильно много подойдёт, — предложил я. — Точно! И винтовки забрать бы с припасом, — поддержал меня Фёдор. — Тоже так думаю, — кивнул Алексей. — Вадим, давай посмотрим, что там и как. Есть кто живой, может.

Я направил дрон к рощице. Нашлись пятеро живых, но сильно покоцанных, покинувших навесы и направляющихся в сторону основного лагеря. Трое из них ползли, кто как мог, а двое хромали, опираясь на какие‑то палки, бросив своих ползущих товарищей. Возможно, кто‑то оставался под навесами, но в окопе уже всё движение замерло, и фрагменты тел уже значительно остыли.

Проблевались все, кроме меня, — даже Фёдор не смог вынести картины, увиденной в окопе в свете факелов. У меня получилось отказаться от такого удовольствия по причине необходимости следить за подходами к нашей стоянке с воздуха.

— Это п…ец, Вадим. Это просто п…ец, — сказал бледный Алексей, упёршись лбом в холодный борт нашей самоходки и сплёвывая на землю густую тягучую слюну.

Остальные наши бойцы выглядели не лучше своего командира. Тем не менее в кузов было закидано винтовок двадцать и два ящика с патронами. Ремней с подсумками в окопах не собирали, но из‑под навесов выгребли всё. Там же Фёдор добил пятерых врагов, которые были настолько тяжело ранены, что им всё равно никто бы не смог помочь.

— Всякого я повидал, Сергеич, но это просто п…ец, — поддержал своего командира Решетов. — Фух. Долго я теперь есть не смогу. Видел я в своей жизни и как человека в клочки снарядом разносит, но вот это… Это что‑то совсем другое. Как мясник поработал.

Алексей снова издал рвотный звук и просипел: — Да замолчите вы уже, Фёдор Сергеич, тошно и так.

Я достал из своего ранца фляжку с «решетовкой» и протянул Алексею: — На, хлебни, Алексей, может, отпустит.

Мою фляжку опорожнили враз Алексей на пару с Фёдором, и тот достал из кабины целую бутылку и налил каждому из матросов по полкружки.

— Так, может, в расположение вернёмся? — предложил я, уже зная ответ. — Ни в коем случае, Вадим, ик. Что мы, барышни какие, ик? Тьфу ты, — тут же встряхнулся Алексей. — Что там птица ваша показывает? — Да тихо пока. Эти ползут только. — Может, догнать? — предложил неуверенно Фёдор. — Отставить. Пусть ползут. Один хрен сдохнут, — махнул рукой Алексей. — Фух. Вроде отпустило. Так, бойцы, готовим позицию.

Мы загнали машину в кусты и накидали сверху веток. С расстояния в двести метров было, конечно, уже заметно, что кусты странные какие‑то, но подпускать кого‑то на эти метры никто не собирался. Алексей отправил двоих матросов в расположение с донесением о нашем бое и с предупреждением, что мы пока что останемся тут. Идти бойцам придётся в темноте, но по дороге; к рассвету должны были дойти. А мы с лейтенантом засели в кабине, смотря в экран на пульте управления дроном, который приближался к лагерю противника.

В лагере противника поднялся знатный шухер: похоже, добежали первые выжившие и подняли на уши всех. Спустя час наблюдения стало понятно, что нам готовят ответ. На краю лагеря, ближе к лесу, наблюдалось построение войск противника; удалось даже пересчитать, что собрали примерно пятьсот человек, которые вскоре, построившись колонной, вошли в лес, не оправдав наших ожиданий в их глупости. Придётся менять позицию и готовиться резко её покидать, так как, если противник выйдет из леса напротив нашей рощицы, то окажется уже на расстоянии винтовочного выстрела, и нам придётся покидать свою позицию под огнём, уходя по бездорожью в сторону моря и лишь на берегу поворачивая к своим. Вот чего они не пошли по дороге, ночь же, не видно ничего.

Пока мы переезжали и маскировали новую позицию, я неотрывно сидел в кабине и сопровождал идущую через лес колонну вражеских войск. Враг сам мне помогал, подсвечивая своё передвижение факелами, которые были потушены, чуть не доходя до прежних вражеских позиций на опушке. Тут их продвижение сильно замедлилось: идти ведь приходилось в тёмном лесу почти на ощупь. У поваленных нашим лучом деревьев неприятель остановился и принялся совещаться.

Человек десять вражеское командование послало пробираться через бурелом к прежним покинутым окопам, остальные стали накапливаться на опушке, растягивая своё построение в густую цепь и ложась на землю. Было похоже, что ночью нас никто не побеспокоит, кроме пяти человек, которых отправили в нашу сторону на разведку. Пришлось мне вылезать из кабины и спешно снаряжать дрон бомбой.

Мы с Фёдором уже стали гораздо лучше высчитывать количество шнура, необходимого для бомбёжки супостата, поэтому «привет» нашим противникам прилетел почти идеально — на головы, разорвавшись в воздухе над ползущими телами. Прилетело очень качественно: хватило всем пятерым. Вопли было слышно даже нам. Два тела лежали, не дёргаясь, ещё два катались по земле, а третье ползло назад, оставляя за собой явный кровяной след, видимый мне как яркие белые пятнышки. Тут же со стороны опушки на луг выполз ещё десяток человек на помощь раненым, и я поторопился вернуть дрон за добавкой, которой у меня уже осталось всего две штуки.

Переснарядить дрон мы успели как раз к тому моменту, когда противник уже тащил своих раненых и убитых назад в лес. Тут им и прилетело, но, к сожалению, одной бомбы на всех не хватило: четверо успели доползти до своих с телом одного из первых, подбитых мной. Ещё семеро остались в поле, крича в сторону своих о помощи. Я прикинул расстояние и, поняв, что новых жертв я им наделать не успею, оставил дрон просто наблюдать за ситуацией.

Противник в конце концов решился, и своих раненых и убитых они с поля вытянули. А дальше они стали вести себя ещё грамотнее. Видимо, поняв, что мы засели в рощице, человек сто отделилось от общего отряда и вдоль опушки леса стали пробираться в сторону перевала с явным намерением отрезать нас от своих. Ещё сотня человек стали отползать в другую сторону с явной целью предпринять фланговый обход. Похоже, в лесу сидит какой‑то грамотей, которого я никак не могу вычислить; да и найди я этого командира, всё равно не смог бы сбросить бомбу через густую крону деревьев.

— Придётся отходить, — с сожалением произнёс Алексей, когда я позвал его в кабину и показал на экране ситуацию. — Даже не пальнём по тем? — я показал на сотню, идущую нас перехватить. — Думаю, не стоит им раньше времени видеть наши возможности. Кто‑то у них тут сильно умный сидит. Отходим на перевал. Быстро и без шума.

Глава 14

6 августа, среда, продолжение.

Уйти без шума у нас получилось: беззвучная работа двигателя нашей самоходки это позволяла. Мы выбрались на дорогу, ведя машину при помощи экрана пульта и дрона, которого я держал, выставив из окна. В километре от противника включили фонари и вывесили их на капот. Дальше поехали веселее и ещё через пару километров догнали наших бойцов, следующих на перевал.

По приезде в лагерь Алексей сразу созвал совещание, несмотря на часы, — а было, между прочим, только четыре утра: символично так получилось. Судя по тому, что мы увидели недавно, по наши души пожаловал какой‑то умник, и густыми цепями на пули он своих людей не пошлёт, так что, скорее всего, нас ожидает нападение с правого фланга, со стороны леса. Наши семнадцать мин, развешанных там по деревьям, уже не смотрелись супероружием, а выполняли скорее функции простых «сигналок», потому как против нас идёт две роты, а минами мы рассчитывали напугать сотню‑другую, просто чтобы отвадить их желание идти с этой стороны. Мы думали, лес — наш союзник и помешает врагу, но теперь лес мешал уже нам. Под его защитой противник мог легко приблизиться к нашим позициям. Лес нам мешал, и я предложил его убрать.

На меня сперва все уставились как на идиота, но до Алексея и Фёдора очень быстро дошло, о чём я говорю.

— Фёдор, а сколько тут до «зубов»? — спросил Алексей Решетова, показывая на грубой карте‑схеме нашего участка.

— Километра три, наверно. Но тут, — Фёдор ткнул пальцем возле нарисованных скальных зубцов, — им тоже не пройти просто так. Я бы сам полез, только сильно головой ударившись. Очень крутой склон и ненадёжный. Так что реально километра два надо срубить.

— Два километра срубить?! Вы тут с ума посходили? — возмутился Шлемов.

— Отнюдь, Михаил Семёнович, отнюдь. Нам вполне по силам с новыми орудиями устроить в этом месте такую засеку, что её и за сто лет не растащить будет, — постучал по карте карандашом Алексей и выглянул из палатки на небо. — Сейчас через часок уж станет совсем светло, и можно будет приступить. Вы только мины свои снимите, Вадим Дмитриевич, потом найдём, куда их пристроить.

— Конечно, найдём. Вон хоть на опушку их пустим, раз у нас такой лесник тут завёлся.

— Вот и прекрасно.

— Давайте тогда позавтракаем, и вы хоть расскажите, как вы там управились, — хлопнув слегка по столу, поднялся Шлемов.

От такого предложения Алексей и Фёдор, слегка побледнев, отказались, и я, кивнув Михаилу Семёновичу на выход, предложил выпить кофе со мной и послушать мой рассказ, который будет менее красочным и детализированным, но вполне достоверно описывающим события прошедшей ночи. И хоть я рассказывал без подробностей, Шлемов, видимо, обладая богатым воображением, побледнел и, роняя лавку, убежал куда‑то за палатки. Похоже, нам хватит пары точных залпов, чтобы обратить врага в бегство, раз уж свои так резко отступают бросая обозы с провизией, только послушав рассказ.

На разминирование наших сюрпризов ушёл целый час: работа оказалась очень уж нервная.

Для валки леса решили использовать наше первое лёгкое орудие. Производительность по дальности у него, конечно, была ниже, зато оно было манёвреннее и менее затратное в плане потребления эфирных элементов. Взяв шестерых здоровых помощников из числа шахтёров, мы с Фёдором приступили к лесокосу, посмотреть на который сбежался весь лагерь.

Выглядело это и правда грандиозно, впечатляюще и очень жутко. Я выставил мощность и дальность винградом на пятьсот метров, потом долго водил стволом, примериваясь, чтобы зараз прихватить побольше деревьев, срубаемых под корень. Где‑то под луч попадали неровности грунта и скалы, но прохождению луча они совершенно не должны были мешать. Первый выстрел потряс не только людей, его наблюдающих, но и всю округу. Я ещё не закончил проведение лучом, как раздался страшный треск и грохот. Огромные деревья не падали, как скошенная трава, они падали медленно и торжественно, подминая под себя меньших собратьев. В паре мест деревья съехали вниз по склону вместе с подрезанным лучом грунтом. Так как я направлял луч наискосок вдоль склона, то и скала, торчавшая в лесу метрах в трёхстах, невидимая до этого, тоже оказалась подрезанной и, величественно съехав со своего пьедестала, покатилась вниз по склону, круша всё на своём пути. Народ замер в ожидании, когда стихнет шум.

— Ох и ни хрена ж себе мы рубанули… — выдохнул Фёдор, снимая свой дурацкий берет.

— Да уж… Просто писец… — поддержал я его. — Тут теперь даже и заяц не пройдёт, не то что рота этих засранцев.

— Их там две роты вообще-то.

— Да хоть дивизия, хрен пройдут.

— Дивизия может и пройдет, если по топору каждому дать.

То, что предстало перед нами, было похоже на проход какого‑то мощного торнадо или оползня, учитывая, что и часть склона тоже съехала вниз. В таких местах мощные стволы деревьев смешались с камнем и почвой, и всё это до сих пор не пребывало в спокойствии, постоянно трещало, стреляло и ухало.

Тем не менее мы повалили только четверть намеченного. Теперь предстояло двигаться по гребню и сносить лес вниз по склону на полкилометра. При этом на самом гребне лес тоже рос, и нам пришлось сильно маневрировать своей платформой. Люди быстро выбивались из сил, и мы запросили подкрепления. Меня сменил Алексей, а я залез на крайнее дерево и принялся в бинокль изучать нашу гигантскую засеку. Весь склон до отвесных «зубов» представлял собой просто непреодолимое препятствие.

Когда Алексей сделал последний выстрел и стал возвращаться назад, я слез с дерева и, взяв с собой Фёдора и ещё двух сапёров, поехал минировать опушку леса перед самым подъёмом на перевал. Тут враг уже не смог бы пройти вперёд, ввиду того что мы там создали такую жуть, и ему бы пришлось выйти из леса. Так что пусть выходит громко. Когда закончили минирование, я глянул на часы: почти десять утра. Неприятель уже вполне мог находиться в часе ходьбы от нас. Надо уже посылать дрон в разведку.

Я отъехал в багги подальше от всех и, подняв дрон, направил его в сторону, откуда ожидалось появление противника. Сквозь густые кроны в оптическом диапазоне что‑либо разглядеть было невозможно, и я переключился на телевизионную камеру, направив её строго вниз. Так был хоть какой‑то шанс увидеть засветку внизу. Примерно в восьми километрах, когда я уже подумывал возвращать дрон назад, я увидел сквозь листву шагающих один за другим людей. Вот и гости.

Оставив дрон висеть над лесом, я подъехал к лагерю и нашёл Алексея, командующим установкой малого орудия в отрытый для него капонир. Я быстро обсказал ему ситуацию, и Шпала тут же пошёл к штабной палатке и, не найдя там горниста, сам взял горн и протрубил сигнал тревоги. После того как на этой позиции ополченцев появился лейтенант из действующей армии, он в течение всех этих дней напоминал людям, что нужно делать при звуках тревоги. Народ вспомнил уроки и тут же все ломанулись на отведённые для них позиции. Через десять минут в лагере наступила полнейшая тишина. Возле палаток остались только офицеры, сержанты и я. Моё место теперь было всегда рядом с Алексеем, с пультом от дрона на шее. Доведя до сведения командиров, где сейчас находится враг и что он будет возле нас через пару часов, Шпала отправил всех по местам их ответственности для доведения информации до подчинённых.

Мы вдвоём с Алексеем заняли окоп, отрытый на самой высокой точке нашей позиции, и принялись гонять дрон над лесом. Наш окоп носил на себе явные следы элитного убежища: здесь располагался стол и две лавки, на которых мы и разместились, выпивая кофе в тени натянутого на кольях парусинового тента. Если бы у нашего противника имелись пушки или миномёты, мы бы представляли собой самую лучшую мишень, о чём я и поведал Алексею, не упоминая миномёта: хватит с них и гаубиц с мортирами.

Наконец, после третьей порции кофе, мы смогли засечь противника. Несколько солдат вышли к нашей засеке и попытались укрыться за деревьями, но мы их уже заметили. Более того, между стволами деревьев, лишённых нижних ветвей, стали мельтешить скапливающиеся с марша силы противника.

— Наверняка разведку пошлют в бурелом этот, — показал на экран Алексей.

— Да и пусть шлют. Им часа два понадобится на эти полкилометра. Можно будет до середины пустить, а потом привет им скинуть.

— Последняя бомба‑то осталась у тебя. Может, для командира их поберечь?

— Он из леса не высунется, я думаю. Сам же видел: хитрая тварь какая‑то.

— Да, скорее всего, действующий офицер какой‑то, не штабной.

И действительно, вскоре из леса выдвинулись шесть человек, пробираясь сквозь бурелом. Посмотрев на их акробатические этюды с ранцами и винтовками, которые постоянно цеплялись за ветви и пару раз уронили своих носителей, я помотал головой:

— Два часа — это я, пожалуй, слишком оптимистично им дал. За два часа они только до середины доберутся.

— Это точно. Ну что, по кофейку?

— Давай уже по чаю. У меня уже скоро печень от кофе почернеет.

— А оно вредно для печени? — серьёзно спросил Алексей.

— Во всём меру надо знать. Мы уже по литру кофе выдули: сердце остановится.

