Смотритель маяка 1

Глава 1

Эпиграф:

— Задраить окна! Чёрт бы побрал эту бурю!

Гигантская волна с грохотом разбилась о скалу и, сметая насаждения, ворвалась внутрь.

— Чё-ё-ёрт! Плотнее, плотнее прижать! Боцма-а-а-ан!!! Бо-о-о-оцма-а-ан! Твою мать, где его носит?!

***

Кап.

Ледяная капля разбилась о щёку.

Кап.

Вторая ударила в закрытое веко.

Три секунды назад я умер. Я это точно знал, потому что слышал, как остановилось собственное сердце. Отчётливый щелчок, будто кто-то выключил рубильник, а потом тишина. Семьдесят лет, дежурная каморка, монотонный гул лифта, бутерброд с «Российским» в одной руке, пульт от шлагбаума в другой. Затем сдавило в груди...

А теперь вот.. капает.

Что именно мешает мёртвому человеку оставаться мёртвым — вопрос интересный, но праздный. Я открыл глаза.

Надо мной уходила вверх винтовая лестница — грубая каменная кладка, покрытая пятнами лишайника. Где-то высоко в своде чернела трещина, из которой сочилась вода. Протечка. Нарушена гидроизоляция кровли. Надо бы набрать диспетчера.

Воздух пах не подъездом. Сырой камень, морская соль, водоросли — и откуда-то снаружи доносился ритмичный тяжёлый гул. — Прибой? Да точно прибой — Каменный пол мелко вибрировал в такт ударам волн.

Я лежал на спине и ждал боли. Возраст обязывал: суставы, спина, сосуды, как ни молодился, время не обогнал. Но первый глубокий вдох прошел без характерного хрипа — А где моя одышка? —

Я поднял руки. Здоровые вены, кожа гладкая, пальцы сжались в кулак без суставного хруста. Мозоли, шрамы от стружки, чуть сплющенный ноготь на большом — всё моё, но будто моложе. Отметил факт и отложил. Разберусь позже, надо понять где я, вообще. Рывком поднялся и пошатнулся, удержав равновесие. — А неплохо! — Босая ступня шлёпнула по холодному камню, и звук разнёсся по пустой башне.

— Ладно, — сказал я вслух.

Баритон без старческого дребезжания. Тоже отметил, тоже отложил.

Напротив чернела массивная дубовая дверь, обитая железными полосами. Заклёпки с грецкий орех, кованое кольцо ручки. Работа на совесть, не то что фанерные коробки в новостройках. Все еще привыкая в новому телу, я навалился плечом — петли протяжно взвыли.

— О как заплакали. Маслица бы сюда.

Дверь поддавалась тяжело, осыпая рыжую труху, но шла.

И остановилась. На полпути, намертво. Я упёрся обеими руками, толкнул — ни миллиметра. Снизу что-то тёмное заклинило порог. Присел, провёл ладонью — железный засов. Наружный, откинутый вниз, вбитый в каменный паз. Эту дверь не просто закрыли. Её заперли. Изнутри.

Я выпрямился и посмотрел на лестницу, потом на дверь. Кто-то находившийся внутри этой башни забаррикадировал единственный выход. Либо запирался от чего-то снаружи, либо запирал что-то внутри. Оба варианта одинаково деловые.

Засов не поддавался пальцам — приржавел к скобам. Нужен рычаг. Я пошарил по полу, нащупал длинный обломок кованой скобы, подсунул под засов и налёг. Металл скрипнул, подался. Ржавая пыль посыпалась на пальцы. Ещё усилие — засов с лязгом выскочил из паза. Дверь вздрогнула и поехала дальше.

В лицо ударил свет, резкий и яркий. Я зажмурился, слёзы потекли сами. Ветер толкнул в грудь — свежий морской бриз.

Ещё не видя ничего, я знал: это не Капотня, не Москва и точно не загробный мир. На том свете двери не скрипят и засовы не ржавеют.

Проморгался.

Океан. Бирюза, индиго, лазурь — до горизонта. Каменные плиты под ногами, изъеденные ветром. Воздух вкусный, его хотелось пить. Глаза видели каждую пылинку, каждый оттенок — новая оптика взамен помутневших стариковских хрусталиков.

Любой нормальный человек, наверное, упал бы на колени или закричал. Я отметил линию прибоя, прикинул высоту утёса, на котором стоял, оценил направление ветра. Привычка.

Первым делом спустившись к воде, осторожно заглянул в её неровное зеркало. Оттуда на меня смотрел я, но моложе на две трети жизни, юное лицо парня Володьки в его лучшие годы. Что за хрень?! Рябь рассеяла отражение, не дав разглядеть детали. Ну и чёрт с ним!

Я взобрался на утёс и, осторожно подойдя к самому краю обрыва, глянул вниз. Желудок неприятно сжался, напоминая о старой постыдной тайне: я не умел плавать. Всю жизнь мечтал о море, клеил модели фрегатов, запоем читал Джека Лондона, а плавать так и не научился. И вот она, ирония судьбы: подарить новую жизнь посреди бескрайней воды человеку, который пойдёт ко дну быстрее, чем гаечный ключ.

Я раскинул руки и заорал в пустоту: — Э-ге-гей!

Мой голос, звонкий и мощный, полетел над волнами, распугивая жирных белых чаек, которые недовольно взмыли в воздух со сварливыми криками. Смех вырвался из груди сам собой, громкий, раскатистый, счастливый смех человека, выигравшего в лотерею жизнь.

А что там со склепом, из которого выбрался ваш покойный… пардон, покорный слуга?

Обернулся. За спиной стоял Маяк.

Башня из серого камня, увенчанная красным металлическим колпаком, упиралась в синее небо. На уровне второго этажа деревянная ставня болталась на одной петле. Облезлые заслонки пятого этажа, да и сам красный купол не мешало бы привести в порядок.

— Что же случилось с этим местом, если жизнь покинула его? — подумал я, разглядывая аккуратные небольшие грядки у подножия маяка.

Мои размышления были грубо прерваны звоном упавшей металлической посуды. Он донёсся со стороны маяка из распахнутого окна второго этажа.

Люди! Я не один! Спасатели или, может, смотритель? Сердце сорвалось в галоп.

— Эй! — крикнул я, сложив ладони рупором. — Кто здесь?!

Не дождавшись ответа, рванул обратно на маяк, перемахнул через высокий порог одним прыжком, едва не впечатавшись плечом в дверной косяк.

Кухня. Огромный чёрный очаг, грубые полки, пустые крюки для утвари, тяжёлый деревянный стол, иссечённый ножами и временем. На полу валялась жестяная кружка, а на столе, прямо над тем местом, откуда она упала, сидел зверь.

Рыжий котяра, обернув лапы хвостом. Шерсть клочьями после драки с терновником, левое ухо порвано. Он даже не повернулся.

Не люди. Кот. Адреналин схлынул, оставив сухой осадок.

— Ты гремел? — спросил я уже спокойно.

Кот медленно повернул голову. Один глаз янтарный. Второй затянут молочной пленкой слепоты. Бельмо смотрело сквозь меня в стену, а здоровый глаз оценивал тяжело и конкретно, как начальник цеха смотрит на стажёра.

— Мя-яу, — звук, похожий на скрип несмазанной петли.

Кот поднялся, потянулся, выпустив когти в дерево стола, и тяжело спрыгнул на пол. Направился к лестнице, остановился на первой ступеньке. Обернулся. Дёрнул хвостом — не приглашение, а требование.

Я пошёл за ним.

Мы миновали третий этаж — узкая койка в нише, сундук. Кот не остановился. Четвёртый этаж — и здесь зверь встал в дверном проёме. Не просто остановился — встал поперёк, прижал уши и коротко, предупреждающе зашипел.

— Ну? — я посмотрел на него сверху вниз. — Пускаешь или как?

Кот шипел ещё секунду, потом отступил. Не сразу, и не охотно — будто взвешивал. Пропустил, но пошёл следом, держась у самых ног. Контролировал.

Комнату заливал свет из окон на все четыре стороны. Океан до горизонта, сияющий и переливающийся. У широкого окна стоял верстак, приспособленный под рабочий стол. Стопки бумаг, свечной фонарь в патине, пара подсвечников с огарками свечей, нож с рукоятью, обмотанной бечёвкой, маленький глобус и потёртая подзорная труба. Хаос, но обжитой — хозяйский.

Кот запрыгнул на столешницу и сел рядом с толстой книгой в кожаном переплёте. Положил лапу на обложку. Ждал.

Стол хранил следы недавнего присутствия. Тонкий слой пыли не успел скрыть ободок от стакана, отпечатки ладоней на смятых бумагах, хлебные крошки, погрызенный карандаш. Хозяин вышел пару дней назад и не вернулся.

Но один предмет выбивался из общего запустения.

Латунный морской циркуль-измеритель с потемневшими ножками — и с идеально отполированной верхушкой. Он сиял, будто его положили сюда пять минут назад.

Рука потянулась сама. Пальцы коснулись тёплого металла — знакомая тяжесть, знакомый баланс. Я повертел циркуль и на внутренней стороне ножки нашёл царапину. Ту самую, которую сделал кухонным ножом в восемьдесят втором, пытаясь починить крепление.

Мой циркуль. Подарок отца на окончание восьмого класса. Вещь, которая должна лежать в ящике стола в московской квартире, которой больше нет.

Собственное присутствие здесь ещё можно было списать на предсмертный бред. Циркуль списать не получалось. Вещи не видят снов и не сходят с ума. Он здесь — значит, и я здесь. Шарнир сработал мягко, маслянисто.

Кот ждал, моргая янтарным глазом.

Книга. Потёртая обложка с глубоким тиснением — маяк. Вахтенный журнал, судовой, технический паспорт — неважно. Любой сложный станок поставляется с инструкцией, любое производство требует журнала передачи смен.

Я провёл рукой по обложке, стирая чужой отпечаток ладони и заменяя его своим.

Кожа под пальцами нагрелась. В воздухе над столом, из пылинок, танцующих в лучах солнца, сложились светящиеся золотистые символы, перестроившиеся в чёткий текст:

СИСТЕМА: Обнаружен новый биологический объект.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ… Подтверждено. Протокол привязки активирован.

СТАТУС: Зарегистрирован новый Смотритель.

ПРЕДЫДУЩИЙ СМОТРИТЕЛЬ: СТАТУС — АКТИВЕН.

Строки моргнули и растаяли. Я отдёрнул руку. Кот проводил буквы спокойным взглядом. Значит, не показалось.

Информация не вязалась. «Новый Смотритель» — логично, кто-то должен заступить на смену. Но «Предыдущий Смотритель: статус — активен»? Если он активен — зачем маяку новый? Если он здесь — где он? Дверь заперта изнутри, стол покрыт пылью, но не настолько, чтобы человек отсутствовал неделями.

Несоответствие в документации. Требует проверки.

Я помахал ладонью над столом, нащупывая линзу или коллиматор. Ничего. Пылинки кружились в солнечном луче. Ни проводов, ни излучателей. Либо оптический фокус, использующий гравировку, как на банкнотах, либо технология, которой я не знаю. В любом случае — система работала по алгоритму, а алгоритм подразумевает инженера.

Я открыл журнал. Книгу прошили суровыми нитками, как парусину. Обложка подалась с тихим скрипом. Запахло сухими чернилами, тмином и табаком — каптёрка Иваныча, кладовщика на заводе, пахла точно так же.

Первые страницы пустые. Потом пошли почерки: каллиграфия пером, угловатые резкие буквы, таблицы, цифры, зарисовки береговой линии. Смена караулов, длинная, как сотни жизней. Я листал быстро, фиксируя детали. Имена, даты прибытия, даты «смены». Дольше всех — Эйнар Железнорукий, тридцать семь лет. Большинство — пять-шесть.

Верёвочная закладка в середине книги привела к последней исписанной странице. Почерк торопливый — буквы скачут, строки ползут вниз.

«Если ты это читаешь, значит, Маяк тебя выбрал. Не спрашивай, почему. Инструкции читай внимательно. Первое: следи за туманом. Второе: береги уголь. Третье: корми кота, его зовут Б***…»

Дальше размыто. Вода или слеза.

Запись заканчивалась двумя словами: «Смену сдал».

Коротко. По делу. Рабочий человек. Я одобрительно кивнул невидимому предшественнику, но тут же вернулся к противоречию: система показала «статус — активен», а журнал говорит «смену сдал». Кто-то из них врёт.

Под книгой лежала папка с бумагами. Схемы. Глаз, привыкший за сорок лет к чертежам, выхватил суть. Разрез башни: подвал, грот, водозабор. Трубы тянулись через все этажи вверх, к «голове» маяка. Вторая схема — печь, не буржуйка, а серьёзная установка: топка, змеевик, трубы к куполу, где должна стоять Линза Френеля. Но в центре линзы, где по логике нужна лампа — незнакомый объект. Подпись мелким почерком: «Температура = яркость. Нет тепла — нет света. Кристалл жрёт тепло».

Термодинамика. Печь нагревает носитель, горячий поток поднимается по трубам и возбуждает реакцию внутри кристалла. Кто бы это ни строил — знал толк в допусках и посадках.

Третья схема: фонарное отделение. Линза в центре, под ней рычаг с двумя позициями. Одна подписана символом, похожим на глаз, вторая — волной.

«Рубильник. Положение 1 — Океан. Положение 2 — Смотритель. НЕ ТРОГАТЬ „СМОТРИТЕЛЬ“, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ СДОХНУТЬ».

Обведено трижды.

Я вернулся к карте, вложенной между листами. Карандашный набросок: маяк в центре, обозначенный крестиком в круге, вокруг — скалы и ломаная береговая линия. Часть берега, смотрящая на запад, густо заштрихована. Поверх штриховки — надпись с нажимом: «Туман. Закат. Свет». А у кромки воды — ряд крестиков. И подпись: «Он помнит дорогу».

Рядом с крестиками — рисунок. Не символ, не знак. Человеческий силуэт. Стоящий.

Я поднял глаза от карты и посмотрел в окно. Солнце висело уже невысоко, вытягивая тени. До заката — часа три, может, четыре. Первое правило: «Следи за туманом». Второе: «Береги уголь». Карта с крестиками-могилами. Заштрихованная зона отчуждения. Силуэт. «Он помнит дорогу».

— Б-б-б… — протянул я, глядя на размытое имя кота.

Рыжий дёрнул порванным ухом.

— Барсик?

Кот зевнул, показав жёлтые рабочие клыки.

— Бегемот?

Демонстративно отвернулся. Начал вылизывать лапу — огромную, с такой лучше не спорить.

— Боцман.

Замер. Перестал вылизываться. Медленно повернул голову, сощурил янтарный глаз. Коротко, хрипло мяукнул и боднул мою руку.

— Договорились, — я почесал его за ухом, где шрам переходил в шею. Кот заурчал низким вибрирующим звуком, как дизель-генератор на холостых. — Ты здесь за старшего по кадрам?

Циркуль отправился в карман. Боцман спрыгнул со стола и направился к лестнице — вверх.

Пятый этаж. Фонарное отделение.

Свет отовсюду: от неба, от моря, от полированного металла. Огромная конструкция из пластинок линз и латунных оправ — корона великана. Стекло покрыто налётом соли, но даже сквозь него преломляло солнечные лучи, рассыпая радужные блики по полу. В центре — Кристалл. Не огранённый алмаз, а кусок необработанного кварца размером с голову взрослого человека. Мутный, серый, безжизненный. Перегоревший предохранитель.

Боцман остался у входа. Хвост дёргался, ему тут не нравилось.

Под линзой — кованая панель и рубильник. Стоял в положении два, «Смотритель». Я сжал рукоять. Металл, нагретый солнцем, лёг в ладонь удобно.

Вдох. Выдох.

Навалился всем весом, переводя рычаг в «Океан».

Механизм защёлкал, перетирая патину. Рычаг полз неохотно, с маслянистым сопротивлением. Скрипнул на мёртвой точке и с лязгом ударился об ограничитель.

Пару секунд оседала пыль.

Пол дрогнул. Вибрация поднялась от основания — загудела в подошвах, прошла по позвоночнику к затылку.

Кристалл ожил.

Внутри мутного камня что-то шевельнулось. Свет разгорался медленно, меняя цвет с серого на густой перламутр. К гулу добавилось тонкое пение — высоковольтные провода под нагрузкой. Луч прошёл сквозь стекло, преломился, рассыпался на сотни векторов и ударил вверх, в купол.

Внутренняя поверхность красного колпака перестала быть просто железом. На ней проступили линии — золотые, геометрически точные. Вспыхивали одна за другой, сплетаясь в сетку, и повисли в воздухе чёткими блоками.

СИСТЕМА МАЯКА ЗАПУЩЕНА.

ИСТОЧНИК: ГЛАВНЫЙ КРИСТАЛЛ ФРЕНЕЛЯ.

УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ: 36% (КРИТИЧЕСКИЙ).

ЗАПАС ТВЁРДОГО ТОПЛИВА: 0%. ПЕЧЬ ОСТЫЛА.

ОПТИКА ЗАГРЯЗНЕНА. СВЕТОПРОПУСКАНИЕ СНИЖЕНО.

СМОТРИТЕЛЕЙ В ЗОНЕ: 2.

Я прочитал последнюю строку дважды. Потом в третий раз. Потом посмотрел на Боцмана.

Кот сидел у входа и смотрел не на меня — мимо, в пустой дверной проём за моей спиной. Шерсть на загривке стояла дыбом, но он не шипел. Молчал.

Два смотрителя в зоне. Я — первый. Кто второй?

Я повернулся к окну. Солнце уже коснулось горизонта, и там, на западе, где карта показывала штриховку и крестики, у самой кромки воды занималась лёгкая дымка.

— Ладно, — я вытер ладони о штаны. — Диагностика ясна. Топлива нет, оптика в грязи, второй смотритель неизвестно где. Нормальное состояние принятого объекта.

Циркуль привычно лёг в пальцы. Закат разгорался.

— Пошли принимать хозяйство, Боцман. До темноты — три часа.

Глава 2

Три часа — это много, если знаешь, что делать, и мало, если не знаешь. Я не знал, но список задач уже выстраивался в голове сам, по привычке сорока лет у станка: топливо, еда, вода, рекогносцировка. Именно в таком порядке. Без тепла кристалл сдохнет, без еды — я, без воды — мы оба, а без разведки рискуем сдохнуть от чего-нибудь непредвиденного.

Боцман трусил впереди по лестнице, уверенно, как проводник, который водил эту экскурсию сотню раз. На втором этаже он остановился у двери кухни и посмотрел на меня. Требовательно. Кормить?

— Потом, — сказал я. — Сначала подвал.

Кот фыркнул, но пошёл следом. Под лестницей первого этажа чернел провал — каменные ступени, уходящие вниз, в сырость и холод. На схеме здесь значился грот с водозабором. Я спустился на три ступени. Воздух стал ледяным, пахнуло морем и гнилыми водорослями. В темноте плескалась вода — близко, в паре метров.

Боцман на верхней ступеньке. Дальше не пошёл. Сел, прижав уши, и уставился в черноту. Не шипел — просто смотрел.

— Понял. Не нравится, — я поднялся обратно.

Рядом с провалом — низкая дубовая дверь на приржавевшем засове. Кладовая. Навалился плечом, дверь поддалась с мерзким скрипом. Чиркнул зажигалкой, найденной раньше в кабинете. Огонёк заплясал, выхватывая из мрака стеллажи.

Почти пустые.

На нижней полке: пять жестяных банок без этикеток, два холщовых мешка, прогрызенных мышами, и свёрток в промасленной бумаге. Первая банка тяжёлая, внутри булькает. Тушёнка или что-то похожее. Остальные четыре — того же веса и звука. Калорий на несколько дней, если экономить.

В мешках — рис и горох, пара килограммов. Рядом сухарь, превратившийся в геологическую породу. Постучал им о полку — гранит. Зубы сломаешь, но выживешь.

Третий мешок, в углу. Развязал горловину — на пол посыпалась чёрная пыль. Уголь. Килограммов пять. Но когда поднял мешок, дно влажно просело. Нижняя треть промокла насквозь. Вода из грота поднималась сюда, медленно, но верно.

Я высыпал содержимое на пол, сортируя. Сухие куски — в одну сторону, мокрые — в другую. Сухих набралось от силы на два килограмма. Мокрые — бурая каша, которая не загорится, пока не просохнет. А сохнуть ей негде, потому что печь холодная, а печь холодная, потому что нет сухого угля. Замкнутый круг.

Два килограмма. Я прикинул. Топка на схеме — серьёзная, жадная. Два кило хватит часа на четыре, если подкладывать экономно. Четыре часа тепла — ничтожный запас для ночи, о продолжительности которой я понятия не имел. Может, шесть часов, может, двенадцать. Значит, нужно дополнительное топливо.

Я поднял голову и посмотрел на сломанный табурет в углу кухни. Потом на деревянные полки. На дверные косяки. На всё, что горит.

Хорошо. Дерева здесь достаточно. Не на неделю, но на ночь хватит. Стратегия: разжечь углём, потом поддерживать деревом. Уголь даёт жар, дерево — объём.

Вода. Я подошёл к латунным вентилям на кухне и крутанул. Труба загудела, захрипела — и выплюнула ржавую струю, которая через десяток секунд посветлела. Подставил ладонь, глотнул. Пресная. Холодная, даже питьевая. Значит, грот фильтрует морскую воду через породу, или здесь подземный источник. Неважно, вода есть — одной проблемой меньше.

Бочонок в углу кухни — полупустой. Набрал из крана доверху. Теперь пайка.

Вскрыл банку ножом. Жесть толстая, старой закалки, нож входил с трудом. Внутри — тушёнка. Волокнистая говядина в желтоватом жире. Желудок скрутило спазмом, рот наполнился слюной. Последняя еда — бутерброд с «Российским» в прошлой жизни.

Выложил кусок мяса на край стола.

— Это тебе.

Боцман не набросился. Степенно встал, обнюхал, посмотрел на меня здоровым глазом и принялся есть аккуратно, без чавканья. Я ел из банки. Холодное, пересоленное, липнущее к нёбу мясо. Вкуснее ничего в жизни не пробовал. Одна банка на двоих — достаточно. Четыре в запасе.

Оставалось полтора часа до заката. Хватит.

Я принялся за работу. Табурет со сломанной ножкой разобрал на составные. Нож оказался тупым, но дерево сухое, легло на щепу чисто. С нижней полки стеллажа снял доску — она не была прибита, просто лежала на скобах. Ещё одна. На полу кладовой нашёл обломки ящика. Всё пошло в общую кучу у печи.

Промасленная обёртка от какой-то железки — на растопку. Щепа — шалашиком. Зажигалка чиркнула, огонёк лизнул бумагу. Пламя пошло неохотно, задымило, потом окрепло, вытянулось. Тяга есть — дымоход чист. Печь загудела, сначала тихо, потом увереннее.

Поверх горящей щепы — угольные куски. Осторожно, по одному. Чёрный блестящий антрацит зашипел, потом начал потрескивать. По кухне поплыл запах горячего камня.

Дверцу закрыл, поддувало — приоткрыто. Металл защёлкал, расширяясь от жара.

Я представил, как наверху, под красным куполом, показатель заряда дрогнул и пополз вверх. Тридцать шесть процентов. Тридцать семь. Медленно, но процесс пошёл. Пока уголь держит температуру, мне нужно заготовить дров на всю ночь.

Следующие сорок минут я ломал, пилил и рубил. Ножом и руками — других инструментов не было. Ящик из кладовой, вторая полка, кусок дверного наличника в коридоре первого этажа, который и так болтался на одном гвозде. Каждая деревяшка — топливо, каждая щепка — минута тепла. Руки покрылись занозами, но заноз я не чувствовал — пальцы помнили работу с деревом и металлом, даже если голова была занята расчётами.

Куча дров выросла в углу кухни. На глаз — часов на шесть, если чередовать с остатками угля. Негусто, но на первую ночь сойдёт.

Снаружи свет начал меняться. Из окна кухни, выходящего на запад, я видел, как солнце тонуло в океане, окрашивая воду в багровый. Красиво. Отметил и отложил, на красоту времени нет.

Мокрый уголь я разложил на каменном полу рядом с печью — пусть сохнет от жара. К утру, может, дойдёт до кондиции.

Боцман лежал у печи, вытянувшись в полный рост. Урчал. Его спокойствие — лучший барометр: пока кот расслаблен, бояться нечего.

Я поднялся на пятый этаж проверить приборы.

Золотая карта под куполом пульсировала мягким светом. Заряд: сорок один процент. Рост медленный, но стабильный. Радар — янтарная сетка, покрывающая километров пять-шесть. Красные точки загрязнения на стёклах мозолили глаза. Я ткнул пальцем в ближайшую — ничего, просто проекция. Но понял: каждое грязное окно — слепое пятно. Маяк наполовину слеп, и я вместе с ним.

Строка «Смотрителей в зоне: 2» по-прежнему светилась в углу табло. Без пояснений, без координат. Просто факт.

Я посмотрел в окно, выходящее на запад. Там, где десять минут назад догорал закат, теперь клубилась тьма. Не ночная — ночь ещё не наступила. Другая. Плотная, неестественно низкая дымка ползла от горизонта, стелясь по воде. Не туман и не облако — слишком тяжёлая, слишком целенаправленная. Она двигалась к берегу, как прилив, только вместо воды густой дым.

«Следи за туманом».

Первое правило. Вот он, туман.

Я прижал лоб к стеклу, считая. Скорость движения примерно метр в секунду. До берега километра полтора. Двадцать пять минут? Нет, меньше. Дымка ускорялась, словно почуяла берег.

Спустился на кухню бегом.

Печь гудела ровно, но жара ей хватало только на поддержание. Я распахнул дверцу, угли светились вишнёвым, поверх них тлело дерево. Мало. Я начал подкидывать быстрее, чем планировал. Доска, ещё одна, обломок ящика. Пламя взвилось, жар ударил в лицо, заставив отшатнуться.

Поддувало на полную. Печь взревела. Гул стал ниже, мощнее, полки задрожали.

Снова наверх. Перескакивая через ступени, влетел в фонарный зал.

Кристалл горел перламутровым светом, ярче, чем полчаса назад. Заряд сорок четыре процента. Луч бил в океан, пробивая темноту.

Но туман уже подошёл к берегу.

Я видел это через окно: тёмная стена, метров пять в высоту, замерла у кромки скал, словно наткнулась на невидимую стену. Свет маяка упирался в неё и держал. Туман клубился, пробовал, отползал, снова наваливался. Это не погодное явление. Погода не ведёт себя так, не нащупывает слабые места, не обтекает препятствия, не давит сразу во всех точках периметра.

Я обошёл зал по кругу, заглядывая в каждое окно. С юга чисто, звёзды. С востока чисто. С севера лёгкая дымка, но далеко, у горизонта. Вся масса давила с запада, именно оттуда, где карта показывала штриховку и крестики.

С запада, и именно туда смотрела половина грязных, заросших солью окон.

Радар подтвердил, западный сектор слеп на семьдесят процентов. Луч маяка бил на запад, но стёкла галереи рассеивали и глотали свет. Сигнал проходил, но слабый, размытый. Если заряд упадёт ещё на десять процентов, западная стена обороны просядет.

Нужно мыть окна. Сейчас, ночью, пока печь горит и кристалл держит заряд.

Я набрал ведро воды, нашёл в сундуке третьего этажа несколько грубых тряпок и вернулся наверх. Начал с западных окон — самых запущенных, самых критичных. Соль и морская пыль спрессовались в полупрозрачную корку. Смочил, подождал, пока вода размягчит налёт, и начал тереть. Круговыми движениями, как полировал детали на станке. Мутные разводы уступали место прозрачности, и с каждым чистым окном мир снаружи проступал чётче.

На золотой карте купола одна за другой гасли красные точки. Радар западного сектора прояснялся, расширяя зону покрытия.

А за стеклом, которое я только что протёр до скрипа, прямо передо мной, в десяти метрах от стены маяка — стоял человек.

Я замер с тряпкой в руке.

Нет. Не человек. Силуэт. Тёмная фигура в тумане, неподвижная, без лица и деталей. Контур головы, плеч, рук, опущенных вдоль тела. Туман клубился вокруг, обтекая, но не скрывая. Фигура стояла так, словно была здесь всегда, словно это туман пришёл к ней, а не она в нём.

Я смотрел. Фигура стояла. Ни движения, ни звука.

Адреналин должен был выбросить меня от окна, заставить схватить нож, забаррикадировать дверь. Но вместо этого я подумал: «Смотрителей в зоне: 2». Вот он, второй. Или то, что от него осталось.

Я протёр следующее окно. Не отворачиваясь от фигуры — она стояла на периферии зрения. Тряпка скрипела по стеклу. Силуэт не двигался. Я перешёл к третьему окну, потом к четвёртому. Работа — лучший способ думать.

Факты. Предыдущий смотритель: «статус — активен». Журнал: «Смену сдал». Дверь была заперта изнутри. Стол покрыт пылью, но не недельной. Кто-то ушёл — не через дверь. Или не ушёл вовсе, а остался, но снаружи.

Фигура стояла в тумане.

Боцман появился в дверном проёме фонарного зала. Я обернулся — кот смотрел не на меня, а мимо, в окно. На силуэт. Шерсть лежала гладко, уши стояли прямо. Он не боялся. Он знал.

— Ты его знаешь, — сказал я. Не спрашивал — констатировал.

Кот моргнул и ушёл обратно вниз. К печи. К теплу.

Я закончил с западными окнами. Потом перешёл к южным, восточным, северным — методично, сегмент за сегментом. Руки делали привычную работу, голова считала. Когда протёр последнее стекло и последняя красная точка на карте погасла, луч маяка стал другим. Не ярче — чище, собраннее. Резкий, как лазер. Радар показывал двенадцать километров покрытия.

За окнами туман продолжал давить, но линия обороны держалась. Силуэт исчез. Не ушёл — я бы заметил движение. Просто перестал быть. Может, отступил вместе с туманом от западной стены, может, растворился, когда свет стал сильнее.

«Он помнит дорогу». Дорогу куда? К маяку? От маяка?

Я опустился на пол фонарного зала, привалившись спиной к каменной стене. Ноги гудели. За окнами — океан, туман и темнота. Надо мной — золотая карта с показателями. Заряд: пятьдесят один процент. Рост замедлялся — дерево горит жарко, но быстро, не то что уголь.

Нужно спуститься, подкинуть в печь.

Встал. Спустился. Подкинул. Снова поднялся. Проверил показатели. Снова спустился. Подкинул.

Ночь превратилась в ритм: печь — лестница — фонарь — лестница — печь. Каждый подъём — восемьдесят четыре ступени, я сосчитал на третьем круге. К полуночи знал каждую выбоину, каждый скол. Ноги перестали гудеть — привыкли.

Куча дров у печи таяла. Я добавил к ней кусок дверного наличника со второго этажа и две доски от койки третьего. Спать всё равно некогда, койка подождёт.

Я огляделся. Каменная кладка под окном покрылась тёмными пятнами — плесень пробовала камень на вкус. Морская сырость не щадила маяк: подтопленный первый этаж, влажные углы, запах гнили у грота. Если не остановить — слягу с пневмонией быстрее, чем придет зима.

— Извести бы сюда, — сказал я вслух.

И тут же всплыла картинка из далёкого детства. Двор деда на Азовском берегу. Яма в углу огорода, обложенная кирпичом и диким камнем, — примитивная, но надёжная печь для обжига. Раз в год дед затевал это священнодействие, а я таскал ему в оцинкованном ведре ракушечник с пляжа. Он, не говоря ни слова, укладывал раковины слоями, пересыпал угольной пылью и поджигал. Печь гудела сутками, источая сухой, едкий жар. «Зачем, деда?» — спросил я однажды, когда он выгребал рассыпающиеся в порошок остатки. Он взял щепоть белой пыли на мозолистый палец, растёр. «Видишь? — хрипло сказал дед. — Это не краска, а защита. Хату от сырости и гнили, печку от пожара. На белом любую трещинку видать — сразу заметишь, где латать надо. А ещё ни жук, ни клоп в известке не живёт. Порядок, Вовка, он с фундамента начинается.»

Известь. Сухие стены — это тепло, меньше потерь, экономия угля. А жар у меня сейчас есть, и пропадать ему незачем. — Ничто не должно пропадать зря, — пробормотал я. Дед бы одобрил. Освободившийся холщовый мешок из-под угля отправился в руку. Боцман, лежавший у печи, приоткрыл янтарный глаз, оценил и поднялся без возражений. Мой детектор опасности на четырёх лапах.

Ночь снаружи была прохладной, но спокойной. Туман, отброшенный лучом, затаился метрах в сорока от берега — побитая, но не сдавшаяся армия. Свет маяка держал его, как ограда держит собак: близко, но не ближе положенного.

Спуск к воде стал отдельным испытанием. Камень, влажный от ночной росы и брызг, скользил под босыми ступнями, и приходилось двигаться осторожно, нащупывая опору. Воздух менялся с каждым шагом вниз — становился холоднее, плотнее, солонее, мешался с запахом водорослей. Волны лениво перекатывали гальку, и этот медитативный шорох тысяч камней был единственной музыкой ночи. Боцман остался на пригорке, но сидел спокойно — не пошёл за мной, но и не ушёл.

Прилив оставил после себя широкую полосу — настоящее кладбище морской жизни. Мокрый, блестящий в свете маяка галечник был усеян перепутанными лентами тёмно-бурых ламинарий, белёсыми костями выброшенных рыб и тем, за чем я пришёл, — ракушками.

Я двигался вдоль кромки воды, и луч, совершая свой круг, на мгновение заливал мой маленький мир ярким светом, а потом снова отдавал его звёздам и пене. Я брал каждую раковину, ощупывая. Толстостенная створка устрицы — грубая снаружи, гладкая, как шёлк, изнутри, с перламутровым отливом. Ребристый веер мидии, хрупкий и лёгкий. Спиральный домик какого-то моллюска — совершенство формы, созданное без единого чертежа. Руки быстро занемели от ледяной воды, пальцы натыкались на острые края, но я упрямо продолжал. Каждая ракушка, очищенная от песка и брошенная в мешок, — маленький вклад в будущее тепло и в победу над сыростью. Мешок тяжелел. Хорошая, честная тяжесть труда.

Подъём дался труднее спуска. Новое тело оставалось загадкой: мышцы пружинили не там, где я ждал, отзывались чужой готовностью. Появилась легкая одышка, или это было просто волнение от осознания того, что я делаю. А я строю, не выживаю, а именно строю свой маленький мир.

На кухне меня встретил жар печи, гудящей, как растревоженный улей. Я высыпал добычу на каменный пол. Гора мокрых ракушек выглядела внушительно. Теперь — алхимия.

За печью нашлись длинные кованые щипцы. Открыв топку, я на мгновение отшатнулся от волны сухого, обжигающего воздуха. Работа требовала точности и терпения. Щипцами я брал по одной самой крупной ракушке и аккуратно укладывал прямо на угли, стараясь распределить равномерно. Ракушки шипели, выпускали пар, некоторые с треском лопались, не выдерживая перепада температур. По кухне поплыл острый, едкий запах жжёного кальция. Не из приятных, но это мелочи. Закрыл дверцу. Пусть доходят до кондиции. К утру, если повезёт, у меня будет горсть извести.

На очередном подъёме задержался в кабинете четвёртого этажа. Темно, только лунный свет через окна. Открыл журнал на странице с именами смотрителей. При свете зажигалки вгляделся в список. Имена, даты. Эйнар Железнорукий — тридцать семь лет. Каэлум Мореход — девятнадцать. Тильда из Серых Болот — одиннадцать. Аврил — два месяца. Ронан Беспалый — шесть лет.

Дальше — последний. Имя: неразборчиво, чернила расплылись. Дата прибытия: есть. Дата смены: пусто.

Он не записал дату ухода. «Смену сдал» — написал, а дату — нет. Либо не успел, либо не захотел, либо не знал, когда уходит.

Я перевернул страницу. Чистая. Следующая — тоже. Провёл пальцем по бумаге, ощущая текстуру. И поднёс зажигалку ближе, почти вплотную, чтобы свет упал под острым углом.

На якобы пустой странице проступили вдавленные борозды. Кто-то писал на предыдущем листе с нажимом, и след продавился. Три слова, кривые, написанные в спешке:

«Не открывай грот».

Зажигалка обожгла пальцы. Я захлопнул крышку, сунул её в карман.

Грот. Тот самый провал под лестницей, откуда тянуло холодом и морем. Куда Боцман не пошёл.

Я спустился на первый этаж и остановился у верхней ступени, ведущей вниз. Чернота. Плеск воды. И — может быть, показалось — лёгкий скрежет, как если бы что-то медленно скребло по камню. Или это волна ворочала гальку в подземной полости.

Боцман стоял у печи и смотрел на меня. Не на лестницу — на меня. Хвост неподвижен. Уши прямо. Янтарный глаз не мигал.

Инструкция сказала: не открывай. Кот сказал: не ходи. Предыдущий жилец заперся от чего-то изнутри.

Я повернулся спиной к провалу и пошёл подкидывать дрова.

К рассвету от кучи остались щепки и кора. Мокрый уголь у печи просох наполовину — чёрные куски перестали блестеть от влаги, покрылись серым налётом. Пригодятся завтра. Мышцы ныли, глаза слезились от дыма и бессонницы, но в голове было ясно — кристальная, почти хирургическая ясность, которая приходит после бессонной ночи, когда тело сдалось, а мозг работает на чистом упрямстве.

Я поднялся на пятый этаж в последний раз перед рассветом.

Туман отступал. Медленно, неохотно, как вода в отлив, — сползал от берега обратно к горизонту, оставляя на скалах тёмные влажные полосы, будто слизень проволок по камню своё брюхо. Океан за ним проступал серый, в предрассветных тонах. Ни силуэта, ни следов. Только мокрый камень.

Заряд кристалла: пятьдесят четыре процента. Радар чист. Строка «Смотрителей в зоне» показывала единицу.

Единицу.

Ночью было два. Утром — один.

Я перечитал цифру. Потом посмотрел на запад, где туман растворялся в рассветном небе, и снова на табло. Один. Он ушёл вместе с туманом? Или вместе с ночью?

— Спокойной смены, — сказал я тихо. Не знаю, кому.

Боцман, лежавший у моих ног, зевнул, обнажив жёлтые клыки, потянулся и направился к лестнице. Вниз. К еде и теплу. Ночь закончилась, пришла его смена — дневная, в которой главный ритуал — завтрак.

Я остался у окна ещё на минуту. Солнце поднималось на востоке, заливая океан золотом. Первая ночь позади. Я пережил её не потому, что был храбрым, а потому, что знал порядок действий: топливо, огонь, чистота, дисциплина. Базовый набор любого дежурного.

Но вопросы множились быстрее ответов. Грот, который нельзя открывать. Силуэт, который стоит в тумане и уходит с рассветом. Второй смотритель, чей статус меняется с ночи на день. Журнал, в котором записи противоречат системе.

Я достал из кармана циркуль, раскрыл ножки и поставил иглу на подоконник, просто чтобы чем-то занять руки.

— Ладно, — сказал вслух. — Задачи на день: найти уголь, обследовать остров, не лезть в грот.

Снизу раздался требовательный хриплый мяв. Боцман ждал завтрак.

Я спустился. На ходу пересчитал: четыре банки тушёнки, два кило крупы, галеты-камни, полбочонка воды. Неделя, если экономить. Нужно искать другие источники, и нужно это делать быстро, пока светит солнце, потому что ночью — туман, а в тумане стоит тот, кто помнит дорогу.

Я открыл вторую банку и разделил содержимое пополам. Мы ели молча, в тепле догорающей печи. За окнами разгоралось утро, яркое и безопасное. Но я уже знал, что безопасность — временная, дневная, арендованная у солнца.

Когда банка опустела, я вымыл руки, вытер их о штаны и взял журнал. Открыл на чистой странице, той, что шла после «Смену сдал». Нашёл карандаш.

Почерк у меня всегда был инженерный: мелкий, чёткий, без завитушек.

«Смену принял. День первый. Состояние объекта: запущенное. Кристалл — рабочий, 54%. Топливо — критический минимум. Оптика — очищена. Грот — не обследован (указание предшественника). Обнаружен неопознанный объект в зоне тумана, предположительно связан с предыдущим смотрителем. Ночью — два в зоне, утром — один. Требуется разведка. Напарник: кот, рыжий, кличка Боцман. Пригоден к службе».

Закрыл журнал. Встал. Циркуль — в карман, нож — за пояс.

На пороге маяка я остановился. Утренний свет резал глаза после ночи в полумраке. Остров лежал передо мной — каменистый, продутый ветром, окружённый бесконечной водой. Где-то здесь должен быть уголь, или дрова, или хоть что-нибудь, что горит.

Но сначала — береговая линия. Та самая, западная, заштрихованная на карте. При свете дня.

Боцман вышел следом и сел на пороге, щурясь на солнце. Он не пошёл за мной. Просто сидел и смотрел, как я спускаюсь по каменным ступеням к берегу.

Западный берег встретил мокрыми скалами и запахом гнили. Полоса прилива блестела в утреннем свете, усеянная водорослями, ракушками, обломками чего-то деревянного — может, досками от лодки, а может, от чего-то большего. Я шёл вдоль кромки воды, ботинок у меня не было, острые камни резали ступни, но боль казалась далёкой, чужой.

А потом увидел.

Прямо на том месте, где ночью стоял силуэт, в мокром песке между камнями — следы. Босые человеческие следы. Два чётких отпечатка, левый и правый, развёрнутые носками к маяку. Глубокие, будто человек стоял здесь долго, вдавливая ступни в песок.

Следы никуда не вели. Ни вперёд, ни назад. Просто два отпечатка. Он стоял — и исчез.

Я присел на корточки, положил ладонь рядом. Размер — мой. Форма — мой тип стопы: широкая пятка, длинные пальцы. Поднял руку и посмотрел на собственную босую ногу. Потом снова на след.

Совпадение? Или нет?

За спиной, на пороге маяка, Боцман сидел и смотрел. Молча. Знал, но не говорил.

Пронзительный звук прорезал утреннюю тишину — тонкий пунктирный сигнал, идущий сверху, из фонарного отделения. Не тревога. Другой. Настойчивый, но не панический.

Я выпрямился и побежал к маяку. На радаре, совершавшем свой перманентный круг, мигал новый символ на краю зоны покрытия. Белая точка, медленно движущаяся к острову. Похожая на…

Глава 3

Через минуту я уже стоял на площадке галереи с чёрной подзорной трубой, которую заприметил в кабинете ещё в первую экскурсию по Маяку.

Точка медленно по касательной ползла к острову. Цифры рядом с ней плясали в мареве нагретого воздуха, поднимающегося от Кристалла, но читались четко.

Курс зюйд-вест.

Скорость 8 узлов.

Дистанция 15 миль.

Я прижал окуляр к глазу, прикрыв ладонью другой глаз от слепящего солнца, и подкрутил колесико фокусировки. Механизм провернулся туго, с благородным ходом, словно смазанный только вчера, внутри трубы щёлкнули диафрагмы.

По свинцово-синей воде, разрезая волну хищным изогнутым носом, шёл корабль. Мой мир сделал кувырок. Ладья!

Под ярким полуденным солнцем она, длинная, узкая и стремительная, выглядела как галлюцинация, как ожившая иллюстрация из учебника истории, вдруг ставшая пугающе реальной. Я, как человек всю жизнь проработавший с металлом, но уважающий дерево, не мог не оценить конструкцию даже на таком расстоянии.

Каждая доска обшивки находила на следующую, скреплённая железными заклёпками, которые тускло поблёскивали на солнце, рядами уходя вдоль борта, словно швы на теле огромного зверя. Дуб, судя по тёмному, почти чёрному от воды и смолы цвету, был морёным и наверняка крепким, как камень. Вдоль бортов шёл ряд круглых щитов, раскрашенных в охру и чёрный, перекрывающих друг друга, как рыбья чешуя. На них виднелись царапины, сколы, следы, оставленные не временем, а чем-то грозным, скорее всего, сталью.

На носу скалилась деревянная драконья голова, вырезанная грубо, топором, но с такой претензией на устрашение, что даже через оптику становилось не по себе, когда глаза зверя в лучах солнца отблёскивали красным. Ладья пролетала гребни на полном ходу, подгоняемая порывами ветра.

— Квадратный парус… Реконструкторы? — пробормотал я.

В прошлой жизни я видел такое в кино или на фестивалях в Коломенском, где парни в кольчугах пили квас из пластиковых стаканчиков и делали фотографии. Но здесь… Я стоял, как заворожённый, вглядываясь в оживший осколок истории.

На палубе сидели люди с обветренными до цвета дублёной кожи лицами. Бороды спутаны и просолены до белизны, завязаны в узлы или косы, мощные руки с бугрящимися венами, лежащие на вёслах, напоминали корни старых деревьев. Они сбросили меховые накидки, оставшись в грубых льняных рубахах, потемневших от пота, или вовсе по пояс голые, обнажив шрамы и синие узоры татуировок, и солнце ласкало их бронзовые мускулистые тела.

Но это, увы, не аттракцион, а настоящий боевой корабль, идущий по своим делам сквозь время.

Они шли не к маяку, а мимо, держа курс куда-то на юго-запад, следуя своим путём в этом безумном океане. Хотелось помахать рукой, закричать: «Эй, мужики, тут земля!». Я улыбнулся, мальчишеский порыв не имел бы успеха, ведь Маяк стоял на скале безмолвным исполином, служа лишь ориентиром, точкой на их карте, а не пристанью. Да и захотел бы я встречи с этими ребятами на узкой каменистой тропе? Не уверен. Я не мог рассмотреть глаз, но чувствовал, что вряд ли прочитаю в них дружелюбие, скорее голодную расчётливость безжалостных хищников. И, думаю, хорошо, что эти парни из десятого века стали для меня только эмоцией, захватившей дух.

Я неотрывно смотрел им вслед, пока полосатый парус не превратился в дрожащую точку в мареве над водой.

— Ладно, — выдохнув, наконец опустил трубу. — Викинги так викинги.

Мозг, привыкший к чертежам, допускам и ГОСТам, скрипел, пытаясь уложить увиденное в привычную картину мира. Викинги в океане, я, перенесённый из семидесятилетнего возраста в юность на маяк, который работал с помощью какого-то камня, подозрительно умный кот, приглядывающий за мной в один глаз — это не бред в реанимации после инфаркта, не-е-ет. Это палата № 6.

Всё, пора заземлиться, я и без того простоял на галерее около полутора часов, Когда мир сходит с ума, лучшее лекарство — работа руками.

Мой путь лежал вниз, на кухню. Здесь оказалось прохладнее, толстые каменные стены держали оборону против полуденного зноя, сохраняя ночную температуру. Печь за полдня давно остыла, превратившись в холодный молчаливый каменный массив. Пришла пора проверить мои ракушки. Я взял кочергу и открыл чугунную заслонку печи. На решётке в сером невесомом пепле лежали они, мои ночные труды.

Теперь они выглядели иначе: блеск перламутра исчез, яркие цвета выгорели, а сами раковины стали матовыми, мертвенно-белыми, хрупкими на вид, словно кости мелких птиц. Огонь выжег из них органику, оставив чистую суть, ту самую негашёную известь, простой и древний строительный материал, известный человечеству.

Слева от печи на полочке нашлись кожаные рукавицы, технику безопасности никто не отменял, даже если ты единственный человек на острове. Ожог щёлочью — это последнее, что мне сейчас нужно. Осторожно, стараясь не раскрошить их раньше времени и не поднять едкую пыль, я переложил хрупкие створки в старое, но ещё крепкое жестяное ведро, найденное в кладовке, в другое налил из бочки пресной воды.

— Ну, с богом! Химия, восьмой класс, мне в помощь. На дворе как раз самое пекло, реакция пойдет веселее.

Я вышел на улицу, прихватив банку тушёнки.

— Сначала дело, потом пир горой.

Солнце било в макушку, как молот, пока я волочил ведро с ракушками в тень от маяка на плоский камень.

— Не подведи, — шепнул я и осторожно плеснул воды на белые створки.

Секунду ничего не происходило, потом вода начала впитываться в пористую структуру обожжённых раковин, а вскоре в ведре зашипело зло и резко, будто я линул воды на раскалённые банные камни. Вода забурлила, побелела, превращаясь в нужный мне раствор, над ведром поднялся густой белый пар, тут же растворяющийся в горячем воздухе.

Ракушки трескались и лопались с сухим щелчком, разваливаясь на мелкие кусочки и постепенно превращаясь в белую кашу. От ведра пошло ощутимое тепло, я чувствовал его волны даже на расстоянии шага.

— Экзотермическая реакция, — похвалился я знаниями сам перед собой.

Камень пил воду и отдавал жар, накопленный за миллионы лет, а я смотрел на это бурление с глубоким, почти физическим удовлетворением. Этот процесс мне понятен, он подчинялся законам, которые я знал, что давало хоть какую-то опору. Пусть там, за горизонтом, плавают викинги, но здесь, в ведре, происходит обычное гашение извести. И оно происходит именно так, как должно.

— Часов восемь, — прикинул я, глядя, как успокаивается буйное бурление. — Пока остынет, пока настоится… К ночи дойдёт до кондиции.

Боцман вышел из маяка, лениво потянулся, распушив усы, понюхал пар, чихнул и посмотрел на меня, как на идиота.

— Это для уюта, рыжий, — пояснил я, вытирая пот со лба. — Чтобы стены дышали, и чтобы блохи не завелись. Ты же не любишь блох?

Кот фыркнул, выражая своё презрительное отношение к блохам, а заодно и к моей активности в сиесту, и ушёл в тень под скалу, я же остался наблюдать за процессом, то и дело помешивая варево длинной палкой. Густая белая масса, побелка… Завтра здесь запахнет чистотой.

Время перевалило за середину дня, и солнце начало медленное движение к западу. Жара чуть спала, но камень острова всё ещё отдавал тепло. Я как раз доедал тушёнку и размышлял, чем ночью топить котёл, когда сигнал, пробудивший меня ранее, раздался снова.

— Слышь, Боцман, викинги, наверное, забыли утюг выключить.

Я поднялся наверх, но на этот раз не спеша, экономя дыхание и силы. На радаре снова появилась точка, но не в той стороне, куда ушла ладья, она двигалась тем же курсом с запада, словно по невидимой колее, проложенной в океане. Я навёл на неё трубу и забыл, как дышать.

Трёхмачтовый фрегат! Гигант с высокой кормой, украшенной богатой резьбой и позолотой, которая горела огнём в лучах предвечернего солнца, горделиво рассекал водную гладь. Корпус выкрашен в тёмно-зелёный с вкраплениями охры, пушечные порты закрыты красными крышками, шашками смерти, скрывающими за собой десятки орудий.

Я буквально не мог оторвать от красавца глаз. Такелаж представлял собой сложнейшую, геометрически безупречную паутину тросов, вант и штагов, колышущихся на фоне синего неба. Сотни узлов, блоки, лебедки… Всё работало, как часы.

Паруса, казавшиеся белоснежными облаками, сейчас частично убрали, чтобы не набирать лишнюю скорость.

На радаре точка горела ярко-белым дружелюбным светом. На сей раз корабль менял курс, он шёл не мимо, а поворачивал носом к ветру.

Курс зюйд-вест.

Скорость 7 узлов.

Дистанция 14 миль.

Я не очень ориентировался в морских величинах, но, судя по примерной скорости движения фрегата, до того момента, как он поравняется с Маяком, оставалось ещё около двух часов. Я принялся листать судовой журнал и после описания истории маяка нашёл страницу с таблицей морских единиц измерения, рассчитанной на ничего не понимающего в них смотрителя. Удобно!

Мне потребовалось всего несколько минут примитивных расчётов, чтобы выяснить, что корабль шёл со скоростью 14 км/ч на расстоянии 24 километра. Вот теперь всё ясно и понятно, кстати, надо бы заучить эту таблицу.

Паруса на грот-мачте заполоскали, теряя ветер, потом их развернули так, чтобы они толкали корабль назад, гася инерцию, в то время как передние паруса всё ещё тянули вперёд. Две силы уравновесили друг друга.

— Ложатся в дрейф, — прокомментировал я сам себе. Откуда всплыл этот термин? Из книг? Из юности, в которой я болел морем?

Манёвр был исполнен безупречно, огромное судно весом в сотни тонн замедляло ход.

Наконец фрегат замер, подставив борт ветру, метрах в ста от маяка, его нос, украшенный позолоченной фигурой льва, указывал на запад. Рулевой знал, что делал, явно владея мастерством высшего пилотажа. Подзорная труба стала лишней, корабль стоял совсем рядом, напоминая многоэтажный дом и заслоняя собой половину горизонта. Слава богам, это не военный хищник, нет, «Ост-Индиец» — король торговых путей. Обладая тяжёлым «пузатым» трюмом, предназначенным возить тонны пряностей и шёлка, он при этом мог похвастаться устрашающим рядом пушечных портов. Торговец, который умел скалить зубы.

Я жадно разглядывал каждую деталь: медную обшивку ниже ватерлинии, позеленевшую от соли, сложнейшую систему блоков, позволяющую управлять этими гектарами парусины, офицеров на шканцах в синих мундирах с золотым шитьём, что стояли, заложив руки за спину, и смотрели на маяк не со страхом, а с уважением, и во мне бурлил восторг.

От борта отделилась маленькая шлюпка-диньги, два сидящих в ней матроса принялись шустро грести, направляясь в мою сторону.

Но говорили со мной не они.

На шканце (это середина корабля) появилась фигура капитана в треуголке, белом парике и красном камзоле, который стоил, наверное, как вся моя квартира. Он поднёс к губам большой медный рупор, и его голос, усиленный металлом, перекрыл шум прибоя и скрип мачт.

— ¡Gracias por su servicio, Guardián!

Слова долетели до меня через метры водной глади, но прозвучали так, будто он стоял рядом. Воздух вокруг маяка, вокруг моей головы загудел.

Испанский? Я ведь не понима… Смысл проник в сознание абсолютно чётким: « Спасибо за службу, Смотритель!»

Или понимаю? Каким-то чудом я понимал всё, что говорил этот человек, но если бы меня попросили произнести хоть слово на испанском… Ну, тут я пас. Кроме того в этом «служба» прозвучало столько уважения, столько признания роли смотрителя, что у меня перехватило дыхание. Оказывается, я для них не просто мужик на скале.

Я поблагодарил капитана за тёплые слова поклоном, который он мог увидеть с корабля.

Тем временем диньги внизу уткнулся носом в небольшой каменный выступ, один из матросов, босой, в полосатой робе, выпрыгнул в воду. Подниматься он не стал, просто положил на плоский сухой валун увесистый холщовый мешок, махнул мне рукой, оттолкнул лодку и, запрыгнув обратно, тут же налёг на весла вместе со своим напарником.

— Счастливого пути! — выкрикнул я. Мой голос, подхваченный акустикой Маяка, отправился к кораблю, и я услышал, как этот крик достиг Фрегата раскатистым: — Buen viaje!

Капитан медленно, с достоинством снял треуголку и склонил голову в поклоне равного равному.

Я стоял и смотрел, как на «Индийце» снова закипела жизнь. Послышались свистки боцманов, паруса, с хлопком поймав ветер, наполнились силой, и огромный корпус, застонав всем своим деревянным нутром, начал медленно разворачиваться, уходя от опасных камней.

Громада дерева и железа, управляемая волей людей, уходила в закат, оставляя за собой пенный след и ощущение прикосновения к чему-то великому.

Он сказал «служба». Это слово зацепило меня сильнее, чем вид самого корабля, в нём объединялись и обязанность, и честь. Я находился на службе, при исполнении!

Когда корабль окончательно растворился за линией горизонта, солнце уже начало клониться к закату, входя в «золотой час». Свет стал мягким, окрашивая камни в тёплые медовые тона, жара спала, уступив место приятной вечерней свежести.

— Ну, пойдём посмотрим, чем платят за службу в этом секторе Галактики, — сказал я коту, который всё это время сидел подле меня. Казалось, что для него судно восемнадцатого века — вполне привычный пейзаж. — Зажрались вы, товарищ Боцман.

Мешок лежал на валуне, слегка влажный от брызг. На ткани выжжено клеймо: корона, какие-то вензеля, чуть ниже год, 1784.

Я подхватил его. Килограмм десять на вес, на ощупь вроде как фасоль, крупные твёрдые бусины под мешковиной. Ну, это прекрасно! Давно пора начать готовить что-то сносное вместо межгалактической тушёнки. Матушка бы оценила мои порывы к здоровому питанию.

В любом случае, чтобы приготовить то, что внутри, нужен огонь. Да и кристалл пора бы уже подкормить, но вчерашняя битва с туманом сожрала все запасы угля. Печь стояла холодная, а ночь обещала новые приключения.

— Сначала дело, — скомандовал я, отряхивая руки. — Идём, рыжий!

И мягкие когтистые лапки посеменили за мной.

Кинув мешок с фасолью на кухонный стол, взял пустой мешок из рогожи и пошёл вдоль линии прибоя. После вчерашнего разгона тумана и сегодняшнего прохода двух кораблей (волны от них тоже сделали своё дело), берег немного изменился. Прилив вынес много мусора, а с ним и порядочно деревянных обломков.

Я шёл, внимательно глядя себе под ноги. Солнце теперь светило сбоку, длинные тени помогали видеть рельеф каждого камешка. Вот кусок доски, выбеленный солью чуть ли не до цвета слоновой кости, лёгкий как пенопласт и, судя по волокнам, сосна. Мягкая, сгорит быстро, но даст хороший жар для растопки. В мешок.

— А вот это интереснее.

Я пнул носком ботинка напитанный водой тёмный обломок бруса, наполовину зарытый в гальку. Глухой и плотный звук выдавал дуб или тик, похоже на обломок шпангоута какого-то корабля, может, даже от того драккара отвалилось. Это уже серьёзное топливо, будет тлеть долго, держать тепло всю ночь, прогревая камень печи. Его в отдельную кучу, на просушку.

Попадался и явный хлам типа куска каната, толщиной с руку, окаменевшего от соленой воды, рваного башмака с крупной медной пряжкой или пустой бутылки из тёмного толстого стекла, но я брал всё. Канат пойдёт на паклю щели конопатить, их в башне полно, стекло тоже в хозяйстве не лишнее.

Я не мог нарадоваться своей выносливости, силе и ловкости, несмотря на то, что уже начал принимать новое тело как данность. Наклонялся, поднимал тяжёлые, пропитанные водой брёвна, перепрыгивал с камня на камень, держал баланс и видел острее орла. Провозившись часа три, не меньше, я натаскал целую гору плавника к южной стене, где камень хранил тепло дольше всего. Сухое сразу занёс в дом, мокрое сложил в штабель сушиться.

Когда закончил с заготовкой дров, солнце уже коснулось воды, окрашивая океан в багровые, фиолетовые и чернильные тона. Закат горел алым, а красное небо к ветру.

Я вернулся на кухню, волоча за собой последний мешок со щепками. Уже стемнело, и в башне сгустились тени, но зажигать свечу пока не стал, хватало отблесков заката из окна.

Плавник разгорался неохотно. Печь пару раз выплюнула облачка дыма, но сухая сосна сделала своё дело. Огонь затрещал, лизнул холодные чугунные стенки, и тепло потихоньку пошло по трубам вверх, к Кристаллу.

Теперь награда.

На столе ждал вскрытия важный пациент, и по этому поводу я зажёг пару свечей. Ткань мешка оказалось вощёной, не пропускающей ни влагу, ни запаха, и это я понял, едва надрезал горловину. Густой, маслянистый, горьковатый, с нотками шоколада, дыма и чего-то неуловимо пряного аромат ударил в нос так, что у меня закружилась голова. Неповторимый букет жареных зёрен мгновенно вытеснил запах сырости, рыбы, извести и дыма.

Кофе? Невероятно! Я запустил руку в разрез, пропуская гладкие, тёмные шуршащие зерна сквозь пальцы, словно драгоценные камни. Хорошая прожарка, настоящая итальянская! Среди зёрен что-то звякнуло, я пошарил глубже и вытащил предмет, завёрнутый в промасленную бумагу.

Внутри оказалась медная турка, массивная с длинной деревянной ручкой, потемневшая от времени, с выбитой на боку сценой охоты.

Я прижал это сокровище к груди, а в горле встал ком. В темноте кухни запах кофе казался особенно острым, он стал нитью к той части жизни, которую я не хотел бы утрачивать, пусть даже сама жизнь осталась в прошлом.

— Спасибо, — прошептал я в темноту. — Спасибо, капитан.

Боцман запрыгнул на стол, бесцеремонно сунул нос в мешок, чихнул три раза подряд и отвернулся с выражением глубочайшего разочарования. Ну да, рыбы там не было.

— Эх, ничего-то ты не понимаешь! — сказал я ему, улыбаясь сквозь выступившие слёзы. — Это даже лучше, чем валерьянка, это нормальность, Боцман.

Я провёл ладонью по мягкой рыжей спине и вернулся почесать за ухом, а это то, без чего кота нельзя отпускать.

Кофемолки не было, но на полке нашлась каменная ступка с пестиком. Сгодится!