— И ему вредно?

— Мера, Алексей, мера. Пойду чайник поставлю.

А о чем еще поговорить, как не о вреде здоровью от кофе накануне битвы.

Я уже возвращался, поставив чайник на огонь и попросив дежурного по камбузу поработать свистком, когда он будет готов, когда раздался взрыв внизу, у подножия нашей «высоты». Добежав до нашего окопа, я попросил Алексея подать мне мой бинокль, который он хотел уже использовать сам: нечего баловать, пусть в свой родной смотрит. Тут же на опушке раздался второй взрыв от сработавшей мины. Я быстро навёл бинокль на облачко сгоревшего пороха и увидел, как по земле между стволов катаются три человека. Перевёл бинокль чуть в сторону и увидел, как двоих врагов тащат по земле их товарищи — результат первого разрыва, похоже. Спустя минут пять раздалось ещё два взрыва: сработали самые дальние установки, но там мне уже ничего разглядеть не удалось: мешали кусты и дальность уже была приличная даже для моего бинокля. Теперь они точно будут осторожнее, и остальные мины могут не сработать. Разве что та хитрая, установленная Фёдором, когда солдат должен будет попытаться отодвинуть ветку с натоптанной звериной тропы. Там, если не заметят, то должно две мины сработать. На свою хитрую с расчетом на разрезание лески я уже не рассчитывал. Но пока установилось затишье, и я слез в окоп посмотреть, как там дела у акробатов. Акробаты прошли уже метров пятьдесят. Теперь они шли тесной группой, помогая друг другу перелезать через завалы и передавая винтовки. Ранцы они где‑то сбросили уже. Хорошо идут кучно.

— Может, скинешь им? — спросил лейтенант.

— Не‑е. Рано. Чай попьём и скину. Чтобы со стороны не увидели, что произошло. Глядишь, решат, что и тут заминировано.

Мы действительно успели выпить чай, когда вражеские разведчики выбрались на ровную площадку, с которой сполз подрезанный грунт, и завалились на спины, переводя дух. Я быстро подлетел и завис прямо над ними на высоте в триста метров, прицелился камерой, а потом полетел к багги, засекая время полёта для промера нужной длины огнепроводного шнура. Возле багги я привычно быстро собрал очередной сброс и отправил его к отдыхающим солдатам противника, которые уже начали потихоньку собираться в дальнейший путь. Вот и проводим.

В центр группы мне попасть не удалось, но взрыв произошёл в воздухе, и его хватило на пятерых, которые сразу упали. Один остался стоять, но держался за уши — контузило. Чуть позже его товарищи начали проявлять признаки жизни, но только четверо; один так и продолжал лежать, не шелохнувшись. Из четверых поднялись только двое и вместе с контуженным стали тормошить своего не двигающегося товарища. Махнули рукой и принялись рвать на себе рубашки с целью перевязаться, похоже. Потом занялись двумя своими оставшимися лежать товарищами.

— Ну всё, эти дальше не играют уже, — показал я Алексею экран, спустившись в окоп.

— Да, похоже. С двумя обезноженными им даже назад уже будет сложно вернуться, а на помощь к ним что‑то никто не торопится.

И действительно, когда я посмотрел тепловизором на границу леса и засеки, там сперва никакого движения не заметил, но тут же поймал какую‑то непонятную вспышку и приблизил изображение. Из‑за толстого ствола дуба на склон с ранеными врагами смотрел какой‑то тип с биноклем.

— А вот это, наверно, и есть их командир. С биноклем, вишь, смотрит. И хитро так устроился: с нашей позиции его просто не увидишь.

— Мне кажется, он нас прямо смотрит, — кивнул Алексей на экран.

— Ага. Прямо на дрон пялится, гад. И пугнуть больше его нечем. Он, наверно, и сброс видел, подлюка.

— Может, просто пуганешь его?

— Не надо. Пусть думает, что его мы не видим. Я лучше отлечу в сторону.

И я действительно отвёл дрон в сторону, чтобы следить за опушкой. Засеку мы решили оставить в покое: никто туда больше, скорее всего, не полезет. Будем ждать, как они придумают нас тут атаковать по ровной местности.

— Наверно, ночью пойдут, — предположил я.

— Рискованно, но других вариантов у него и нет. Если он знает о наших орудиях, то соваться сюда днём — это самоубийство просто. А там не дурак у нас сидит во врагах.

— Жаль. Ну что, тогда перекусим?

— Давай. Сейчас наших соберу, команду дам принимать пищу посменно прямо на позициях.

Не дождались мы врага и после обеда. Алексей разделил наших бойцов на три вахты и двум вахтам велел отдыхать. Моряки… Ещё бы колокольчик повесили возле флага на штабной палатке. Может, им предложить бескозырки с лентами вместо их беретов с дурацкими помпонами? Надо будет баронессу спросить.

До ночи мы так ничего от противника и не дождались. С наступлением темноты Алексей скомандовал всем «полундру», и бойцы разместились в окопах, а я начал сборку люстры для ночного боя. Когда закончил и пристроился уже вздремнуть, в машине раздался сдвоенный взрыв, и я тут же запрыгнул к Алексею в окоп, где он гипнотизировал экран пульта.

— Похоже, решились, — кивнул он на экран. — Не все мины они нашли тогда.

— Ну теперь‑то нашли. Ну что, я люстру запускаю?

— А долго тебе её запускать?

— Да минуты за три управлюсь.

— Ну и не спеши. Пусть выйдут. Давай смотреть пока.

И мы стали смотреть, как из леса стали выходить тремя колоннами по одному неприятельские войска. Я сперва удивился такому их движению, но потом понял, что это мы их хорошо видим, а они‑то идут в полной темноте.

Три змейки, выйдя из леса, растянулись почти по всему нашему фронту и, повернувшись к нам лицом, тихо пошли на приступ тремя цепями.

— Ну что? Запускаю?

— Подожди. Дай им на наши мины зайти.

Вражеские цепи в этот самый момент подходили к линии минирования патронами, оставив растяжки позади. Удачно у них получилось зайти, но ничего: может, как назад побегут, так сорвут и растяжки. Наконец раздались выстрелы мин‑патронов — сразу три, почти одновременно, потом ещё несколько. До противника в полной темноте никак не могло дойти, что происходит, и они продолжали двигаться, заставляя срабатывать новые мины. После прохождения сквозь заминированную линию третьей цепи в лес утащили человек тридцать, задействуя на каждого раненого ещё двоих. Человек семь осталось лежать на поле: похоже, прилетело насмерть. Тем не менее, несмотря на потери, враг упорно шёл вперёд.

— Давай, Вадим, запускай нам свою люстру, — хлопнул меня по плечу Алексей и устремился к большому орудию на буксируемом лафете.

Ну я и запустил. Сперва вверх поднялся дрон, поднимая за собой земную плетёную леску, самое прочное что у меня было. Через сто метров подъёма с земли на уровень живота поднялась корзинка «люстры», куда я сперва вставил элемент, а потом наощупь, зажмурившись и отвернувшись, стал пристраивать световой стержень. Когда он встал на место, стало сразу понятно — даже с зажмуренными глазами, еще и пальцы щипнуло слегка ожогом. Я тут же наощупь взял пульт, висящий на груди, и поднял дрон ещё выше. Глянул на экран одним прищуренным глазом и, подняв дрон на триста метров, принялся отводить его за наши позиции так, чтобы яркий свет бил в лицо врагу, не давая разглядеть наши нас. До первых рядов противника было ещё метров пятьсот, когда Алексей резанул первый раз своим орудием. Тут же подключилось малое орудие, управлять которым было легче, и результат его выстрела оказался страшнее. Расчёт Фёдора слегка запоздал, и, когда он начал вести луч по цепи, враги дружно залегли и поползли вперёд.

Это было предсказуемо, но враг слабо представлял, на что способны наши орудия, пытаясь прятаться за камнями и в складках местности. Я с пультом забежал в капонир к орудию, у которого находился Алексей. Вид сверху даже через оптическую камеру, обладающую зумом, был хорош: люстра получилась отменная. Алексей посмотрел, где на серпантине за отвалом скопились противники, и, сопоставив изображение с камеры с местностью, тут же навёл орудие на это место и провёл лучом. Ох, зря я смотрел в оптическом диапазоне.

— Ну что там? — подскочил к пульту Алексей, и я, сунув его ему, тут же вылетел из капонира и вылил всё, что до этого в себя залил.

— Вадим! Ну не время сейчас! Наводи меня!

— Фух. Да щас, погоди. Воды дайте.

Я быстро умылся и, прополоскав рот, тут же вернулся к пульту, где сразу уменьшил зум и принялся осматривать поле боя. Снова у другого витка серпантина, вне зоны нашей видимости, как они думали, стали накапливаться силы противника. На других участках продвижение как‑то сильно упало. Прятаться там было особо негде, и по противнику уже начали вести огонь из винтовок отборные стрелки; иногда коротким лучом било какое‑нибудь из орудий. Алексей снова нафаршировал дорогу обрезками тел и попросил показать. Смотреть на уже проделанную работу было немного полегче, чем смотреть на эту разделку в прямом эфире.

— Вадим, найди мне их командира. Иначе они не угомонятся.

— Мне кажется, они уже и так никуда не наступают, — заметил ему я.

— Но и не бегут ещё.

Аргумент, конечно. И я принялся внимательно следить за противником, то приближая, то удаляя некоторые участки. Наконец мне удалось засечь какого‑то типа, ползущего вдоль линии залёгших врагов с револьвером в руке; за ним следовало ещё двое с винтовками. Я подозвал Алексея:

— Глянь. Похож же на командира?

— Ща проверю, — пообещал Алексей и, сверившись с местностью, припал к прицелу на орудии.

— Выше бери! Под ним прошло!

Но хитрый вражий командир понял, что его вычислили, и рванул вперёд, петляя и кувыркаясь. Полнейшая глупость против такого орудия. Алексей просто перевёл орудие чуть вперёд и пустил короткий луч ему навстречу, так как он видел бегущего очень хорошо. Тело «хитреца» по инерции улетело вперёд, а ноги чуть задержались, но тоже упали. Мерзкое у нас оружие всё‑таки. Вот и враги так решили: дружно стали отползать; кто‑то не выдержал и побежал, за ним тут последовали другие.

— Огонь! Огонь! Бей по бегущим! — закричал Алексей обоим нашим орудиям и тут же заорал ещё громче: — Пехота, стоять, бл**ь! Стоять!

Некоторые наши ополченцы, воодушевлённые спинами врага, начали вылезать из окопов, забыв о лучах, бьющих вдоль склона прямой наводкой, да и про свои же мины вряд ли они думали сейчас.

Шлемов сдёрнул очередного бойца в окоп и сам вылез из него с нашей стороны, пошёл вдоль всей линии, кроя матом каждого персонально и всё подразделение в целом. Досталось даже нашему расчёту вместе с нами: мужик уже просто шёл и доносил свою точку зрения самозабвенно и от души, не глядя на того, кто там в окопе. Но помогло — в чувство пришли все очень быстро. Тем более когда пятеро вражин споткнулись на минной полосе и ползти дальше смогли только трое.

Большая часть убегающих после спуска с горки ринулась в лес, но человек сто рванули прямо по полю и дороге в сторону лагеря: они и разминировали наши растяжки в траве. Прилетело не многим, но и то не зря рвануло, человек десять осталось на поле.

— Вадим, подсвети лес! — крикнул Алексей чуть ли не в ухо.

— Чё ты орёшь‑то? Я тут вообще‑то.

— Ой. Извини, увлёкся. Подсвети лес. Я там пройдусь лучом.

Я вывел дрон из‑за наших позиций и подвёл его ближе к лесу. Отступающие как раз только до него добежали, и Алексей, выждав, когда меж деревьев просочится основная масса, ударил им в спины лучом, немного проведя его по горизонтали. Потом поднял слегка ствол и вновь провёл в обратном направлении. Вдруг раздался взрыв одной из наших мин, и Алексей оглянулся на меня, скорчив вопросительную физиономию.

— Это, наверно, моя хитрая растяжка сработала, — пожал я плечами. — Тот лес теперь надо обходить десятой дорогой теперь. Или шагать по миллиметру. Я думал, они мины обезвредили наши.

— Да и хрен с ним, — махнул рукой Алексей. — Победа же, а? Ведь отбились?

— Ещё какая. Думаю, даже потери считать не будем.

Алексей хлопнул по плечу одного матроса из расчёта орудия:

— Победа, бойцы! Ура!

— Ура‑а‑а! — разнеслось по перевалу.

Глава 15

7 августа, четверг.

«Люстру» я погасил в два часа, когда противника не стало видно, но дрон с тепловизором по‑прежнему висел в воздухе, и мы с Алексеем продолжали отслеживать обстановку вокруг. Раненых солдат противника мы оставили в покое: их вопли и стоны до нас не доносились, а отползать мы им не мешали. Тем более среди уцелевших солдат нашлись и те, кто вернулся за ними и продолжал эвакуировать своих раненных с поля боя в лес. Хотят забрать — пусть забирают, мешать такому точно не будем: эти раненые — наше лучшее оружие против врага.

Когда стало светать, Алексей отправил меня отдыхать домой, так как я напрочь отказался убирать за ним «фарш» с дороги. На «камбузе» я посоветовал дежурной смене не сильно заморачиваться насчёт завтрака, да и обед рекомендовал им приготовить полегче: жалко же продукты.

На камбузе я встретил Фёдора, набирающего воду во флягу.

— Тоже сейчас домой смотаюсь, Алексей Григорьевич отпустил, — похвастался он мне.

— Почему он так уверен, что они снова не нападут?

— Да кому там нападать? Там в лесу десять здоровых санитаров и пораненных под сотню валяется. И всё. Кончились враги.

— Откуда знаешь?

— Дык ходили наши. И Михаил Семёнович лично с этими паразитами говорил. Они в плен хотели, он их послал к чёрту. Ещё и коня дал, чтобы они гонца отправили в лагерь, чтобы этих забрали отсюда.

— Ты серьёзно?

— Ну а на что они нам тут? — пожал плечами Фёдор.

Мне оставалось только покачать головой, оценивая местную манеру воевать, и отправиться отсыпаться.

Когда я подъехал к дому, ко мне тут же выскочила из дома Юлия и кинулась на шею, не глядя на спешащих за новостями шахтёров‑ополченцев, которые тут же затормозили и стали искать что‑то у себя под ногами или за спиной. Пришлось им минут пять так постоять. Когда Юлия немного успокоилась и отпустила меня, из дома тут же вышли профессор и Клаус. Я махнул рукой шахтёрам, чтобы подходили: так как рассказывать одно и то же три раза мне не очень хотелось, я собрал сразу всех и коротко доложил об успехах и отсутствии потерь с нашей стороны. Пообещал прийти на обед к ним в лагерь и рассказать подробности. А потом меня затащили в дом, загнали в ванную и отобрали одежду, выдав свежую.

Но ванну принять не дали. Буквально через двадцать минут Юлия заскрёблась в дверь и стала звать к столу завтракать, пришлось просто хорошо обмыться. Завтраком баронесса меня кормила практически насильно, запихав в меня и огромный омлет с грудинкой, и несколько картофельных оладий. К кофе я обязательно должен был съесть булочку, но я уже не смог и отполз на заднюю веранду покурить с профессором. Юля, конечно, тоже составила нам компанию, заставив нас обоих дымить в сторону. Профессор порывался выспросить у меня про орудия, но пришлось ему отказать и пригласить сходить со мной на обед к ополченцам — без Юли.

— Это как без меня? — изумилась она.

— Ну хотя бы минут на сорок нас оставь с мужчинами. Поверь, так будет лучше.

— Вы будете говорить о тех пушках, что режут... — Юлия прикрыла рот ладошкой, и её глаза стали расширяться, а сама она начала сильно бледнеть.