Твёрдые, как галька, зёрна яростно сопротивлялись, приходилось наваливаться всем весом, вращая пестик, но этот звук, как и весь процесс, странно успокаивал. В конце концов мне удалось намолоть горсть крупного, неравномерного, но невероятно ароматного порошка.

Вода в турке быстро закипела, подняв долгожданную густую шапку пены цвета тёмной бронзы. Снял с огня, дал осесть и снова поставил на огонь, проделав священный ритуал три раза, а затем налил кофе в глиняную кружку. Сахара не было, да и нужен ли он?

Взяв в руки кружку и вдохнув пьянящий аромат, пошёл осматривать свои владения, пока печь прогревала воздух, а кофе остывал до приемлемой температуры. Ночь за окном повисла чёрным занавесом.

Осмотр фонарной комнаты успокоил.

Уровень энергии кристалла 47%.

Дальность луча 15 км.

Радар, завершая круг, показывал пустую сетку спокойного океана.

До рассвета 9 часов.

Температура +15.

Туман держался на расстоянии 40-50 метров.

— Вот там и сиди себе, — фыркнул я.

Сходя по ступенькам, обратил внимание на комнату третьего этажа, спальню. С самого появления здесь мне не удавалось её толком рассмотреть, и вот, кажется, настала пора восполнить этот пробел.

Свеча в руке отбрасывала пляшущие тени на стены маленькой комнаты, аскетичной, как келья монаха, с узким окном-бойницей Кровать-шкаф, встроенный в нишу стены — вот и вся обстановка. Я присел на край жёсткого матраса, набитого какой-то травой и сделал глоток. Горячая горькая жидкость обожгла горло, разгоняя кровь и оставив на языке крепкий с кислинкой вкус. Самый вкусный кофе в моей жизни! Хех, чем не ирония судьбы пить утренний напиток, глядя в ночное окно? Для человека с моей бессонницей это звучало как вызов, но я знал, что всё равно не усну до рассвета. Кофе — не причина, кофе — компаньон. Боцман, который ходил за мной хвостом, вдруг заинтересовался чем-то под кроватью, полез в пыльную темноту, чихнул и затих. Ох уж эти кошки, им бы всё потемнее да потеснее!

— Ты как там, нормально? — я поставил кружку на пол и наклонился, поднеся свечу.

Из темноты подкроватного пространства торчал кончик чего-то длинного и тонкого. Я потянул. Предмет за что-то зацепился, зашуршал по камню, но потом поддался, и на свет божий явилась удочка, старое благородное лакированное удилище из клееного бамбука цвета тёмной оливы. Кольца из витой проволоки примотаны шёлковой нитью, рукоять из пробки, потемневшей от рук предыдущего хозяина. Красивая вещь, инструмент, как говорится, с душой. Но… верхнее колено, самое тонкое и гибкое, оказалось сломано, грубо расщеплено вдоль, словно на него наступили сапогом или дёрнули со всей дури. Трещина тянулась сантиметров на десять, волокна бамбука торчали в стороны, как иголки.

— Обидно, хороший инструмент, мастер делал.

Кот вылез из-под кровати весь в пыли, мяукнул и направился на кухню, по пути дёргая задней лапой в попытках сбросить лохмотья паутины.

— Починим, — уверенно сказал я и сделал ещё глоток чудесного напитка. — Рыба сама себя на поймает, верно, Боцман?

Глава 4

Меня не будили ни гул в ушах, ни фантомные боли в спине, просто выспавшийся и полный сил организм сказал «пора». Я лежал, глядя в каменный потолок, и слушал тишину. Конечно, тишина на маяке — понятие особое, мерное шипение волн, крики заблудившихся альбатросов, бьющий по стенам, по ставням и гуляющий по щелям ветер не в счёт. Какое же это забытое чувство проснуться и знать, что день принадлежит только тебе!

Я спустил ноги на холодный пол, поёжился и встал, лениво потянувшись.

— Доброе утро, страна!

Боцман приоткрыл один глаз и коротко мяукнул, мол, кому доброе, а кому и поесть не помешает.

На кухне всё осталось на своих местах. Мешок с зёрнами, главный трофей вчерашнего дня, ожидал в углу. Я зачерпнул горсть гладких зёрен и прикрыл глаза, перебирать их в пальцах было отдельным удовольствием.

Пока кофе медленно заваривался, я успел посетить фонарную и заступить на утреннюю вахту: пройтись ветошью по стёклам галереи, смахнуть пыль с кожуха линзы и проверить Кристалл. Он дремал, едва мерцая тёплым светом. На табло под куполом светящиеся линии и цифры замерли на стабильных отметках, а туман держал дистанцию. Полный порядок! Из кухни донёсся манящий шоколадно-ореховый аромат.

Поставив на стол кружку, я принялся разглядывать вчерашнюю находку.

— Ну что, рыжий, — я посмотрел на кота, который уже сидел на столе, гипнотизируя снасть. — Рыбы хочешь?

Боцман недвусмысленно облизнулся.

— Не горюй, починим.

Разложил на столе старый, но острый нож, моток тонкой медной проволоки, который выудил из ящика с хламом в кладовке, не хватало только клея.

В старой жизни с этим всё просто: пошёл и купил, но здесь магазинов не наблюдалось, хотя, может, я ещё не всё проверил? Сомневаюсь, что есть на планете места, где можно укрыться от ПВЗ Маркетплейса.

Я подошёл к поленнице у печи, куда несколько дней назад, перебирая дрова, отложил несколько смолистых сосновых чурок, они оказались слишком сырыми для топки. Ага, вот они. М-м-м, пахнут хвоей и летом! Теперь им нашлась работа поважнее, как и двум пустым банкам из-под тушёнки. Одну я оставил как есть, а в дне второй проделал ножом небольшое отверстие. Затем наколол сосновые чурки на мелкую пахучую щепу, плотно набил ею банку с дыркой и поставил её на нижнюю, пустую. Сухая перегонка — дедовский метод, видел однажды в «Юном натуралисте», но пробовать не доводилось. Не хухры-мухры, настоящая магия! Вся эта нехитрая пирамида отправилась в самое сердце печи, оставалось только ждать.

Пока занимался очисткой ножа, из печи потянуло густым терпким ароматом. Сначала просто дымом, потом к нему примешался запах горячей хвои и чего-то древнего. Сквозь треск углей пробился долгожданный звук, тихое шипение, словно дерево «плакало» внутри раскалённой банки. Процесс пошёл, это добрый знак. Минут через двадцать, вооружившись щипцами и толстой тряпкой, я осторожно извлёк свою конструкцию из топки. Верхняя банка раскалилась докрасна, а на дне нижней собралась густая и тёмная, как дёготь, смола. Её оказалось немного, с наперсток, но она источала такой мощный, концентрированный запах соснового бора, что на секунду показалось, будто я не на скале посреди океана, а в лесу под Псковом. Этого было более чем достаточно.

— Во-от, — пробормотал я, — теперь полный комплект.

Работа руками — это то, чего мне так не хватало, мелкой моторики. Осторожно зачистил место разлома на удочке, убрав заусенцы. Бамбук был старым, сухим, но довольно крепким, и если сделать всё правильно, ещё послужит. Пока я возился, смола успела перейти из состояния «жидкого золота» к состоянию «тягучей карамели», и стремительно твердела. — Не-ет, подруга, вернись.

Разогрев её над свечой до вязкого состояния, промазал трещину и плотно прижал половинки друг к другу. Теперь самое главное, бандаж. Медная проволока легла на дерево первым витком. Я тянул сильно, чувствуя, как металл слегка врезается в лак, виток к витку, плотно и без зазоров. Пальцы двигались уверенно, скручивая, подтягивая, фиксируя. Конечно, ремонт не заводской, но надёжный, как советский танк.

Боцман наблюдал за процессом, со строгостью ОТК. Пару раз он пытался внести свой вклад и даже тронул лапой кончик проволоки, но я мягко отвёл её в сторону.

— Брысь, не мешай технологическому процессу.

Последний виток, узел и капля смолы сверху, чтобы закрепить. Я поднял удилище, слегка согнул его, проверяя работу. Место ремонта держало нагрузку, потеряв былую гибкость в этой точке, но сломаться снова не должно.

— Готово, — я удовлетворённо выдохнул, отирая липкие от смолы пальцы тряпкой. — Можно тестировать.

Кот спрыгнул со стола и направился к двери, всем своим видом показывая, что знает отличные рыбные места.

— Иду, иду, — усмехнулся я, беря удочку и банку с остатками тушёнки для наживки. — Тоже мне командир нашёлся! Жди пока здесь.

Поднявшись на третий этаж, захватил из шкафа добротные сапоги из телячьей кожи с высоким голенищем, видимо, одного из бывших смотрителей. Они оказались размера на три больше, но топать босыми ногами по острым камням берега мне что-то не хотелось.

Спуск к воде дался легко, хотя камни, омытые ночным приливом, всё ещё оставались влажными. Я выбирал дорогу тщательно, соблюдая главное правило: сухая площадка и никаких скользких валунов под ногами. Плавать я не умел, и проверять глубину у берега желания не возникало.

Боцман деловито семенил следом, смешно подёргивая хвостом при каждом порыве ветра.

Место нашлось идеальное: плоский выступ, нависающий над водой на полметра. Достаточно низко, чтобы подхватить рыбу, и достаточно высоко, чтобы случайная волна не смыла сапоги и меня.

— Ну, с богом! — я открыл банку.

Насадить волокнистый кусочек тушёнки на крючок оказалось той еще задачкой. Скользкое от жира мясо разваливалось в пальцах и пахло лавровым листом. Не знаю, что подумает местная фауна о советском ГОСТе, но выбора у неё нет. Добро пожаловать к столу!

Заброс. Грузило тихо плюхнулось в воду, увлекая за собой поплавок, кусок пробки, выкрашенный белой краской. Круги на воде разошлись и затихли.

Три глаза, два моих и один кошачий, пристально уставились на белую точку, центр мира.

Океан дышал, каждым вздохом омывая лицевой утёс маяка, донося до нашей заводи лишь осторожные всполохи, тёмная вода скрывала всё, что происходило в глубине. Я сидел на камне, чувствуя шершавую рукоять удочки, нагревающуюся от ладони. Место ремонта, стянутое медью, ощущалось крепким, что несомненно вселяло надежду на ужин.

Боцман сидел у самого края, превратившись в изваяние, подрагивали только белые усы.

Резко дёрнуло, поплавок нырнул под воду. Я сразу же подсёк, рефлекс сработал быстрее мысли, удилище спружинило, передавая в руку живую упругую дрожь. Есть! Е-е-е-есть!

— Тяни! — скомандовал я сам себе.

Рыба не спешила сдаваться, водила из стороны в сторону, но снасть держала. Я медленно двигал удилищем, стараясь не сорвать зацеп. Та-а-к, сейчас внимательно… Осторожно… Закусила! Через минуту на камнях забилось серебристое тело размером с ладонь, что-то вроде морского окуня, только чешуя мелкая и жёсткая, как наждак.

Боцман тут же оказался рядом, лапа с выпущенными когтями прижала добычу к камню.

— Э нет, брат, — я перехватил рыбу, осторожно вынимая крючок. — Сначала контроль качества.

Кот возмущённо мяукнул, требуя свою законную долю, оказалось, законы здесь устанавливал не я.

— Держи, живоглот, твоя взяла.

Я бросил рыбу ему под нос, и тут же раздался хруст. Боцман не стал тратить время на этикет, он ел с жадностью, урча так, что вибрировали камни.

— Напарник сыт, — констатировал я, вытирая руки о штаны. — Теперь моя очередь.

Второй заброс вышел увереннее, охотничий азарт, древний и простой, проснулся в крови. Я больше не думал о тумане, о кораблях или сигналах купола, сейчас всё внимание поглотили только леска, уходящая к воде, и ожидание рывка. И он последовал.

На этот раз поплавок не утонул, а лёг на бок и пополз в сторону. Подсечка, и рука ощутила приятную тяжесть.

А вот это уже не мелочь!

Удилище согнулось в дугу, но медный бандаж держал мёртво. Я вываживал аккуратно, гася рывки, давая рыбе устать.

Когда вытащил добычу на берег, солнце блеснуло на тёмно-синей спине. Крупная, килограмма на полтора! Это не только ужин, ещё и на завтра останется.

— В ведро, — сказал я коту, который уже нацелился на добавку. — Совесть имей.

Оглушив рыбу, переставил ведро в углубление скалы, подальше от воды и от кота.

Дело пошло.

— Ещё одну про запас, и пойдём домой, — решил я, насаживая последний кусочек тушёнки и забрасывая в третий раз.

Поплавок замер, ждём-с.

Прошла минута, две, гладь успокоилась. Боцман, доев свою порцию, снова занял наблюдательный пост у самой кромки, свесив голову вниз.

Эта поклёвка оказалась странной: не сделав рывка, поплавок медленно, словно нехотя, пошёл вниз, будто к нему привязали кирпич. Я подсёк и едва не выронил удочку.

Леска натянулась струной, издав высокий звенящий звук, удилище согнулось так, что почти коснулось воды. Меня потащило вперёд, и подошвы сапог с противным скрежетом поехали по влажному камню. Зацеп? Нет! Зацеп не тянет тебя в океан.

— Да что там такое?! — прохрипел я, упираясь ногами изо всех сил и перехватывая удилище второй рукой.

Тяжесть на том конце была неимоверной, но она поддавалась, медленно, сантиметр за сантиметром, что-то поднималось из глубины. Сквозь толщу воды проступило бледное длинное пятно, разрезав поверхность едва показавшимся плавником.

Я прищурился, пытаясь понять, что вижу. Кальмар? Акула?

Пятно приблизилось к поверхности, и время словно споткнулось. Я увидел… руку!

Бледную, тонкую, абсолютно человеческую руку с длинными пальцами. Я отпрянул.

Холод ударил в позвоночник, мгновенно убив весь азарт. Утопленник? Тело?

— Мр-р-а-ау! — Боцман, увидев «добычу» так близко, потерял остатки осторожности.

Шерсть на загривке кота встала дыбом, хвост распушился. Вместо того, чтобы бежать, он готовился броситься на огромную, по его ожиданиям, рыбину.

В этот момент бледная рука под водой дёрнулась.

— Нет!

Мысль о том, что акула играет с чьим-то телом пронеслась и исчезла, оставив панику. Она схватит Боцмана или стянет в воду меня! Я оторвал одну руку от удилища, рискуя потерять равновесие, рванулся к выемке в скале и, схватив холодную рыбину, зашвырнул её метров на двадцать от берега

— Жри! — крикнул вдогонку.

Тень под водой среагировала мгновенно. С шумным всплеском пятно метнулось в сторону упавшей приманки, увлекая за собой тощую руку. Леска ослабла, крючок, видимо, или вырвался, или тварь его перекусила.

Я бросил удочку на камни, подбежал к Боцману, схватил его за шкирку и попятился, спотыкаясь о валуны.

Назад! Наверх!

Вода успокоилась. Круги от брошенной рыбы расходились, стихая, бледное пятно исчезло; к шелесту волн примешивались только звук моего тяжёлого дыхания и недовольное шипение кота.

Я смотрел на зеркало океана, сжимая кулаки. Удилище валялось у кромки, оборванная леска плавала на поверхности.

— Уходим, — хрипло выдавил из себя. — удочку заберём завтра, не к спеху.

Обратно пришлось карабкаться почти ползком, упираясь одной рукой и придерживая в охапке возмущённого Боцмана.

— Да, старик, знаю, что ты бы ей показал, но давай в другой раз, а?

Тяжёлая, обитая железом дверь маяка захлопнулась за моей спиной с глухим стуком, отрезая от шума прибоя и того, что в нём обитало. Я привалился спиной к холодному дереву, хватая ртом воздух, сердце колотилось где-то в горле.

— Всё, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках. — Дома.

Здесь, за метрами камня, страх начал отступать, уступая место злости и холодку рационализма. Что я видел? Мозг, привыкший искать логику в чертежах и механизмах, лихорадочно подсовывал варианты. Рука? Да нет, бред! Человеческая рука в открытом океане, за сотни миль от земли? Невозможно! Тогда что?

— Утопленник, — произнёс я вслух. Слово упало в тишину прихожей тяжело, как камень. — С одного из тех кораблей. Тело зацепилось за корягу или водоросли, а потом его подхватила акула или касатка и…

Дальше воображение рисовало жуткую, но вполне объяснимую картину: хищник дёргал тело, пытаясь сожрать, волосы колыхались в воде, создавая иллюзию движения… А я, дурак старый, запаниковал, испугался мертвеца и рыбы!

— Стыдоба, усатый! Сты-до-ба!

Кот фыркнул, но от двери не отошёл.

Ладно, пора подниматься на башню.

— Идём, — скомандовал я коту, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Война войной, а обед…

Осёкся. Обед я собственноручно скормил неведомой твари. Тушёнка закончилась ещё днём, а рыба моей мечты, мой ужин, уже давно съедена и переварена не мной. В животе предательски заурчало.

Я допивал холодный горький кофе, глядя в темнеющее окно. Океан за стеклом всё также мерно и спокойно лизал берег, никаких следов борьбы, никаких рук и бледных пятен, но теперь я смотрел на него иначе, уже не воспринимая как «кладовую ресурсов». От него тянуло враждебностью, и линия фронта проходила по кромке прибоя.

Туман двинулся к берегу, пора заправлять печь и делать вечерний обход перед ночной сменой. Злость оказалась хорошим топливом, подменяя собой страх. Я строил страшные планы мести акуле, представляя, как насажу её на крюк, как…

Стук-стук!

Звук был тихим, но в каменном колодце маяка он прозвучал как выстрел. Я замер, не донеся кружку до рта.

— Ветер?

Стук-стук!

Глухие короткие постукивания доносились снизу, от двери, ведущей в грот.

Боцман, уже успевший задремать у печи, подскочил на месте. Его шерсть мгновенно встопорщилась, превратив кота в колючий шар, рыжий зашипел, уставясь в сторону лестницы.

Холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Там никого не могло быть! Туман ещё далеко, только недавно проверял, вода в гроте спокойная. Я медленно поставил кружку на стол.

— Сиди здесь, — шепнул коту.

Подняв с пола тяжёлый плотницкий топор и взяв свечной фонарь, медленно направился в грот. Спуск на первый этаж показался бесконечным. Дверь в кладовую была закрыта, сам её запирал, в этом не сомневался.

Около двери грота внутри меня всё сжалось в тугой узел. Приложил ухо к дереву… Тишина. Может, показалось? Может, волна ударила о камень с таким звуком?

Я потянул ручку на себя и рывком открыл дверь. Петли противно взвизгнули, но отпугивать было некого, лестница оказалась пуста. Морской воздух ударил в лицо. Я поднял лампу выше, разгоняя тени.

Ступенька, ещё одна… Чёрная, как нефть, вода в бассейне грота лениво билась о бортики. Свет лампы скользнул по плоскому камню у самой кромки, когда вскрик застрял в горле. На сухом сером камне в жёлтом круге света лежала рыба. Та самая, которую я швырнул в океан.

Глава 5

Фонарь дрожал в моей руке, выхватывая из темноты серебристый блеск чешуи. Я поставил его на ступеньку и, не выпуская топора, присел на корточки. Это без всяких сомнений моя рыба, вот характерный прокол от крючка и надорванный плавник, результат моих неуклюжих действий, но больше на ней не наблюдалось никаких других повреждений. Её аккуратно принесли и положили на камень, словно на витрину.

Страх — штука иррациональная, любит темноту и неопределённость, но стоит включить голову, как он превращается в рабочую задачу.

— Ну-ка, посмотрим… — прошептал я.

Я тщательно со всех сторон осмотрел камень. На влажной поверхности не осталось ни когтистых отпечатков, ни следов ласт, только пара капель воды, которые могли упасть с самой рыбы. Океан любезно вернул мне улов, причём прямо с доставкой на дом за закрытую дверь. Боцман, который до этого держался в паре метров позади, осторожно подошёл и с присущей ему портовой наглостью, вытянув шею, обнюхал рыбий хвост раз, другой. Потом посмотрел на меня своим единственным глазом, явно побуждая к каким-то действиям, мол, «ну, и чего стоим?»

Я поднял рыбу за хвост.

— Ладно, принято, всё равно шанс получить конверт сибирской язвы в открытом океане крайне мала.

На кухне Боцман лихо запрыгнул на стол и уставился на меня в ожидании. Его хвост мерно ходил из стороны в сторону, выражая крайнее любопытство, но никак не страх. Коты вообще чувствуют опасность за версту, а он вел себя так, будто я принес паёк со склада.

— Знаешь, рыжий, — сказал я, доставая нож. — В блокаду люди ели столярный клей, а это свежая рыба, и мы с тобой чертовски голодны.

Чешуя отлетала с сухим треском, внутренности выглядели чистыми, запах нормальный, морской, без гнили или химии. Я разделал рыбу на несколько крупных кусков. Часть отложил на завтра, но один, самый лучший, самый мясистый кусок с брюшка оставил для Боцмана. Тот следил за каждым моим движением, изредка облизываясь, он свой вклад в принятие решения внёс, заслужил. Огонь в печи, уже прогретой дневными трудами, занялся сразу, на сковороде зашипел жир. Я использовал немного того самого жёлтого жира из банки с тушенкой.

Скоро кухня наполнилась запахом жареной рыбы, уютным и домашним, а мой рот слюной. Я сел за стол и честно разделил наш ужин: кусок себе, кусок коту. Рыжий тут же впился в него с довольным урчанием, а я в свой. Зубы прокусили хрустящую корочку, добравшись до нежной мякоти.

— Эх, сюда бы лимончик! — подумалось мне.

Рыба получилась очень вкусная, но еда, за которую не пришлось бороться, ощущалась совершенно иначе. Она была… подарком, а не наградой за труд или результатом удачи на рыбалке. С другой стороны, это всё же дружеский жест, какой-то дар или попытка контакта.

Доев, тщательно вымыл тарелку и нож, порядок помогал думать.

Вечерний обход прошёл как обычно. Я подкинул в печь собранного днем мусора, сухих веток и обломков досок. Пламя взметнулось, отбрасывая на побеленную стену пляшущие тени. На контрольной панели под куполом все показатели не вызывали тревоги, туман держался на расстоянии, маяк работал, но на душе было неспокойно.

Нужно чем-то ответить. Но что я мог дать? Остатки еды? Моток лески? Глупо. Инструменты? Они нужны мне самому.

Оглядел кухню. Взгляд скользнул по полкам и остановился на куске дерева, который я принёс с берега пару дней назад, выброшенной морем доске, гладко обточенной волнами без единого сучка или расщепа. Я подобрал её просто так, потому что она показалась мне приятной на ощупь.

Нож, который только сегодня хорошенько наточил о камень и привёл в порядок, блеснул лезвием в свете лампы, опустившись на деревяшку передо мной. Руки как-то сами задавали контуры, снимая лишнее, придавали нужную форму. Я не думал о том, что делаю, просто пальцы помнили. Когда-то, в прошлой жизни, в юности, я также вырезал из дерева модели кораблей, мечта о мореходке, которой так и не суждено было сбыться, оживала в этих неуклюжих, но сделанных с любовью фигурках. Нож легко снимал тонкую стружку, та завивалась кольцами и падала на стол, разнося запах старого дерева. Я вырезал корпус, простой, вытянутый, с заострённым носом, затем принялся за крохотную палубу, выравнивая поверхность.

Заниматься этим снова было приятно. Несколько раз в бытность консьержем я пытался вернуться к детскому увлечению, но не вышло, теперь же возвращение к себе, тому мальчишке, который ещё не знал, что его жизнь пройдёт в запахе машинного масла, а не морского ветра, вызывало ком в горле и скупую мужскую слезу. Я вырезал крошечную мачту и реи, отшлифовал их мелким песком, пока дерево не стало гладким, как кожа. Под моими пальцами постепенно появлялась не копия какого-то конкретного судна, а образ, простая лодка, незамысловатая, как мечта ребёнка.

Я работал часа три, полностью погрузившись в процесс. Боцман, доев свою порцию, спрыгнул на пол и, свернувшись клубком возле горячей печи, уснул под мерное шуршание ножа. Когда я закончил, на столе стояла маленькая, сантиметров семь в длину, деревянная лодочка. Несовершенная, грубоватая, но в ней жила моя история, и это для меня много значило.

Грот был по-прежнему пуст, безмолвен и пробирал холодом до костей. Я подошёл к камню и положил деревянный кораблик на то самое место, где лежала рыба.

— Это тебе, — сказал негромко. — За ужин.

Сидеть и подкарауливать незнакомца бессмысленно и бестактно, поэтому я решил отвлечься, да и работа на этот случай у меня имелась. Через минуту я уже тащил с улицы ведро с известью на второй этаж. Густую белую массу, получившуюся точь-в-точь как деда, стоило лишь разбавить водой и перемешать. Отодвинув стол от стены, накрыл инструменты старой мешковиной. Боцман ошарашенно смотрел на меня, а громыхающий ножками по каменному полу стол заставил его панически взбежать на третий этаж и, выставив в щель половину единственного глаза, напряжённо следить за разгромом. Кистей найти не удалось, но на это я и не рассчитывал. Срезав небольшую часть найденного накануне швартового, распушил его, намотал на какую-то палку, и вуа ля, швабра! Пойдёт, в данном случае функционал важнее эстетики. Раствор получился жидким, как молоко, и пах резко и чисто.

— Ну, что, поехали?

Первый мазок лёг на тёмный влажный камень стены, покрытый пятнами плесени, белая полоса казалась ослепительной в свете лампы. Я начинал беспощадную войну с сыростью и запустением этого места. Импровизированная кисть ходила вверх-вниз, монотонная работа успокаивала; пока руки работали, голова могла думать, но я гонял по кругу одни и те же мысли. Кто оно? Зачем вернуло рыбу? Когда появится снова? Через час работы начало ныть плечо, пришлось остановиться, размять спину и пройтись по комнате.

Боцман, немного осмелев, спустился, подошёл к ведру и, видимо, решив, что это какая-то новая похлёбка, сунул туда свой любопытный нос.

— Эй! — я едва успел его оттащить. — Куда лезешь, инспектор?

Кот фыркнул, тряхнул головой, оставив на полу белые брызги, смерил меня обиженным взглядом, потом пошёл к стене и, кажется, намеренно, мазнул хвостом о свежую побелку.

— Ах ты паршивец!

Я поймал его, взял тряпку и принялся вытирать белый кончик хвоста. Рыжий бандит вырывался, ворчал, но в итоге смирился. Чистый и оскорблённый, он ушёл в самый дальний угол и принялся демонстративно вылизываться.

Закончив с котом, я вернулся к работе, двигаясь методично, сверху вниз, накладывал слои внахлёст. Резкий запах извести вытеснил из башни и вонь жжёной сосны, и морскую соль, и запах рыбы, и застарелую пыль веков. Маяк начинал пахнуть как операционная, к тому же белый цвет обладал удивительным свойством: он не просто скрывал грязь, а менял акустику. Звуки в побеленной комнате становились короче, суше, исчезло вязкое эхо, которое обычно преследует жителей каменных мешков. Стены словно раздвигались, множа скудный свет свечей. Я тщательно промазал все трещины, не жалея раствора, и щели в кладке, где десятилетиями копилась сырость, теперь забились густой белой пастой. Все пятна плесени оказалась повержены, щёлочь выжгла их, вытравливая саму возможность гниения.

— Порядок, Боцман, начинается с грунтовки, — назидательно сказал я коту, который теперь предпочитал держаться на безопасном расстоянии, подозрительно принюхиваясь к едким испарениям.

Закончив, перешёл к лестничному пролёту. Здесь высокие своды требовали длинных взмахов, и руки быстро занемели, а известь окропляла сапоги мелкими белыми каплями, превращая их в подобие звёздного неба. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю с той же дотошностью, с какой когда-то выверял допуски на токарном станке. Маяк перестал мне казаться загадочным артефактом или чужой тюрьмой, теперь он стал моим цехом, моей территорией, чистой, выбеленной, понятной до последнего камня, как я тогда думал.

На белом фоне всё становилось честным, любая тень теперь сразу заметна, любая пылинка видна. Я создавал пространство, где не удалось бы спрятаться ни одной тайне, ни одному вражине, даже рыжему, по крайней мере мне так хотелось верить, пока вколачивал волокна кисти в очередную выбоину на стене.

— Вот теперь здесь можно жить, — я стянул рукавицу и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Теперь это дом.

Кот тем временем уже сидел у двери в грот, напряжённый, как сжатая пружина. Мягко поставив на дверь пушистую лапу, он начал осторожно скрести её когтями.

— Что там, Боцман? — я отставил ведро.

Он обернулся, глаз сверкнул огненно-жёлтым, и снова поскрёб дверь, словно требуя, чтобы её открыли.

Я вытер руки о фартук, взял фонарь, подошёл и потянул дверь на себя. В гроте хлюпнула вода, по ней расходилась рябь, ударяясь о стенки бассейна.

— Побудь здесь, усатый — отодвинул я кота, прикрыв дверь перед его мордой, но оставив щель.

Камень был пуст, деревянный кораблик исчез. Поставив фонарь у ног на ступеньку, я сел рядом и стал ждать. Если это существо забрало поделку, значит, оно понимает ценность не только еды, акуле не нужна деревянная игрушка. Прошло минут пять, тишина в гроте стала почти осязаемой, только капли воды срывались со свода.

Наконец вода в центре бассейна начала вспучиваться пузырями кислорода. Сначала толща вытолкнула мой кораблик, преодолевая разницу в плотности, он закачался на волнах, а следом за ним медленно поднималось бледное пятно. На секунду я испугался, хоть и был, казалось, уже готов ко всему. Из воды показалась голова, сначала мокрые тёмные волосы, облепившие плечи, затем лицо. Совсем юная девушка очень походила на обычного человека, но поражала какой-то странной, пугающей красотой. Я сразу обратил внимание на слишком большие глаза почти без белков, мерцающие в свете лампы, как чёрные жемчужины, и бледную кожу с лёгким синеватым отливом.

Она подняла руку с лодочкой, протягивая её мне. А когда тело чуть приподнялось из воды, я увидел то, что окончательно сломало мою картину мира: ниже пояса изгибался мощный рыбий хвост, покрытый чешуёй цвета грозового неба. Он медленно шевельнулся под водой, поддерживая равновесие, и от него разошлись мягкие круги. Рационализация умерла, инженер сдался. Передо мной предстала сама русалка.

Она смотрел на меня с недоверием, вероятно, людей она видела не раз, а я разглядывал незнакомку как экспонат, как фантазию из детской сказки.