Я еле успел подхватить её и не дать упасть со стула, прижав безвольное тело к спинке. Профессор забегал вокруг с вопросом, что делать, и я послал его за водой. И как только он забежал в дом, я перенёс баронессу на газон, развязал и ослабил шнуровку на платье, ноги положил на перевёрнутый таз стоящий у колонки. Тут и профессор с Клаусом подоспели. Я отобрал у немца графин с водой и полотенце, которое обильно намочил. Протерев Юле лицо, принялся обмахивать её полотенцем, не обращая внимания на советы мужчин.

— Да отойдите вы! Оба! Вон на веранду! — в конце концов не выдержал я.

Похоже, мой ор помог девушке прийти в себя: ресницы затрепетали, и глаза открылись. Юля тут попыталась подняться, но я слегка надавил на плечо, не давая подняться.

— Куда. Не‑не, лежи, пока совсем в себя не придёшь, — я снова намочил полотенце и, обтерев ей лицо, крикнул Клаусу: — Кружку принеси!

Приподняв голову, я напоил Юлю водой.

— Уф! Ну и напугала ты меня… нас всех. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Я даже не поняла… Как я тут‑то оказалась?

— Перенёс. Ты со стула чуть не упала. Не‑не, полежи, дорогая, ещё минут пять хотя бы. Кровь к голове прильёт — и отнесу тебя в дом.

— Я сама могу.

— Посмотрим.

— Вадим, что там с Юленькой? — тихо прокричал профессор с веранды.

— Мне уже лучше, дядя Боря, — успокоила его Юля, и тот решил было подойти, но был остановлен моим жестом.

— Дайте ей полежать спокойно, Борис Моисеевич.

Через пяток минут я помог Юле встать, но, почувствовав дрожание её руки, подхватил на руки и понёс в спальню. За нами тут же последовал Клаус с полотенцем, графином и кружкой.

Уложив Юлию на кровать, попросил приготовить ей крепкий сладкий чай. Пока Клаус убежал на кухню, я ещё сильнее распустил шнуры на платье, положил на голову компресс из свернутого мокрого полотенца и сунул под ноги две подушки.

— И часто с тобой такое бывает?

Юля вдруг покраснела и, отвернувшись, тихо ответила:

— Вот так, чтобы прямо упасть в обморок, — очень редко, но в такие дни бывает немного не по себе. Понимаешь, о чём я?

— Оу… Понимаю. Кстати, у нас там, на Земле, есть такие штуки…

Несмотря на жуткое покраснение лица и неудобную тему, меня почти не перебивали. Зато кровь вон как к голове прилила — я просто волшебник же. Теперь, правда, придётся после победы над врагом идти по сугробам в магазин за этим самым и нижним бельём, потому как местные панталоны вообще никак для этого самого не годятся.

За такой интересной беседой о перспективном походе за покупками мы и заснули дружно в обнимку. Главное — о пушках при Юле больше не вспоминать.

Будильник на смартфоне в тумбочке провибрировал в час дня, и мне пришлось вставать. Юлия когда‑то успела выскользнуть из объятий, а я и не заметил, провалившись в сон. Моя увольнительная действует только до трёх часов, а мне надо было ещё пообедать с ополченцами — обещал ведь им ужасов рассказать. Тема, конечно, так себе для беседы за едой, но услышать — это ещё не увидеть; глядишь, и не пропадёт у людей обед.

Когда я вышел из спальни, на кухне шла какая‑то эпическая битва с продуктами. Что характерно, на продукты напали немцы: они их не уничтожали "геноцидно", но причиняли всякие зверства ножом и скалкой. Баронесса с этой самой скалкой в руке порекомендовала мне надолго у шахтёров не задерживаться и сильно не наедаться, потому как они меня ещё хотят до отъезда тоже покормить. Не буду же я игнорировать такие аргументы, как дубовая скалка, поэтому сразу после посещения ванной комнаты поспешил в лагерь ополченцев, где меня радостно встретили и усадили на бревно у костра, выдав кружку чая. От каши я благоразумно отказался. Народ слушал, открыв рты, и не прерывал мой рассказ вопросами, лишь иногда оглашая собрание охами и матами. По окончании недлинного, в принципе, рассказа ещё позадавали вопросы и просили передать их начальству, что, если их не сменят и не возьмут на войну, то они придут за своей сменой сами. Тут уж мне пришлось им напомнить о дисциплине и о том, как наводит её Алексей. Желание воевать не пропало, но права качать перестали — одно слово: «партизаны».

Дома меня накормили по‑царски, но баронесса. На обед подали запечённое седло оленя, подстреленного ночью нашими ополченцами. Несчастное животное за какой‑то надобностью в сумерках шуршало в кустах и не хотело отзываться на крик часового. Оказалось, молодой олень запутался в зарослях дикого винограда рогами и не смог убежать от крика - сам виноват. Лучшие куски ополченцы презентовали своей любимой баронессе, которая балует их свежим хлебом и булками. И теперь вот я впервые в жизни пробую сочную оленину, запечённую в духовке, под смородиновым соусом. На гарнир подали запечённый картофель с хрустящей корочкой и зеленью.

К сожалению, вся эта домашняя идиллия скоро кончилась, и мне пришлось опять собираться в лагерь, что любви к противнику не добавило. Надо с Алексеем поговорить сегодня и уже что‑то решать, хотя бы пусть даст мне ещё пироксилиновых шашек, чтобы я наделал бомб и снова устроил воздушный налёт на лагерь противника. Зла не хватает, особенно после такого обеда и теплого бочка моей баронессы.

В лагере на перевале царила странная атмосфера: люди вроде как и радовались нашей победе, но как‑то без огонька. Сказалась и бессонная ночь, и последующие похороны в общей яме вражеских трупов, не всегда пребывающих к могиле одним куском. Многие ополченцы изрядно проблевались и позже не смогли нормально поесть, что тоже не добавило им настроения. Основная масса рядовых ополченцев и их командования сейчас спала в палатках или просто на одеяле, брошенном на землю. Ни Фёдора, ни Алексея я среди бодрствующих не нашёл, поэтому, отъехав немного в сторону, налил себе из термоса кофе, заваренного Юлей, и запустил в небо дрон.

У подножия нашей высоты заметил длинную насыпь над могилой наших врагов. Никакого движения на опушке не увидел — ни в оптическом, ни в тепловом диапазоне. Слетал проведать несчастных разведчиков, посланных искать проход в нашей засеке, — тоже никаких следов не обнаружил. Скука. Я пролетел вдоль дороги восемь километров и нашёл пять брошенных тел в высокой траве. Назад летел медленно, наведя тепловизионную камеру на лес; выявил только несколько засветок крупных животных: два оленя и три кабана. Ни вражеских заслонов новых, ни разведчиков засечь мне не удалось. Очень странная тут война.

Вскоре ко мне подошёл заспанный Алексей и, получив кружку с кофе, уселся на пассажирское кресло:

— Как там Юлия Вольфовна?

— Спасибо, Алексей, всё хорошо. Вон привет тебе передаёт, булочный, — я кивнул на корзинку с пирогами и булочками, стоящую на заднем сиденье.

Алексей тут же достал сдобную сладкую булочку и, вдохнув аромат корицы, откусил почти половину и замычал от удовольствия.

— Волшебно. Передавай ей моё сердечное спасибо.

— Всенепременно. Какие у нас планы, Алексей?

Лейтенант тут же скуксился:

— Вот что за манеры у вас, господин смотритель! Дайте хоть доесть эту восхитительную стряпню вашей супруги.

— Вот именно из‑за этой восхитительной стряпни моей супруги я и интересуюсь планами, господин лейтенант. Так как, судя по всему, ужинать мне придётся вашей солдатской кашей, а не тем великолепным седлом оленя под смородиновым соусом, которым меня потчевали на обеде.

— Седло оленя? Под смородиной? — булочка замерла на полпути ко рту Алексея, на глазах которого почти навернулись слёзы, видимо, по тому несчастному убиенному оленю.

— Вот‑вот. Поэтому хотелось бы как можно скорее выгнать этих засранцев с нашей земли. Седло оленя, кстати, есть во второй корзинке.

— Так чего ж ты мне эту булку… несомненно, волшебную, предложил сначала, а не оленину! — возмутился Алексей, поставил на пол кружку с кофе и, запихнув булку в рот, полез за олениной в фарфоровом судке.

— М‑м‑м, — промычал он, дожёвывая первый кусочек оленины, — божественно. Сейчас вот доем, с вашего позволения, уважаемый мой господин смотритель маяка, и тут же кинемся выгонять врага! М‑м‑м… Чудо просто. Моё почтение Юлии Вольфовне. М-м-м.

Пришлось мне ждать, когда Алексей доест божественную оленину прямо из судка ложкой, которую он достал из внутреннего кармана мундира.

— Летал? — указал Алексей ложкой на пульт, установленный возле приборной панели.

— Летал. Никого не нашёл. Где эти болезные все?

— Свои забрали. Приезжали, пока я бессовестно дрых, Шлемов видел.

— Я его что‑то не видел.

— Дрыхнет сейчас тоже. Тяжёлая ночка выдалась. Да и утро не задалось… Блин, — сглотнул и выдохнул Алексей, схватил кофе и выпил остывший одним глотком. — Фух! Не скоро забудется.

— Забудется. Нас ждут великие дела. Какой ваш план, господин лейтенант?

— Победить всех, господин смотритель.

— Это понятно. А если серьёзно?

— Думаю, надо бы нам сегодня выдвинуться под вечер к их лагерю и ночью им устроить побудку.

— Дело хорошее. Я только за. Но у меня нет бомб. Помнишь?

— Точно, — Алексей ударил кулаком по ладони. — У меня шашек тоже нету, надо в Рудный сначала.

Лейтенант достал часы и нахмурился:

— Я думал, часиков в шесть выехать.

— Мне надо в Рудный, а потом на маяк. Я их только там могу безопасно разрезать. Гвоздей надо тоже в Рудном просить, у меня уже нету.

— Чёрт! Времени мало. Поехали тогда в Рудный сейчас же.

— Может, сперва Шлемова разбудим?

— Точно! И фуражку надо взять.

Быстро решить вопрос с пироксилиновыми шашками в Рудном у нас получилось, что лично меня, как жителя Земли, очень удивило. Просто выдали очередной ящик с одной из шахт — и всё, ни расписки, ни допуска. Просто нате вам пол ящика взрывчатки и всё. Дикий мир.

В столярной мастерской нам отсыпали ещё почти триста мин‑патронов и извинились: охотничьи боеприпасы в Рудном мы полностью исчерпали, ну я и добрал гвоздями мелкими для бомб. Зато Юрий Иванович выдал ещё двадцать мин‑растяжек. В общем, пополнили боекомплект и на обратном пути обогнали Фёдора, который возвращался из увольнения верхом на лошади. Помахали ему ручкой и запылили, матерится будет, наверняка ведь в бане мылся.

Дома приятно удивились моему приезду, но пришлось сразу извиниться перед Юлией и проследовать к порталу резать шашки. Баронессу моя работа не остановила: она уселась на стул возле лестницы в подвал и принялась выспрашивать, что нового мне удалось узнать за эту пару часов, что меня не было дома, и куда делся олень из пустого судка, которого она положила мне в этот судок на ужин.

В мастерской, с помощью Юлии, я смотал скотчем шесть бомб без запалов. Баронесса очень трогательно и так старательно укладывала гвозди под скотч, что у меня чуть слеза не навернулась. Она не спросила, зачем именно мы так делаем: похоже, просто не осознавала, какую функцию несут эти мирные метизные изделия в данном случае. Не спрашивала — ну и я не стал пояснять, а то опять бы откачивать пришлось. Поэтому, как только закончили с последней бомбочкой, я крепко её поцеловал и, сославшись на спешку, быстро покинул маяк.

В начале восьмого я уже снова был в расположении и застал уже готовый грузовик с десантом из матросов и стоявший в ожидании меня прицеп с лёгким орудием. Вторую большую пушку, на обычном лафете, Алексей оставил вместе с расчётом Шлемову на случай внезапного нападения или если мы не вернёмся вовсе.

Выдвинулись в половине восьмого и проехали почти до самой рощицы без разведки местности. Остановившись на том самом месте, где и в прошлый раз, я поднял в воздух дрон и отправился смотреть рощу и опушку. Заслона враг не выставил, а вот дозор в виде трёх человек оставил. Причём под деревьями обнаружились ещё и три коня: в бой тут никто вступать не собирался, главная задача была — предупредить о нашем продвижении основные силы. Мы собрались на совещание.

— Разбомбить, — тут же предложил Фёдор.

— А если не выйдет всех накрыть одной бомбой или вообще осечка случится? Можно темноты дождаться и лучом коней срезать, но тоже как‑то ненадёжно, — сомневался Алексей и посмотрел на меня.

— Отцепляем мой прицеп. Мы с Фёдором на моей машине проскакиваем на скорости и отсекаем им возможность отхода с помощью моей винтовки.

— А мы на машине подъедем ближе к роще и цепью пойдём их выкурить. Ну или из орудия, только снарядов жалко, — дополнил Алексей.

— Цепью надёжнее, да и не попрут они на цепь. На нас пойдут прорываться, — уверенно сказал Фёдор.

— Ну что, по коням тогда? Время идёт. Дрон я оставлю висеть, чтобы мы с Фёдором понимали обстановку.

— Добро! Действуем. Так и знал, что придётся мне поводить эту нашу самоходку, — потёр руки Алексей, подмигнув Фёдору.

Мы быстро отцепили орудие, выгнали из багги расчёт и сняли крышу, проверили и зарядили оружие. Дождались, когда тронется Алексей, и я рванул по дороге, сразу подняв скорость до семидесяти километров в час.

Три километра мы преодолели за три минуты: заметившие нас вражеские наблюдатели ещё даже не добежали до коней, когда я развернул машину, встав так, чтобы не пропустить их ни к лесу, ни к их лагерю. Скорость решает: даже если кого‑то упустим, то всегда сможем догнать.

После остановки мы тут же отодвинули кресла и, встав на сидения ногами, положили винтовки на переднюю дугу. До рощи — метров пятьсот, до леса — четыреста, до берега моря — шестьсот. Бежать им некуда. Думаю, они понадеялись на дистанцию и скорость: о наличии у меня такой винтовки они не подозревают. На экране пульта было видно, как враги вскочили на коней, и я тут же припал к прицелу, просматривая крайние деревья рощи. Фёдор пока вооружился моим биноклем и просто наблюдал.

Появились всадники, и я дождался, когда покажется из леса последний, и тут же выстрелил в него. Пока они не начали уходить сильнее к морю, я стрелял практически без упреждения, и на пятистах метрах, конечно же, не промахнулся — всадника снесло с лошади. Но его товарищи всё-таки заметили гибель своего товарища и стали еще сильнее забирать к берегу. Пришлось брать упреждение и не жалеть лошадей: слишком многое зависело от моего выстрела. Поэтому я перевёл огонь на самую резвую лошадь, и со второго выстрела она полетела кубарем скинув всадника. Осталось три патрона и одна цель. Первым смазал, но, похоже, или рядом сильно пролетела пуля, или даже что-то зацепила, потому как конь скакнул как-то вбок. Второй выстрел я делал очень долго: два раза брал упреждение и выстрелил только после третьего перевода. Удачно выстрелил — конь упал вместе с наездником.

— Присмотри за ними, — стукнул я по плечу Фёдора, — Алексею сообщу.

Я сел к пульту и отправил дрон к нашим «загонщикам». Увидев лейтенанта, подлетел к нему и, зависнув, покивал камерой; дождался от Алексея отмашки рукой, что он принял послание, и повёл дрон осматривать наших врагов.

Первый надёжно лежал, светя рёбрами в небо; его конь стоял неподалёку и мирно жевал траву. Надо будет потом расседлать животное и доверить его судьбу ему самому. Второй, ссаженный с коня, боец полз, подволакивая ногу и таща за собой винтовку, хорошо что не бросил оружие, можно стрелять значит. Оценив направление и расстояние, я выставил на прицеле четыреста метров и, уложив перезаряженную винтовку на дугу лобового стекла, принялся выискивать врага в прицел. Увидел характерное движение травы и, поняв по видео с экрана пульта, как противник эту траву шевелит, прицелился примерно туда, где должно быть тело. Выстрел. Посмотрел на экран пульта — всё, этот уже больше никуда не ползёт: полбочины раскидал по траве. Третий оказался ещё хитрее и живее. Он лежал за своей лошадью и целился в нашу сторону, но, похоже, пока нас не видел из-за высокой травы, а подняться опасался. Придётся пробовать пробить тело лошади. Я вынул патрон с полуоболочечной пулей и вставил в патронник оболочечный боеприпас; прицелившись в видимую часть лошади, подвёл прицел туда, где должен был лежать неприятель. Выстрел. Тело коня мощную острую пулю не остановило, хитреца подкинуло, и винтовка выскользнула из ослабевших рук. Мы ещё некоторое время понаблюдали, но, увидев, как бок мундира намокает красным, поняли, что этот боец тоже уже опасности не представляет. Мы проехали и собрали винтовки и боеприпасы. Фёдор, конечно же, поснимал с лошадей сбрую и седла, пообещав переложить потом всё это богатство к себе в машину. Живого коня он с сожалением похлопал по шее и, вздохнув, сел в машину, и мы поехали цеплять своё орудие — оно нам скоро пригодится.

Глава 16

8 августа, пятница.

Больше всего меня удивило отсутствие других секретов до самого лагеря наших врагов. Лишь в непосредственной близости, по периметру, были выставлены посты с парой часовых на каждом, которые никак не помешали нам приблизиться к лагерю на километровую дистанцию в полной темноте с выключенными фарами. Остановились на опушке леса: с этого места весь лагерь был виден как на ладони, так как это уже был склон сопки, перерастающей дальше в горы.

Начали мы, конечно, с аэроразведки, основное внимание уделив двум большим орудиям, которые доставляли больше всего урона Приморску и могли стать серьёзной проблемой для нас. Вывести их из строя стало первоочередной задачей нашей авиации. Массивные стволы мы, конечно, своими шашками повредить не могли, но лафеты с приводами наводки вполне можно было покурочить — только бомбы нужно уложить чуть ли не на саму пушку. Поэтому нужен был чёткий расчёт дистанции и предварительная зачистка обслуги и часовых. На этом этапе противодействия можно было не ожидать, так как враг не сможет вычислить, откуда, чем и как мы всё это проделываем. А вот когда откроем огонь из орудий по самому лагерю, тут нас сразу вычислят по лучам. И тогда нам надо будет сперва постараться не подпустить к себе противника, а потом лихо уйти от него на технике.

Вот только в ходе разведки выяснилось, что у противника появилось пополнение в виде сотни конных бойцов, опознанных Алексеем и Решетовым как те самые бандиты хиндаи. Поэтому следующей, после орудий, целью для бомбардировки является их расположение в лагере. Бомбить склады со снарядами у нас всё равно не получится: враг поумнел и хорошо боезапас прикопал в укрытых блиндажах, для подрыва которых нужно не пятьсот грамм пироксилина, а килограмм пятьдесят.

Начали бомбить мы с дальнего от нас орудия, располагающегося ближе к береговой линии. Первый заряд я уронил аккурат перед входом в один из двух блиндажей с обслугой. Не дожидаясь реакции противника, я вернулся за второй бомбой, которую почти что опустил на лафет у казённой части орудия. Мне даже никто не мешал, так как все были заняты разбором обвалившегося входа в блиндаж, и подлёта дрона никто не услышал. После отделения бомбы от шнура я взмыл вверх и остался посмотреть на результат взрыва. Орудие слегка подкинуло взрывом, и одно из колёс почти отвалилось; думаю, и механизму наводки тоже прилетело — колесо-то было подальше от эпицентра взрыва.

Со вторым орудием пришлось повозиться, так как обслуга уже поднялась и крутилась возле орудия. Пришлось истратить две бомбы на разгон этой демонстрации, и лишь потом удалось так же подкинуть шашки под казённик орудия: так как противодействие дрону никто не оказывал, и, заслышав визг винтов, все разбежались подальше от орудия. У этого орудия колёса не оторвало, но сам ствол слетел с лафета и уткнулся дулом в землю. вообще прекрасно: вряд ли такую поломку можно легко устранить в поле. Сам ствол точно килограмм триста весит, а то и больше, так как он длиннее той пушки, что стоит у нас на грузовике. Осталась одна бомба, которой следовало накрыть как можно больше несчастных животных, которым не повезло с хозяевами.

В лагере уже вовсю начиналась суета, и сейчас какой-то джентльмен, яростно жестикулируя, имел беседу с командованием бандитского формирования. Главаря бандитов, не стремившегося тут же седлать коней, можно было понять: куда скакать-то? Темень вокруг, и в какой стороне искать нас, ему непонятно. Пока они спорили, я три раза слетал к табуну и назад, измеряя расстояние. В четвёртый рейс дрон отправился уже с подарком. Сказался наш с Фёдором опыт, и подрыв бомбы удалось произвести в воздухе, задев осколками чуть ли не половину табуна и разогнав остальную половину по окрестностям.

Вернув дрон, мы с Фёдором уже почти привычно, руля по экрану пульта, проехали по своим следам к дороге, оттуда и запустили в небо «люстру», как можно скорее смещая её в сторону лагеря противника. И как только дрон завис над лагерем на высоте пятисот метров, мы вернулись к нашим орудиям, подсвечивая путь только габаритами. Расчёт был на то, что, когда у врага над головой такая иллюминация, он вряд ли обратит внимание на слабые отсветы в километре от себя.

Когда мы подъехали к своему прицепу, с нашей самоходки ударил первый луч. Я отсоединил пульт от кронштейна и забрался в кузов грузовика к Алексею для корректировки огня — на случай, если он что-то пропустит, смотря в прицел. Но пока что надобности в этом не было: Шпала, не отрываясь от прицела и маховиков, только подавал команды стрелку, нажимающему винград.

— Огонь! — проводка стволом по горизонтали. — Стой!

Наблюдая с высоты дрона в обычную оптику, была видна эффективность нашего огня в первые двадцать минут нападения, но постепенно Алексею всё труднее стало выбирать себе цели в виде массового скопления противника. Вражеские бойцы разбегались и прятались в складках местности, за палатками, фургонами и в отрытых окопах. Тут на помощь Алексею как раз и пришёл я с дроном, указывая, за какими укрытиями скрываются наибольшие группы противника. Теперь пошла снайперская работа. В нашу сторону пока что никто даже не думал выдвигаться, и расчёт лёгкой пушки скучал в ожидании.

Наконец мне удалось вычислить командование противника по тому, как к группе людей из трёх человек подбегали и, получив указание, отбегали вражеские солдаты. Ну и окончательно в том, что это именно командиры засели в окопе, мы убедились, когда в том же окопе появился горнист и был водружён флаг. Видимо, чтобы свои знали, куда за приказами бегать, — и ведь бежали же, на зов трубы, скорее всего. Я показал картинку на экране Алексею и, зная его отношение, сразу высказался:

— Хватит уже играть с ними в благородство, Алексей, надо скорее с этими кончать, пока не подошли новые силы. Это шанс обезглавить этих чертей. Без этих джентльменов, возможно, и местные бандиты быстрее уйдут назад за проход, когда увидят, что мы тут устроили.

— Ты не понимаешь…

— Это ты не понимаешь, Алексей! Это не офицеры действующей армии, это наёмники! Обычные наёмники, пираты и бандиты. Они сами выбрали это. Гаси их, мне надоело играть в эти игры. Не можешь сам — дай мне, у меня к ним полно претензий.

— Да, всё я понимаю, Вадим. Просто… Так не принято. Было. Ладно, корректируй давай.

Алексей, сверяясь с экраном пульта, навёлся на флаг и, опустив ствол, дал короткий луч. Сразу же подправил вертикальную наводку и резанул лучом по всему окопу через грунт. Фрагменты тел тут же осыпались на дно окопа. Я хлопнул Алексея по плечу и показал большой палец. Вражеский боец, подбежавший к командирам за приказами, остановился на краю траншеи и, тут же осознав увиденное, развернулся и, блюя, побежал назад.

Мы ещё некоторое время прореживали скопления, но вскоре противник настолько рассеялся и разбежался, что редко можно было обнаружить более трёх человек вместе. Тогда Алексей попросил меня подсветить получше простые орудия на передней линии обороны, до которых было почти три километра. Первые пять выстрелов показали, что мы в таком темпе скорее без боезапаса останемся, чем выбьем все орудия противника. Пушка — это не пароход и не скала с него размером.

— Давай попробуем по склону проехать ближе, — предложил я. — Мне кажется, никакого сопротивления нам уже не окажут.

— Да, похоже на то. А если хиндаи наскочат, те, которые дальше город блокируют?

— Отступим, отстреливаясь. Свет у нас есть, — я показал на «дрон». — Можно будет гнать на полной скорости.

— А давай! Ты только подлети поближе и посматривай там. Вокруг.

Я скоро окосею от такой манеры езды на машине, когда одним глазом надо на дорогу смотреть, а другим — в экран пульта.

Мы продвинулись ещё на пару километров, и нам стали видны уже не только орудия врага, но и полуразрушенные дома на окраине Приморска, вызвавшие у личного состава бурю негодования. Матросы готовы были пойти в атаку немедленно.

Теперь одно из больших орудий, со свёрнутым стволом, находилось от нас на расстоянии меньше километра, но, пребывая в плачевном состоянии, угрозы оно для нас не представляло. А вот обслуга ближайшего к нам малого орудия суетилась, разворачивая свою пушку в нашу сторону: слишком мы себя подсветили «люстрой».

Алексей очень быстро суету вокруг орудия прекратил, и само орудие в ходе этого действа тоже было разрезано. Потом ещё одно. И так, по порядку, все десять малых орудий прекратили своё существование. Сопротивление хотели нам оказать только первые три; от остальных орудий обслуга заблаговременно разбежалась и попряталась в блиндажи, которым мы уделили внимание после поражения последнего орудия.

После обстрела первого блиндажа в окопах врага началось активное движение. Активное, но совершенно бессмысленное. Творившийся в окопах противника бардак начали пресекать офицеры, вылезшие из своего блиндажа, на который я тут же указал Алексею, и он прошёлся по укрытию тремя лучами, обвалив накат внутрь, похоже, перерезав подпорные брёвна. Затем мы принялись выцеливать людей, пытавшихся навести порядок в окопах. Шпала отбросил наконец свои предрассудки и словил охотничий азарт.

После третьего расчленённого командира и всех, кто был рядом с ним, до простых солдат неприятеля начало доходить, что соседство с такими господами до добра не доводит, появились первые дезертиры, рванувшие в направлении своего лагеря. За первыми последовали ещё и ещё, а потом мы увидели матросов и ополченцев Приморска, бегущих на окопы противника. Стало опасно вести огонь в сторону окопов, и мы перенесли его на убегающих, которые, быстро сообразив, откуда по ним ведётся огонь, стали забирать ближе к берегу, чтобы укрыться за обрывом. В одном таком месте даже собралось человек пятьдесят вокруг офицера; на эту группу я тут же указал Алексею, и от этого почти готового оказать сопротивление приморцам отряда осталось человек десять, которые побросали оружие и встали на пляже, подняв вверх руки в ожидании подхода наших сил. Это был почти полный разгром самых боеспособных сил интервентов. Нам оставалось дождаться командования наших войск и приступить к уничтожению главного лагеря противника.

Я хлопнул Алексея по спине:

— Как мы их! А!

— Быстро как-то. Да и перебили мы не так много. Больше разбежались.

— Кстати, да. Слушай, их надо отрезать от леса. Прямо сейчас. Потом замучаемся ловить.

— А как же наши? — Алексей показал на спешащих в нашу сторону людей на конях. — А, шут с ним, догонят. Погнали, Фёдор. Бойцы, а ну все на борт!

Мы быстро погрузились в машины и поехали назад по своим следам, вызвав среди приближающихся конников замешательство: если мы свои, то почему от них убегаем? Я притормозил и толкнул сержанта:

— Федот Егорыч, давай к нашим, объясни всё. Мы к лесу.

— Дык, а господин лейтенант же…

— Он просто забыл, увлёкся. Давай, Егорыч, поспеши. А то ещё наши по нам же и начнут палить.

— Вы только господину лейтенанту скажите же.

— Считай, что он тебе и приказал, просто не успел; не Фёдора же ему из-за руля выгонять. Давай.

Машина лейтенанта уже тоже начала притормаживать, увидев, что я отстал, поэтому, как только сержант выпрыгнул, я тут же рванул с места, догоняя наших.

— Ты Егорыча к нашим послал? — прокричал Шпала, свесившись через борт, как только я поравнялся с кузовом.

— Ну да, а то как-то мы подозрительно себя ведём.

— И правильно, совсем из головы вылетело. Погнали, Фёдор, погнали! Вадим, давай впереди нас! Свет включи только!

Свет от «люстры» до нас уже еле доставал, поэтому я ещё и за пульт ухватился, помимо руля, и перевёл дрон чуть ближе к лагерю противника, догоняя вражеских дезертиров. Наши уже миновали окопы противника и шли дальше густой цепью, выискивая живых и сдающихся солдат противника, сопротивляться никто и не думал уже.

Мы остановились между лесом и лагерем, почти в той же точке, откуда начали сегодня своё выступление. «Люстра» снова висела почти над самым лагерем, освещая весь бардак, там творившийся, — полный хаос без всякого управления. Но местами снова образовывались группы; нам было неизвестно, что они там решают: сдаваться или оказывать вооружённое сопротивление наступающим приморцам. Поэтому мы с Алексеем решили всё-таки проредить эти группы превентивно: сдаться они могут и неорганизованно, переживём. После третьего луча противник снова прекратил собираться группами и рассеялся по территории лагеря. Часть людей попыталась уйти в сторону перевала, но мы этого ожидали, и дорогу им преградил луч, который тут же стал приближаться к пытающимся убежать из лагеря; вражеские солдаты дураками не были и всё поняли правильно: просто бросили винтовки и подняли руки над головой. Вот только наступающие приморцы до них доберутся ещё не скоро.

— Вадим, я беру всех своих. Тебе оставлю вот Фролова, за стрелка и расчёт твоего орудия, а я с бойцами пойду вязать этих, — Алексей махнул в сторону стоявших с поднятыми руками.

— Их там под сотню уже, — заметил я.

— Выхода не вижу. Всё. Бывай, Вадим. Увидимся.

— Я прикрою.

Алексей махнул рукой, и двенадцать человек пошли брать пленных, к которым постоянно подходили новые беглецы, расспрашивали коллег, которые указывали в нашу сторону и объясняли про луч, преграждающий дальнейшее продвижение. Выслушав товарищей, вновь подошедшие бросали оружие и поднимали руки. А тут и Алексей с матросами подошли и стали собирать сдавшихся в колонну, собирая в кучу оружие и сброшенную амуницию. В одном месте пленные начали что-то предъявлять нашим (по крайней мере, мне так показалось), и я выдал короткий луч поверх голов выступающих. Выступление сразу прекратилось.

Послышался стук копыт, и мы с моим стрелком посмотрели на приближающихся всадников, одного из которых я сразу же признал: господин Холодов собственной персоной, с каким-то капитаном из морской пехоты и пятью матросами в охранении. Я снял свой шлем и бросил его в угол кузова.

— Вадим Дмитриевич! Какая встреча! — не слезая с коня, раскинул руки Холодов. Потом обвёл нашу команду удивлённым взглядом: — Вы тут вчетвером что ли устроили это светопредставление?

— Доброго вечера, Дмитрий Юрьевич. Мы тут под руководством господина лейтенанта Шпалы, Алексея Григорьевича. Вон он, — я указал рукой в сторону пленных и наших матросов, — пленных вяжет.

— Ваш боец, Аристарх Максимыч? — обратился Холодов к капитану.

— Так точно. Мои орлы. Поеду посмотрю, — капитан вскинул руку к фуражке. — Моё почтение, господин смотритель.