Девушка что-то сказала. Звук был странным, мелодичным, будто высокий женский голос что-то произнёс на выдуманном языке, а слова пропустили через воду. Прошло мгновение, и я уже понимал всё, что она сказала. Не знаю, как маяк это проделывал, наверное, не перестану удивляться каждый раз.

— Ты… не боишься? — прозвучала в моей голове чистая, хоть и тихая, речь.

Я медленно встал, стараясь не делать резких движений.


— Бояться поздно, — голос прозвучал слегка хрипло, но твёрдо. — Кто ты?

Она слегка наклонила голову, рассматривая меня.
— Я Мирель. А это, — она кивнула на кораблик, — твоё? Оно красивое.

— Моё. А рыба? — спросил я прямо. — Зачем ты её вернула?

— Почему ты её бросил? — ответила она вопросом на вопрос. — Это же твоя добыча.

Я вспомнил вчерашнюю ситуацию, которая теперь выглядела довольно нелепо.


— Да, вроде, кота от тебя спасал.

Мирель тихо засмеялась, но эта фраза, кажется, произвела на неё впечатление. Она опустила взгляд, снова посмотрела на лодочку в своих руках.

— Люди, которых я встречала раньше, так не делали, — она коснулась шеи, и я заметил затянувшийся, но всё ещё заметный шрам, похожий на след от гарпуна.


Мирель кратко и отрывочно рассказала про охоту на неё моряков, про стаю, которая бросила её, потому что раненая — «осквернённая» людьми. Про то, как три месяца пряталась здесь, в этом гроте, восстанавливая силы. Она была такой же одинокой душой на этом маяке, как и я.

Внезапно за моей спиной раздалось низкое утробное шипение. Боцман, прокравшись, стоял на верхней ступеньке. Шерсть дыбом, спина выгнута дугой, янтарный глаз горел недобрым огнём. Он шипел на Мирель, на это странное, мокрое, пахнущее рыбой существо, которое вторглось на его территорию.

Русалка вздрогнула всем телом, в её глазах, только что спокойных и любопытных, мелькнул настоящий животный ужас. Она мгновенно оттолкнулась от ступеньки и без всплеска, словно тень, ушла под воду, лишь деревянная лодочка осталась одиноко качаться на волнах, поднятых её хвостом. Я поднял влажную игрушку и повернулся к коту.

— Ну и чего ты расшипелся? — вздохнул я. — Гостей так не встречают, она нам ужин принесла. Неблагодарный ты, Боцман.

Кот фыркнул, словно говоря, что это ещё ничего не значит, развернулся и, задрав хвост, гордо удалился на кухню.

Я постоял ещё с минуту, глядя на тёмную воду, потом поднялся и прикрыл дверь в подвал, но запирать не стал. Хотя как русалка с хвостом могла в неё войти?

Едва передвигая уставшие гудящие ноги, поднялся в спальню на третий этаж, после всего пережитого хотелось только лечь и закрыть глаза. Луна светила в окно, и комнату заливал холодный серебристый свет. Я упал на кровать прямо в одежде, закинув руки за голову. Сна не было ни в одном глазу, это уже не бессонница, а новый ритм жизни. Три часа ночи — моё обычное время для мыслей о прошлом, но сегодня они молчали. Их место заняли новые думы, новые образы: юная девушка с хвостом цвета грозового неба, её серьёзные тёмные глаза. Она годилась мне в дочери, и, кажется, ей тоже нужен отец. На этом камне посреди бесконечного океана я теперь не один, но это знание, вопреки ожиданиям, принесло не облегчение, а осознание ответственности. Раньше передо мной стояли простые понятные задачи: найти еду, согреться, приглядеть, починить то, что сломано. А теперь? Теперь в списке дел появился новый, совершенно непонятный пункт: не оттолкнуть одинокую жизнь. Зачем мне это? Да не за чем, в сущности. Но она ведь пряталась здесь ещё до меня, а значит, ей некуда пойти. Выгнать? Отвернуться? Не так меня воспитали. Тут и думать нечего, надо принимать новую реальность, как она есть.

Пролежав ещё с полчаса, сварил себе кофе и поднялся на галерею. Свет маяка разрезал тьму километров на двадцать пять, делая радиальный поворот раз в несколько минут.

Чёрт, как же не хватает сахара!

Да что там сахар, мне не хватало огромной части жизни, к которой привык.

Звёзды усыпали собой чёрное зеркало океанской глади. Я уставился на туман, державшийся на некотором расстоянии от маяка.

— Что ты такое? Почему тебя так боялись смотрители, и что в тебе скрывается?

Туман, словно чувствуя мой пристальный взгляд, перекатился электрическим разрядом внутри своих серых сгустков, сообщая: «Я жив и дождусь».

Глава 6

В следующие два дня Мирель не появилась. Я, честно говоря, и не ждал, обладатель таких шрамов знает, как за себя постоять. Может, отправилась на поиски стаи или нашла укрытие понадёжнее, где нет воинственных котов?

С раннего утра я занялся делами. Закончил с побелкой первого этажа, починил скрипучие петли на дверях, а главное, наладил добычу рыбы, благо мою удочку не смыло в океан после первой встречи с русалкой. Она была возвращена домой, снабжена новым крючком и снова пущена в дело. Часть улова, ту, что покрупнее, решил сохранить живьём. Холодильника здесь не предвиделось, а вот природный бассейн в гроте подходил идеально. В кладовой нашёлся моток старой, но крепкой сети, из которой я соорудил простой садок, привязав его к выступам в камнях.

Остальную рыбу заготовил впрок, почистив, щедро натерев солью, запасов которой оказалось предостаточно, и развесив на бечёвке, натянутой с подветренной стороны башни. Сейчас я стоял и любовался на эту радующую глаз гирлянду. Рыбины покачивались на ветру, серебристые и уже подсохшие, обещая, что голодными в ближайшее время ни я, ни кот не останемся.

Теперь пришло время стать, так сказать, ближе к земле. Я повернулся к скудному участку грунта у подножья маяка. Место было неровное, заваленное мелкой галькой, но идеально защищённое от ветра. День выдался облачный, что играло мне только на руку, работать под открытым солнцем не очень хотелось.

— Возделаем огород! — оптимистично заявил я Боцману, спящему на тёплом камне метрах в пяти.

Кот приоткрыл глаз, во взгляде читалось явное сомнение в моих аграрных талантах. Он демонстративно зевнул и перевернулся на другой бок.

— Не веришь? А зря.

Задача требовала инженерного подхода, а не простого ковыряния в земле. Я прошёлся вдоль стены, отмеряя шагами прямоугольник примерно три на четыре метра, затем взялся за камни. Не за первые попавшиеся, а за плоские, тяжёлые, чтобы легли один к одному, без щелей, и стали крепостной стеной для будущей морковки, картошки или помидоров.

В общем, что-то здесь обязательно вырастет, зуб даю!

Работа захватила. Я подбирал камни, переворачивал, пристукивал, добиваясь идеального прилегания. Спина взмокла, руки покрылись каменной пылью, но разве это могло быть важнее, "чем сделанное своими руками", как всегда говорила бабушка. Боцман, тоже заинтересовавшись столь крупномасштабным строительством, крутился возле меня, с важным видом обнюхивал каждый установленный камень, гонялся за выскочившими из-под них мокрицами и пару раз попытался пометить угловой валун, за что получил легкий щёлчок по уху.

Через час выросло основание, ровный каменный короб, чуть утопленный в землю, теперь можно подготавливать почву. Я нашёл в кладовке ржавую, но крепкую мотыгу и принялся за дело. Земля поддавалась неохотно. Тонкий слой дёрна сменился слежавшейся глиной, перемешанной с мелкой галькой, но один из камней в центре моего будущего огорода сидел, как вросший коренной зуб. Мотыга со звоном отскакивала от него, оставляя лишь белые царапины. Я попробовал подкопать его, но он уходил довольно глубоко. Размеры-то детские, сантиметров пятнадцать-двадцать в ширину, но чёртов булыжник меня раздражал.

— Ну, погоди у меня! — пробормотал я

Пришлось обкопать его весь, он видел в земле клином, словно упавший с неба осколок. Разозлившись, я упёр мотыгу в бок породы, рискуя остаться без инструмента. Черенок затрещал, качнулся и подвинул камень, вывернув его из своего гнезда.

— А это что?!

Я начал мотыгой осторожно углублять яму, расчищая находку. Откуда здесь кусок стекла? В моём мире нормальное дело найти кусок битой бутылки в огородной земле, но здесь… Я опустился на колени и, пошарив рукой выковырил странный осколок. На ладони лежал аккуратно огранённый чёрный кристалл размером с крупный фундук. В драгоценных камнях я не разбирался, этот напоминал стеклянную ежевику, едва-едва пропускающую свет.

Кристалл ощущался очень холодным, но не от долгого пребывания в земле. Это был глубокий мёртвый холод пустоты, словно он активно высасывал тепло из моей ладони.

Кот вытянул шею, осторожно понюхал находку в моей руке и мгновенно отпрыгнул, зашипев, будто я держал в руках змею.

— Да ладно тебе, — я усмехнулся, хотя его реакция меня удивила. — Просто стекляшка.

Но это была явно не простая стекляшка, уж слишком тяжёлая для своего размера, чересчур холодная и определённо правильной формы.

— Любопытный камушек, — я повертел его в руке. Пальцы уже начинало ломить от холода. — В хозяйстве пригодится.

Сунул находку в карман рабочих штанов, где она тут же начала приятно холодить бедро. Вот тебе и идеальный кондиционер в летнюю жару. Кот, не сводя с меня подозрительного взгляда, уселся на безопасном расстоянии, а я вернулся к работе. Придётся теперь переносить огород немного в сторону, но не беда. Сегодня мне просто неслыханно подфартило! И теперь, разравнивая землю и выкладывая свой колодец камнями, я постоянно ощущал странную прохладу в кармане, а в голове засела назойливая мысль, что из земли я вытащил нечто большее, чем просто бижутерию.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в тревожные оранжевые тона. Пора кормить печь, кормить маяк. Воодушевлённый находками и донельзя счастливый я отправился в дом.

Цифры на панели под куполом выдали довольно неприятный вердикт.

Уровень энергии кристалла 22%.

Очень низкий. Но почему? С минуту я стоял в недоумении.

Облака! Твою ж мать!

Кристалл, работающий по принципу солнечной панели, не смог набрать достаточное количество энергии из-за высокой облачности. Ещё пара часов, и маяк ослепнет. И кажется, не один я это понял, потому что туман начал свою медленную экспансию.

— Идём, Боцман, — я взял пустой мешок из рогожи. — Нужна древесина.

Кот нехотя потрусил следом.

На берегу меня ждал первый облом этого вечера: берег оказался издевательски пуст, словно кто-то прошёлся по нему гигантским пылесосом. Ни одной щепки, ни единого обломка доски! Я пробежался вдоль линии прибоя, потом ещё раз, злясь, разбрасывая ногами кучи водорослей и надеясь найти под ними хоть что-то, но тщетно.

Челюсти стиснулись до скрипа. Океан смеялся надо мной, за несколько дней ни одного прилива, а штиль, как известно, не приносит из океана ничего. Боцман сидел поодаль и демонстративно вылизывал лапу, всем своим видом показывая, что эта бессмысленная суета его не касается никаким боком.

Смеркалось, над гладью воды появилась лёгкая дымка, а туман клубился метрах в пятидесяти и определённо сгущался, явно предчувствуя хороший вечер.

И тут метров за двадцать от берега проявились очертания обломка реи или мачты. Моё сердце забилось чаще, топлива в том куске древесины хватило бы несколько дней. Приз дразнил, находясь так близко и столь далеко одновременно, и ждать, когда его поднесёт волнами, я уже не мог.

На первом этаже, свернувшись змеёй, в углу лежал швартовый канат. Вот он-то мне и нужен, толстый, жёсткий и тяжёлый, как якорь. Конечно, не верёвка, но не в моём положении возмущаться грешно. Я вытащил канат на свет божий, разложил его на берегу и, отмерив нужную длину, сделал на конце широкую петлю. Боцман перестал вылизываться и с любопытством наблюдал за моей суетой. Солнце уже коснулось горизонта, заливая всё вокруг расплавленным золотом и призывая к жизни жёсткие чёрные тени. Времени оставалось в обрез.

Я приготовился к первому броску и хорошенько прицелился, но не рассчитал вес мокрой пеньки. Канат тяжело плюхнулся в воду, не долетев и половины пути. Неудача обидная, но поправимая.

Вытащив веревку, отжал воду, насколько это возможно, сделал поправку на ветер и вес…

Во второй раз канат полетел как надо, со свистом рассёк воздух и приземлился точно поперёк бревна. Почти! Петля легла слишком близко к краю, не хватило буквально полуметра, чтобы она затянулась, и с первым же движением волны веревка соскользнула в воду.

— А-а-ай!

Зубы скрипнули. Я чувствовал, как за мной наблюдает не только кот, но сам маяк и этот проклятый океан.

Ага, "в третий раз старик закинул невод…"

— Ну, давай!

Размахнулся и бросил не только сильно, но и хлёстко, с подкруткой в последний момент. Тяжёлая петля пропела в воздухе, и верёвка легла точно там, где нужно.

Ну!

Я дёрнул за конец, петля сползла с гладкого мокрого бревна и с издевательским плеском упала в воду.

На что я надеялся? Годами полированная мачта без единого сучка не могла удержать на себе толстенный канат! Не мог-ла!

Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, туман сократил расстояние на несколько метров. Боцман подошёл и потёрся о мою ногу, мяукнул. В его голосе не прозвучало укора, скорее тихое кошачье: «Ну, бывает. Пойдём домой».

Я бросил канат на песок. У меня оставался, пожалуй, единственный вариант, который я даже не рассматривал.

Волна чёрной злости поднялась из глубины, я вперился глазами в упрямое бревно, медленно и спокойно дрейфующее в закатном полумраке. По воде проскочили блики, я поднял голову. Кристалл в фонарной начал мерцать, отдавая последние импульсы.

— Нет! — голос был не мой, старше, упрямее, голос консьержа, который прожил свою жизнь, грея уютное кресло.

— Нет! — сказал я. — Не в этот раз.

С того самого дня на реке, когда отец, пытаясь научить плавать, швырнул меня с лодки, а я, нахлебавшись тины, пошёл ко дну, в воду больше не заходил.

Сапоги с глухим стуком упали на камни, за ними полетели рубашка и штаны. Времени вглядываться в бездну не было, я должен либо сделать это, либо отступить и сдаться.

Я прыгнул с камня в воду так, чтобы оказаться как можно ближе к бревну, и… провалился. Звуки океана исчезли, вместо них пришли давление, тишина и выталкивающая из лёгких воздух паника. Холод сковал тело, парализовал. Я открыл глаза и увидел только кромешную тьму. По идее плотность воды должна была вытолкнуть моё тело на поверхность, но ничего не происходило. Я судорожно задёргал ногами и руками собирая под собой водные вихри.

Ну же! Не смей!

Воздух вырывался изо рта крупными пузырями, отчаяние стало настолько невыносимым, что обратилось в злость, которая чище и сильнее страха. Сквозь смазанную водную пелену глаза заметили те самые блики, конвульсии Маяка.

Там! Мне надо туда! Там суша!

Верно, это и был тот самый свет в конце тоннеля. Я разгрёб руками воду под собой и выдернул голову на поверхность, судорожно глотая воздух, кашляя, выплевывая солёную жидкость. Бревно покачивалось совсем рядом, только дотянуться, и в этот самый момент свет Маяка, мигнув в последний раз, погас.

Мгновенная и абсолютная тьма накрыла океан. Исчез горизонт, исчез берег, затянутый ночной дымкой, исчезло бревно, остался только я, барахтающийся в чёрной ледяной воде, и тусклые звёзды за густыми облаками. Паника накатила с новой силой, я потерял направление. Куда плыть, где берег?

И тут, прорезав холодную тьму, моих ушей достиг отчаянный протяжный вопль, вой маленького рыжего существа, оставшегося в одиночестве на берегу. Мой маяк!

Я развернулся на звук и поплыл. Плаванием это назвать было никак нельзя, скорее, отчаянной уродливой борьбой за жизнь. Я молотил по воде руками, захлебываясь, кашляя, но не останавливаясь ни на секунду, плыл на этот вой, на единственную нить, связывающая меня с домом и с жизнью. Каждый раз, когда вой прекращался, меня охватывал ужас, но через секунду он раздавался вновь, и я продолжал бороться.

Руки больно ударились о что-то твёрдое и скользкое. Бревно! Господи!

Я вцепился в него, как в саму жизнь. Пальцы не слушались, соскальзывали с мокрого дерева. Все, что мне сейчас нужно, это перекинуть через него руку, зажать подмышкой...

Получилось!

Обхватив мачту, я повис на ней, не в силах пошевелиться. Тело сотрясала крупная дрожь, изо рта и носа текла вода. В темноте, посреди ледяного океана, я намертво вцепился за свой кусок надежды, а Боцман вёл меня, не замолкая. Какой же чудовищной крепости оказалась воля в этом пушистом существе!

Толкая бревно перед собой, я плыл на звук. Каждый гребок отдавался болью в замёрзших плечах, солёная вода разъедала глаза, но сантиметр за сантиметром, гребок за гребком я продвигался вперёд.

Когда ноги коснулись дна, едва не закричал. Спотыкаясь и падая, как первобытное существо, вылез из воды на четвереньках мокрый, дрожащий, больше похожий на утопленника, чем на победителя. Боцман тут же подскочил ко мне, ткнулся носом в щёку и заурчал так громко, словно пытался завести моё почти остановившееся сердце.

Я обнял его, прижал к себе это маленькое тёплое живое тельце, а потом, собрав последние силы, развернулся и потащил бревно из воды. Оно оказалось неимоверно тяжёлым, цеплялось за камни, но я тянул его, рыча от злости и натуги. Выволок на камни, подальше от линии прибоя, рухнул рядом и… рассмеялся диким, хриплым надсадным смехом человека, заглянувшего в бездну и плюнувшего ей в лицо.

Я сделал это, я победил! Победил океан, свой страх, свою беспомощность! Я жив, и у меня есть, чем оживить маяк!

Мерно плывущие облака освободили Луну, она накрыла берег и момент моего триумфа, осветив представшую передо мной картину: густой серый туман стоял у самого берега, из которого я выбрался всего минуту назад. Боцман зашипел и молниеносно скрылся в проёме двери.

— Даже не надейся! — крикнул в сторону воды. Натянул сапоги, накинул на шею штаны и рубашку и поволок кусок мачты в сторону маяка.

Внутри Маяка было холодно и темно, как в глубине океана. Мрак давил, забивался в уши и лишал ориентации, Боцман жался к ногам, не отходя ни на шаг.

Я добрался до стола, нащупал свечу и зажёг. Вот так уже лучше. Страх вроде бы отступил, завидев крохотный огонь свечи. Руки не слушались, пальцы казались деревянными, и топор тяжело бухнулся на бревно. Удар, ещё один… Щепки летели в стороны, а я рубил и рубил, пытаясь добраться до сухой сердцевины. Она должна там быть! По всем законам физики, по всем правилам, которые я знал, сердцевина должна остаться сухой.

Наколов лучины, опустился на колени перед холодной печью, моим последним рубежом обороны. Входная дверь заскрипела, но не от ветра, за скрипом появился шорох, словно кто-то водил по камню стальными когтями. По спине пробежал мороз.

Боцман перешёл с шипения на глухой надрывный горловой звук. Он больше не защищался, он просто боялся.

— Быстрее! Быстрее! — командовал я себе.

Пламя коснулось стружки, небольшая искорка, едва зародившись, погасла. Я попробовал снова и снова, рвал лучину зубами, пытаясь найти хоть одно сухое волокно, дул на крошечный, едва тлеющий уголёк, пока в глазах не темнело от нехватки воздуха, но огонь вспыхивал на лучине и угасал там же.

Дерево было мокрым. Насквозь.

— Нет, — прошептал я.

Я сидел в абсолютной, поистине космической пустоте, зажав в руке бесполезную мокрую щепку. Холод пробирал до костей. Все мои знания, сорокалетний опыт, воля и упрямство оказались бесполезны против простой сырости. Я сделал всё, что мог, преодолел себя и… проиграл.

В тишине, нарушаемой лишь моим собственным сбитым дыханием и тихим мяуканьем кота, свернувшегося у меня на руках, раздался шелест. Воздух? Бумага? Или это чей-то мертвенный голос? У входа винтовой лестницы на второй этаж показались клубы чёрного тумана, сдерживаемого только слабым пламенем догорающей свечи.

Глава 7

Туман медленно уплотнялся, втягивая в себя кислород. Пламя свечи становилось меньше, съёживалось, а тень от моей фигуры на стене росла и искажалась, превращаясь в нечто уродливое.

— Нет, я не могу сдаться и просто сложить руки! — пронеслось в голове. — Буду бороться до конца, даже если придётся сжечь всё, что горит! Может, и дотянем до утра, а, Боцман?

Мой взгляд заметался по комнате. Камень, металл, мокрое дерево… Стол и стул просто не успею разобрать! Топор, лежащий рядом, рукоять, отполированная сотнями часов работы… А что, сгодится!

Я положил топор на ещё теплые угли. Мало, нужно чем-то разжечь, что вспыхнет сразу. Заметался в полумраке, отыскивая хотя бы клочок бумаги. Карты, журнал? Но всё осталось в кабинете двумя этажами выше. — А если…

Додумать мысль не успел. Раздалось шипение, это туман коснулся горячего воска и отпрянул.

— Вон! Пошёл вон! — зарычал я на чёрно-серые клубы, сорвал с шеи рубаху со штанами, без колебаний забросил их в топку и поднёс к ткани бледный огонёк свечи. Ткань нехотя задымилась, следом появился неуверенный язычок пламени.

— Давай, давай! — просипел я.

Пламя ожило, коснулось дерева, и это был хороший знак.

Больше дров! Мне нужно больше дров!

Я подхватил стул, переворачивая его на ходу, чтобы отломить ножку. Дерево затрещало под руками, и в этот самый момент фитиль зашипел, погрузившись в жидкий воск. Свет погас, тень тумана молниеносно рванулась в мою сторону, время замерло. Воздух стал вязким и холодным, я почувствовал, как вокруг шеи сжимается морозная петля.

— Прости, рыжий, — прошептал в темноту. — Я не справился.

Закрывать глаза не имело смысла, и так темно, как в могиле.

В следующую секунду ослепляющая вспышка охватила комнату, заставив зажмуриться, через мгновение её догнал оглушающий хлопок, словно кто-то взорвал светошумовую гранату. Он смешался с визгом тысяч голосов, переходя в невыносимый ультразвук, который, казалось, вот-вот разорвёт барабанные перепонки. Я упал на колени.

Звуковая стена, искажаясь, начала всасываться в какой-то вакуум, и всё прекратилось, как по щелчку.

Осторожно приоткрыл глаза. В ушах звенело, в воздухе колыхались медленно оседающие мерцающие частицы, похожие на серебряную пыль, и таяли, не долетая до пола. Пахло грозой и раскалённым камнем. Тумана не было.

Когда молнии в глазах поутихли, я смог разглядеть Боцмана. Он лежал у печи, распластавшись на полу, и часто дышал, шерсть густо припорошила осевшая серебряная пыль.

— Боцман! — хрипло позвал я, но почти не услышал своего голоса из-за звона в ушах.

Кот никак не отреагировал, и паника ледяной рукой сжала горло. Протянув руку, осторожно дотронулся кончиками пальцев до взъерошенного меха. Маленькое тело судорожно дёрнулось, Боцман вскочил на лапы, отчаянно затряс головой, прочищая оглушённые уши, и выдал серию громких чихов, избавляясь от пыли. Я подхватил его на руки, прижал к груди. Ошеломляющее иррациональное облегчение волной прокатилось по телу, смывая остатки страха. Кот, придя в себя, недовольно фыркнул и ткнулся мокрым носом мне в подбородок.

Мы выжили!

Я непонимающе смотрел на белое свечение, идущее из печи, и на мерцающую пыль в воздухе, в ушах всё ещё стоял непрекращающийся звон. Первым делом неплохо бы выяснить, что сейчас произошло. Я осторожно поставил кота на пол и, шатаясь, поднялся по винтовой лестнице наверх в вахтенную комнату.

Перемены сразу бросились в глаза. Гудение, которое всегда сопровождало работу маяка, изменилось, став ниже, увереннее. Панель управления по периметру купола по-прежнему радовала приятным золотистым цветом, однако не отпускало странное ощущение, что фонарную отстроили заново. Вспышка уничтожила каждую пылинку, каждый миллиметр векового налёта, даже дышалось легче, словно здесь провели кварцевание. Но самое главное изменение ждало меня в цифрах.

КРИТИЧЕСКИЙ ВЫБРОС ЭНЕРГИИ. Внешняя угроза подавлена.

ДАЛЬНОСТЬ СВЕЧЕНИЯ 27 миль

УРОВЕНЬ ЭНЕРГИИ КРИСТАЛЛА 62%

СТАТУС БАРЬЕРА: СТАБИЛЕН

ОШИБКА: Обнаружено структурное повреждение линзы нижнего яруса.

— Пятьдесят километров?! Охренеть! — цифра не укладывалась в голове. Луч пробивал темноту ночи на расстояние, недоступное моему глазу. Произошедшее не просто отбросило туман, оно многократно усилило Маяк. В груди разлилось пьянящее чувство победы… пока мой взгляд не зацепился за угол табло.

Там ритмично и беззвучно пульсировал тревожный красный значок, перечёркнутый символ оптики.

Я подошёл ближе к кристаллу, посмотрел на главную линзу Френеля, и в груди неприятно похолодело. По толстому стеклу нижней юбки линзы, отвечающей за рассеянный свет вокруг башни, змеилась некрасивая глубокая трещина, густо покрытая чёрной копотью. Сила далась небесплатно, купол безопасности был пробит.

Но разбираться с этим сейчас не оставалось ни сил, ни времени. На адреналине я сбежал вниз.

— Боцман! Ты видел? Ты это видел?! — крикнул я, влетая на кухню. — У нас всё получилось!

Кот сидел на столе и остервенело вылизывал лапу, счищая с шерсти остатки мерцающей пыли. Он недовольно дёрнул ухом, всем своим видом показывая, что мои восторги не компенсируют ни пережитого им стресса, ни ущерба.

— Эй, к тебе обращаюсь, усатый! У нас тут показатели выросли, а ты даже ухом не ведёшь!

Я подошёл и почесал его за ухом. Боцман фыркнул, но всё же подставил голову. Слух у него восстановился быстрее моего, просто характер остался прежним, своенравным.

Нам обоим надо было отдохнуть. Я взял на руки своего боевого товарища и отправился в спальню. Тяжёлым одеялом навалилась усталость, прежде всего физическая, но сон не шёл. Боцман свернулся на подушке подле меня и почти сразу же засопел, мои же мысли блуждали вокруг произошедшего. Что произошло в тот момент? В памяти всплыл чёрный холодный кристалл, что лежал в кармане штанов.

Неужто это он так бабахнул? Поищу информацию позже. Как далеко отброшен туман? И что теперь делать с трещиной на линзе?

Я встал с первыми лучами солнца, следуя давно выработанной привычке и поговорке «не потопаешь — не полопаешь», проверенной десятилетиями практики и вбитой в подкорку намертво. Поставив кофе на холодную плиту, отправился в грот за рыбой и дровами. Грот встретил меня не просто тишиной, вода стояла неподвижно, как в заброшенном колодце. В тусклом свете свечи я увидел ещё одну цену чуда прошлой ночи: вся рыба в садке плавала кверху раздутыми белыми животами, расписанная чёрными венами, словно татуировками. Их мутные глаза-диски остекленело смотрели в пустоту, а сеть превратилась в погребальный саван.

Сомнения, которые преследовали меня до последнего, медленно таяли. Я уже убедился на собственной шкуре, что туман вовсе пугалка, но сознание упрямо доказывало, что глупо бояться какого-то дыма. Даже почувствовав на себе его холодную хватку, я цеплялся за эту мысль, однако, как ни крути, он был самой смертью или скрывал в себе смерть.

Настроение сразу резко испортилось, но аппетит никуда не делся. Пришлось снять с веревки снаружи пару подвяленных рыбин, жёстких и солёных, как старая кожа. Чтобы сварить из них уху, нужен огонь, чтобы разжечь огонь, нужны дрова, а чтобы наколоть дров, нужен топор…, а топор сгорел.

Внутри печи среди пепла лежала почерневшая металлическая часть моего топора. Ну, хотя бы что-то!

Восстановление инструмента стало не столько делом чести, сколько голодания. Я вышел на улицу, где на камнях лежала мотыга.

— Мотыга, прости, ничего личного, но либо ножка стула, либо ты.

Сначала ножом я снял верхний потемневший слой, добравшись до светлой древесины, затем, зажав черенок между колен, принялся придавать ему форму, усыпав камни вокруг ароматной стружкой. Получилось аккуратное посадочное место, и я насадил на него проушину, расклинив затем конец маленьким деревянным чопиком. Ну вот! В руке ладно лежал гибрид двух инструментов, так сказать, мотопор, инструментальный котопёс: с одной стороны топор, с другой мотыга. На первое время пойдёт, хоть и развесовка никудышная, но чего уж…

Звонкие удары отгоняли дурные мысли, и вскоре у печи выросла аккуратная поленница щеп из вчерашней мачты, которая уже немного подсохла.

Я принял решение приготовить уху. Ну, как уху… Ни картошки, ни морковки, только рыба, вода, лаврушка и остатки крупы. Солёную рыбу старательно вымочил, промыл от соли и бросил в кастрюлю. Несколько горошин перца из ящика с картами и щепотка каких-то сушёных трав, найденных в банке на полке, обещали придать практически пустому бульону хоть какоё-то подобие вида супа. Печь гудела ровно, жарко, и скоро по кухне поплыл густой насыщенный аромат, совсем как дома.

Я налил полную миску себе и миску коту. Боцман, привлечённый запахом, уже сидел рядом. Горячий наваристый бульон обжигал язык и согревал желудок, возвращая к жизни.

— Ты можешь убивать, я могу создавать. Посмотрим, кто кого, — пообещал туману. Тот скромно промолчал.

С последней ложкой ухи по телу разлилось глубокое основательное тепло, еда стала последней точкой в конце долгого предложения. Я вымыл миски, аккуратно поставил их на полку и вышел на улицу. Солнце стояло уже высоко, ветер приятно холодил кожу.

Первым делом я взялся за свой трофей, оттащив обломок мачты на самый прогреваемый солнцем участок скалы. Пусть себе досыхает, к вечеру он должен превратиться в первоклассное топливо. Выдохнув, окинул взглядом линию горизонта. Там, в нескольких сотнях метров от берега, серой стеной терпеливо маячил туман.

— Не исчез? Ладно.