— Взаимно, господин капитан, — козырнул ему я.

— Слезайте с этого вашего… экипажа, Вадим Дмитриевич, поговорим, — пригласил меня Холодов, спрыгивая с коня.

Мы поздоровались с Холодовым за руку и отошли в сторонку.

— Откуда это у вас, Вадим Дмитриевич? — Холодов кивнул в сторону нашей техники.

— Оттуда, с другой стороны тоннеля, Дмитрий Юрьевич.

— Там всё в настолько хорошем состоянии? — поднял бровь Холодов.

— Относительно. Пришлось повозиться с восстановлением и… адаптацией. Это же не оружие, а инструмент.

— Инструмент, — задумчиво проговорил Холодов. — И много там такого инструмента?

— Ещё осталось, Дмитрий Юрьевич. Порядочно так осталось. Мы только три орудия и транспорт взяли. Ну и заряды к ним, конечно.

— Охо-хо. Дела, — помотал головой Холодов. — Получим все.

— Мы сохранили Приморск вообще-то.

— Это учтут, конечно. Но я боюсь, что Приморск по-прежнему в опасности. Те корабли, что ушли отсюда, они ведь не просто так ушли. Скоро вернутся.

— Но и наши же должны прийти.

— Это если у Коржина всё получится. А об этом мы, увы, не знаем ничего, Вадим Дмитриевич.

— Получится. А пока подмоги нет, надо перекрыть залив, Дмитрий Юрьевич. Прям вот срочно.

— Какова дальность у этих орудий, Вадим Дмитриевич?

— Три километра максимум у большого орудия; малое, — я показал на прицеп, — до километра.

— Этого не хватит, чтобы перекрыть вход в залив: там пятнадцать километров между берегами.

— Знаю. Можно поставить на шлюпки. Отдачи нет. Шлюпки оснастить двигателями с того склада.

Холодов внимательно посмотрел на меня.

— Вы сможете?

— Один, конечно, нет, но теперь мы и не одни. В Приморске найдутся специалисты, я думаю.

— Осаду с Приморска ещё не сняли вобще-то, Вадим Дмитриевич. Но без руководства из этого лагеря это уже не проблема. Бандиты и предатели сейчас быстро разбегутся.

— Морозов?

— Да, он. И Журавлёв ещё.

— Не знаю такого. Впрочем я и с Морозовым не знаком.

— Надеюсь и не узнаете этих... Ладно. Скажите, Вадим Дмитриевич, а прямо сейчас мы можем это дальнобойное орудие установить на шлюпку, или оно только с этим… экипажем работает?

— Думаю, можем. Определённо, да, — кивнул я и тут же поинтересовался: — Пароходы?

— Именно. Головная боль просто. Нам их никак не достать, а они безнаказанно постреливают, при этом как раз их орудия поддерживают банды Морозова и Журавлёва.

— Тогда нам надо успеть до рассвета, — я глянул на часы и с удивлением увидел, что уже давно наступило завтра и через час начнёт светать.

— Увлеклись разгромом? — с улыбкой спросил Холодов.

— Так точно, увлеклись. Но так даже лучше: подготовим шлюпку без спешки.

— Двигатель с машины снять можно? Или со склада доставить? — сразу спросил «безопасник».

— Нет. Не стоит этого делать. Не дам гарантию, что не испортим схему. На склад не успеем - долгая дорога. На вёслах ночью лучше будет, надёжнее. — Ночью? — Да. Мы научились воевать ночью. — Вы про этот свой фонарь с маяка? — указал Холодов на «люстру». — Я так понимаю, он подвешен к той механической птице, что прилетала к господину барону. — Точно. Стержень взят на маяке. Но нам не обязательно его будет запускать. Эта птица видит ночью и без всяких фонарей и показывает нам. — Вот как? Любопытно. Тоже оттуда? — Не совсем, Дмитрий Юрьевич, — я вздохнул и, указав на багги, пояснил: — Птица шла в комплекте с этой машиной и маяком. — В каком смысле "в комплекте с маяком"? — оторопел Холодов. — В подземельях маяка стояла, — пожал я плечами. — И много там у вас подземелий, Вадим Дмитриевич? — Да уж немало… Но! Машина одна была. Ну и яхта ещё. Немного эфирных элементов. — Так‑с… Я думаю, мы это ещё обсудим, Вадим Дмитриевич. — Немаловероятно, — почти про себя проговорил я. — Что, простите? — Конечно, обсудим, Дмитрий Юрьевич. Но сперва давайте с войной закончим. Домой хочется, знаете ли.

Глава 17

9 августа, суббота.

Сразу в город поехать, конечно же, не получилось. Алексею с бойцами и с подъехавшим командиром пришлось сперва проводить пленных на пляж. На плоский ровный пляж согнали всех взятых в плен солдат противника, выставив на невысоком обрыве серьёзную охрану из ополченцев. Здесь предстояло много работы Холодову. Он написал мне записку для главы с наметками нашего плана по избавлению Приморска от блокады с моря и, тяжко вздохнув, отбыл на пляж.

Я дождался Алексея, и мы отправились на перевал забрать буксируемое орудие, которое и предполагалось впоследствии установить на шлюпку. На перевале после нашего приезда ополченцы тут же приступили к приготовлению празднования нашей победы. Шлемов отправил гонца в Рудный, а мы, подцепив орудие на буксир, поехали в депо Приморска, нам было не до празднования еще.

Рубцова в депо не оказалось — он уехал в управу, и нам пришлось оставить орудия и грузовик во дворе, за одним из цехов, выставив охрану от любопытствующих. В управу поехали мы вдвоём с Алексеем, прихватив с собой сержанта, чтобы он отгонял горожан от моего багги.

В управе было оживлённо, в отличие от прошлых моих визитов. Пожалуй, даже во время морского собрания тут было меньше суеты. В приёмной главы народу было набито битком: прорваться к нему на приём можно было разве что со штыками и пальбой. Я заметил Рубцова и подошёл к нему. Выведя директора депо в коридор, мы изложили ему суть нашего вопроса и показали бумагу от Холодова. Тот её прочитал, взглянул на очередь в приёмной и, подхватив нас с Алексеем, повёл в кабинет моего начальника, Юлия Максимовича Вьюжина. У того в приёмной сидело всего два человека, и мы с Рубцовым, насев на адъютанта и показав письмо за подписью Холодова, настояли, чтобы о нас доложили немедленно.

Выйдя из кабинета начальника, адъютант пригласил нас пройти на приём, не выставив из кабинета предыдущего посетителя, коим оказался мой дорогой тесть — господин барон фон Герц.

— Вадим! Ну наконец-то вы до нас добрались! Как дела у Юлии? — Барон не просто пожал мне руку, но ещё и крепко приобнял — ну прям настоящая родня.

— Доброе утро, Вольф Оттович. Ещё позавчера с Юлией всё было в порядке. Надеюсь, и сегодня будет так же.

— Как же приятно это слышать. Оу… Простите, дорогой Юлий Максимович, — барон отпустил меня для приветствия моего начальника и шепнул: — Позже поговорим.

— Добрый день, господа, что у вас за дело? — поздоровался со всеми за руку Вьюжин.

Для начала я передал начальнику записку от Холодова, а потом изложил идею с техническими подробностями.

— Не вижу смысла беспокоить Михаила Михайловича, — пожал плечами Вьюжин. — У вас есть готовый лафет с приводами наводки; надо просто убрать колёса и поставить на шлюпку. Это вполне по силам и нашей верфи на реке, где эти шлюпки и делаются. Если уж возникнет какая‑то надобность в услугах депо — токарные работы по металлам или ещё что‑то такое, — я думаю, господин Рубцов вам не откажет. Так ведь, Михаил Михайлович?

— Ну конечно, о чём и речь, Юлий Максимович. Я поэтому и посоветовал господам не беспокоить главу. Эту задачу мы можем и на своём уровне решить.

— Ну вот и отлично, господа. Так что вы, Вадим Дмитриевич и Алексей Григорьевич, езжайте со своими орудиями и идеями прямо на верфь сейчас. Приказ на эти работы я выдам вам немедленно. — Юлий Максимович позвонил в колокольчик, вызвав адъютанта, и дал ему задание изложить приказ на бумаге. — Ну а теперь, может, расскажете нам о ваших подвигах? Насколько я понимаю, это благодаря вашим усилиям удалось частично снять блокаду с города.

Даже короткое изложение наших приключений отняло у нас с Алексеем минут сорок. Барон пару раз пытался уточнить детали про эфирные технологии, но, поняв, что пары слов от нас ему недостаточно, напугал меня тем, что отправляется на верфи с нами и будет давить на мозги весь день, пока не добьётся ответов на свои вопросы. И ведь не откажешь: мало того что человек посвящён в секрет, так ещё теперь и родня.

А уж сколько вопросов посыпалось из барона, когда он уселся на пассажирское кресло рядом со мной! Правда, я быстро нашёл отмазку в виде сержанта: при нём не стоило бы говорить обо всех тонкостях. Сержант тут же оказался под угрозой выдворения из машины, но мы, слава богу, доехали до депо и потом, быстро подцепив платформу, отправились на верфь, которая находилась в следующем квартале.

Найдя директора верфи (которого барон, несомненно, знал), быстро утрясли бумажные вопросы. Мы с Фёдором, вооружившись ключами, приступили к демонтажу орудия с лафета прямо на пристани, под балкой подъёмного механизма. Алексей же тем временем вместе с сержантом выбирали шлюпку по только им ведомым свойствам; при этом Шпала внимательно прислушивался к мнению сержанта.

Выбрав шлюпку, сержант свистнул двум пожилым плотникам, которых делегировал нам в помощь директор верфи. Мы с Фёдором как раз разобрали лафет, убрав с него ось с рессорами и колёсами; также открутили станину, оставив только обрубок лафета, к которому крепился ствол с механизмом наведения. Плотники, конечно, как и все прочие, высказали своё мнение об отдаче такого орудия: они‑то с самого начала понимали, что орудие такого калибра на простую шлюпку ставят только идиоты, но упорно хранили молчание. В общем, поиздеваться у них не получилось, и пришлось приниматься за работу — создавать в середине шлюпки низкую тумбу из дубовых брусьев, куда впоследствии будет водружено орудие.

Увидев, что я, в принципе, ничем уже не занимаюсь, барон тут же подхватил меня под руку и настоятельно попросил отвезти его домой: ведь дома ждёт обед и госпожа баронесса, которая очень соскучилась по своей дочери и будет рада любым известиям о ней.

Герда Иогановна, конечно, очень удивилась, когда барон привёл меня в дом:

— Вадим? Вы как здесь? А Юленька не с вами?

— Дорогая, Вадим с солдатами прорвались в город с боями. Блокада со стороны Рудного теперь снята. Думаю, что мы скоро уже сможем встретиться с Юлей, не правда ли, Вадим?

— Думаю, да. Если у нас всё получится сегодня ночью, то блокада будет снята и с моря.

— Вы будете в этом участвовать? — обеспокоенно спросила баронесса.

— Да, я управляю той механической птицей. Помните, именно она проведёт нас ночью к пароходам.

— Почему же не днём?

— Днём опасно, Герда Иогановна. Ночью у нас лучше получается справляться с врагом: мы его видим, он нас — нет, — пожал я плечами.

— На пароходах стоят ацетиленовые прожектора, Вадим, — заметил барон, но, увидев реакцию супруги, тут же поправился: — Светят они, конечно, недалеко и довольно тускло.

— Вряд ли мы будем приближаться ближе двух километров, Вольф Оттович, так что не думаю, что это нам помешает.

— Когда же этот ужас закончится… — покачала головой баронесса. — Как там Юлия, Вадим? Расскажите нам, как у вас прошло.

Мой рассказ затянулся на пару часов, с перерывом на обед. И если баронессу интересовали детали церемонии и нашей жизни на маяке, то барона больше интересовали пирамиды и мегасклад со всем его содержимым. Впрочем, их обоих, конечно, очень заинтересовало очередное чудо, устроенное нами в храме с золотыми цилиндрами. За расспросами незаметно пролетел ещё один час, и мне становилось неудобно с комфортом сидеть в доме Герцев, пока Алексей с матросами корячатся на верфи. Поэтому я постарался как можно вежливее попрощаться. Впрочем, с пустыми руками меня не отпустили, снабдив целой корзиной пирожков, которые баронесса предусмотрительно попросила испечь для моих боевых товарищей.

Вернулся на верфь я очень вовремя: монтаж тумбы под орудие был закончен, и сейчас орудие со всеми предосторожностями как раз опускали в шлюпку. Огрызок лафета с орудием прикрепили к тумбе четырьмя солидного вида болтами. Теперь нам предстояло обучить нашу команду гребцов сгибаться по команде и не подниматься до её отмены: тумбу для остойчивости шлюпки сделали низкой, так что гребцы вполне могли остаться без головы, если попадут под луч. Очень небезопасное решение, но в такие сжатые сроки ничего лучше мы придумать не смогли.

К шести часам вечера команда гребцов из восьми человек взвода Шпалы очень чётко выполняла эти новые команды. Бойцы прекрасно знали, чем заканчивается встреча частей тела с лучом, поэтому как‑то дополнительно мотивировать их было не нужно.

В семь часов вечера к нам на верфь приехала в своём экипаже баронесса и привезла две большие кастрюли с первым и вторым, а также свежий хлеб. К этому моменту от пирожков остались одни воспоминания, а наше командование почему‑то забыло снабдить подразделение пайком, поэтому картофельный густой суп с фрикадельками и пшеничная каша с мясом оказались очень кстати. Герда Иогановна сама раскладывала порции подходящим с мисками и котелками бойцам, а молодой слуга раздавал ломти хлеба. Досталось поесть и двум нашим плотникам, которые поначалу впали в ступор, опознав баронессу, разливающую суп.

Когда баронесса уехала и плотники, отведавшие баронской кухни, тоже ушли домой, мы с Алексеем, заехав в дальний угол огороженной высоким дощатым забором территории верфи, запустили в небо дрон.

Вражеские пароходы обнаружились в восьми километрах от порта Приморска. Сам порт уже не представлял той благостной картинки, что встречала меня тут несколько раз во время визитов в город. Все постройки лежали в руинах, за которыми виднелись норы блиндажей обороняющих порт сил. Мне показалось, что в одном из окопов я увидел светлую кудрявую голову Лёшки, но притормозить дрон и разглядеть пробегающего по ходу сообщения человека я не успел: он скрылся под противошрапнельным навесом. Надо будет потом попробовать поискать Лёшку.

Пароходы стояли рядом друг с другом, в кильватерном строю, так, чтобы все четыре дальнобойных орудия калибром сто пятьдесят миллиметров смотрели на порт и фланг линии обороны города. Если они к ночи не поменяют дислокацию, то нам будет очень удобно порезать их одним лучом вдоль корпуса. Главное, чтобы погода не подвела: даже на слабой волне шлюпку сильно раскачивает, а слишком близко подходить не хотелось. Неприятельские часовые наверняка будут ощупывать акваторию прожекторами, чтобы не пропустить диверсии брандерами. Такие попытки приморцами уже предпринимались два раза и закончились только потерями среди людей и плавсостава.

Осмотрев место предстоящей операции, мы с Алексеем вернулись на причал и, разложив кресла, отрубились, велев дежурному поднять нас в половине двенадцатого.

10 августа, воскресенье.

В полночь мы загрузились в шлюпку. Я с дроном отвечал за аэроразведку, Алексей и Фёдор стали расчётом орудия, а сержант Зарубин занял место за румпелем. Восемь старослужащих матросов медленно двигали вёслами, держа шлюпку в середине реки. Дрон в небо я запустил ещё на причале и теперь, сидя рядом с сержантом, указывал ему направление.