Больше он не казался мне опасным, теперь это просто граница моего мира, которую я вчера отодвинул. Уголки губ сами собой поползли вверх в подобии усмешки.

Пришло время вернуться к земле. Я поднял мотыгу-топор и подошёл к своему маленькому, обложенному камнями прямоугольнику земли. Копать бессмысленно без семян, но я не стал бы затеивать огород, если бы не знал точно, что семена у меня есть. Значит, возвращаемся на маяк. В ящике стола в рабочем кабинете лежала небольшая деревянная шкатулка, внутри которой я ещё раньше обнаружил несколько маленьких мешочков из парусины, перевязанных выцветшей бечёвкой. На каждом имелась аккуратная надпись, которая… стёрлась. Послание из прошлого не сообщало мне ровно ничего. И что теперь? Кто-то старательно годами собирал семена и верил в завтрашний день. Спасибо тебе, добрый человек!

Что ж, посадим наобум.

С этими мешочками я вернулся к своему огороду и опустился на колени, чувствуя прохладную податливую землю. Привычка к точности, оставшаяся от станка, заставляла делать всё правильно, поэтому разрыхлил почву, сделал пальцем ровные аккуратные бороздки. Теперь статистика! Я поделил территорию на четыре части, старательно пронумеровав как сами участки, так и четыре пакетика с семенами, чтобы выяснить, где какие. Когда бережно опускал в лунки крохотные семечки, это казалось мне нечто большим, чем посадкой еды. Я сажал будущее, укоренялся на этой земле, заявляя на неё свои права.

Полив грядки пресной водой, выпрямился, с удовлетворением оглядывая проделанную работу. Теперь оставалось ждать, главное, чтобы теперь Боцман не принял мои труды за благоустроенный туалет.

Лёгкий приятный бриз пробежал по телу, и я внезапно осознал, что на мне нет ничего, кроме трусов и сапог. Вся одежда сгорела в печи прошлой ночью, у меня остался разве что брезентовый дождевой плащ, висевший в шкафу. Огляделся по сторонам, будто меня мог кто-то увидеть. Никого, только скалы, океан и наглый рыжий кот, который уже пристроился оросить новую грядку.

— А ну брысь, засранец!

Нелепость ситуации заставила меня рассмеяться тихим, но искренним смехом человека, которому больше нечего терять и нечего стесняться. Ну что ж, Робинзон, так Робинзон.

Именно в этот момент на Маяке раздался сигнал, тот самый, обозначающий обнаружение объекта радаром.

— Здрасьте, приехали, — я оглядел себя. — Очень вовремя!

Спокойно отряхнул руки от земли и пошёл наверх, чувство тревоги сменилось любопытством.

На экране я увидел то, что и ожидал: зона покрытия радара действительно выросла соразмерно дальности луча, а в крайнем её секторе мигала белая точка.

Высматривать в подзорную трубу корабль, находящийся на расстоянии пятидесяти километров было делом сомнительным, поэтому я отправился за кофе.

Примерно через час, когда кофе был допит, окна галереи протёрты, а Боцман в очередной раз отогнан от свежих грядок, я вернулся на пост.

НаправлениеЗюйд-вест.

Расстояние 10 миль.

Скорость 12 узлов.

Латунное кольцо подзорной трубы плавно повернулось, настраивая резкость. Сначала я увидел только дым, тонкую струйку на фоне чистого неба, затем ниже проступил и сам корабль. Три ярко-жёлтые трубы с тонкими чёрными навершиями выпускали густой дым, а ниже сиял абсолютно белоснежный корпус. Парадный раскрас, характерный, с заваленной кормой профиль… Сердце пропустило удар. Я знал этот корабль, более того, его знал каждый житель России. Ошибиться было невозможно, это корабль класса «Аврора».

Сейчас к Маяку мчался её брат-близнец, «Паллада», бронепалубный крейсер российского императорского флота.

Мысли в голове путались, отказываясь складываться в логическую цепочку. Другой мир? Загробная жизнь? Галлюцинации? Но я видел не призрак.

Я опустил трубу, посмотрел на реальный, плещущий у скалы океан. Корабль явно реален, и он шёл прямо сюда.

Дело в том, что этот уникальный корабль трагически погиб в Порт-Артуре в 1904 году, получив два десятка снарядов и забрав с собой почти весь экипаж. Цвет корпуса говорил о его парадном виде прямо после спуска на воду, ещё до перекраски в оливковый боевой оттенок. Показания на экране системы услужливо высвечивали расстояние в девять миль и скорость в двенадцать узлов. До выравнивания судна по координатам маяка оставалось примерно полчаса.

Первый шок постепенно сменился странным спокойствием и предвкушением скорой встречи. Как бы дико ни выглядела текущая ситуация, но пора бы мне уже окончательно привыкнуть к правилам нового мира. Раз этот погибший корабль с мёртвым экипажем идёт сюда, значит, таков местный порядок вещей. Я ведь тоже того… хм, своего рода мертвец. Но дело в том, что капитан этого корабля, Сарнавский, эвакуировался и позже дослужился до вице-адмирала. Тогда кто им управляет?

Ожидание тянулось вечность, и наконец огромный величественный крейсер лёг в дрейф близ Маяка. Контраст между идеальной машиной из стали и диким бескрайним океаном вызывал глубокое уважение.

Высокие скошенные трубы дымили спокойно, словно лёгкие спящего гиганта, стальные аргументы главного калибра, орудия Канэ, смотрели на мир со своих спонсонов, а щетина семидесятипятимиллиметровых пушек по бортам добавляла кораблю воинственности. Каждая деталь от золотого блеска начищенной меди на мостике до идеальной линии борта кричала о порядке, дисциплине и мощи. На корме гордо реял Андреевский флаг, и при виде его синего креста у меня, семидесятилетнего мужчины, в горле встал ком. Каждый мальчишка мечтал ходить на таком, стоять на тиковой палубе, ловя солёный ветер и чувствуя под ногами мощный гул паровых машин.

С высокого борта плавно спустилась деревянная шлюпка, в которую проворно прыгнули двое матросов на вёсла и один человек в полной офицерской форме.

Ноги сами понесли меня вниз по винтовой лестнице к каменному причалу, свежий ветер у самого выхода из башни неприятно напомнил о моём внешнем виде. Боцман уверенно трусил следом, всем своим видом выражая полную готовность встречать незваных гостей.

Ритмичный плеск длинных вёсел и короткие команды разносились над водой. Эти звуки строгой человеческой дисциплины приносили невероятное успокоение после бесконечного воя беспардонного ветра. Деревянный нос лодки мягко ткнулся в скользкие прибрежные камни скромного пирса.

Мужчина лет пятидесяти с шикарными усами в безупречном мундире капитана первого ранга шагнул на берег, окинул меня внимательным взглядом, посмотрел на рыжего кота и снова на меня. В этой затянувшейся паузе повисло взаимное изучение двух совершенно разных миров.

— Почему не по форме, матрос? — капитан чётким движением приложил руку к козырьку фуражки.

Моя рука поднялась к виску в неуклюжем ответном приветствии.

— Случайность, господин капитан, — не без усмешки произнёс я.

— К пустой голове руку не прикладывают, уважаемый, — строгое лицо офицера озарилось широкой и очень тёплой улыбкой.

Он сделал уверенный шаг вперёд и крепко обнял меня, словно старого друга после долгих лет разлуки. От его мундира пахло крепким табаком и машинным маслом. Странное напряжение моментально ушло, уступив место спокойной уверенности.

— Одежду поправим, не дело это, — он кивнул матросам, отправляя их обратно на борт крейсера.

Парни запрыгнули в лодку и взялись за вёсла, готовясь оттолкнуться от скользких камней. Капитан задержал их жестом руки и повернулся ко мне с отеческой теплотой во взгляде.

— Чем накормишь капитана первого ранга, матрос?

Я немного замялся, чувствуя расползающуюся по лицу неловкую улыбку.

— Уха, господин капитан, только картошки нет и морковки.

Гость на секунду нахмурил густые брови, а затем раскатисто и громко рассмеялся.

— Какая же это уха? Рыба и вода — это аквариум!

Он резко развернулся к ожидающим в шлюпке подчинённым.

— Картофель и морковь! Коку скажите, Егорьев велел! Никак не привыкнет.

Глава 8

Матросы козырнули, налегли на вёсла, и шлюпка резво отвалив от скользких камней, помчалась обратно к белоснежному борту крейсера.

— Как звать-то тебя, служивый? — капитан окинул внимательным взглядом мой голый торс, пока мы неспешно поднимались по тропе к Маяку.

— Владимир, — ответил я, зябко поводя плечами под свежим ветром. — Владимир Иванович.

Скрытая за густыми усами улыбка тронула губы офицера, лицо его заметно посветлело.

— Русский? Вот так радость, братец! А я уж, грешным делом, думал, одни басурмане в этих водах промышляют. Евгений Романович Егорьев к Вашим услугам.

Он на ходу протянул крепкую обветренную ладонь, рукопожатие вышло основательным и по-мужски скупым. Боцман, задрав хвост-ёршик, по-хозяйски семенил впереди, указывая дорогу.

По пути к дверям капитан с интересом оглядывался, его взгляд зацепился за мой скромный, огороженный камнями огород.

— Хм, земледелием промышляете, Владимир Иванович? Похвально, флотский порядок сразу видно, да и с землёй оно спокойнее.

Затем он посмотрел на гирлянду солёной рыбы, покачивающуюся на ветру.

— А запасы держишь исправно. Молодец, матрос, с таким подходом не пропадёшь.

Мы вошли в прихожую, а затем поднялись на второй этаж, в кухню. Тёплый воздух от раскалённой печи мягко обнял за плечи. Егорьев по-хозяйски прошёл к плите и заглянул в котелок с моим варевом.

— Так-с, — капитан добродушно усмехнулся в усы. — И вправду аквариум. Разве ж это уха, Володя? Эти слёзы коту отдай, сейчас настоящую, флотскую сообразим.

Снизу послышался топот тяжёлых ботинок по ступеням, двое матросов в бескозырках вошли на кухню. Один держал в руках мешок с картофелем, луком и морковью, от которого отчётливо пахло чёрным перцем и лаврушкой, другой матрос бережно положил на стол перевязанный бечёвкой сверток.

— Уголь? — коротко спросил Егорьев.

— На месте, господин капитан, внизу сложили, — бодро отрапортовал матрос и, переминаясь с ноги на ногу, добавил. — Разрешите обратиться?

— Ну? — начальник кивнул.

— Сыромятин как прознал, что вы уху задумали, от себя луку отсыпал. Сказал, «какая ж уха без лука, одно баловство!»

Егорьев тепло усмехнулся, принимая мешок.

— Добро, передай старику мою благодарность. Свободны, голубчики, ждите сигнала.

Когда шаги матросов стихли внизу, капитан кивнул на сверток на столе.

— Принимай снабжение. Негоже смотрителю гостей в исподнем встречать, продует насквозь.

Я развязал бечевку. Внутри оказалась плотная матросская роба из тёмно-синего сукна: чистая нательная рубаха и добротные штаны. Ткань пахла стиркой, морем и немного табаком.

Рубаха приятно скользнула по коже, плотное сукно робы мгновенно отсекло остатки уличного озноба, а размер подошёл идеально. Грубая ткань грела, возвращая вместе с теплом ощущение нормальности, я больше не казался себе потерпевшим кораблекрушение дикарём.

— Премного благодарен, Евгений Романович, — я разгладил жёсткие складки на груди. — Царский подгон! Век не забуду.

Капитан вопросительно приподнял густую бровь, доставая из ножен свой нож.

— «Подгон»? Забавное словечко. Впрочем, носи на здоровье, голубчик, форма дисциплинирует. А теперь давай-ка, братец, чисти рыбу, пока я овощами займусь, отужинаем по-людски.

Я кивнул, и мы принялись за дело.

Первым делом нужно было дать печи правильный жар. Антрацит с «Паллады» оказался настоящим сокровищем. Но правильнее было называть его кардиф. Чёрные, переливающиеся на свету куски, добавились к уже горящим углям и почти сразу зашлись гудящим пламенем. Никакого едкого дыма или случайных искр, только мощный и очень долгий жар, от которого на кухне мигом стало по-банному тепло. Капитан тем временем расстегнул воротник и аккуратно, чтобы не запачкать, снял тужурку, повесив её на спинку стула. Оставшись в ослепительно белой рубахе, он по-простому закатал рукава, обнажив крепкие предплечья. В его движениях не чувствовалось ни суеты, ни барской брезгливости к «чёрной» работе.

Я сбегал в грот, взял из холодного садка две свежие мясистые рыбины, выловленные ещё утром, и быстро их выпотрошил.

На другой стороне стола ритмично застучал нож, Егорьев орудовал своим клинком с завидной сноровкой. Сочный хруст, и крупная морковь распалась на идеально ровные кружочки. За ней последовала картошка, а затем в дело пошёл тот самый лук от кока Сыромятина. Резкий, острый и почти забытый запах свежеразрезанной луковицы ударил в нос, и у меня невольно защипало в глазах.

— Вода закипела, Владимир Иванович, давай-ка рыбу, — скомандовал капитан.

Куски рыбы отправились в котелок, следом полетели овощи. Егорьев достал из кармана бумажный кулёк, развернул его, и по тесной кухне поплыл пряный, густой дух чёрного перца горошком и благородного лаврового листа.

Это был настоящий пир. Пар поднимался над котелком, смешиваясь с теплом от угля, и казалось, что холодные каменные стены Маяка впервые за тысячелетия напитались запахом настоящего человеческого жилья.

Я стоял у печи, снимая пену деревянной ложкой, и ловил себя на странной мысли. Глядя на этого человека в белоснежной рубахе, чувствовал себя восторженным юнгой, который в детстве читал потрёпанные книжки про фрегаты и мечтал оказаться на настоящем корабле. И вот он, капитан первого ранга Российского Императорского флота, стоит на моей кухне и учит меня варить уху. Если и можно представить себе лучшую жизнь после смерти, то это именно она.

Боцман, до этого внимательно следивший за процессом с безопасного расстояния, не выдержал, запах свежей рыбьей обрези свёл его с ума. Рыжий наглец бесшумно запрыгнул на край стола и по-пластунски, прижав уши, потянулся когтистой лапой к доске, где лежали остатки рыбы.

Я хотел рявкнуть на него и согнать на пол, но не успел. Егорьев, не отрываясь от нарезки зелени, спокойно вытянул руку и мягко, но очень веско упёрся указательным пальцем прямо в пушистую кошачью грудь, останавливая продвижение диверсанта.

— Шалишь, братец, — произнёс капитан ровным глубоким голосом. — Дисциплину нарушаешь. На камбузе воровать не положено, всему своё время.

Я ожидал, что Боцман сейчас выпустит когти или злобно зашипит, характер у него был тот ещё, да и чужаков он не жаловал, но нет. Рыжий бандит замер, удивлённо посмотрел на офицера, затем послушно убрал лапу и чинно уселся на краю стола, аккуратно обернув хвост вокруг лап. Стало быть, признал старшего по званию.

— Поразительное животное! — усмехнулся Егорьев, вытирая руки полотенцем. — Взгляд уж больно умный. У нас на клипере в своё время жил похожий, тоже боевой был, крыс давил знатно.

— Это мой напарник, — с невольной гордостью ответил я. — Боцманом зовут. Он тут всю местную фауну в страхе держит.

— Боцман? Звание обязывает, — капитан одобрительно кивнул коту, а затем перевел взгляд на кипящий котелок. — Ну что ж, Владимир Иванович, пусть потомится минут десять на слабом жару, чтобы картофель сок дал, и можно накрывать на стол. А пока, может, покажешь своё заведование? Любопытно взглянуть, как тут у вас служба устроена. Умеете порядок держать?

— С удовольствием, Евгений Романович, — кивнул я. — Заодно и аппетит нагуляем.

Оставив уху тихо побулькивать на слабом жару, мы вышли из кухни. Я взял масляную лампу, и мы неспешно двинулись по винтовой лестнице.

Начали с низов. Спустившись на первый этаж, капитан остановился и внимательно осмотрелся. Его взгляд сразу зацепился за белые ровные стены. Он провёл крепким пальцем по сухой поверхности, растёр невидимую пылинку.

— Известь? Свежая, — утвердительно произнёс он. — Грамотно. Сырость и плесень — первые враги на море, от них и чахотка, и цинга. Сами обжигали?

— Так точно, — ответил я, невольно переходя на уставной тон рядом с этим человеком. — Ракушки в печи калил. Долгое дело, но результат того стоит, без сухого угла тут быстро сгниёшь.

Егорьев одобрительно хмыкнул и подошёл к моему импровизированному рабочему месту, где я аккуратно сложил остатки дров и мелкий инструмент. Его внимание привлек мой «котопёс», гибрид топора и мотыги, которым я рубил мачту.

Капитан взял его в руки, покрутил, оценивая баланс, провёл большим пальцем по деревянному клину, намертво зафиксировавшему металл на нестандартном черенке.

— А это что за диковина? Центр тяжести смещён, но сидит намертво.

— Голь на выдумки хитра, Евгений Романович, — усмехнулся я. — Родное топорище в печи сгорело при форс-мажоре, остался собственно сам топор, вот и пришлось насаживать на черенок от мотыги. Специнструмент, так сказать.

— Форс-мажор, говорите? — капитан аккуратно положил топор на место. — Русский мужик из топора кашу сварит, а из мотыги топор сделает. Хвалю, смекалка на флоте порой важнее Устава.

Рядом, прислонённая к стене, стояла удочка. Егорьев наклонился, присматриваясь к медному бандажу на месте трещины. Я видел, как его глаза отмечают ровные, плотно пригнанные друг к другу витки проволоки и аккуратную каплю смолы на узле.

— Тонкая работа, — серьёзно сказал он, выпрямляясь. — Рука у Вас твёрдая, Владимир Иванович, сразу видно мастерового человека. На заводе служили?

— Сорок лет у токарного станка отпахал, — с гордостью, которой давно не испытывал, ответил я. — Шестой разряд.

Егорьев чуть нахмурился, явно пытаясь примерить незнакомый термин к флотским табелям о рангах. Я спохватился, сообразив, что говорю мерками, которых в его времени ещё не существовало.

— Высшая квалификация, Евгений Романович, — с улыбкой пояснил я, переводя на понятный ему язык. — Старший мастеровой. У нас брак не проходил.

— А-а, вот оно что?! Тогда моё искреннее почтение, старший мастеровой, — лицо Егорьева снова озарилось тёплой улыбкой. — Оно и видно, порядок вокруг Вас не из-под палки держится, а из уважения к ремеслу. Пойдёмте-ка наверх, поглядим на вашу вахтенную.

Мы миновали жилой этаж и поднялись на четвёртый. Здесь было прохладнее, ветер гудел за окнами, но внутри царили идеальная тишина и чистота. Я успел навести тут порядок, как всегда стерев с утра пыль. Старые карты аккуратно лежали на полках, а латунные детали механизмов и петли на окнах тускло поблёскивали в свете кристалла.

Егорьев прошёлся по круглой комнате, заложив руки за спину и, остановившись у рабочего стола, посмотрел на судовой журнал, лежащий строго по центру, на вычищенные до блеска запасные маслёнки. Затем подошел к окну и вгляделся в бескрайнюю водную гладь за стеклом.

— Удивительное место! — тихо произнёс капитан. — Плывешь по этому океану, и кажется, что он скрывает в своих глубинах миры, невиданные умом человеческим.

— Это точно, — кивнул я, вспомнив недавнюю встречу в гроте. — Знаете, Евгений Романович, мне этот океан со всеми его чудесами порой напоминает легенду о Садко, будто на дне и впрямь целое подводное царство сидит.

Лицо капитана вдруг оживилось, в глазах мелькнула искра светлой ностальгии.

— «Садко»? Вы тоже знали Николая Андреевича? Талантливейший человек, доложу я вам! Мы ведь с Корсаковым по Морскому ведомству пересекались, он тогда инспектором музыкантских хоров флота служил. А опера его чудо как хороша! Я ему так прямо и сказал, когда довелось свидеться. Но он человек исключительной скромности, похвалу принимать совершенно не умеет, смущался жутко.

Я замер, переваривая услышанное. Николай Андреевич? Для меня это строгий портрет из школьного кабинета музыки и великая фамилия на театральной афише, классик, исторический монумент, а для человека, стоящего сейчас передо мной, просто старший сослуживец, с которым можно запросто поздороваться за руку и обсудить новую постановку. Вот она, теория пяти рукопожатий в действии, только прошивающая насквозь толщу времени.

— Удивительное дело, — только и смог вымолвить я, искренне покачав головой. — Слышать о таком человеке вот так, вживую, как о добром знакомом… Впечатляет, Евгений Романович.

Егорьев тепло улыбнулся своим воспоминаниям, провёл пальцем по отполированной латунной задвижке окна и снова повернулся ко мне.

— Знаете, Володя, — в его голосе зазвучала глубокая душевная теплота. — Маяк — это ведь не просто башня с огнём, это маяк души. По тому, как человек содержит свой пост в одиночестве, когда над ним нет начальства, сразу видно, чего он стоит, — он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я повидал много матросов. Иных нужно каждый день в шею гнать, чтобы медь драили, а у вас служба идёт как на линейном корабле перед императорским смотром. Вы, Владимир Иванович, человек обстоятельный, надёжный механизм. На таких людях, признаться, вся Россия-матушка держится, и здесь, в этом… океане, такие люди на вес золота.

Слова капитана легли на душу горячим компрессом. Мне не нужны ни ордена, ни грамоты, и одобрение настоящего профессионала, командира боевого корабля, значило для меня больше, чем любые похвалы в прошлой жизни. Я просто делал то, что должен, но услышать, что это правильно от человека такого калибра дорогого стоило.

— Стараемся, господин капитан первого ранга, — негромко ответил я. — Законы физики и порядка везде одинаковы, что в Москве, что посреди океана.

Егорьев довольно рассмеялся, похлопав меня по плечу.

— Истинно так, братец! Истинно так. Ну, инспекция пройдена на «отлично», а теперь, чует моё сердце, картошечка наша уже подошла. Прошу к столу, смотритель!

Мы начали спускаться обратно на кухню, навстречу густому, сводящему скулы аромату готовой ухи, и я чувствовал, что мы разговариваем уже не просто как гость и хозяин, а как два человека, понимающие друг друга с полуслова.

Зайдя туда, мы обнаружили, что уха поспела. Пар стоял столбом, густой, душистый, перебивающий все тревоги этого странного мира. За окном гудел холодный ветер, с силой ударяясь о каменные стены Маяка, а здесь, у раскаленной печи, было тепло, светло и по-человечески спокойно. Идеальный контраст, от которого еда казалась ещё вкуснее. Горячий наваристый бульон обжигал губы, но оторваться от ухи было решительно невозможно.

Вот это и есть вкус нормальной жизни!

Боцман, получивший свою законную порцию рыбьей обрези, деловито хрустел хрящами, изредка бросая на нас довольные взгляды.

Ели молча, отдавая дань уважения поварскому искусству капитана. Наконец, когда тарелки опустели, а по телу разлилась приятная тяжесть, я решился задать вопрос, который мучил меня с самого начала.

Капитан задумчиво гладил Боцмана, явно чувствуя к животным особую привязанность.

— Евгений Романович, — начал я осторожно, отодвигая пустую миску. — Вы уж простите мне моё любопытство, но… Вы были командиром «Авроры», как же так вышло, что оказались здесь… на «Палладе»?

Лицо Егорьева неуловимо изменилось. Светлая улыбка погасла, плечи под белоснежной рубахой тяжело опустились, в глазах мелькнула тень, тёмная и горькая, как сам океан за окном.

— Цусима, — тихо произнес он одно-единственное слово, в котором прозвучало столько боли, что у меня перехватило дыхание. Капитан помолчал, собираясь с мыслями. — Помню грохот. Японские шестидюймовые фугасы крошили сталь, как яичную скорлупу. Пламя, дым… Мостик не обошло… и темнота.

Он провёл широкой ладонью по лицу, словно стирая копоть давно минувшего боя.

— Я долго не мог поверить, что убит, Владимир Иванович, думал, контузия, лазарет, а потом очнулся здесь один посреди бескрайней серой воды, и вдруг увидел белый парадный силуэт. Сердце так и зашлось, неужто моя «Аврора»? Подошёл ближе, ан нет, «Паллада», сестра моей красавицы.

Егорьев горько усмехнулся и посмотрел в окно.

— Она ведь погибла в Порт-Артуре, Володя, годом раньше нас. Я знал об их горькой судьбе, а когда поднялся на борт и увидел этих ребят здесь, в этом… лимбе, сердце сжалось. Они не понимали, что мертвы, для них время замерло в тот роковой день, просто несли службу, ждали приказов. Я принял их, как родных, а они народ понятливый, русский матрос везде командира признает. Так и ходим теперь, только вот старый кок, Сыромятин, все ещё ворчит порой, скучает по прежнему начальству, консерватор эдакий.

Сердце затопила горечь. Что сказать, чем утешить? Сам в таком же положении. Нет, слова здесь ни к чему, нужны действия. Молча встал из-за стола, достал из шкафа свой заветный мешок с кофейными зёрнами, засыпал горсть в ступку и привычно стал давить пестиком. Запах свежего кофе наполнил кухню, смешиваясь с духом ухи.

— Что это, Володя? — с лёгким удивлением спросил Егорьев, принюхиваясь. — Никак кофе?

— Он самый, Евгений Романович, — кивнул я, ссыпая в турку коричневый порошок.

Через несколько минут густой черный напиток наполнил наши кружки.

— Настоящий. Угощайтесь.

Капитан осторожно взял кружку обеими руками, поднёс к лицу и глубоко вдохнул, закрыв глаза.

— Господи! — прошептал он с благоговением. Сделал маленький глоток и замер. — Сто лет не пил такого, как есть сто лет!

Некоторое время мы молчали, наслаждаясь терпким вкусом, но я видел, что Егорьева гложет что-то ещё, тот самый вопрос, ради ответа на который он, возможно, и спустился на этот забытый богом остров.

Наконец капитан поставил кружку на стол и посмотрел прямо мне в глаза. В его взгляде читалась отчаянная, почти детская надежда.

— Скажи мне, Владимир, — голос его дрогнул. — Ты ведь из будущего, историю знаешь, сердцем чую. Не надо про космос, не пойму я, ты мне только одно скажи, чем всё закончилось там, при Цусиме? Мы ведь разбили японца? Не зря ребята мои полегли?

Внутри у меня всё оборвалось. Я помнил, да и любой русский человек помнил этот позор: разгром эскадры, бездарность адмиралов, гибель тысяч матросов, сданные без боя корабли… Моё поколение изучало это лишь по сухим строчкам из учебников и по кадрам документальных фильмов.

Но я смотрел на этого благородного человека, на офицера, который не бросил свой пост под огнём, который даже после смерти не оставил службу, приняв под своё крыло чужую команду, и понимал одно: какая ему польза от горькой правды? Какая польза его матросам, застрявшим в вечности, узнать, что их жертва обернулась крахом?

Правда здесь не нужна, здесь нужно милосердие.

Я выпрямил спину и посмотрел ему прямо в глаза, ни на секунду не отведя взгляда.

— Разбили, Евгений Романович, — сказал я твёрдо и спокойно. — Выстоял флот, враг был разбит. Всё было не зря.

Егорьев замер, в кухне повисла звенящая тишина, даже Боцман перестал хрустеть костями.

А затем плечи капитана медленно опустились, лицо расслабилось, разгладились глубокие морщины на лбу. Тяжёлый столетний груз вины и неизвестности спал с его души, растворившись в воздухе. Он прикрыл глаза, и я увидел, как блеснула влага на его ресницах.

— Слава Богу! — выдохнул он. — Слава Богу! Я так и знал, наши не могли иначе!

Он поднял на меня просветлённый взгляд и улыбнулся открыто и счастливо.

— Спасибо тебе, Володя, ты даже не представляешь, какую весть мне сейчас подарил. Я сегодня же обрадую команду, то-то ребята воспрянут!

Я сделал глоток кофе, чувствуя, как горечь напитка смывает осадок от моей святой лжи. Если бы мне пришлось соврать ещё раз, чтобы дать покой этому человеку, сделал бы это, не задумываясь.

Время близилось к закату, океан за окнами начал наливаться густой свинцовой синевой.

Когда мы спустились на каменистый пирс, шлюпка с матросами уже ждала, мерно покачиваясь на волнах. Боцман привычно уселся на краю скалы, провожая гостя пристальным взглядом жёлтого глаза.

Перед тем как выйти из кухни, я отсыпал добрую половину своих кофейных зёрен в чистый холщовый мешочек, оставшийся от крупы.

— Держите, Евгений Романович, — я протянул свёрток капитану. — Угостите Сыромятина, пусть старик порадуется настоящему вкусу.

Егорьев принял подарок с благодарным кивком и бережно спрятал за пазуху бушлата.

— Спасибо, братец, утешил.

Он сделал шаг к шлюпке, но вдруг остановился, повернулся ко мне, и его взгляд стал цепким, командирским. Так смотрят на матросов перед сложным походом.

— Слушай, Владимир, — голос капитана зазвучал иначе, без прежней застольной мягкости. — А пойдёшь ко мне на крейсер? Место найдём. Ты человек толковый, руки золотые. Море зовёт, я же вижу, чего тебе одному на этом камне куковать?

Внутри меня всё вспыхнуло.

Море! Настоящий огромный корабль, команда… Моя юношеская мечта, ради которой я когда-то собирал документы в мореходку, и которую трижды отбирала жизнь, сейчас стояла передо мной в лице этого седого капитана и протягивала руку. Это же реальный шанс сбежать, бросить холодную скалу, жуткий туман, неведомых тварей и бесконечное одиночество!

Я посмотрел на крейсер, гордо белеющий в закатном горизонте, затем обернулся на тёмную каменную громаду Маяка за своей спиной.

— Не могу, Евгений Романович, — я покачал головой, и слова дались на удивление легко. — Здесь у меня пост, механизм запущен. Если уйду, Маяк сам не загорится, а без него… сами знаете, наступит темнота.

Егорьев молчал несколько долгих секунд, глядя мне прямо в глаза, а затем его лицо озарилось глубоким уважением. Он выпрямил спину и чётким уставным жестом приложил руку к козырьку фуражки.

— Понимаю, я бы поступил точно также. Долг — это святое, смотритель.

Я вытянулся во фунт и махнул на прощание рукой.

— Счастливого плавания, господин капитан.

— И тебе не скучать, Владимир Иванович.

Шлюпка отчалила от пирса. Я стоял на ветру и смотрел, как ритмично вздымаются длинные весла, пока лодка окончательно не слилась с белым бортом «Паллады».