Вражеские пароходы с наступлением темноты сменили своё местоположение, чтобы запутать возможных диверсантов, но в тепловизионной камере две трубы дымоходов светились как сверхновые. Через два часа мы приблизились к ним на дистанцию полтора километра и принялись изучать обстановку с учётом возможного освещения врагами акватории; в результате решили подойти ещё на пару сотен метров. Я подвесил дрон между кораблями на высоте в сотню метров и, подойдя к Алексею, показал ему экран со стрелкой направления на дрон. Прицел на орудии оказался полностью бесполезным: на судах соблюдали светомаскировку. Попыток выстрелить у нас будет немного: луч сразу выдаст наше направление, но дрон после первого же выстрела покажет Алексею, какую поправку ему следует ввести при второй попытке.

Как и ожидалось, первый короткий выстрел мы смазали: луч прошёл слишком низко и попал в воду, где тут же потерял свою способность. Но азимут был взят верно, и Алексей, чуть крутанув маховик вертикальной наводки, скомандовал Фёдору: «Огонь!» Увидев на экране, как луч упёрся в борт первого парохода, и не давая команды «Стоп», лейтенант, бешено вращая колесо горизонтальной наводки и помогая себе плечом, повёл луч вдоль борта. Нам с Алексеем было видно на экране, как луч, пропав в чреве корабля, спокойно вышел с другого борта и двигался к корме и навстречу второму пароходу. Боясь потерять цель, лейтенант не стал прерывать стрельбу. Достигнув кормы первого парохода, он лишь ещё быстрее завращал маховик, слегка тормознув при попадании в борт второго корабля. Когда луч достиг середины корпуса, внезапно раздался громкий хлопок, и пароход окутался горячим паром, вырвавшимся из разреза. Похоже мы удачно повредили котел.

В этот же момент на первом пароходе, видимо, наконец‑то осознав, что этот луч в море — не чудо природы, а несёт их кораблю непосредственную угрозу, забила тревожно корабельная рында, а затем послышались свистки боцманской дудки. Всё это тут же повторили на втором пароходе, где луч уже покинул корму, и Алексей скомандовал Фёдору прекратить огонь, а матросам дал команду заднего хода.

Первые минуты мы, глядя на экран, даже не понимали, получилось ли у нас хоть что‑то, кроме взрыва котла. Лишь спустя пару‑тройку минут послышался стон и скрежет металла, и верхняя часть второго парохода начала сползать в море, накреняя нижнюю часть и заставляя её черпать воду всё сильнее. Наконец раздался грохот, и верхняя часть, отделившись, стала стремительно погружаться в море. Нижняя, накренившаяся часть надолго на воде тоже не осталась: стремительно, с наклоном на борт, ушла под воду, даже не булькнув.

Первый же пароход скрежетал, голосил криками матросов, дудкой и рындой, но разваливаться пока не думал. Матросы толпились у шлюпбалок, готовясь покинуть корабль: видимо, там уже поняли, что повреждения несовместимы с дальнейшей жизнью судна.

Мы решили не давать врагу шансов. Тем более на пароходе местами зажглись огни, и Алексею удалось прицелиться и примерно в середине корпуса разрезать пароход ещё и вертикально. Последствия проявились мгновенно: корабль с грохотом развалился на кормовую и носовую части, быстро погружающиеся в море. Долго наблюдать агонию мы не могли, так как нужно было вернуться на берег и запустить люстру над акваторией порта, где приморцы будут вылавливать выбравшихся на берег врагов.

Шлюпка не стала заходить в реку, а причалила непосредственно в порту, где нас встречал тот самый капитан, командир Алексея, которому тот тут же отчитался о потоплении вражеских судов. Вот пока он отчитывался, я как раз успел подцепить «люстру» и, крикнув всем прикрыть глаза, опустил в корзину световой стержень и сразу отправил дрон выше и в море. На причале столпились матросы и ополченцы с открытыми ртами, осматриваясь вокруг. Я заметил среди столпившихся Лёшку и помахал ему рукой, удивив его и окружающих ещё больше.

Оставив дрон в трёхстах метрах от берега, удалось хорошо подсветить места в черте города, куда могли приплыть спасшиеся с пароходов матросы неприятеля. Если кому‑то удастся выплыть на пляж к востоку от города, то там этот спасшийся попадёт как раз к своим товарищам, пребывающим под охраной приморцев. Относительно повезёт тем, кто выплывет западнее города, за линией обороны: там они попадут к своим. Но так как пароходы ночью изменили своё место стоянки, то этот берег теперь был самый далёкий: враг в данном случае перехитрил сам себя.

Заблокировав от случайных нажатий пульт, я повесил его на шею экраном к себе и подошёл к Лёшке. Поздоровался как с равным, за руку, вызвав перешептывания окружающих.

— Ну, здравствуй, Алексей, как вы тут? Как Марина?

— Я‑то нормально… Маринка вот… — Лёшка вздохнул и отвернулся, а у меня ёкнуло. — Осколками лицо сильно посекло. Кирпичной крошкой. Прячется у тётки в кофейной лавке. Отца её тогда убило ещё. Второй или третий снаряд как раз в контору прилетел. Мой домик сдуло, а на мне — ни царапины. Маринка теперь бегает от меня, Вадим Митрич. А там ничего такого и нет с лицом‑то.

— Погоди. А кофейная лавка — это Чайкофеева, которая?

— Ага. Она самая. Людмила Ивановна — тётка ейная. Знаете их?

— Да, конечно…

— Может, поговорите с ними, Вадим Митрич? Ну, чтобы не пряталась от меня хоть. Мне же всё равно, чего там у неё с лицом‑то. Я ж не за это же… Ну…

— Я понял тебя, Алексей. Поговорю обязательно. Как вот тут немного разгребёмся, так и схожу к ним. Лавка‑то работает?

— Да, они там чаи варят, нашим развозят на позиции.

— Схожу обязательно. А ты, значит, в ополчении теперь? — Я постучал ногтем по стволу старенькой «соколовки» на плече.

— Ага, выдали. Да только патронов нет. В винтовке пять штук, и всё.

— Это, брат, непорядок. У тебя же она револьверные ест нормально?

— Только они и есть у меня.

— А ну, пойдём. У меня в шлюпке рюкзак лежит. Там есть коробка револьверных.

Глава 18

10 августа, воскресенье, продолжение.

Когда я выдал Лёшке пачку патронов, Алексей подозвал меня и познакомил со своим командиром — капитаном второго ранга Родионом Михайловичем Гординым.

— Перейду сразу к делу, Вадим Дмитриевич, — капитан кивнул на Шпалу, — я уже поговорил с Алексеем Григорьевичем, и он сослался на вас как на главного специалиста в технических вопросах по этим вот орудиям и технике. Это так?

— Ну‑у‑у… В какой‑то мере да. Мне это близко, понимаю кое‑что. А вы с какой целью интересуетесь, господин капитан второго ранга?

— Просто «Родион Михайлович», вы, как я понимаю, не состоите на службе. Видите ли, Вадим Дмитриевич, нам необходимо судно, могущее идти своим ходом и несущее вот это орудие. Вы вроде говорили, что это возможно.

— Так точно, говорил. Надо пробовать. Но для этого надо… Надо поговорить с господином Холодовым.

— Понимаю, — кивнул капитан, — что ж, не будем откладывать. Я понимаю, что вы устали, но… И вы должны понимать, что наши враги могут заявиться в любое время, встречать нам их практически нечем. А сегодняшняя ночь показала, что вот это вооружение нам может очень помочь, если его правильно использовать. Дмитрий Юрьевич сейчас в лагере наших новых каторжан, опрашивает. Давайте мы с вами туда проедем и поговорим с ним. Коня вам мой адъютант предоставит.

— Давайте лучше на моём экипаже проедем, он тут недалеко, на верфи.

— Будет любопытно, пройдёмся, Вадим Дмитриевич.

Когда мы шли к верфи, между нами завязался разговор относительно нового корабля.

— Родион Михайлович, мне кажется, вот эти шлюпки — не совсем удачный вариант для того, что мы собираемся делать.

— Отчего же? Вы вполне удачно сегодня одной шлюпкой утопили два современных парохода с новейшими пушками.

— Да, но было небезопасно для экипажа. Очень неудачное расположение орудия.

— Может, поставить на бак? На нос. Двигатель, как я понимаю, тоже будет не из лёгких, и он вполне компенсирует этот перевес.

— Дело даже не в этом. Обводы шлюпки… Если у нас получится поставить двигатель, то широкая носовая часть шлюпки не даст нам развить скорость, она будет нас тормозить, а то и вовсе зароется носом. — Мне было сложно объясняться с капитаном, так как я в морских терминах был совсем не силён, поэтому руки задействовал на всю катушку. — Вы случайно не видели мою яхту? «Новик»?

— Да, конечно, видел как‑то в порту. Вы имеете в виду, что прогулочная яхта подойдёт лучше?

— Именно. Мой «Новик» подошёл бы идеально: у него и мачта складывается, и обводы подходящие. Транец, опять же… Впрочем, транец тут ни при чём. Кстати, возможно, нам понадобится не один двигатель, а два.

— Это ещё почему? На нос тоже?

— Нет, просто, если один двигатель ставить, то придётся что‑то решать с килевой балкой: двигатель же надо установить строго по центру. А два двигателя можно поставить по сторонам от балки, и скорости это нам точно добавит. Опять‑таки, манёвренность: можно будет рулить не только рулём, но и меняя обороты винтов мотором. Кстати, а мы вообще винт изготовить можем?

— Теоретически можем. И расчёты есть, и вроде как оборудование в депо позволит это сделать. Но в реальности этого пока тут никто не делал.

— Ну, тут я вам точно не помощник. Я человек сугубо сухопутный. Придётся нам повозиться и набить себе шишек.

— Может, колёсный ход сделать?

— Для моря?

— Ну, у нас не совсем тут открытая акватория…

— Колёсный ход сделать будет намного проще, конечно, — я сразу прикинул, как просто будет поставить ось с двигателем от грузовика на шлюпку, — но мы сразу потеряем главное преимущество — скорость. Не будет скорости, и нашу шлюпку потопят ещё до того, как мы приблизимся на расстояние выстрела.

— Значит, сделаем винты.

— А сам корпус?

— Две прогулочных яхты у нас в городе уцелели. Они были пришвартованы на частных причалах на реке. С их владельцами город вопрос решит.

Мы как раз подошли к верфи, и я пригласил капитана сесть в машину. Поездка через город Гордина впечатлила, хотя мы ехали на скорости не больше двадцати километров в час. Я же с тоской проехал по знакомой набережной. Трактир на набережной сгорел, в доме над ним зияли дыры от попаданий снарядов. Дом, где находилась булочная и оружейная лавка Добрыни, выгорел изнутри, остался голый каменный остов. На самой набережной тоже хватало воронок, и мне приходилось их объезжать.

— Ничего, мы это восстановим, — зло прищурив глаза, сказал Гордин, — вот для того, чтобы впредь такого не было, нам и нужны новые лёгкие корабли с теми орудиями и независимым от ветра ходом.

— Москитный флот, — припомнил я земное определение таких флотилий.

— В каком смысле?

— Маленький, юркий, приставучий и жалящий.

Капитан покивал, соглашаясь.

— Да, пожалуй, новая тактика. Её ещё предстоит отработать. Не хотите пойти к нам на службу, Вадим Дмитриевич? На это самое новое дело?

— Не поймите меня неправильно, Родион Михайлович, но я человек сугубо гражданский. У меня с субординацией и чинопочитанием всё очень скверно. А уж с дисциплиной вообще беда. Помочь помогу, но на службу — увольте. Народ вокруг бегать будет постоянно, строем ходить, приказы кричать.

— Поэтому вы на маяке заперлись? — с улыбкой спросил капитан.

— И поэтому тоже. Только вот в последнее время я всё больше отсутствую на рабочем месте. Скоро Юлий Максимович меня за прогулы уволит.

— Ха‑ха, — усмехнулся Гордин, — боюсь, что в ближайшем времени у Юлия Максимовича не хватит денег на выписку вам премий, а не взысканий, Вадим Дмитриевич. Насколько я понимаю из рапортов Алексея Григорьевича, это всё было вашей затеей с этими орудиями.

— Я просто очень хочу сидеть спокойно у себя на маяке, Родион Михайлович, а мне мешают.

— Пожалуй, я не буду к вам сильно приставать с предложением новой службы, — засмеялся Гордин, — не хочу мешать наслаждаться уединением.

— Кстати, а где планируется стоянка новых кораблей?

— О, тут можете не беспокоиться, к вам на маяк их не подселим, — ухмыльнулся капитан, — вы с Юлией Вольфовной мне всю дисциплину разложите сдобными булками.

— И про это рапорт был?

— Ха‑ха. Так булки, значит, были? Нет, просто Алексей Григорьевич докладывал, что с продовольствием и отдыхом для матросов он проблем не испытывает, а, скорее, наоборот, не может найти им дело и трудности.

Я вспомнил то цирковое представление с прицепом, что Алексей невольно устроил для обитателей маяка, и улыбнулся, чем снова вызвал смех капитана‑весельчака.

— Значит, сдоба действительно имела место быть, — утвердился он в догадках.

За разговорами мы миновали окраину Приморска и приблизились к импровизированному лагерю военнопленных, или, скорее, каторжан, как их тут упрямо называли, так как военнослужащими какого‑либо государства попавшие в плен не были. Обычные наёмники и пираты, а значит, никаких привилегий для военнопленных им и не полагалось.

При подъезде к лагерю нас остановили на посту часовые, вылупившие глаза на наш экипаж, но, увидев, кто сидит на пассажирском сиденье, тут же отдали честь и быстро убрали с дороги рогатку. Мы подъехали к самой большой палатке с реющим над ней флагом, и я с удивлением обнаружил в ней среди людей в форме «безопасников» Потапова, пропавшего в разведывательном рейде. Холодов, увидев моё удивление, пояснил:

— Дошли они тогда, Вадим Дмитриевич, точнее, прорвались. А вот назад из города выйти уже не получилось. У вас какое‑то дело, господа?

Холодов молча выслушал наш доклад о потоплении пароходов и предложение о создании москитной флотилии. Он некоторое время как будто разговаривал сам с собой, а затем просто махнул рукой:

— Снявши голову, по волосам не плачут. Мы уже такого тут навертели с этим вашим допотопным оборудованием, что плюс‑минус пара орудий уже ничего не решают. Письменного приказа я вам не дам, Вадим Дмитриевич, к тому же вы и не в моей власти, вроде как. Но и отрицать своего знания о ваших манёврах я не буду: свидетелей этому слишком много. Да и… Был ли у Приморска другой выход? Так что, Родион Михайлович, Вадим Дмитриевич, не имею ничего вам возразить на эту вашу идею. Если это поможет отстоять нам город, делайте, что считаете нужным. В рапорте на имя главы можете указать моё имя, господин капитан, я подпишу.

В хитрозадости Холодова я не сомневался: работа такая у человека, призвание даже. Судя по мимике, капитан тоже оценил манёвр «безопасника», но спорить или что‑то высказывать не стал, молча резко кивнул, отдал честь и предложил мне положить его туда, где взял.

По дороге обратно на причал обсудили, как и с кем мне лучше всего ехать в новую экспедицию. Вот только Фёдора он мне отдавать отказался, так как он у них за водителя, а лейтенанту невместно катать рядовых. Да и в принципе запасной водитель был необходим, так что, немного подумав, я решил, что в помощи не нуждаюсь и могу справиться своими силами, ну или задействую тех же шахтёров, что и раньше, а то и вовсе возьму в помощь профессора со студентами. И последняя идея мне настолько самому понравилась, что я решил выехать домой немедленно и отдохнуть уже на маяке. Вот только надо сперва выполнить то, что обещал Лёшке, и заехать к родителям Юлии.

Встретиться с Мариной или Людмилой Ивановной у меня, к сожалению, не получилось: лавка оказалась закрыта, и висела табличка «Ушла на линию». Мне показалось, что в магазине кто‑то есть, вроде как шторка в подсобке шевельнулась, но на мои просьбы открыть так никто и не отозвался. Что ж, тогда надо будет попробовать задействовать баронессу, одну или другую.