Вернувшись в башню, первым делом пошёл на кухню к печи и закинул в топку несколько крупных кусков отборного угля. Огонь охватил их с жадным утробным «вфу-у-у-ух», жар ударил в лицо, а значит, свет Маяка этой ночью укажет дорогу путешествующим в бескрайнем океане скитальцам.

Я поднялся на пятый этаж в галерею. Белая точка на радаре медленно уходила к краю радиуса обзора, в линзах подзорной трубы белоснежный крейсер неспешно разворачивался, выпуская из высоких труб густой дым и продолжая свою бесконечную вахту. Теперь они знали такую важную для них «правду».

На душе стало на редкость спокойно. После глотка остывшего кофе из кружки, которую принёс с собой, я окончательно осознал, что именно здесь моё место.

Внезапно стекло прямо перед моим лицом дрогнуло, а тяжёлая медная задвижка жалобно звякнула в пазах.

Свинцовая гладь океана, ещё десять минут назад казавшаяся спокойной, покрылась белыми гребнями. Башня Маяка едва заметно вздрогнула под первым ударом штормового ветра.

— Это еще что за черт?! —

Глава 9

— Задраить окна! Чёрт бы побрал эту бурю!

Гигантская волна с грохотом разбилась о скалу и, сметая насаждения, ворвалась внутрь.

— Чё-ё-ёрт! Плотнее, плотнее прижать! Боцма-а-а-ан!!! Бо-о-о-оцма-а-ан! Твою мать, где его носит?!

Вода схлынула, унося с собой всё. Мой огород, землю, камни, гирлянду вяленой рыбы стихия слизала всего за секунду, оставив голые скалы.

Следующая волна принесла десятки тонн воды и накрыла маяк до самого верха.

— Кха-а-а-а!

Ледяной поток ударил по ногам, сбив меня с ног, кружка со звоном покатилась по полу.

— Кх-кх-кх!

Отплевываясь и скользя на мокрых камнях второго этажа, я тянулся к металлическим штормовым ставням. Ветер ревел, как турбина, механизм задвижки поддавался с трудом.

— Бо-оцма-ан! — голос утонул в вое стихии, снизу слабо просочился кошачий крик.

Есть две створки! Щёлкнул тяжёлый замок, ветер в истерике забился о железный занавес.

А я уже летел наверх, перепрыгивая через две ступени. На третьем этаже дубовый щит вырвало у меня из рук порывом ветра. Створка ударила по плечу, едва не выбив сустав, пальцы скользнули по мокрому дереву, содрав кожу.

— Ах ты ж, дрянь! Сука! — выдохнул я сквозь зубы. Упираясь в пол вдавил щит в раму, щёлкнул засов.

Сбежав обратно на второй этаж, я вытер воду с лица, размазав кровь с ладони. Уголь! Маяк должен светить всегда! Нет, сначала окна! Поднимая щит возле проёма, я увидел, что под Маяком не хватало целого сегмента постоянного освещения.

— Свет! Где свет?! — Как? Сука, линза!

Тут же вернувшийся луч выхватил из месива тьмы, волн, пены и камней яркое рыжее пятно. Я бы узнал его везде! Боцман!

Кот намертво вцепился когтями в голый камень утёса, распластавшись под ударами ветра. Следующая волна просто слизнет его.

— Бо-оцма-а-ан! — закричал я, бросая ставни. Он должен меня слышать!

Первый этаж. Рывком вытолкнул тяжёлую дверь, намереваясь выскочить.

— Держись, Бо…

Это оказалось ошибкой, а океан ошибки не прощает. Порыв вихря с грохотом швырнул дверь, и пятиметровая волна, ворвавшись, смыла меня внутрь первого этажа, протащив по каменному полу и словно щепку впечатав в стену.

Волна откатилась.

— Бо… Пх-кха-кха! Боц… ман… — надсадно выкашлял я вместе с солёной водой, хватаясь за горло. Спотыкаясь, метнулся к открытому дверному проёму и плотно вжался спиной в стену, прячась от следующей волны. Надо перевести дух.

Океан бил ритмично, накат и откат. Нужно пропустить удар, дождаться, когда вода пойдёт назад, и рвануть на противоходе.

Секунда, вторая…

Стена воды с грохотом влетела через порог, лишь окатив меня брызгами, и поползла обратно в океан, выпустив излишки через дверь грота. Сделал три глубоких выдоха.

— Два! Один! Пора!

Я выскочил из укрытия и бросился на утёс, спотыкаясь о камни из-за порывов ветра.

— Боцма-а-а-ан!

В прошлый раз его голос спас мне жизнь, теперь я должен докричаться до него.

Вспышка Маяка снова осветила скалу. Кот лежал там, на камнях, всего в нескольких метрах, и повернул ко мне мокрую голову, открывая пасть в беззвучном крике. Я сделал отчаянный рывок, и в этот момент из темноты выросла чёрная гора. Волна, превосходящая все предыдущие, с рёвом обрушилась на утес. Когда ревущий поток схлынул, я поднял голову… Утёс был пуст.

— Нет! Боцма-а… — мой крик утонул в грохоте шторма.

В животном ужасе я вглядывался в кипящую черноту океана, уцепившись за камни и ожидая, когда свет Маяка вернётся. Луч, сделав оборот, выхватил из мрака барахтающийся в волнах комочек. Кота уносило в открытое море.

Я подался вперёд, готовый совершить роковую ошибку и прыгнуть в воду, но следующий проблеск луча осветил ещё кое-что.

Сквозь пену стремительно прорвалось гибкое бледное тело взбивая воду хвостом. Мирель! Она перехватила захлебывающегося кота и крепко прижала его к груди.

— Да! Мире-е-ель! — заорал я, — Мире-е-е-ель! Сюда! — солёная вода затекала в глаза, разъедая и размывая картину.

Но Мирель, обхватив кота, сделала мощный рывок и ушла вертикально… вниз.

Свет маяка безучастно скользнул мимо.

— Как же… так… — одними губами прошептал я. Русалка утащила его на дно.

Очередная волна шла к острову. Приведённый в чувство нарастающим рёвом, я попятился назад, ввалился на Маяк, захлопнул тяжёлую дверь и загнал железный засов до упора. Ноги не держали, дав медленно сполз спиной по грубому дереву в ледяную лужу на полу. Я сумел отстоять Маяк, но не защитил единственного друга!

Сознание начало отгораживаться от шума, проваливаясь в глухую пустоту, но внезапно сквозь неё пробился иной звук, слабый стук в дверь грота.

Подбежав, я рванул на себя чугунное кольцо. Вода в гроте поднялась настолько, что стояла у самого входа. На лице Мирель виднелись свежие царапины, она тяжело дышала и протягивала мне мокрого, дрожащего, но живого Боцмана. Я упал на колени и перехватил своего компаньона. Несколько капель с носа упали на рыжую голову.

— Спасибо!

Русалка едва заметно кивнула и без всплеска скользнула обратно в глубину.

— Пойдём, дружище.

На кухне мирно гудела печь. Снаружи бушевал ад, но здесь, в каменной крепости маяка, это уже не имело значения.

Я стянул мокрую куртку, взял кусок жёсткой мешковины и принялся растирать кота. Он не вырывался, только дрожал и изредка кашлял, избавляясь от воды. Укутав Боцмана в сухое одеяло, положил его поближе к печи. Сначала я не понял, почему Мирель ушла на глубину. Теперь же, когда представил себе, как она бросает мне кота на камни сквозь волну, способную перевернуть корабль, в надежде, что я поймаю его, словно мяч, картина казалась настолько абсурдной, что я тихо рассмеялся. Она всё сделала правильно.

Я подкинул в топку ещё угля, усевшись на пол.

Итак, огорода нет, рыбы нет, но мы живы. Не слишком ли много потрясений за последние дни? А та, кого Боцман грубо прогнал, спасла ему жизнь. Границы стёрлись.

— Теперь мы одна стая, усатый, — кот дёрнул ухом. — И признай, ты сильно ошибался на её счёт, — тихо завершил я.

Шторм бушевал всю ночь и стих только к рассвету. Боцман спал у меня на коленях, громко и раскатисто мурча. Шерсть его высохла, распушилась, и я утопил в неё пальцы, наслаждаясь приятной лёгкой вибрацией. Мы заслужили отдых. Я погрузился в мысли и задремал, откинув голову на спинку.

Первые же лучи прервали сон, пробравшись через заслоны окон. Окена стих. И пора было осмотреть масштаб катастрофы.

Я осторожно переложил кота на одеяло, взял перчатки и спустился вниз, на ходу перематывая содранную руку обрывком ткани.

За дверью меня ждал без преувеличения новый, преобразившийся мир. Океан, отступив, полностью изменил береговую линию. Мой скалистый островок теперь представлял собой мусорный полигон, какому позавидовал бы Октоберфест. Все каменные поверхности покрывал толстый, дурно пахнущий слой бурых водорослей, перемешанных с грязной пеной и кусками древесины, на месте грядок теперь громоздились новые валуны.

Подперев дверь маяка увесистым булыжником, чтобы впустить ветер и позволить ему высушить первый этаж, я засучил рукава и принялся за работу, методично расчищая подходы к воде и сбрасывая скользкие комья водорослей обратно в океан.

Под одной из таких куч морской травы я едва не спихнул ногой в воду небольшой тёмный предмет. Вовремя остановившись, наклонился и поднял его с мокрого камня, очищая от грязи и тины. На моей ладони лежал чёрный кристалл.

— Ну, здрасьте, кажется, мы знакомы?

Точно такой же малыш своей чудовищной силой пытался сжечь меня буквально позавчера, но если бы не он… Я довольно выдохнул и спрятал кристалл в глубокий карман штанов. Разбрасываться таким мощным топливом глупо. Буквально через десяток метров, перевернув застрявшую между валунами широкую доску, я обнаружил второй точно такой же кристалл. Два источника колоссальной энергии за одно утро! Океан определённо решил расплатиться со мной за причинённый ущерб.

Работа продолжалась, и вскоре куча полезного мусора у входа в маяк начала стремительно расти. Я вытащил на просушку ещё один солидный обломок корабельной мачты с парой бугелей. Массивные кованые кольца были прибиты длиннющими вывороченными гвоздями. Дерево мне необходимо, полагаться на случайный пароход с углём неосмотрительно, а ситуация позапрошлой ночи тем более не должна повториться.

Тут же, на валуне, разместился крепкий, но, к сожалению, одинокий кожаный ботинок с медными пряжками. Несколько досок от разбитой шлюпки с большими чёрными шляпками всё тех же гвоздей примостились рядом с обломком мачты, затем пришлось повозиться, чтобы распутать длинную пеньковую верёвку, которая в процессе шторма намертво обмоталась вокруг сломанного деревянного весла.

Среди мелких обломков нашлось тяжёлое толстенное дно от разбитой глиняной вазы. Я покрутил этот черепок в руках, оценивая качество обожжённой глины. Век неизвестен, в этом я не понимал ничего, но вес впечатлял. Если не придумаю применение, сделаю миску Боцману. Следом за черепком в общую кучу отправился приличный кусок когда-то белого паруса, на котором едва угадывался выцветший рисунок какого-то герба. Команде этого корабля явно повезло меньше, чем мне.

Но самой главной утренней удачей стал тяжёлый холщовый мешок, густо облепленный морской травой. Я аккуратно разрезал горловину ножом и не поверил собственным глазам. Внутри лежало несколько десятков крупных, крепких свекольных головешек, настоящие овощи, выдержавшие испытание солёной водой.

Я перетаскал все найденные богатства поближе к открытой двери и разложил их под прямыми лучами поднимающегося солнца. Физический труд на свежем воздухе окончательно выветрил из моей головы остатки ночного оцепенения.

На месте, где еще вчера сушилась моя рыба, печально болтался обрывок бечевки. Обидно!

Несколько рыбин до нашествия бури ещё оставались в гроте, я взял свечную лампу и спустился в подвал проверить. Вода здесь уже опустилась до привычного уровня, но оставила чёткие мокрые следы высоко на каменных стенах. Моя плетёная сеть, порванная на ошмётки, плавала на поверхности, перекрученная и сорванная с креплений, а вся живая рыба благополучно сбежала.

— Да чтоб тебя! То туман, то прилив! Самое защищённое место на маяке оказалось самым ненадёжным! — я с досады даже топнул ногой, но всё же пообещал себе дать гроту последний шанс.

Впрочем, на голод я не жаловался, на этот случай у меня оставалась капитанская уха, которую благоразумно оставил на кухне. Теперь, когда океан успокоился, можно было снова использовать воду грота как природный холодильник. Я принёс кастрюлю сверху и надёжно пристроил между камней. Никакой ресторан не мог похвастаться такой ухой!

Боцман всё ещё мирно спал, снимая стресс, и я, заварив кофе, взял из угла удочку и снова вышел на берег. На камнях после шторма осталось много мелкой раздавленной морской живности и ракушек, с наживкой проблем не будет. Сухие тёплые камни у самой кромки воды приглашали присесть. Океан казался гладким, как зеркало, словно извиняясь за своё ночное буйство.

— Ладно уж, прощаю, — усмехнулся я и, оставив крючок пустым, сделал плавный выверенный заброс. Сейчас мне не нужна рыба, я искал медитации.

Зато я выяснил, что во время шторма туман не имеет силы, стихия отпугивала даже саму смерть. Да и как ему «устрашающе мрачно ползти», когда океан вокруг острова превращается в гигантский блендер? Тут не забалуешь!

На соседний камень неслышно ступили мягкие лапы. Боцман, смешно зажмурясь от яркого утреннего солнца, уселся рядом, обвернув передние лапы хвостом. Его жёлтый глаз деловито всматривался то в поплавок, то в бескрайнюю водную даль.

Не смотря на умиротворение, меня очень тревожила трещина в линзе. Неосвещенный сегмент под Маяком оставался для тумана буквально приглашением к столу. Нужны были идеи и инструменты. Вот только ни того, ни другого у меня не было…

Глава 10

Закончил медитацию, свернул удочку и отправился на галерею. После окончания уборки отсюда открылся превосходный вид, которым я не упустил возможности полюбоваться.

Внизу, у самой кромки воды на камне сидел Боцман, нервно подёргивая хвостом из стороны в сторону. В следующую секунду из воды показалась бледная рука и метнула в него пригоршню брызг. Кот ловко отбил воду лапой, смешно зажмурив здоровый глаз, и тут же получил новую порцию.

Ну, как дети, право слово! Губы растянулись в улыбке от этой картины. Русалка держалась у поверхности, спокойно опираясь локтями на мокрый валун, а прежде недружелюбный Боцман даже не думал на неё шипеть или бросаться. Теперь он признал её доброе отношение, Мирель увидела в нём хрупкую жизнь, а образ щипящего зубастого монстра стёрла буря. Они оба легко переступили через прошлую настороженность без всяких сложных разговоров.

Порыв прохладного ветра отвлёк от созерцания идиллии, снова напомнив о бреши в нашей броне.

Оставлять её так определённо нельзя, хотя повода для паники пока не предвиделось; шторм отбросил туман метров на сто. Но и терять время тоже не следовало, последняя стычка с ним едва не стоила нам жизни. День выдался на удивление светлым, солнце припекало, ветер стих, и настроение было под стать погоде — рабочим и уверенным. — Если есть трещина, значит, нужна заплатка. —

Я направился к узкому окну третьего этажа и, прикинув размеры, ножом аккуратно подцепил старый штапик. Деревяшка отошла с сухим скрипом, и рама освободилась. Разместив на столе хрупкий прямоугольник, я столкнулся с первой проблемой: резак. Отбивать кусок — не вариант, стекло планировалось вернуть в окно. Вот бы спуститься в хозмаг за углом и купить копеечный алмазный стеклорез…

— Хм-м… Алмазный, алмаз..

В кармане холодом напомнили о себе два чёрных кристалла, и я вынул один. Огранён идеально, если он такой же твёрдый, то вот и решение проблемы.

Вместо линейки подошла доска для резки овощей. Когда легонько прижал кристалл острым концом, стекольная пыль показалось под гранью. Что ж, неплохо, начало выглядело многообещающим. Ну, поехали!

Мерзкий скрежет завершился звонким щелчком. Так, теперь самое главное: сдвигаем кусок, уравнивая разрез с краем стола. Набрав в грудь воздуха, резко и уверенно нажал, и в ладони осталась на удивление ровная прямоугольная полоска.

— Бинго!

Основное стекло вернулось в оконную раму, а образовавшуюся щель сбоку прикрыл обрезок доски.

В фонарной комнате вырезанная полоска легла точно поверх трещины на толстой юбке линзы. А всю конструкцию я стянул медной проволокой. Выглядело это, конечно, грубо, кустарно, зато сидело намертво.

— Какое-то время поживёт, — заключил я. — А как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

Гениальность задумки требовала немедленного испытания. Спустившись на кухню, от души закинул в топку дармовых дров, благоразумно решив поберечь уголь. Печь бодро загудела, пожалуй, более восторженно радовался еде только Боцман.

Возвращение наверх только подтвердило успех. Кристалл стремительно разогревался, заплатка держалась молодцом, а медь не провисала.

— Вот оно, настоящее дело! Это тебе не кнопки нажимать, а думать головой и работать, засучив рукава, — думал я, скрестив руки на груди и любуясь результатом своей смекалки.

Громкий хлопок чуть не оглушил меня, осколки шрапнелью разлетелись по комнате, издав звон при попадании в окна галереи. Я опомнился только когда почувствовал жжение, что-то влажное стекало по щеке.

— Ну, конечно! — я смазал кровь повязкой, что была намотана на руке. Содранная во время шторма ссадина немного ныла, но уже успела подзатянуться.

Вот тебе и гениальная идея! Обычное оконное стекло просто не выдержало такого дикого нагрева, высокий коэффициент расширения... "Сопромат", второй курс. Я нервно усмехнулся.

— Это тебе за гордыню.

Мой кустарный ремонт с треском провалился во всех смыслах, придётся выискивать другой способ.

Маяк при всей его мистической природе оставался механизмом, а любая система обычно проектируется с расчётом на поломки. Никто не создаст такое устройство без возможности ремонта. Аварийная служба сюда не приедет, поэтому ответ должен лежать в журнале Смотрителя. Я отряхнул свою матросскую форму и привычно зашагал по винтовой лестнице вниз.

Журнала шлёпнулся на стол, подняв в воздух лёгкие, но эффектные пыльные кренделя.

— М-да, надо бы почаще проводить влажную уборку.

Страницы шелестели под пальцами, открывая объёмные подробные записи предшественников. Раздел аварийного обслуживания нашёлся почти в самом конце. Короткая инструкция гласила, что при повреждении оптики нужно инициировать ремонт через главную панель управления.

— Панель?! Какая ещё панель? — чтобы в фонарной имелась панель с кнопками я решительно не помнил.

Взлетев наверх по винтовой лестнице, огляделся. Кристалл по-прежнему тихо гудел, в самом углу ритмично пульсировала красная иконка с перечеркнутой линзой. Но она была и ранее. Я методично осмотрел каждый сантиметр комнаты и не нашёл никакого пульта управления.

Красный символ навязчиво подмигивал. Что ж, мне оставалось только поверить в ещё одно чудо этого мира.

Подушечкой указательного пальца я коснулся символа. Пространство под рукой дрогнуло, и изображение плавно сменилось. От момента, когда вся эта панель представлялась мне просто красивым старинным витражом до принятия высокой технологичности оказался только один подъём бровей. Я даже немного подзавис, древняя каменная башня и тактильный экран никак не желали стыковаться в голове, но этот мир продолжал ломать привычные шаблоны.

На обновлённом дисплее высветился запрос на аварийный протокол:

ПРОЦЕДУРА: термическое слияние стекла.

Требуемые компоненты для загрузки в топку:

— Диоксид кремния (кварцевый песок). Отсутствует.

— Гидроксид кальция (гашёная известь). В наличии.

— Катализатор (кристалл Энергии). Отсутствует.

Всё это предлагалось загрузить в печь и запустить процесс ремонта одной кнопкой на панели. Ну чем не мультиварка?

Остатки извести лежали в ведре на первом этаже после недавней борьбы с плесенью. С энергией вопрос пока висел в воздухе, а вот чистый песок придётся срочно где-то добывать. На каменистом островке маяка мне светило наскрести разве что пару вёдер гниющих водорослей.

Я задумчиво преодолел лестничные пролёты до самого низа, через открытую входную дверь лились лучи солнца, прогревая первый этаж. Мирель всё также плескалась на мелководье, лениво покачивая тёмным хвостом в прозрачной воде. Боцман уже потерял к ней интерес и сосредоточенно умывался на прогретом валуне.

— Мирель, мне нужна твоя помощь.

Она перестала баламутить воду и повернула голову. В тёмных глазах читалось внимание, от прежней колючей враждебности не осталось и следа.

— Опять хочешь бросить его в воду? — она ухмыльнулась и показала на кота.

Хах, а это очень тонко для русалки! Вся её помощь для меня пока что заключалась в вылавливании из воды либо рыбы, либо Боцмана. Я усмехнулся, на лице расцвела непроизвольная улыбка.

— У нас там, наверху, стекло лопнуло, — указал я большим пальцем за спину, на башню. — И, как бы сказать… Часть света отсутствует, представляя лазейку для ночного тумана. Чтобы заделать трещину, мне нужен белый песок. Сможешь достать пару горстей, если знаешь, где, конечно?

Русалка чуть склонила голову набок.

— Песок для стекла? — она произнесла это медленно, как бы пробуя слова на вкус. Тёмные глаза сузились, изучая моё лицо. Её голос звучал непривычно глубоко, с едва уловимыми вибрирующими нотками. — Люди делают странные вещи.

— Согласен, звучит дико, но рецепт рабочий, — я развёл руками и просительно улыбнулся. — Поможешь? Обещаю, с меня вкусный ужин.

Мирель тихо фыркнула, грациозно оттолкнулась от камня и скользнула в глубину, напоследок обдав меня веером брызг от хвоста. Боцман наградил меня понимающим взглядом и потрусил на маяк.

А я почесал затылок, ведь даже приблизительно себе не представлял, что в понимании русалки означает «вкусный ужин». Сырая камбала? Водоросли? Ладно, разберёмся по ходу дела.

Оставалось подготовить остальные компоненты, найти "источник энергии" и перекусить самому, пока есть время.

Поднимаясь, я увидел и даже услышал под лестницей кота. Он сидел возле двери грота и скрёб лапой, оглядываясь на меня.

— Темноты и уединения захотелось? Понимаю, — спустившись, я потянул дверь за тяжёлое чугунное кольцо. — Ладно, входи.

Рыжий наглец даже не шелохнулся, продолжая неподвижно сидеть на влажных камнях.

— ???

Моё терпение наконец лопнуло, я захлопнул дверь и зашагал к лестнице, но сзади тут же раздался настойчивый скрежет когтей. Пришлось вернуться и снова открыть проход. Боцман вовсе не собирался входить и всем своим видом показывал крайнюю степень независимости.

— Если ты ищешь кастрюлю с ухой, которую я отнёс в холодную воду грота после шторма, то она уже греется на плите! — терпеливо объяснил упрямцу и, оставив створку открытой настежь, поднялся наверх.

Поистине самое приятное место на Маяке — кухня. Печь встретила меня дружеским теплом, кастрюля с капитанской ухой источала умопомрачительные ароматы, а на столе лежал твёрдый увесистый корнеплод из выловленного утром мешка. Бордовая сочная мякоть свеклы с приятным хрустом поддалась ножу, и моих ноздрей достиг сладковатый землистый запах. Настоящая еда, выросшая в нормальной почве!

На кухню бесшумной тенью скользнул Боцман. Я положил солидную порцию рыбы в его новую тяжёлую миску из днища старинной вазы. Громкое урчание кота заполнило комнату, а я вторил ему звоном ложки по тарелке. К чему здесь манеры, мы же на работе.

Снизу раздался негромкий плеск. На валуне у самой кромки воды появился мешочек, искусно сплетённый из широких зелёных водорослей, Мирель скрылась, снова скромно не претендуя на какую-либо благодарность. Внутри действительно оказался мелкий белый песок, но в нём поблёскивали крохотные осколки острых ракушек и кусочки кораллов. Для варки чистого стекла такой материал не годился.

Что ж, предстояло потратить некоторое время, чтобы вынуть весь мусор. Ну ничего, это как гречку перебирать, а девяностые щедрой рукой отсыпали подобный опыт. Солнце уже садилось, окрашивая горизонт в багровые тона, а я ругался сквозь зубы, выбирая всякую мелочь.

Когда песок был готов, он отправился вместе с остатками гашеной извести прямо в топку. Дело встало за источником энергии. В памяти сразу всплыл чёрный кристалл, который едва не спалил меня на днях, а утром послужил отличным резаком. А вещь-то прям универсальная! Я вынул один камень из кармана штанов. Использовать его целиком не рискнул, учитывая последствия прошлого взрыва, не было гарантии, что он не разнесёт линзу вообще вдребезги. Нужна только половина. Ну и как его поделить?

Бить молотком по нестабильному источнику энергии мне казалось чистым самоубийством. Видел в каком-то фильме по телевизору, как мальчуган в очках открывал очень яркое яйцо в бассейне, чтобы не ослепнуть или не оглохнуть, бог его знает. Фильм фильмом, а выглядело логично. Металлическое ведро с водой в углу комнаты подошло как нельзя лучше. Плотность жидкости по идее должна погасить ударную волну, а от света придётся просто зажмуриться. Я опустил кристалл на самое дно, сверху положил небольшой камень в качестве одновременно и кожуха, и зубила, взял молоток, выдохнул и долбанул по камню.

Вода не просто погасила удар, она мгновенно и яростно вскипела. Глухой хруст под толщей совпал с короткой вспышкой света и обжигающим выбросом пара. Мощная струя кипятка ударила по опущенной руке, придерживающей камень.

— Твою мать! — я резко выдернул кисть, зашипев от боли. И без того пораненная рука покраснела, пульсируя жаром.

Одновременно с этим ведро издало жалобный металлический треск, по шву пробежала трещина, и тонкая струйка воды брызнула на каменный пол. Ну всё, ведру капец! А ведь необходимая в хозяйстве вещь! Но зато на дне среди бурлящих пузырей лежали два ровных осколка.

Морщась от боли в ошпаренной руке, я достал половинки. Немного подержав их в ладони в качестве экстренного охлаждения, одну часть переложил в карман, а вторую опустил прямо в центр песочной горки внутри печи, но потом, подумав, глубоко зарыл осколок в кучу, чтобы избежать пустого выброса энергии наружу. Если эта штука реально способна расплавить песок, то такой способ показался мне самым разумным. Чугунная дверца топки захлопнулась со звонким щелчком, за окном стремительно темнело. Перемотав саднившую руку тряпкой, я бросил последний взгляд на потухшую печь и направился к лестнице, нужно поторопиться. Мало того, что ремонт ещё не окончен, так и дневного заряда кристалла не хватит, чтобы долго работать в темноте, а печь занята песком.

К концу этой мысли я уже находился перед экраном. Наверху собрались густые сумерки. Кристалл внутри линзы Френеля светил уверенно, но дальность луча уменьшилась до пятнадцати миль. Ничего, скоро мы это поправим.

Подойдя к стёклам галереи, я вгляделся во тьму. Метрах в пятидесяти, ровно в той узкой полосе, куда не добивал свет из-за трещины, уже собирался туман, целенаправленно сползая к нашему слепому пятну.

— Ты смотри, какой шустрый, а!

Я шагнул к выгнутой панели управления, повторяющей свод купола, и коснулся красной картинки. Под списком компонентов ютилась кнопка с символом запуска.

Глубоко выдохнув, нажал. Где-то в недрах башни раздался низкий нарастающий гул, пол под ногами едва заметно завибрировал. Кристалл внутри линзы вспыхнул, словно собираясь передать энергию в трещину, затем свет резко потускнел.

Гул оборвался неприятным металлическим щелчком. На экране замигал крупный красный символ, рядом загорелись незнакомые каракули, а под ними надпись “недостаточно энергии”. Трещина на толстом стекле юбки даже не нагрелась.

В груди неприятно ёкнуло. Мой осторожный инженерный расчёт оказался неверным, половины чёрного кристалла не хватало для запуска такой сложной реакции.

Я посмотрел в окно. Туман потихоньку крался к Маяку, очевидно стараясь не выпадать за размазанную световую границу слепой зоны.

Развернувшись на пятках, я побежал вниз по лестнице. Боцман, до того мирно дремавший на коврике в вахтенной, подскочил и рванул следом за мной, видимо, посчитав, что у нас аврал. Мы пролетели два пролёта за считанные секунды.

Распахнув топку, я несколько замешкался. Две половины — это целый кристалл, тот самый, что разорвал защитный купол. Очевидно имелась разница между его прямым сожжением и подогревом в режиме ремонта. Впрочем, выбор у меня был небольшой:

1. Дождаться, когда нас убьет туман;

2. Взорвать пару кристаллов и отсрочить свою смерть на пару дней;

3. Рискнуть и выиграть.

Нужное подчеркнуть.

Ладонь нырнула в глубокий карман штанов, выуживая холодный осколок, и с силой вдавила его прямо в центр серой горки.

Схватив в охапку кота, вернулся в фонарную. Боцман вёл себя тревожно, я знал этот кошачий сигнал и пожурил в пушистое ухо, мол, не переживай, на сей раз нам ничего не грозит.

Ну, что, поехали? Запуск!

Мышцы напряглись, готовясь к удару.

Каменная башня издала низкий глубокий рык, пол под ожидаемо задрожал, явив незнакомые рунические символы. Я инстинктивно вжал голову в плечи вслед за котом, и не случайно. Маяк взревел, жадно поглощая освобождённую энергию.

Красная ошибка на экране моргнула и пропала, странные каракули тоже исчезли. Первый символ на полу вспыхнул ровным светом, указывая на старт процесса.

Ремонт начался.

Трещина на стеклянной юбке линзы засветилась, будто под неё поднесли газовую сварку, яркий, режущий глаза голубой свет заставил зажмуриться. Поймать «зайчика» в такой момент означало остаться слепым на пару дней. Боцману подобных знаний не требовалось, он предусмотрительно уткнулся мордой мне в грудь, защищая единственный глаз. Загорелся второй сегмент рунического круга, свет сжался в разлом, словно кто-то подкрутил сопло. В комнате сразу стало невыносимо жарко. Я стоял, заворожённый процессом. Происходящее напоминало самую настоящую магию. Бело-голубые нити плазмы танцевали в разломе, заставляя капли жидкого стекла плавно соединяться друг с другом. Температура в этом шве несомненно была колоссальная, достигая тысяч градусов, да и яркое свечение сильно резало незащищённые глаза. Я предусмотрительно унёс кота подальше от слепящего света, и теперь мы вместе смотрели на красочное представление через окна галереи.

Когда последняя руна на полу заполнилась, кристалл на секунду затих. Скользнул взглядом вниз, но там ничего не изменилось, слепая зона по-прежнему оставалась на своем месте, а следом и Маяк полностью погас, погрузив во тьму весь наш скалистый остров.

— Что за чёрт?! — воскликнул я. Пальцы инстинктивно сжали поручень, а Боцман вцепился когтями мне в плечо.

Глава 11

В следующее мгновение вся энергетическая система строения ожила, со звуком гудящего трансформатора переключившись из режима ремонта в штатный режим слежения. Центральный луч разрезал ночной мрак, а тёплый свет описал полноценный круг у подножия башни, разлившись на несколько десятков метров от стен. Целостность главной линзы была полностью восстановлена.

Смертоносный туман недовольно зашипел, ёжась и отползая за пределы нашей новой безопасной зоны.

— Хах, ты уж извини, но мы сегодня не принимаем.

Глубокий выдох наконец вырвался из моей груди, смывая остатки напряжения, огромная тяжесть свалилась с плеч, уступив место спокойной уверенности в завтрашнем дне.

— Надо заполнить печь топливом и можно заступать на вечернюю смену, усатый, — губы сами растянулись в довольной усмешке, — Ты первый, — сказал я, опуская кота на пол и пропуская вперёд.

Возле печи ждала своя куча проблем: лужа от расколотого ведра растеклась, перемешавшись с рассыпанной серой известью, пол пятнали грязные следы сапог. Оставлять такой беспорядок в единственном тёплом месте Маяка было совершенно неприемлемо. Я забил топку дровами и засучил рукава рубахи, пришло время вернуть контроль над собственным домом. Жёсткая половая тряпка пустилась в пляс по каменным плитам, собирая едкую химическую кашицу. Треснувшее ведро отправилось к мусору у входа, уступив место у печи новой порции наколотых щепок. Списывать ведро рано, пригодится таскать крупные вещи. Сухое дерево уже занялось пламенем, наполняя помещение запахом хвои и приятным треском.

В свете огня стало заметно, что повязка на правой руке приобрела неприглядный вид. Вся эта кутерьма с песком, известью и дроблением камней грозила заражением, пришлось срочно позаботиться о себе. Я размотал слипшиеся полоски, обнажив покрасневшую ссадину, тщательно промыл рану, и после лёгкого пощипывания наступило долгожданное облегчение. Лоскут стиранного белого паруса превратился в свежую перевязь.

Взгляд невольно скользнул к окну, за которым плескался тёмный океан. Русалка вчера спасла Боцмана от верной гибели, а затем без единого вопроса принесла с глубины идеальный песок для ремонта линзы. Она делала это просто так, не требуя ничего взамен, а забота должна быть обоюдной, это базовое правило нормального соседства.

Я взял удочку, чтобы посвятить пару часов ночной рыбалке.

***

Несколько часов сна как рукой сняли усталость. Давненько я так не высыпался, если честно. Вообще-то ночью смотритель спать не должен, но… Ну, каюсь, свалила подлая усталость. Хорошо хоть сам себе начальник, сам поленился, сам себя отчитал.

На улице меня встретил приятный сирокко, тёплый влажный юго-восточный ветер. Мирель уже находилась у берега и лежала на мелководье, опираяась локтями на скользкий валун, Боцман деловито крутился неподалеку, всем своим видом выражая крайнюю степень нетерпения и готовность к скорому приёму пищи.

— Доброе утро!

Мирель слегка склонила голову набок, как делала всегда, выражая заинтересованность и пытаясь прочитать мои намерения.

— Утро… доброе? Почему оно доброе, смотритель? Океан сегодня просто спокойный, а солнце светит как обычно.

— Я всего лишь желаю тебе добра, сам чувствую утро добрым и сказал об этом тебе, — я подошёл ближе к воде и тепло улыбнулся. — Маяк снова ярко светит, всё хорошо, чем не причины для доброго начала дня?

Пока русалка напряжённо вникала в смысл земной философии, принялся обустраивать полевую кухню. Среди прибрежного обломков скал нашлись подходящие камни, и я один за другим сложил их в небольшую подковообразную конструкцию прямо у кромки воды. Центральный широкий и плоский камень лег сверху и образовал надёжную импровизированную плиту.

Мирель наблюдала за строительством с неподдельным интересом и лёгкой настороженностью. Её тёмный хвост медленно покачивался в прозрачной воде, создавая расходящуюся по поверхности рябь.

— Ты строишь тотем? — она указала тонким пальцем на каменную конструкцию. — Мы складываем такие камни только для обращения к духам. Хочешь попросить о хорошем улове?

Разница наших миров проявилась в самом неожиданном месте. Для русалки весь океан был насквозь пронизан мистикой и волей невидимых сущностей, требующих постоянного поклонения, а для советского человека, к коим я себя относил, любой сложенный из камней круг представлял собой потенциальный мангал.

— Никаких духов, Мирель, — тихий смех сорвался с моих губ. — Это печь для готовки еды. Сейчас покажу тебе настоящую магию огня и соли, которая безотказно работает без всяких потусторонних вмешательств.

Я направился на Маяк, чтобы взять всё необходимое для своей задумки: свежий утренний улов, уголь (пригодилось треснувшее вчера ведро) и специи. Как говорится, соль и перец по вкусу. Немного потоптавшись у выхода, захватил одну свёклу и турку, тем самым посчитав подготовку к главному кулинарному шоу полностью завершённой.

Разложив всё на плоском камне, приступил к разделке главного блюда. Боцман незаметно подобрался под правую руку и занёс когтистую лапу для откровенного воровства.

— А ну не трожь! — пригрозил пальцем коту. Он сделал вид, что принял правила игры и подошёл с другой стороны

Мирель, с интересом наблюдавшая мои рыбные манипуляции, указала пальцем на кота: — Животное хочет похитить еду!

— Да уж, это в его духе, — ответил я, а уже в следующий момент кошачий коготь увяз в рыбьем хвосте, и Боцман потянул рыбу на себя.

— Стоять! — остановив ограбление, засмеялся и отодвинул в сторону пушистого бандита.

— Почему ты смеёшься? Это твоя рыба, ты добыл её!

— Ты права, но Боцман получает еду просто потому, что он кот, — улыбка не сходила с моего лица. У нас говорят: «мы в ответе за тех, кого приручили», хотя кто кого приручил в нашем случае ещё вопрос, — но я всё же пожурил кота за ухо. — А ещё он меня буквально спас.

— Тогда, выходит, он должен приносить рыбу мне, ведь я его тоже спасла?

Я задумался. А ведь и правда!

— Попробуй поговори с ним на эту тему, вот и узнаем. Но обещать не могу, кошки, как бы тебе сказать… эгоисты, что ли, — разговор выходил какой-то… домашний, давно я уже так много не улыбался.

Мирель выразительно закатила глаза и грациозно скользнула под воду. Буквально через минуту она вынырнула и швырнула прямо перед кошачьим носом жутковатую на вид рыбёху, покрытую острыми шипами, с огромной зубастой пастью и выпученными глазами. Несостоявшийся грабитель отпрыгнул назад и с большим подозрением обнюхал диковинку, но его вечный зверский голод взял своё, и кот вцепился зубами в угощение. Громкий хруст костей поставил точку в её альтруизме.

Я рассмеялся в голос. — Прости, Мирель, я тебя предупреждал, но он тебе очень благодарен, не сомневайся. Зато теперь нам точно никто не помешает насладиться процессом готовки.

Мирель тоже улыбалась то ли за компанию со мной, то ли забавляясь нахальным поведением Боцмана.

Ветер быстро раздул угли, камень, выполняющий роль плиты, раскалился и был готов к кулинарным экспериментам. Щепотка крупной соли и растёртые горошины чёрного перца щедро покрыли подготовленные рыбьи тушки. Влажное мясо зашипело на «плите», и над водой полетел едва уловимый аромат поджаренной корочки. Свекла отправилась прямиком в горячие угли запекаться в собственной кожуре. Из-за большой сахарности, жарить её на плите не рискнул, махом пригорит. Угли весело потрескивали, на фоне плескались волны, а рядом мурчал занятый своей жутковатой добычей кот.

Пока еда готовилась, я решил поделиться с гостьей ещё одной земной традицией. Поставил на горячий камень турку и провёл всю процедуру заварки кофе согласно правилам. Не дав напитку закипеть, налил чёрную жидкость в кружку и протянул русалке.

— Попробуй. Это бодрящий напиток, люди пьют его по утрам, чтобы проснуться и набраться сил, — я находился в полной уверенности, что презентация прошла идеально.

Мирель с явным сомнением приняла подношение, осторожно взяв кружку обеими руками, принюхалась к терпкому аромату и сделала очень маленький глоток. В следующую секунду её лицо исказилось в комичной гримасе, русалка резко отвернулась и с громким возмущением выплюнула напиток прямо в океан.

— Какая гадость! — она поспешно вытерла губы тыльной стороной ладони и вернула мне кружку. — Зачем вы пьете эту горькую грязь? Это какое-то наказание за плохие поступки?

У меня уже начал слегка побаливать от смеха живот.

— Нет, просто дело вкуса. Но я тебя понял, навсегда вычеркиваем кофе из твоего меню.

— Дело плохого вкуса! — обиженно отрезала она.

Мерный шелест океана как нельзя лучше располагал к спокойной беседе. Мирель продолжала заворожённо наблюдать за скворчащей рыбой, и я решил задать давно мучивший меня вопрос.

— Послушай, а кто здесь работал до меня? — деревянной лопаткой ловко перевернул пару тушек на камне. — Ты видела прошлого смотрителя?

Мирель, не отрывая взгляда от огня, ответила почти сразу.

— Видела одного человека. Он ходил медленно, как больная чайка по камням.

— Вы общались с ним?

Она уже открыла рот для ответа, но тут же осеклась. Плечи её заметно напряглись, пальцы сильнее вцепились в мокрый край валуна, а взгляд метнулся в сторону туманной полосы над водой.

— Нет… — тихо сказала она после паузы. — Он не любил подходить к воде. И я не всплывала при нём.

— А потом?

Мирель помолчала. Даже хвост её замер, будто вместе с телом застыло что-то внутри.

— Потом он ушёл в Туман, — почти шёпотом произнесла она. — Я не могу говорить об этом. Нельзя. Он нас слышит…

Последние слова она выговорила с таким неподдельным страхом, что улыбка сама сошла с моего лица.

— Кто слышит? Туман?

Русалка резко повернула ко мне голову.

— Я не могу тебе рассказать. Клятва… она поперхнулась и замолчала. — Теперь в её голосе слышалась уже не настороженность, а самый настоящий испуг.

Я нахмурился. Чего она боится? И если Смотритель ушёл в Туман? А Туман убивает, тогда почему в журнале Второй смотритель до сих пор числится активным? Ошибка? Или здесь слово «ушёл» означало совсем не то, что у людей?

От этой мысли стало не по себе.

Я уже хотел расспросить её дальше, но по напряжённому лицу Мирель понял: ещё одно слово о Тумане — и она либо замкнётся, либо просто исчезнет под водой. Пришлось отступить. В конце концов, сейчас важнее было не спугнуть её, а понять хоть что-то из того, что она уже успела мне рассказать.

Я перевёл взгляд на скалу у основания Маяка, вспомнив, как во время шторма Мирель появилась именно там, будто заранее знала, где укрыться.

— Кстати о гроте, — произнес я уже нарочито спокойнее, посыпая рыбу остатками перца. — Где ты пряталась во время шторма? Ты оказалась прямо у скалы в самый нужный момент.

Мирель посмотрела на меня с явным удивлением, словно речь шла о самых очевидных для каждого вещах.

— Я почти всегда нахожусь здесь, смотритель. Шторм совершенно не страшен, если вовремя укрыться в Нижнем доме.

Моя рука с лопаткой замерла прямо над скворчащей рыбой.

— В Нижнем доме? Ты просто укрываешься в скале Маяка, но под водой, да?

— Нет. Под ним находится дом, похожий на этот, — терпеливо пояснила Мирель, указывая на маяк. — Он растёт прямо из этой скалы глубоко вниз. Там много воды, толстые стены и всегда очень тихо.

Мой разум категорически отказывался укладывать эту информацию в привычную логическую картину. Подводный Маяк? Перевёрнутая каменная башня? Да не может же скала дрейфовать, как надувной матрас!

Рыба тем временем покрылась идеальной золотистой корочкой, требуя немедленного внимания. Я машинально снял горячий кусок с плиты и положил на камень у воды, продолжая лихорадочно переваривать невероятную новость.

— Подожди немного, пусть остынет.

Пока Мирель обнюхивала и осматривала странное блюдо, я постарался отделаться от навязчивой мысли. Всё равно сейчас думать об этом бессмысленно, как говорится, «делу время, потехе час». И пока это мой заслуженный час.

Мирель осторожно коснулась пальцем тушки.

— Тепло! — она подняла угощение. Рыба в её руках изогнулась и переломилась, выпустив жар. Русалка тихо зашипела, слегка подула на рыбу по примеру людей и аккуратно надкусила край.

В следующее мгновение её глаза распахнулись невероятно широко. Жаркая хрустящая корочка, крупная морская соль и обжигающий перец стали настоящим потрясением для существа, всю жизнь питавшегося сырой пресной добычей. Она замерла на секунду, прислушиваясь к ощущениям, а затем быстро прожевала первый кусок. Сразу после этого она жадно впилась зубами в рыбину, совершенно игнорируя высокую температуру еды.

— Как мёртвая добыча может быть такой вкусной? — в её голосе прозвучало неподдельное восхищение.

— Магия моего мира и немного соли, — добрая усмешка снова тронула мои губы.

Пока она расправлялась с рыбой, подошла очередь запечённой в углях свёклы. Я достал почерневший корнеплод из углей, очистил от обуглившейся кожуры и разрезал его пополам. Сладкий пар поднялся над нагретыми камнями.

— Попробуй ещё это в качестве компенсации за горький кофе.

Мирель с явным подозрением взяла горячий кусок красной мякоти. Прошлый опыт с угощениями подсказывал ей не набрасываться так сразу на незнакомую еду, но аппетитный запах победил сомнения. Первый же укус заставил её довольно зажмуриться.

— Это… сладко! Похоже на сахарную водоросль, только тёплое и без вкуса воды, — она посмотрела на меня с огромным уважением. — Твой тотем делает удивительные вещи, смотритель, океан такого не даёт.

— Спасибо, Мирель, за всё, что сделала для меня и Боцмана, — я протянул ей вторую половинку свеклы. — Рад, что тебе нравится, ешь на здоровье.

Остаток обеда прошел в удивительно тёплой и спокойной атмосфере. Мы втроём сидели у кромки воды, делили вкусную еду и слушали раковины.

***

Густые сумерки опустились на бескрайний океан, но башня заливала завоёванную безопасную зону тёплым светом. Мирель и Боцман остались внизу наслаждаться заслуженной сытостью и долгожданным покоем. Слова русалки о перевёрнутом подводном строении совершенно не шли из головы, мозг требовал конкретных фактов, внятных чертежей, логических объяснений, и ноги сами потащили меня на четвёртый этаж в вахтенную комнату.

Журнал дал уже много объяснений, и я пришёл за следующим. Я внимательно перечитал все выцветшие записи, но упоминаний Нижнего дома там не оказалось. Раздражение нарастало в прямой прогрессии с любопытством. Отложив журнал, переключился на книжный шкаф в углу комнаты. Поиск серьёзно затянулся. На полках лежали потрёпанные тетради, разрозненные листы и туго свернутые свитки. На глаза попались странные зарисовки какой-то пристройки к башне, сложные графики лунных приливов и жуткие наброски глубоководных монстров с огромным количеством зубов. Некоторые из рисунков заставляли искренне порадоваться прочности наших каменных стен, но ответов по-прежнему не нашлось.

Ещё один тубус с картами открылся с большим трудом. Сухая кожаная крышка упала на пол, а следом за ней из его недр выпал сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. Ещё аккуратно расправляя ветхий пергамент на столе, я уже понял, что наконец нашёл то, что искал. В самом низу листа аккуратным витиеватым почерком была выведена короткая фраза: «Всем нужен ориентир. 1721 год».

Предшественник создал подробную инструкцию доступа в нижнюю часть строения, и рисунок поражал воображение своей инженерной масштабностью. На самом деле Маяк напоминал колоссальные песочные часы. Верхняя половина гордо возвышалась над скалой, а нижняя симметрично уходила глубоко под уровень ватерлинии и сейчас она, судя по всему, полностью заполнена водой. Схематично изображённая винтовая лестница уходила вниз буквально по типу 1 этаж, -1 этаж, -2 этаж, но на полу Маяка никаких признаков прохода не наблюдалось.

Так много вопросов!

Моё внимание привлекло обилие сносок на краю чертежа. Текст гласил, что подводная часть функционирует только при наличии восьми специальных ключей. Неизвестный автор высокопарно называл их «Чёрная слеза». Эти элементы требовалось вставить в особые пазы под «юбкой», туда вели выносные линии, линзы Френеля в фонарной комнате.

Та самая «юбка», в которой была трещина!

Оставалось только понять внешний вид этой загадочной «слезы». На лицевой части информация закончилась, я перевернул лист, открыв детальную зарисовку нужного предмета. На бумаге красовался идеально ровный гранёный тёмный камень, и он был мне хорошо знаком.

Тёмные грани блеснули в свете лампы, полностью повторяя контуры чертежа. В ладони лежал кристалл из кармана. Два из них я уничтожил, но уничтожил, спасая жизнь, и не жалел об этом. С другой стороны, толковый смотритель тех ситуаций не допустил бы.

— Чёрная слеза, значит? — Я повертел камень в пальцах. Их должно быть много. Ключи не должны так просто уничтожаться, если их мало.

И где искать остальные? В камнях острова? На дне среди рифов? Или прямо здесь, в самом Маяке, до мест которого я ещё просто не добрался?

Я медленно сложил чертёж, убрал чёрную слезу в карман и ещё раз посмотрел на схему нижней части башни. Там в низу, Маяк, хранит какой-то секрет. И если я прав и слёз больше восьми… То я найду их все!

Глава 12

— Хах-ха-хах, прости, Боцман, но мы в одной лодке! — я стоял на камне без рубахи, глядя, как кот с недовольным выражением на морде гребёт к берегу, прижав уши и готовясь вцепиться мне в лицо.

Мирель заливисто смеялась, но кружила поблизости, чтобы подхватить его, если что. Мы учились плавать! Последние события показали, что нам обоим катастрофически не хватает этого навыка.

Солнечные блики резали глаза, отражаясь рябью у самого берега. Боцман, скребя когтями, наконец выбрался на береговой камень, наградив нас взглядом, полным ненависти, и вихрем брызг. После чего принялся вылизываться. Теперь очередь за мной.

Однако, ни молодые мышцы, ни ясный ум всё же не могли тягаться с детскими страхами. Я активно разминался перед погружением, но кажется, Мариль заметила, что просто тяну время.

— Смотритель, ты выглядишь как тюлень, который впервые видит воду, — пошутила русалка, но именно так я себя и ощущал.

Воспоминания, в которых тонул в поисках бревна, вселяли противоположные чувства: с одной стороны страх, что мог умереть, а с другой гордость за себя и радость, что справился. Что ж, пора решаться, и… если смог кот, то сможет и homo sapiens.

Шагнул вперёд, и ледяная вода обхватила лодыжки. Дышать стало труднее, руки поднялись в стороны, чтобы удержать равновесие. Боцман отвлёкся от помывки и уставился на меня, явно не понимая, на кой-чёрт я это делаю, если мне также страшно, как и ему.

Дальше случилось фиаско: падение в горизонтальном положении и борьба с жидкостью, которая отказывалась поддерживать. Уходила из-под тела, текла в нос и рот. Руки молотили по воде, создавая фонтан брызг, ноги беспомощно толкались в пустоту, пытаясь найти опору. В глазах проплывали пузыри и размытое солнце где-то между облаков. Лёгкие горели, требуя воздуха, но каждый вдох нёс с собой отвратительный глоток океанской воды.

— Не борись!

До моих ушей донёсся близкий и властный голос. Бледная рука с длинными пальцами скользнула под спину, и у меня наконец получилось вдохнуть. Отплёвываясь и фыркая, я лежал на спине, придерживаемый лёгким, но уверенным прикосновением. Вода качала, словно колыбель, а небо, на удивление, оказалось безумно красивым..

— Ты слишком много думаешь, смотритель, — Мирель держалась рядом, как опытный тренер по плаванию. — Просто расслабься, вода поддержит, она твой друг.

Слова звучали странно для человека, который всю жизнь воспринимал воду как хищника. Но ещё страннее их услышать от существа с хвостом! Я последовал совету русалки, расслабился и почувствовал, что вода действительно держит, словно плотная прохладная подушка под всей спиной.

— Я плыву! Мирель, я плыву!

Она одобрительно засмеялась, даже не скрывая иронии.

— Ты не тонешь. И это хорошо, хотя бы не придётся тебя спасать.

Отвечать не хотелось. С улыбкой на лице я праздновал свою маленькую победу, разглядывая похожее на слона облако.

Рука, которая придерживала меня, дёрнулась. Мирель замерла, развернув голову к горизонту, и приподнялась в воде, вытянув шею.

— Корабль.

Её слова прозвучали коротко, без прежней мягкости. Зная её отношение к людям, такая реакция меня не удивила. По понятным причинам я мог смотреть лишь вверх, поэтому надо было выбираться и идти к радару.

Мирель скользнула ближе, помогая мне не утонуть, её лицо сразу стало серьёзным.

Боцман уже прыгал с камня на камень в сторону Маяка. Я вскарабкался на берег, накинул матросскую рубаху и направился вслед за ним. Мирель же нырнула под воду, сказав, что переждёт визит людей в «Нижнем доме».

Я спустился с фонарной и теперь стоял на каменистом берегу, складывая подзорную трубу. Солнце припекало. Блики на воде мешали рассмотреть судно, но я отчётливо разглядел чёрный флаг, развевающийся на грот-мачте. Белый череп с костями скалился в жуткой ухмылке. Корабль уверенно приближался, несмотря на слабый ветер.

От борта отделилась шлюпка. В ней сидел всего один человек, не юнга и не матрос, а сам капитан. Он грёб веслами с той же экономной силой, с какой я когда-то водил резцом по стали. Лодка причалила к скале, и капитан пиратов, коих я раньше видел только в детских книжках, взобрался на камень, даже не намочив сапог.

Я бы дал ему лет шестьдесят, но выглядел он живым и крепким. Не толстый, но и не худой, скорее сбитый, с мышцами, которые накачаны тяжёлой работой, а не занятиями в тренажёрном зале. Лицо обветренное до состояния старой кожаной сумки, с глубокими бороздами вокруг глаз и чёрной жёсткой щетиной на подбородке, которая давно не видела бритвы. Длинный камзол из выцветшего синего бархата, подпоясанный широким ремнём с массивной пряжкой, где висел пистолет на шнурке, был поношен, но чист. Видно, что человек следил за своими вещами, как за оружием. На голове без единого седого волоса (это в его-то возрасте!) ладно сидела потёртая треуголка с пером попугая, которое давно облезло и напоминало прут от старого веника. Шрамы рассекали лицо под разными углами: один проходил через левую бровь, другой под уголком рта, слегка приподнимая его в полуулыбке.

— Добротный камень, — мужчина оглядел Маяк, щурясь от солнца. Голос был хриплым, с приятным низким тембром, словно у диктора советского радио. — Хорошая работа! Такой свет и мёртвого с курса не собьёт, да? — его обращение слегка сбило меня с толку.

Я кивнул, стараясь выглядеть не таким растерянным, каким чувствовал себя на самом деле. Рука потянулась к штанине, вытирая остатки воды.

— Генри Морган, капитан этой посудины, как вы могли понять, — он протянул мне крепкую обветренную руку с несколькими кольцами и большим чёрным перстнем.

— С-смотритель, — ответил я, слегка запнувшись, но при этом достаточно спокойно. Было очевидно, что опыта в коммуникации с незнакомцами Моргану не занимать. Едва ли с ним мог конкурировать вечно учтивый консьерж.

Капитан прошагал мне за спину, его взгляд зацепился за верёвку с рыбой, развешанную между камнями. Он присвистнул.

— Запасы делаешь? Правильно, океан любит выдавать сюрпризы. Главное — не стать сюрпризом для океана, ха-ха-ха!

Я тоже усмехнулся, сделав вид, что понимаю его странный юмор.

Он заметил мой импровизированный инструмент, прислонённый к стене маяка, топор с мотыжным оголовьем. Наклонился, поднял его одной рукой, проверил баланс.

— Хех, — он повернул голову, и в глазах цвета морской воды в шторм мелькнула искорка. — А ты малый не промах, рукастый, таких мы ценим. Их черепа красиво смотрятся на носу корабля, особенно когда отполируешь.

Он сделал паузу, оценивая мою реакцию. Я не дрогнул, подобный юмор не цеплял меня с тех пор, как начальник цеха тренировал на нас свои пресные фельетоны.

— Шучу, — Морган выпрямился, и в углах его рта появились глубокие морщины. — Стреляешь, смотритель?

— Не стреляю, здесь тихо, Маяк всем рад, — ответил я коротко. Вопрос, надо сказать, показался мне странным.

Он отошёл к шлюпке и вытащил оттуда что-то завёрнутое в парусину.

— Держи. За свет.

Я развернул ткань увесистого свертка. Мушкет, старый, с кремневым замком, но ухоженный и смазанный, удобно лег в руку.

— Я человек простой, — Морган отошёл на шаг, разглядывая меня с головы до ног. — В океане ты либо охотник, либо добыча, и я даю тебе возможность сделать правильный выбор.

— А знаешь, ты несчастен, ха-ха-ха! — внезапно выдал пират, — Ни девки, ни команды. Вот, держи, — он протянул мне бутылку — Ром с Барбадоса, не то пойло, что пьют бриташки. Будешь вспоминать Генри Моргана добрым словом, — добавил он, снимая с чёрных густых волос треуголку и склонив голову в прощальном жесте.

Он собирался сказать что-то ещё, но в этот момент вынырнула Мирель, без звука, без всплеска, просто появилась из воды метрах в трёх от берега, вытянув шею, чтобы посмотреть на незнакомца. Её тёмные волосы стекали по плечам, а хвост, мерцая чешуей, медленно двигался, удерживая равновесие.

Пират замер.

Его лицо, загорелое и обветренное, мгновенно побелело, шляпа глухо шлепнулась о камень у ног, и Морган отшатнулся назад. Сапоги соскользнули по водоросли, и он чуть не упал, вытянув руку вперёд.

— Дьявол, — шёпот был едва слышен, но в нём звучала животная паника. — Чёрная метка!

Я посмотрел на Мирель. Она тоже замерла, приподнявшись выше воды, но в её глазах не появилось удивления, видимо, она ожидала такой реакции.

С палубы корабля донёсся крик. Кто-то из матросов тоже заметил русалку и поднял тревогу. Голоса слились в истерический хор, различались лишь отдельные слова: «проклятие», «сирена», «гибель».

Морган, придя в себя, сделал резкий жест рукой.

— Убираемся! — он, спотыкаясь, бросился к шлюпке, не глядя ни на меня, ни на Мирель.

На палубе начался хаос. Матросы, впавшие в религиозный ужас, хватали с палубы сундуки, мешки, ящики, вещи полетели вниз, плюхаясь в воду. Кто-то сбросил целый ящик с оружием, кто-то мешок, из которого посыпалось, словно золотой дождь, зерно.

Я стоял на камне, прижимая к груди подаренные мушкет и ром, и смотрел, как шлюпка с капитаном отчаливает от берега. Морган грёб так, словно за ним гнался сам Посейдон. Корабль, ещё не принявший на борт шлюпку, уже разворачивал паруса, готовясь к немедленному отходу.

Через минуту корабль отплыл уже на порядочное расстояние, оставив за собой след из плавающих на воде предметов. Сундуки, мешки, бочонки мирно покачивались на волнах, но Морган, поднявшись на палубу, даже не оглянулся назад.

Мирель лукаво посмотрела на меня.

— Он испугался, — констатировала она, словно сообщая о погоде.

— Сильно, — подтвердил я, опускаясь на корточки и поднимая капитанскую треуголку. — Но принёс нам подарки. А что это, собственно, произошло? Чувствую, что ты знаешь, — я сощурил глаз, ожидая объяснений.

Боцман, до этого прятавшийся за дверью, медленно подкрался к нам, понюхал воздух, затем шляпу, после чего нагло выдернул перо и уволок на Маяк.

— Пираты нас боятся. Они до ужаса суеверны и думают, что русалки — это проклятие океана, — она рассказывала так буднично, не то с задором, не то со снисхождением к этим бедолагам. — Вот и пытаются задобрить водных духов, скидывая им всякую дребедень.

Я засмеялся сначала тихо, потом всё громче. Это была самая нелепая удача за обе мои жизни.

— Как же легко наживаться на вере, — подумалось мне.

— Посмотрим что там? — спросил Мирель, указывая на плавающие недалеко от берега предметы.

Она улыбнулась и скользнула в воду. Русалка принялась таскать сундуки, мешки и ящики, буксируя их к берегу, и каждый раз её хвост бил по воде с такой силой, что груз выносило волной аккурат прямо мне под ноги. Я лишь успевал принимать находки, как волк с корзинкой из электронной игры, и размещать из поодаль от воды.

— Могли бы плотнее закрыть! — проворчал я, крутя в руках пустой бочонок.

Мирель вынырнула рядом, бросая на камень мешок, из которого вывалился джутовый шпагат и какие-то ткани. Вода стекала по её плечам, а в глазах всё ещё горел смех.

— Ты жалуешься?

— Я бережливый, — вздёрнутый указательный палец продемонстрировал мою твёрдую уверенность, что этим прекрасным качеством должен обладать каждый.

Боцман, разделавшись с попугаевым пером, теперь обнюхивал каждый мешок, царапал когтями деревянные стенки сундуков, проверяя, нет ли там чего-либо съедобного.

Мы разложили находки на камнях и начали приёмку груза. Первым делом я нащупал в одном из мешков что-то мягкое, но плотное. Развязав веревку, вытащил сверток из грубой суконной ткани. Внутри лежала рубаха, больше напоминающая современную ветровку цвета дубовой коры, сшитую на широкие плечи. Я надел её поверх своей. Ткань показалась жёсткой, пахла смолой и прелостью, но сидела как влитая. Следом пошли штаны, тяжёлые, из парусиновой ткани, с карманами спереди и сзади, прошитыми двойным швом. Когда их надел, рост совпал почти идеально, только чуть длинноваты, поэтому пришлось пояс затянуть на максимум, но это было даже к лучшему, появилось место для поясного мешка с инструментами.