Но задействовать старшую баронессу у меня не получилось. Как только она узнала, что я сейчас еду домой, она тут же бросилась собирать чемоданы. Барон думал чуть дольше, но, узнав, что я еду не только на маяк, но потом ещё и дальше, к пирамидам, тоже бросился собирать свои. Я только и смог крикнуть вдогонку, что у меня очень мало места для багажа.

Места оказалось действительно мало, даже если привязывать сверху на багажничек, чего я категорически не советовал делать, так как скорость будет большая, и багаж может просто улететь. Герцы забрали чемоданы и, поигравшись дома в тетрис, снизили их количество до трёх. Один из которых всё равно пришлось привязывать буксировочной стропой на багажник.

Баронесса расположилась на заднем сиденье рядом с небольшим чемоданом, саквояжем и корзинкой с продуктами в дорогу — а то как ехать сорок пять километров голодными. Я только ухмыльнулся таким планам, пристёгивая барона ремнем на переднем кресле.

По городу мы, конечно, ехали не более двадцати километров в час, но, когда миновали линию соприкосновения, я придавил педаль акселератора, заставив баронессу взвизгнуть, а барона — побледнеть.

— Вадим Дмитриевич, а вы уверены, что это безопасно — ехать на такой скорости? — спросил барон, глотая слюну.

Я посмотрел на спидометр и, увидев там цифру «сорок пять», постучал по ней пальцем.

— Обычно я езжу на шестидесяти километрах, иногда выше семидесяти. Никакой опасности нет, Вольф Оттович, всё в пределах допустимого. Быстрее окажемся дома.

И я притопил педаль ещё чуть‑чуть, заставив барона ухватиться за ручку на передней панели.

Перевал я проехал под приветственные крики ополченцев, махавших мне руками, помахал им в ответ.

— Постойте, но ведь это больше половины пути позади, — опомнился барон, когда мы спускались по серпантину.

— Так точно. Километров пятнадцать осталось, будем дома… через пятнадцать–двадцать минут.

— Невероятно! Ты слышала, дорогая? Мы почти на месте!

— О да. Я слышала. Очень надеюсь, что этот кошмар скоро кончится. Экипаж замечательный, конечно, Вадим Дмитриевич, но к таким скоростям я не скоро смогу привыкнуть.

— Вам плохо, госпожа баронесса? — забеспокоился я, глядя в зеркало на бледное лицо пассажирки.

— Пока нет, но всё может случиться.

Я чуть сбавил скорость, но баронесса тут же это заметила и возразила:

— Если вы из‑за меня едете тише, то не стоит, Вадим Дмитриевич. Давайте лучше покончим с этим быстрее.

Но быстрее уже было не нужно, впереди уже мелькала башня маяка, и через пять минут я остановился у передней веранды своего дома. Вышедшая на веранду Юлия не сразу даже сообразила, кого я ей привёз, а когда узнала отца, то с писком кинулась ему на шею, чуть не уронив барона обратно в машину. Мне пришлось их вежливо отодвинуть в сторонку, чтобы помочь вылезти с заднего сиденья баронессе, для того чтобы тоже подвергнуться такой же атаке.

На взвизги Юлии из лагеря ополченцев поспешил профессор и тоже испытал лёгкий шок, увидев своего друга; тут воплей не случилось, но крепкие мужские объятия последовали. А я просто передавал Клаусу чемоданы. Подтянулись старшие от ополченцев с вопросами о Приморске, и барон, будучи человеком не просто титулованным, но и занимающим не последнюю ступень во властных структурах Приморского уезда, принялся за доклад. На громкий, хорошо поставленный голос барона из лагеря подтянулись оставшиеся ополченцы и студенты; даже Клаус застыл с чемоданами в дверях. Никто из слушателей не проронил ни звука до того момента, когда барон наконец‑то объявил о почти полной деблокаде Приморска и о пленении основных ударных сил противника. Выслушав громкие крики «ура» слушателей, барон, подойдя ко мне и положив руку мне на плечо, отдельно отметил мой большой вклад в дело победы над врагом.

Качать меня не стали, но своей порции криков «ура» я удостоился. Далее барон попросил всех разойтись и обещал позже прибыть в лагерь ополчения и подробно ответить на все интересующие вопросы. Политик.

Дальше встал вопрос с размещением гостей, и это было сложно: мой дом и для четырёх‑то человек был тесноват, а уж когда к ним добавилось ещё двое, которых нельзя было разместить абы как, мне стало совсем тоскливо. Но я их предупреждал о стеснённых условиях, да и Герда Иогановна сама видела в прошлый приезд. Впрочем, барон, даже не заходя в дом, объявил, что сегодня он вместе с профессором ночует в лагере ополченцев: вспоминает молодость и ест из котелка. Старшая баронесса только улыбнулась и скептически помотала головой. От спальни своей дочери она отказалась и попросила устроить её в каминной, раз уж профессор там ночевать не будет. Борис Моисеевич тут же собрал кое‑какие свои вещи в ранец, подозрительно звякнувший стеклом.

Когда всех распределили, Герда Иогановна отметила моё не очень свежее лицо, которое не спало уже пару суток, и посоветовала всем отпустить меня спать. Чуткая женщина — чтобы я, значит, в своём доме у них под ногами не путался. Но качать права я даже и не подумал, а просто хорошенько умылся и упал в кровать. Когда Юлия предложила мне пообедать, я только отмахнулся и перевернулся на другой бок. На ужин я тоже не попал.

Проснулся я уже около полуночи и в свете ночника обнаружил смотрящую на меня Юлию.

— Я уже думала, ты до утра не проснёшься, Вадим. Когда это уже закончится…

Я потёр глаза, потряс головой, прогоняя сон:

— Думаю, уже скоро. Вроде как после выполнения этого задания я уже буду не нужен в Приморске.

— О‑хо‑хо… Что‑то мне подсказывает, что они нам снова найдут какую‑нибудь задачку. Но учти, я больше одного тебя не отпущу. — Сдвинув брови, ткнула мне в грудь пальцем Юля.

— А завтра? Я так понимаю, что и профессор, и твой отец собираются ехать на ту сторону, в то время как я предпочёл бы лучше двух студентов или шахтёров покрепче.

Баронесса хихикнула:

— Вадим, ты всерьёз думаешь, что завтра папа и профессор будут в состоянии куда‑либо ехать?

— Загуляли?

— О да! И одним вечером боюсь это не ограничится. Вчера Клаус уже ездил верхом к Решетовым, потому как запасы дяди Бори оказались скромны, а у нас с тобой их вообще не было. Ты поесть не хочешь, Вадим?

Я прислушался к себе и понял, что я не поесть хочу, а пожрать: много, жирно и жарено.

— Очень. А есть?

— Конечно, есть. Пойду разогрею, приходи на кухню.

— А твоя мама?

— О, не беспокойся, она крепко спит, мы проболтали весь вечер. И много гуляли. Давай одевайся и приходи.

Юлия вылезла из‑под одеяла в длинной ночной рубашке и, накинув халат, вышла из спальни.

Пока я ел две котлеты из рубленого мяса с печёным картофелем, на первой котлете забыв, что еду надо ещё и жевать, Юлия пила чай, оттопырив мизинчик, и улыбалась. Когда в тарелке закончилась еда, и я стал поглядывать в поисках сковородки, девушка встала и достала из духовки чугунную утятницу, откуда извлекла ещё одну котлету и остатки картофеля.

— Не перестаю тебе удивляться, Вадим. Такая непосредственность. Обожаю.

— Пфоштите, гофпова бафонеффа, с напфитым втом вафговавиват... некультурно. Уф-ф.

— Вот‑вот. Так мило. Тебе чаю налить?

— А котлет больше нет?

— Увы. Но к чаю есть булочки с корицей. Вам подавать?

— Будьте любезны.

— Ты просто… Вадим.

— Да, я знаю. Вами любим.

— Это мы проверим ещё.

— Тогда мне надо побольше булочек, силы нужны.

— «Невыносим» — всё‑таки будет вернее.

— Не надо выносить, заносите.

— Доедайте уже вашу булку, господин смотритель, и заноситесь уже в спальню.

11 августа, понедельник.

Утро выдалось чудесным, давно такого не было. Сложно было поверить в происходящее ещё позапрошлой ночью. Пребывая в этом мире, я часто ловил себя на том, что порой начинаю воспринимать происходящее как какую‑то компьютерную игру, а не реальную жизнь. Все эти Эфирные технологии с чудесами портала, перестрелки с врагами, любовь баронессы — это всё так далеко от привычной мне реальности, в которой я вырос, что с трудом воспринимается мной как настоящее продолжение той реальности. Но даже если это какая‑то матрица или симуляция по типу той, что была в культовом фильме, то я не готов принять красную пилюлю, меня всё устраивает в том виде, как оно есть сейчас. Разве что народу многовато в доме стало опять.

Впрочем, на завтраке присутствовали только две баронессы и я, ну и, конечно, Клаус, пытающийся всячески угодить старшей. Двое авторитетных учёных пали вчера в лагере ополчения, воспитывая своих студентов, которых Герда Иогановна настоятельно рекомендовала мне сегодня, вот прямо после завтрака, спасать, увезя их отсюда за тоннель, пока несчастные студенты не переняли весь опыт старших товарищей.

Юлия тут же насупилась, так как была поставлена в положение, когда не могла следовать своему обещанию меня везде сопровождать, но и оставить свою маму одну она теперь тоже не могла. Пришлось обещать, что я быстро, туда и назад, буквально. Я очень надеялся найти на складе отдельно двигатели, чтобы нам не пришлось их скручивать с имеющихся машин.

Сборы мои были недолгими, меня очень активно выталкивали из собственного дома две женщины, опасаясь, что двое учёных мужей могут объявиться и таки отправиться со мной в экспедицию, в которой я, возможно, стану или сумасшедшим, или убийцей. В логике этим дамам, конечно, не откажешь.

Когда я вышел с ранцем и винтовкой на веранду, два студента, предупреждённые Юлией ещё до моего завтрака и собранные с помощью Клауса, уже ждали меня на ступенях. Ребятам предстояло первый раз ехать на багги, и они горели энтузиазмом.

Всё‑таки молодёжь одинакова почти везде, это доказал Славка, а теперь ещё и Игорь с Володей. Ребята от поездки на скорости в шестьдесят километров пришли в полный восторг, даже поездка по тоннелю им далась легче, чем мне. А вот от поиска в картотеке они в восторг не пришли, и я отпустил их просто погулять по складу, наивно наказав руками ничего не трогать. Впрочем, долго им гулять не пришлось, так как, к моему счастью, двигатель местные допотопные жители назвали всё‑таки двигателем, а не каким‑нибудь толкателем или крутителем. Так что через десять минут я уже подъехал к нужной нам секции хранения и стал изучать представленный ассортимент двигателей. А представлено их было немало: мы вооружились прихваченными из картотеки папками и начали сравнивать характеристики, отталкиваясь от знакомого нам двигателя грузовика. Которых тут было десять единиц; впрочем, тут всех двигателей было представлено по десять штук каждого вида, чтобы голова у кладовщика, видимо, не сильно болела.

А вот с мощностями двигателей у меня вышел затык, как и у моих напарников. Барон бы, наверно, тут сильно нам помог, если бы вчера так усердно не злоупотреблял гостеприимством наших ополченцев. В документации к двигателю, который стоит на грузовиках, была указана их мощность в загадочных «эфирных единицах в час», и движок этот выдавал четыре таких единицы. Только я никак не мог понять этого странного наименования: если бы это был расход эфирной энергии в час, было бы понятно, но измерять мощность в расходе эфира в час было странным. Но это только с моей точки зрения: Игорь и Володя с мощностью двигателей были незнакомы по причине того, что они вообще далеки от механики, поэтому для них такое обозначение казалось нормальным и моего затыка они не понимали. У них всё сводилось к тому, что если мы приехали сюда за двигателем от грузовика, то мы его же нашли, значит, и задача выполнена. Очень практичный подход.

Осталось решить, сколько двигателей везти в Приморск. Два целых двигателя мы могли загрузить в багги: один в салон сзади и один можно было прикрутить стропой на багажник. Дело было в конструктивной особенности этих движков: ведь здесь в одном корпусе располагалось два двигателя, правый и левый. Так что по приезде в Приморск из этих двух больших двигателей вполне реально получить четыре. Впрочем, в депо и университете есть у нас умные головы, возможно, придумают какие‑то редукторы или карданы, чтобы не разрезать готовое и работающее изделие. Студенты тоже высказались за то, чтобы взять два двигателя, ведь два — это просто само по себе лучше, чем один. Какое правильное мародёрское поколение растёт. Помимо двигателей я прихватил ещё и ящик с двадцатью элементами, движкам же ещё и топливо нужно.

Студенты просили ещё немного задержаться на складе, но я им напомнил, что война ещё не совсем закончена и двигатели ждут в Приморске.

Через полтора часа мы уже были дома, где на веранде восседали два похмельных старца, попивающих из кружек горячий бульон.

— Быстро вы управились, Вадим Дмитриевич, — барон указал кружкой на прикрученный к багажнику двигатель, — удачно съездили?

— Как видите, два двигателя и двадцать элементов для их питания. Возникли, правда, вопросы с мощностью, цифры в документации нам мало что смогли пояснить. Поэтому я счёл нужным привезти бумаги вам, — помахал я папкой перед бароном, — думаю, вы тут больше поймёте.

Барон, отставив в сторону чашку с бульоном, выхватил у меня папку и принялся её изучать, забыв о том, как буквально вот только что умирал после вчерашнего.

— Любопытно, Вадим, любопытно. Мне нужно с этим срочно попасть в университет, — захлопнув папку, провозгласил барон и пошатнулся, — вот только бульон допью. Клаус!

На крик барона из дверей тут же показался Клаус, и барон отдал ему приказ немедленно собрать его вещи, ибо он уезжает в Приморск по срочному делу. Тут же подскочил профессор и заявил, что он тоже непременно должен быть в городе, помочь барону и проверить свою лавку. Когда на шум из дома вышли две баронессы и, разобравшись, почему он возник, младшая тут же попыталась возразить, что папа слишком мало был в гостях:

— Мы же почти и не поговорили, папа!

— Извини, Юленька, но долг зовёт. Прости, но то, что привёз Вадим, требует моего личного участия. А здесь, — барон повёл руками вокруг, — у меня ничего нет. Нужны кое‑какие записи, дорогая, так что я должен ехать. Мы ещё с тобой скоро увидимся, когда вот это вот безобразие закончим, с помощью вот этой вот папки, кстати! Вадим, когда мы сможем выехать?

Я только пожал плечами:

— Да хоть сейчас. Допивайте ваш бульон, Вольф Оттович, я как раз заправлюсь кофейком и тронемся. Только надо будет по дороге заскочить в Рудный и забрать там кое‑какой нужный инструмент, который вам наверняка понравится.

Глава 19

11 августа, понедельник.

Когда мы вошли в кабинет Рудакова, он, встав со стула, чтобы нас приветствовать, чуть не рухнул без чувств, когда я представил ему своих попутчиков. Донести до него цель нашего визита мне удалось не сразу: человек всё ещё пребывал в шоке от рангов посетителей. Помогло вмешательство в разговор барона, так как меня Юрий Иванович вообще не воспринимал.

Резак и сплавитель Рудаков хранил в большом несгораемом шкафу, который открыл слегка трясущимися руками. Пока барон пытался вести с механиком беседу, я в два приёма отнёс ящики с инструментом и элементами в багги. Профессору места на заднем сиденье почти не оставалось, и ящик с пятнадцатью оставшимися эфирными элементами я поставил в ноги барону.

Вскоре из здания конторы показались и мои попутчики, и бледный Рудаков, их сопровождавший. Его поведение меня удивило в очередной раз, но, кажется, я начал понимать, о чём говорила мне Юлия, когда раскусила моё неместное происхождение. Не было у меня вот такого пиетета перед чинами, с которыми мне приходилось общаться. Уважение к заслуженно занимающему свой пост руководителю — да, было, но чтобы падать в обморок от одного только звания… Всё-таки другой тут мир и другое воспитание у людей.

Например, вот барон очень удивлённо посмотрел на меня, когда я ему сказал, что мешающий ему комфортно сидеть ящик содержит пятнадцать тысяч рублей в денежном эквиваленте.

— В ногах у меня валяется, да? — посмотрел на меня барон как на какого‑то слабоумного.

— Так нет места совсем в машине, Вольф Оттович.

— Вадим, вы точно к нам с материка приехали, а не с Луны упали? — проговорил он, водрузив себе на колени открытый ящик и поглаживая торцы цилиндров.

Сзади хихикал профессор:

— Скорее с Альфы Центавра. Жители Луны, сдаётся мне, знают ценность этого ящика, Вольф. Вадим у нас уникальный человек: знает, как работают допотопные приборы, но совершенно не осознаёт их ценность. Совершенно утилитарное отношение к сокровищам древности. Там, где мы работаем кистью, Вадим применяет кувалду. Но самое удивительное, что он, оказывается, прав.

— Ну а разве не для простых утилитарных целей это всё создавалось, Борис Моисеевич?

— Ох, Вадим… Раньше, возможно, так и было, но теперь… Теперь это невосполнимый ресурс. Вы вот совершенно, не задумываясь, разделали тот старый двигатель с грузовика, но создать новый‑то такой же мы уже не сможем, — грустно припомнил мне профессор тот разрезанный порталом движок.

— Не вижу никаких проблем.

— Мпф… И вот у него всегда, Вольф: нет проблем — и «хрясь» кувалдой, и «крак» кинжалом.

— Действительно, Вадим, если бы не было проблем, мы бы не гонялись за каждым килограммом сплавов из раскопанных зданий.

Мне показалось, что сейчас очень удачно сложился разговор: люди, при нём присутствующие, в теме вопроса и обладают властью в местном сообществе. Поэтому я остановился и, внимательно глядя в глаза барона, заявил:

— А если я скажу, что знаю состав сплавов, так вас интересующих? Эфиросъёмников, пирамид, обвязки храма, этих вот двигателей?

Вокруг стрекотали кузнечики, и был слышен шелест травы; дыхания моих попутчиков слышно не было.

— Вы нашли там какие‑то книги, Вадим? — наконец тихо произнёс профессор.

— Не совсем. Просто запись. На листе.

— Где этот лист? — как‑то жёстко спросил барон, прищурив глаза.

Я постучал себя пальцем по голове:

— Только здесь. Лист рассыпался.

Профессор охнул, а барон с ухмылкой покивал:

— Это разумно. Вы уверены, что там, - барон указал на мою голову рукой, - они в полном порядке?

— Абсолютно. Я хорошо запомнил все элементы и проценты.

— Записей нигде не оставили?

— Нет, Вольф Оттович. Только в голове.

— Разумно, но очень опасно для государства и его будущего.

— Если я их оглашу, то моя жизнь не будет иметь уже той цены, что у неё есть сейчас.

— Согласен. Огласить часть, возможно? Храмы и эфиросъёмники? Двигатели оставьте страховкой.

— Эфиросъёмники, пирамиды и шпили в храме готов предоставить.

— Цепи контура?

— Будет страховкой.

Барон снова покивал:

— Разумно. Но после встречи с императорской фамилией вам придётся огласить всё. После получения гарантий.

— После получения гарантий безопасности.

— Разумеется. Но гарантии получить сможете только после натурных испытаний.

— Для этого будет достаточно эфиросъёмников. Я сам заинтересован в испытаниях. Как вы понимаете, господин барон, у меня нет стопроцентной уверенности, что это будет работать.

— А сколько процентов у вас есть?

— Девяносто. С хвостиком. Примерно такие цифры.

— Значит, у вас реальные цифры.

— Скорее, да, чем нет..

— Мироздание… Вы сами себя слышите вообще? — послышался голос с заднего сиденья.

Мы дружно посмотрели на профессора, ставшего невольным свидетелем этого диалога, в котором два человека знали явно больше, чем было ими сказано. Мы с бароном вновь посмотрели друг на друга, и он, подмигнув правым глазом, снова посмотрел на профессора:

— Извини, Борис, но ты слишком много слышал. Вадим, с этим надо что‑то делать.

— Дальше будет удобный мост, Вольф Оттович. Концы в воду.

— Как? Концы в воду? — барон был явно незнаком с этим оборотом речи. — Что это значит, Вадим?

— Ну, это такой фразеологизм. Означает скрыть следы какого‑то неблаговидного поступка или преступления, избавиться от улик, чтобы ничего не осталось. То есть сделать так, будто ничего и не было. Легенды ходят, что, когда кого‑то феодалы тайно казнили, потом привязывали камень на шею и скидывали тело в реку или море.

— Оригинально. Первый раз слышу. Надо запомнить, — вполне серьёзно произнёс барон. — А ты, Борис, слышал когда‑нибудь такое выражение?

— Вольф! Ты в своём уме! Меня чуть удар не хватил! — возмутился профессор, как‑то догадавшийся о розыгрыше барона.

— Ну вот. Так всегда. Мы слишком давно знаем друг друга, Вадим. Но почти получилось, — расстроился ничуть не расстроенный барон. — Если бы не этот непонятный мне фразеологизм, весьма любопытный, кстати. Вадим, а вы уверены, что это были феодалы, а не какие‑нибудь разбойники там?

— А это не одно и то же?

— Действительно. Хм‑м… Как тебе этот молодой человек, Борис?

— Да ну вас к чёрту! Обоих. В вас нет ничего святого.

— Ну ты же сам слышал: что барон, что разбойник — одного поля ягода.

— Эм‑м‑н… Простите, Вольф Оттович, но я совсем не вас имел в виду. Я про тех… допотопно‑потопных феодалов говорил.

— Наш род очень древний, Вадим. Пожалуй, я сочту это оскорблением. Как ты считаешь, Борис?

— Вы ему не тем глазом подмигиваете, Вольф Оттович.

— Тьфу ты, чёрт. Интриган из меня неважный. Но, Борис, я думаю, что услышанное сейчас тобой здесь ты не слышал вовсе, — последнее барон произнёс уже серьёзно, смотря на профессора. — Вообще забыть, у тебя, конечно, не получится, но говорить об этом я разрешаю тебе только со мной. Наедине. С Вадимом чтобы никаких разговоров не было более на эту тему. Тебя, Вадим, это тоже касается. Надеюсь, вы меня поняли?

Мы с профессором горячо заверили барона, что очень хорошо его поняли. Уж не знаю, как профессору, но мне с ним точно на эту тему говорить в принципе не хотелось, учитывая наши с ним прошлые взаимоотношения.

А вот барон оказался совсем не так прост, как мне думалось о нём. Похоже, он знал об этих всех тайнах с пирамидами гораздо больше, чем показывал тогда на совете и когда давал подписку. Похоже, он дал подписку гораздо серьёзнее и очень давно. И, возможно, обо мне знал гораздо больше, чем я думал, и теперь мой брак с его дочерью, на который он так легко согласился, мне казался уже просто ловким ходом, в котором и я, и Юлия были просто пешки. Или у меня уже паранойя, но спросить его об этом будет глупостью. Потому как, если это так, то правды он мне не скажет. А если это не так, то отношения ко мне испортить может. Поэтому лучше я об этом постараюсь не думать долго и забыть побыстрее. К тому же я этим браком очень доволен, как и вторая втянутая в это дело сторона. Да и иметь над собой такую крепкую «крышу», которая заинтересована во мне, — очень даже неплохо. Тем более когда ненароком влез в тайные дела этого государства.

Но, глядя на деятельную натуру барона и его живой характер при общении с директорами депо и верфи, которых он вызвал в крытый док, куда мы сгрузили привезённые двигатели и инструмент сложно было представить его принадлежность к каким-то тайным обществам и государственным тайным.

В моих услугах, после того как я объяснил строение двигателя, больше нужды не было. К тому же в их распоряжении имелся рабочий прототип в виде «самоходки». Поэтому барон рекомендовал мне отправляться домой и вернуться через пару дней, доставив в Приморск его супругу и двух студентов, которые слишком засиделись на практике в «поле». Дороги сейчас, по уверению Рубцова, стали совсем безопасны по причине отхода банд хиндаев и местных ренегатов за Проход.

Когда я подъезжал к кофейной лавке Людмилы Ивановны, то отметил, что людей на улицах Приморска значительно прибавилось. Все прохожие останавливались и с удивлением смотрели на мой экипаж, а потом долго провожали его взглядами. Некоторые мужчины даже приподнимали шляпы, приветствуя меня, и мне приходилось быстрым движением руки к полям своей шляпы отвечать.

Лавка в этот раз оказалась открыта, и Людмила Ивановна, радостно всплеснув руками, приветствовала меня:

— Какие гости! Здравствуйте, Вадим Дмитриевич! Давненько вас не было.

— Добрый день, Людмила Ивановна. Да как‑то тяжеловато было в последнее время до вас пробиваться.

— Это да, — грустно вздохнула хозяйка лавки. — Но я слышала, что вы приложили немало усилий, чтобы попасть ко мне в лавку. В городе поговаривают, что вы на каких‑то волшебных машинах…

— Врут, Людмила Ивановна. Я был далеко не один. Давайте не будем об этом. В управе решат потом, что можно доводить до сведения горожан, — прервал я её, чтобы не слушать вопросов о технике, с помощью которой это было сделано. — Секретность. Понимаете же?

— Оу, конечно, конечно. Молчу, молчу, — Людмила Ивановна прижала ладошку ко рту.

— Я к вам, Людмила Ивановна, по поводу вашей родственницы Марины заглянул.

— А разве у вас ещё не кончился кофе? — удивлённо вскинула брови хозяйка и, глазами показав себе за спину, прижала палец к губам. — Вам как всегда, Вадим Дмитриевич?

Я понял, что Марина находится сейчас в подсобке, но почему о ней или с ней нельзя поговорить, понял не очень. Но игру Людмилы Ивановны решил поддержать.

— Да, будьте любезны. А то мы с супругой уже скоро будем вынуждены перейти на травы.

Продавщица, повернувшаяся было к шкафу за спиной, резко остановилась, как будто налетев на невидимую стену, и медленно повернулась, прищурив глаз.

— С супругой… Хм‑м‑м. Когда же вы... И кто же эта счастливица, Вадим Дмитриевич? Впрочем, позже. — Людмила Ивановна насыпала в бумажный пакет кофе и, положив его на стойку, сказала: — С вас, как обычно. Кофе — не еда и совершенно не изволил дорожать, потому как его мало кто стал покупать.

— А остальное дорожало?

— Конечно. Хлеб особенно сильно. Тем более две пекарни сгорело. Видели небось?

— Ну одну на набережной видел.

— И вторая, которая большая, на окраине стояла. Разбомбили всю.

— Восстановим. Возьмите деньги, — я отсчитал деньги и, положив их на прилавок, показал пальцем на подсобку и вопросительно кивнул хозяйке.

— Ой, а покажите мне ваш экипаж, господин смотритель! — подмигивая, попросила Людмила Ивановна.

Мы вышли на улицу, и некоторое время мне действительно пришлось показывать Людмиле Ивановне свой багги. И лишь потом мне удалось прояснить ситуацию с Мариной.

Помимо того, что девчушка была убита горем от потери отца, который доводился братом покойному мужу Людмилы Ивановны, теперь у девушки ещё и лицо было всё в мелких шрамах. Сейчас она ходила ещё в повязке на лице, так как раны были ещё свежие и швы не сняли, но и после снятия повязок на лице у неё всё будет очень нехорошо. Поэтому какие‑то разговоры о мальчиках и прочей любви у Марины вызывали только истерики, и Людмила Ивановна вообще очень опасалась оставлять девушку надолго одну. Со мной Марина в данный момент точно откажется разговаривать, а уж с Лёшкой, к которому она неровно дышит, и подавно. От малейшего упоминания последнего истерика приобретала катастрофические масштабы. Поэтому, что делать со всей этой ситуацией, Людмила Ивановна не знала и очень боялась за душевное здоровье своей племянницы.

— Думаю, я знаю, кто нам может помочь, Людмила Ивановна. Пока не хочу вас обнадеживать, но буквально завтра‑послезавтра я что‑то придумаю, — у меня почти сразу созрела мысль провести как‑то Марину через портал и попробовать исправить ситуацию.

Я не очень хорошо был знаком с ней, но мне очень понравился Лёшка и его непосредственность, поэтому хотелось помочь. Тем более Марина общалась с ним, не взирая на разницу в их социальном положении: ей просто нравился такой простой парень, как Лёшка. И, как теперь оказалось, не просто нравился. Думаю, их история тронет Герду Иогановну и Юлию, и они помогут мне как‑то исправить сложившуюся ситуацию.

— Я вам буду очень признательна, Вадим Дмитриевич, если у вас хоть что‑то получится. Но если вы думаете обратиться к доктору Ракитину, то мы уже с ним и так не раз встречались: он Мариночку и лечит, — говорила мне Людмила Ивановна, когда из соседней лавки вышел Борис Моисеевич и, увидев меня, устремился к нам стремительным шагом.

— Во! Жив, чёрт старый, — тихо произнесла Людмила Ивановна, хлопнув себя по бёдрам. — Чего это он? К вам, что ли, бежит?

— Вадим! Вадим Дмитриевич! Погодите! — помахал рукой профессор. — Вы мне нужны.

Людмила Ивановна удивлённо посмотрела на улыбающегося меня и не спешила уходить в лавку, надеясь подцепить новую сплетню. Профессор быстро поздоровался с Чайкофеевой и принялся теребить меня за шнурок штормовки.

— Вадим, собираясь, я совершенно забыл забрать у вашей супруги блокнот с кроками и зарисовками. Так что, когда повезёте назад Герду Иогановну, убедительнейше вас прошу привезти мне эти материалы. Мы с Юлечкой об этом договорились, но вот, видите ли, какой конфуз со мной в спешке случился.

Брови Людмилы Ивановны постепенно уползали на лоб, а рот потихоньку открывался.

— Постойте, Борис Моисеевич, но… как же… Вы не хотите же сказать, что Юлия Вольфовна и господин смотритель…

— А‑а‑а, ну да, дражайшая Людмила Ивановна, вы же просто не в курсе пока. Что, конечно, удивительно, кхе‑кхе…

— Вадим Дмитриевич?! — чуть ли не с возмущением посмотрела на меня Чайкофеева. — Почему же вы молчали?!

Я только пожал плечами:

— Вы извините, Людмила Ивановна, Борис Моисеевич, но мне надо ехать. Путь неблизкий.

— Да, но… — заозиралась вокруг хозяйка лавки и, остановившись на «старом чёрте», расцвела. — Хотите кофе, Борис Моисеевич?

Я же быстро забрался в машину и, помахав им рукой, поехал домой. Пусть теперь находящийся под подпиской профессор объясняет, где и как мы смогли с Юлией сочетаться браком.

На перевале меня встретила удивительная тишина. Палатки оставались на месте, вот ополченцев было всего человек десять, сидевших на брёвнах вокруг костра. Оказалось, что остальные отбыли в Рудный на побывку к семьям. Я в очередной раз слегка обалдел от местных правил ведения войны и поехал дальше. И ничуть уже не удивился, встретив фургон с ополченцами из их лагеря возле маяка. Уехали почти все, оставив трёх дежурных, которых должны были сменить послезавтра. Мне очень захотелось вернуться в Приморск, в штаб местной обороны, и спросить, что тут вообще происходит: когда это мы успели заключить мир с врагами и почему все решили, что в ближайшее время у нас, напротив маяка, снова не появится вражеский флот.

Сразу домой я не поехал, а, осенённый внезапной мыслью, поехал к тоннелю и не обнаружил там поста вообще. Хотел было рвануть в лагерь ополченцев и устроить скандал, потом подумалось, что от тех толку мало, и надо ехать в Рудный и бить в колокола там. Но, выкурив сигариллу, я просто сел в багги и поехал в тоннель: ведь неизвестно, когда ещё мне выпадет шанс посетить это место без всяких свидетелей.