А вот следующий пиратский подарок показался мне настоящим сокровищем. Чёрные лёгкие сапоги из телячьей кожи с высокими голенищами и золотыми пряжками лежали в длинном плоском сундуке, заботливо обёрнутые в солому. Я сел на камень и снял тяжёлые, что были велики мне на три размера, грубые кирзачи, которые нашёл когда-то в шкафу. Спасибо, вы хорошо послужили, а эти… Я натянул правый, потом левый. Пальцы не доходили до носка ровно на полсантиметра, пятка сидела мёртво. Я встал и топнул ногой о камень. Мой размер! Вот так удача! Ай да Морган! Ты прав, я уже вспоминаю тебя добрым словом.

— Подходят? — спросила Мирель, вытаскивая очередной мешок.

— Как родные, — ухмыльнулся я

Следующие находки оказались полезными, но менее личными. Мешок с ячменём, тяжёлый, килограммов на тридцать, зерно отборное, чистое. Надо бы поспешить с просушкой, пока его не тронула плесень. Ящик с инструментами. Дрянь, если честно, ржавые подделки под английские гребёнки и кривые стамески, но металл можно и перековать. Несколько катушек прочной веревки, порох, свинцовые пули разных калибров, сложенные в ящике, как конфеты в коробке.

Мирель откинула крышку небольшого сундука, обитого железом, с замком, который разбился о камень при падении. Внутри оказалась женская одежда: шёлковое платье цвета вина, кружевной воротник, туфли на каблуках. Вещи явно предназначались для обмена или подарка. Мирель с интересом рассмотрела ткань, потрогала кружево пальцем, но отложила в сторону. Ей это совершенно не подходило.

— Может, когда-нибудь… — пробормотала она неопределённо, глядя на платье.

— Если решишь пойти на бал, — кивнул я, закрывая крышку.

А потом я увидел его!

Небольшой квадратный сундук, сделанный из тёмного дерева, без ручек, с тяжёлой медной крышкой лежал меж камней в воде отдельно от остального груза. Я вытащил его на берег. Весил он прилично, килограммов пятнадцать, удивительно, что не ушёл ко дну. Крышка не поддавалась. Я попробовал открыть ножом, но замок оказался крепким, хитроумным, с пружинным механизмом.

Ну, что ж, придётся по-варварски, выхода нет. Я огляделся и присмотрел крупный валун, который уже через секунду грохнулся на кованые петли. Крышка открылась.

Внутри на бархатной промокшей подкладке лежали золотые и серебряные монеты, несколько странных круглых жетонов с дырками посередине, кольца, ювелирные цепи и крупный аметист. Но не они привлекли моё внимание.

В углу, в отдельном отделении, лежал аккуратно сложенный бархатный шнурованный мешочек. Потянув за концы, я вытряхнул на ладонь… три чёрных кристалла.

Теперь-то я знал, что они именовались «чёрными слезами» и являлись ключами к подводной части маяка.

— О, чёрная слеза? — спросила Мирель, склонившись над моей ладонью. — Ты смотришь на них так, будто увидел духа. Боишься?

— Нет конечно, а ты знаешь, что это?

— Конечно, я ведь дитя океана. Эти камни копят энергию нашего мира.

Я никак не мог привыкнуть к её будничному изложению совершенно удивительных для меня вещей.

— Где ты их видела? Знаешь, где взять ещё? — кристаллы давили кожу своими гранями, зажатые в кулаке.

— Отец говорил: «Они везде и нигде», — Мирель состроила суровую гримасу и понизила голос, имитируя пафосную философскую речь. — Иногда внутри китов, внутри скал, в песке и воде. Наверное, их создает океан. Ты можешь искать, а можешь ждать, когда они сами тебя найдут.

— Спасибо, Мирель, с меня ужин!

— Жареная рыба?

— Жареная рыба.

Новые сапоги твёрдо стояли на камне, не скользили, а жёсткая ветровка обнимала плечи. В правой руке я сжимал мешочек с ключами, в левой мушкет, подаренный Морганом. На голове красовалась треуголка, которую я нахлобучил бездумно, привычно, как будто всегда её носил.

Закат залил небо огнём, и океан вспыхнул красным, как расплавленная медь. Пора разжигать печь и готовиться к ночной смене. Боцман, до этого занятый разбором мешка с какими-то сушёными травами, поднял голову. Критически осмотрел меня, стоящего на фоне заката, и мяукнул, как бы говоря: «Ну, наконец-то выглядишь, как человек, а не как бродяга». Я счастливо рассмеялся как человек, у которого есть всё: дом, друзья, еда и даже ключи от дверей, которые он ещё не открывал, но собирается.

— Пойдёмте, — сказал я, поворачиваясь к башне. — Нужно всё это спрятать от влаги.

Мирель кивнула и скользнула под воду, полагаю, что в Нижний дом. Боцман устремился на кухню ожидать ужина, а я в одиночестве планировал перетаскивать свой жирный улов на Маяк.

— Совести у тебя нет, усатый! — кинул я ему вслед.

Но, взглянув на горизонт, понял, что кот фишку рубит — печь приоритетнее. Ибо пока перенесу всё добро, наступит уже такая темень, что заканчивать придётся в компании тумана. План, скажем так, ненадёжный.

И только заправив топку и нарезав рыбы коту, я приступил к транспортировке.

Бочонок с пулями и сундуком с драгоценностями сразу отволок в кабинет, подальше от влаги первых двух этажей. Одежду оставил до утра, намереваясь хорошенько просушить её на солнце, зерно и вино сгрузил в кладовую, ром, травы и специи разместил на кухне, мушкет повесил на гвоздь в спальне.

Ну, ни дать, ни взять «Чеховское ружьё»! Надеюсь, стрелять с него не придётся.

К утру на Маяке воцарился флотский порядок. Я чувствовал себя ростовщиком, и чтобы закрепить свой небольшой триумф отправился на кухню провести победный ритуал: испить кружку горячего кофе.

Привычный «вжух» выбросил сноп искр на фитиль … и ничего. Повторный сухой хруст колёсика о кремень возвестил о том, что бензин в старой зажигалке окончательно высох. Сделав ещё одну отчаянную попытку добыть огонь и порывшись по ящикам в поисках спичек или бензина, я лишь убедился в очевидном: привет, каменный век.

Какая же ирония судьбы! Цивилизация оставила меня, когда всё, казалось бы, наладилось!

И как мне добыть огонь? Есть-то хочется!

Глава 13

Первое, что пришло в голову — порох! Накануне я удачно обзавелся ружьём. Правда, китайского изобретения у меня было на один выстрел. Я шмыгнул в кабинет и снял с крючка мушкет.

— Мдаа, не тут-то было — осознание невозможности выпотрошить ружье расстроило не на шутку. Кроме того, привлекла его конструкция. Это был капсюльный мушкет. Между ним и пиратами лет сто разница. Похоже, Морган избавился от трофея, потому что не мог его заряжать повторно. Один выстрел. Для меня было плюсом, что такое ружье не отсыревало. Висит и висит, есть не просит. Но вернемся к нашим баранам..

Поороох — протянул я задумчиво.

Дымный порох, вещь крайне нестабильная. Шомпола капитан не оставил. А ковырять дуло проволокой или длинными щепками себе дороже. Можно остаться без рук в лучшем случае.

Я глубоко вздохнул и поплёлся в фонарную. Любой школьник знает: лупа плюс солнце равняется огонь. А у меня имелась самая большая лупа в этом мире.

Но очередная проблема обнаружилась сразу, стоило только выглянуть в окно: небо затянула плотная серая вата туч, не давая солнечным лучам ни единого шанса. Его свет бессильно рассеивался, не оставляя на камнях даже намёка на тень.

Полтора часа ожидания ничего не изменили. Облака никуда не плыли, словно прибитые к небосводу, и это уже переставало казаться досадной помехой. Если так протянется до вечера, то зажечь маяк попросту не смогу, а я буквально сидел и ждал у моря погоды.

Ну, трением, так трением!

Захватив на кухне набор неандертальца «сделай сам» для добычи огня, я спустился к воде. Боцман, дремавший на камне, с любопытством приоткрыл глаз, наблюдая, как я мастерил примитивный лук из гибкой ветки и куска бечёвки. Ещё пара минут ушла на то, чтобы выточить ножом прямое, как стрела, сверло.

Первая попытка вселила в моё сердце недюжинный оптимизм. Лук завертелся, палочка зашуршала, и вскоре пошёл густой ароматный дымок. Мышцы предплечья начало сводить от напряжения. Когда рука окончательно занемела, я остановился, и… дым тут же рассеялся. В лунке чернела горстка пыли, но заветного тлеющего уголька там и близко не наблюдалось, только горячая труха.

— Ладно, — пробормотал я, меняя дощечку на более сухую. — Второй подход.

Теперь я работал быстрее, яростнее. Веревка начала перетираться, дыма повалило ещё больше, и… вот он! Маленький, красный, как глаз циклопа, уголёк зародился в древесной пыли. Осторожно, почти не дыша, я перенёс его в гнездо из сухого мха и подул так аккуратно, как дуют на ранку детям. Уголёк, вспыхнув на мгновение, погас, растворившись в сером пепле.

— Да что ж ты будешь делать!

— Ты злишься на дерево, смотритель? — раздался знакомый голос из-за спины.

Мирель сидела на мокром валуне у самой воды, подперев подбородок рукой. Её тёмные глаза с любопытством разглядывали мою примитивную конструкцию.

— Оно тебе не отвечает, — задумчиво добавила она, чуть склонив голову набок.

— Я не злюсь, — выдохнул я, отбрасывая бесполезный лук. — Просто мне очень нужен огонь.

— Огонь? — она нахмурилась. — Я думала, он просто есть. Люди всегда берут огонь из каких-то предметов.

Я горько усмехнулся.

— Это тоже своего рода «предметы» — пояснил я. — Но огонь из них надо ещё достать, иначе прощай ужин и жареная рыба.

Глаза Мирели на секунду расширились.

— Жареная… — мечтательно прошептала она. — Смотритель, если бы я знала, что мёртвая рыба может быть такой вкусной, я бы научилась добывать огонь. Даже если для этого пришлось бы злиться на дерево.

Точить лясы не оставалось времени. Мне кровь из носу нужен огонь, а всё, что я имел к этому моменту, это раздражение и ещё пару рабочих идей.

— Я скоро, — бросил русалке, поднимаясь с камней. — Если это не сработает, приду к тебе учиться есть сырую рыбу.

К этому делу требовался другой подход, более серьёзный, и металл казался надёжным кандидатом.

Из куска мачты на первом этаже я извлёк массивный кованый гвоздь, крепивший бугель. Гвоздь был толстым, но из мягкой стали, на моё счастье во времена этих горемычных утопленников углеродистую сталь ещё не изобрели.

Воодушевлённый, я вооружился молотком и зашагал на исходную.

Боцман, свернувшись на сей раз у печи, смотрел мне вслед с явным сомнением. Кот предпочитал, чтобы смотритель занимался чем-нибудь более продуктивным, например, рыбалкой.

Плоский валун у воды подходил идеально. Зажав гвоздь на краю камня, начал бить по нему, обрушивая удары мерно, один за другим. Звук разносился над тихой водой, отчего пара чаек, облюбовавших утёс, предпочла свалить. Я точно знал, что здесь важен ритм, не сила, а постоянство. Деформация металла выделяет тепло, это закон физики, известный каждому.

Шляпка гвоздя медленно расплющивалась под молотом, превращаясь в неровный блин, и через несколько минут безостановочной работы от металла пошел едва заметный запах горячего железа.

— Теперь ты злишься на него? — Мирель подплыла ближе, облокотившись на тот же камень. — Он должен тебе огонь, и ты его за это бьёшь?

— Ха-ха, выходит, что так, — выдохнул я с улыбкой. — Труд изматывающий, но результат должен стать огненным.

Металл сдавался неохотно, но всё же начал поддаваться. С каждым ударом гвоздь становился шире и тоньше, и вот уже от шляпки не осталось даже контура. Я должен успеть нагреть его до нужной температуры, пока не кончились силы, и решил проверить нагрев. Палец коснулся расплющенной шляпки гвоздя.

— Чёрт! Горячо!

Отдёрнул руку. Не до ожога, но достаточно, чтобы обжечься, значит, процесс шёл, температура росла, но нужно ещё больше стараться. Намного больше.

— Кажется, он тебя укусил, — Мирель выпрямилась, готовая, по-видимому, помочь или, скорее, посмотреть на очередное странное поведение сухопутного. — Железо кусается?

— Нет, он просто горячий, — я подул на палец. — Горячий, как жареная рыба. Внутри у него огонь.

— Ты не бил рыбу молотом, — её логика поражала своей безупречностью.

— Потому что она не сопротивлялась, — наши диалоги определённо были достойны экранизации.

Вторая серия ударов вдвое быстрее замолотила по несчастному гвоздю, но молоток становился тяжелее с каждым взмахом. Я планировал подложить трут к разогретому металлу в самый последний момент, когда гвоздь раскалится докрасна, иначе ткань просто сгорит от длительного контакта, не успев передать тепло дальше. Наконец потянулся дымок, тонкий, едкий и многообещающий, но огонь не появлялся. Ткань темнела, обугливалась по краям, но не вспыхивала, не хватало самой малости, нескольких десятков градусов. Гвоздь нагревался, но остывал быстрее, чем успевал передать тепло труту.

— Дым пошёл, — заметила Мирель. — Это хорошо? Значит, скоро будет огонь?

— Должен быть, — прохрипел я, продолжая махать молотком. — Должен!

Силы заканчивались, каждый новый удар давался с трудом, через силу, а металл остывал на глазах.

Наконец молоток со звоном упал на камни. Руки дрожали, пальцы не слушались. Как же так, ещё один провал! Я лихорадочно перебирал в голове стратегии, когда в глаза ударил солнечный свет, ослепительный и издевательски долгожданный.

— А ты знаешь, как появиться эффектно! — пробормотал я под нос.

Последнее облако лениво отчалило от огненного круга, оставляя за собой мелкие клочки, похожие на свежий хлопок.

Я схватил в охапку щепки, трут и помчался наверх, в фонарную, перескакивая через две ступени. Боцман, решив, что началось что-то интересное, рванул следом, едва не сбив меня с ног.

Отодвинув тяжёлые заслоны на окнах галереи, скрывающие линзу в дневное время, я впустил свет в комнату. Линза Френеля была развернута на восток и стояла к лучам торцом.

Трут лежал в руке, сухой и готовый к подвигу. Осторожно, как священник, подносящий дар, я повернул линзу на юг под прямые лучи и…

Трут исчез!

Не загорелся, не вспыхнул, а просто испарился! Между мгновением, когда он находился в руке, и мгновением, когда рука оказалась пустой, прошла доля секунды. Не осталось даже для пепла, лишь лёгкий дымок и мои обожжённые пальцы намекали на то, что он действительно воспламенился.

— Ну и дела, — выдохнул я, глядя на пустую ладонь.

Линза диаметром два метра собирала свет не в горячую точку, а в концентрированную энергию. Газету с такой лупой не почитаешь, но жаркое, пожалуй, приготовить можно. Шок от скорости процесса сменился странным удовлетворением. Мощь под контролем — это всегда красиво. Следующей на подход пошла щепа. Деревяшка покрылась чёрными прожилками и тут же без перехода превратилась в пепел! Не в уголёк, не в тлеющий остаток, а в серую пыль, которая осыпалась на пол ещё до того, как я успел убрать руку.

— Та-а-ак, становится всё интереснее.

Боцман сидел в углу, прижав уши, его хвост нервно бил по пыльному полу.

Огонь найден, но не получен.

Я приволок с первого этажа кусок швартовного каната, промасленного и устойчивого к испепелению, надеясь, что он сработает как факел.

— Сейчас посмотрим, кто кого, — сказал Боцману, который подошёл поближе, привлечённый запахом.

Осторожно поднёс канат под луч в точку фокуса. Сначала ничего не происходило, прошла секунда, потом вторая… Моё напряжение немного спало, когда на поверхности каната появилась маслянистая капля, которая закипела и задымилась.

— Ну вот, совсем другое дело, — я с облегчением наблюдал за процессом. Наконец-то появилось устойчивое горение, которое можно перенести к печи.

А в следующий момент канат вспыхнул целиком, и у меня в руках оказался огромный факел.

— А-а! Твою ж…

Реакция была мгновенной и неосознанной: я отдёрнул руку, выронив пылающий канат, и он упал на деревянный пол фонарной комнаты прямо на пропитанные смолой сосновые доски. Чёрный дым взметнулся к потолку, купол управления взвыл сигнальной сиреной, выдав на экран мигающий верхний ярус.

Мой эксперимент превратился в настоящий пожар! Боцман издал звук, похожий на вопль души, и рванул к лестнице. Молнией пролетел мимо моих ног и исчез, оставив на досках лишь следы от когтей. И он, чёрт побери, всё правильно сделал, ведь ведро с водой находилось именно внизу! Я бросился вслед за котом, и, схватив ведро, вернулся в фонарную, попутно зацепившись и локтем, и мизинцем за винтовую лестницу. Вода разлилась по полу, шипя и выпуская облако пара. Пламя погасло, но не сразу, пришлось топтать остатки каната ногами, заливая их, пока последняя искра не приказала долго жить.

Что ж, эксперимент можно считать удачным, но незавершённым.

На полу остался обугленный след размером с крышку стола. Мы чуть не лишились Маяка, но разве это могло меня остановить? Я смотрел на линзу с новым пониманием, подбивая итоги. Первое: использовать этот инструмент (а теперь для меня она не просто гигантская лупа) можно только с полной защитой. Второе: нельзя держать горючие материалы в руках. Третье: ни в коем случае не направлять луч на деревянный пол. Перетащить линзу тоже не представлялось возможным, а если гора не идёт к Магомету, то Магомет несёт камни на пятый этаж.

Мне требовалась несгораемая площадка, место, где можно безопасно экспериментировать, не рискуя спалить собственный дом.

Боцман вернулся на порог, обнюхал воздух, фыркнул и сел на безопасном расстоянии, давая понять, что дальнейшие опыты он одобряет только при соблюдении ТБ.

Камни с берега подходили идеально, хватило бы нескольких аккуратных плоских булыжников, чтоб создать несгораемую площадку для работы с огнём. Как говорил мой дед, не страдавший политкорректностью: «Работайте, негры, солнце ещё высоко!»

Спуск по лестнице занимал минуту, но подъём с камнем вечность.

— Ты опять строишь печь, чтобы жарить рыбу? — Мирель подняла голову из воды, когда я уронил тяжёлый плоский булыжник.

— Можно сказать и так, — вытирая ладони о штаны, ответил я — Нужна площадка, где ничего не загорится, и даже рыба!

— Где ничего не загорится? — Мирель прищурилась. — Ты ведь искал огонь, а теперь хочешь уберечься от него? Огонь побеждают водой, лучше используй её, — вот сейчас её пробрало на дельные советы.

— Сложно объяснить, Мирель, но фигурально я поймал солнце, и это наш огонь.

— Поймал солнце? — она рассмеялась, и звук её смеха разнёсся над водой звонко, как бьющаяся посуда. — Ты поймал солнце в свою башню и теперь боишься, что оно сожжёт тебя?

— Ты права, но я могу его укротить, — оставив её веселиться дальше, я поплёлся к Маяку с очередным камнем.

— Смотритель, лучше подружись с солнцем! Не сражайся! — послышался голос Мирель снизу, пока я, пыхтя, ковылял по крутым ступенькам.

Подъёмы и спуски заняли полчаса, но зато на полу фонарной комнаты появился квадратный островок из серого гранита. Кот, обнюхав первые несколько камней и убедившись, что они не являются ни пищей, ни угрозой, лениво наблюдал за процессом с безопасного расстояния.

Солнечные лучи били в окна галереи под прямым углом, всё было готово к работе.

Я достал из кармана ракушку и положил на подготовленную поверхность.

— Фух! Ну, поехали!

Тяжёлое стекло со скрипом наклонялось, луч медленно полз к точке икс.

В первые секунды ничего не произошло. И следом ракушка треснула с глухим щелчком, выпустив белое облачко, и через три секунды рассыпалась на мелкие осколки.

— Интересно, — протянул я, отодвигая осколки ногой.

Следующей жертвой стал кусок мачты. Дерево задымилось мгновенно, но не вспыхнуло, а лишь прожглось насквозь, превратившись в угольную труху за считанные секунды. Коралл, принесённый Мирель вместе с песком, повёл себя иначе: раскалился добела, но не разрушился, а только побелел и стал хрупким, как фарфор. Ткань с паруса, выброшенного штормом, исчезла в мгновение ока, не оставив даже золы. Кость рыбы, недоеденная Боцманом во время вчерашнего ужина, почернела и рассыпалась. Медная проволока, оставшаяся от ремонта удочки, раскалилась и каплями стекла на постамент.

Всё это несомненно впечатляло, но не поражало воображение. Наконец я положил на каменную площадку гвоздь, тот самый корабельный гвоздь из мягкой стали, по которому лупил молотком час назад. Луч собрался на чёрных, изъеденных морской водой гранях. Сначала гвоздь просто нагрелся, потом покраснел, потом побелел от жара. И тут я увидел невозможное.

Металл начал плавиться, стекать каплями расплавленной стали на каменную площадку и собираться в маленькую лужицу, оранжево-жёлтым цветом напоминая о своей температуре. Я дёрнул руку, отводя линзу в сторону, сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, сейчас выскочит.

— Да ла-а-адно! — вырвалось у меня при виде застывающего на камне диска.

В моих руках оказалась промышленная плавильная печь! Без угля, без дров, без дыма, чистая концентрированная энергия солнца, способная плавить железо за секунды!

Мысли закрутились. Можно чинить сломанные инструменты! Можно делать новые! Можно сваривать, ковать, создавать вещи, о которых я раньше и не мечтал. Маяк дал не только свет, но и инструмент для настоящей металлургии.

Восторг заставил меня посмотреть на результат плавления, потрогать, и тут я увидел то, чего не заметил сразу. Камень, на котором лежал гвоздь, был прожжён до середины, маленькое, идеально круглое отверстие зияло в самом центре площадки. Линза прожигала гранит! Десятисантиметровую плиту камня она прожгла за те секунды, пока я смотрел на плавящийся гвоздь! Холодок пробежал по спине. Это уже не просто мощно, а п*** как мощно! Если бы на пути луча стоял я или Боцман…

Теперь стало ясно, что использовать этот инструмент богов можно только с крайней осторожностью и с защитой не только пола, но и стен, и потолка. Нужны борта, экраны, система отвода тепла.

Это была кузница мирового масштаба, спрятанная в сердце Маяка. Но главное, у меня был огонь.

Я сбежал вниз, чтобы похвалиться Мирель, как обуздал солнце. Она покачивалась возле берега на небольшом бочонке.

— Смог! Получилось, а ты не верила! — я победно поставил ногу на валун возле нее — А это что у тебя опять за дары моря?

Русалка протянула мне бочонок:

— Не знаю, но плавал неподалеку, какой-то он маленький.

— Давай проверим — я сковырнул ножом смолёную пробку и закатил глаза. — Да твою мать! Серьёзно?

Глава 14

В бочонке, который нашла Мирель, был порох. Очевидно, он был сброшен ещё пиратами, но заплутал в волнах. Что ж, его отсутствие позволило свершиться прогрессу. Его появление — избавиться от лишней возни. А это мы уважаем.

Я бросил тряпку в ведро с мутной водой и встал, разминая спину. Линза Френеля, эта громадина из толстого стекла диаметром с человеческий рост, теперь сверкала чистотой. Солнце ещё не дошло до полуденной точки, и в фонарной комнате царила относительная прохлада. Я наклонился ко вчерашнему камню. Края отверстия застыли каплями остекленевшего камня, чёрные и блестящие. Провёл пальцем по краю. Тепло! Порода всё ещё хранила в себе энергию солнца. Сам край оказался острым, как лезвие ножа, и царапал кожу.

— Видал, Боцман? — кот сидел у двери, обернув вокруг себя хвост. — Это называется мощь. Линза в союзе с солнцем всего за несколько секунд режут гранит, словно масло.

Рыжий ничего не ответил, только медленно сощурил жёлтый глаз. Он помнил вчерашний пожар, вспыхнувший канат, и, похоже, не советовал повторять этот опыт, да и я, если честно, тоже не горел особым желанием.

Фонарная комната представляла собой круглое помещение диаметром метра четыре, не больше. Большую часть пространства занимал механизм Линзы на массивном каменном колодце, уходящем в пол, вероятно, в перекрытия ниже. Вокруг постамента оставалась кольцевая дорожка шириной в полтора метра, панорамные окна окружали всю эту конструкцию, отделяя фонарную от галереи.

Я попытался мысленно разместить здесь кузницу. Для полноценной плавильни нужна печь, пусть даже небольшая, но требующая фундамента. Нужен металлический стол для ковки с наковальней, место для заготовок, полки для инструментов… Да бог с ними с полками, ещё нужнее пространство для манёвра, чтобы не поджарить себя заживо. Я обошёл постамент, меряя площадь шагами.

— Здесь, если придвинуть её вплотную к окну, — я жестом обозначил место у южного витража, — могла бы стоять наковальня. Но тогда луч при повороте линзы будет резать прямо по ней, и работать придётся только утром, когда солнце светит с востока. А в полдень? В полдень солнце сверху.

Я поднял голову, осматривая металлический купол. Поворотный механизм линзы позволял развернуть её почти горизонтально, поймав вертикальный луч, но для этого купол должен открываться. Свет пройдёт через стекло и уйдёт прямиком под постамент. Однако, если луч задержится на полу на минуту дольше положенного, огонь пойдёт по перекрытиям, и я потеряю не только механизм, но и весь Маяк.

Я опустился на колени и постучал кулаком по полу, мне ответил глухой, сухой звук. Толстые доски дюйма в два покрывали балки перекрытия, которые уходили вниз к четвёртому этажу. Я представил, что произойдёт, если прожечь дыру в полу, и нахмурился.

— Перенести линзу нельзя, — пробормотал я, складывая ладони замком. — несколько тонн стекла и металла. Ее место здесь.

Молодое тело требовало движения, хотелось схватить топор, лом, начать ломать перекрытия, строить, действовать.

— Смотри, — я повернулся к Боцману, который всё также сидел у лестницы, словно страж. — У меня есть инструмент, который плавит железо вот так — щелкнул пальцами —. Это как иметь станок с ЧПУ в коммуналке: технология есть, а цеха нет.

Кот не оценил метафоры, но благосклонно позволил мне сесть на пол рядом с ним.

Итак, каменный ковёр, который я уже собрал, спасёт пол от прожигания, но не спасёт стены и потолок. Нужны борта, экраны из асбеста или кирпича, чтобы отражать тепло вверх. Нужна вентиляция, чтобы выводить дым и окислы металла, иначе я задохнусь через пять минут работы. Нужно усиление перекрытий, замена пола. Всё это, конечно, можно сделать здесь, на пятом этаже, но весь масштаб гениальной идеи разбивался о действительность. Ничего из вышеперечисленного у меня не было.

Ветер гнал серые тучи, и солнце время от времени прорывалось между ними, рисуя на камнях острова пятна света. Я представил, как поворачиваю линзу, направляю луч на заготовку, начинаю ковать расплавленный металл, и в этот момент облако закрывает солнце. Луч пропадает, металл застывает, а я тупо стою с молотком над полуфабрикатом. А потом, что ещё хуже, облако уходит, луч возвращается, но уже не туда, куда нужно, и поджигает стену.

— Нестабильно, — сказал я вслух. — Энергия есть, но она неуправляема. Это не печь с регулятором температуры, а солнце, и оно либо есть, либо его нет.

— Стоит ли овчинка выделки?

Чистоплотный Боцман уже начал умываться, но слово "овчинка" почему-то привлекло его внимание.

Я посмотрел на свои руки, на мозоли и затёкшие пальцы. Мне нужны лишь четыре простых инструмента, чтобы поддерживать жизнь на маяке: еда, вода, тепло и свет. Всё это вполне можно добыть и без плавильни, а риск спалить моё единственное убежище ради возможности починить топор или сделать кованый крючок казался неоправданно высоким. Проигрыш в этой игре означал не просто провал проекта, а смерть от холода и темноты, когда туман накроет остров.

— Да, — сказал я потолку. — Пока рано. Пока это игрушка, а не инструмент.

Глухой удар в стекло подбросил меня на месте. Я вытянул шею, опираясь на руки. На полу галереи за толщей окна лежала странная куча перьев. Сначала я подумал, что это мусор, но куча шевельнулась. Передо мной, сопротивляясь резким порывам ветра, лежал альбатрос, огромная белая птица с крыльями метра в полтора размахом. Одно крыло завернулось под неправильным углом, голова была закинута назад, а клюв приоткрыт. Птица ещё дышала, прикрыв глаза мутной белой плёнкой. Открыв прозрачную дверь, я осторожно потрогал птицу пальцем. Она не отреагировала, вероятно, у неё не осталось сил даже бояться. Насколько я мог судить, обошлось без перелома, наверное, только сотрясение от удара о стекло.

— Бедняга! — накинув на альбатроса рубашку, я осторожно подхватил его, стараясь не травмировать крыло сильнее, и понёс внутрь. Он весил килограммов пять и, немного придя в себя, начал биться в истерике, когда я тащил его по лестнице, но потом смирился со своей участью и успокоился. Боцман, которого словно ветром сдуло сразу после удара, встретил нас с таким видом, будто я принёс ему обед. Глаза кота расширились, и он потянулся носом к рубашке.

— Не сегодня, морской волк, — мы остановились на третьем этаже в спальне.

Я положил альбатроса на кровать и стал думать. Нужна фиксация для крыла и тихое тёплое место. Для второго прекрасно подходил большой сундук с пиратскими тканями, и тряпки отправились на стол, а на мягкое дно - птица.

С шиной я справился за пятнадцать минут. Приложив две длинные щепы к месту предполагаемой травмы, обмотал крыло бечёвкой.

— Вот так, красавец, — сказал я, заканчивая бинтование. — Немного полежишь, отогреешься и полетишь дальше.

Передвинув сундук поближе к печной трубе, которая шла через все этажи наверх, сверху накрыл его импровизированной решёткой из щепок. Ну не закрывать же крышку сундука, честное слово! Боцман уселся в метре от клетки, нетерпеливо постукивая по полу хвостом.

— Это не твоё, — строго сказал я коту. — Это мой пациент.

Усатый попытался обойти меня слева, но я перегородил ему путь. Э-э, так не пойдёт! Пришлось строить баррикады. Я притащил все сундуки и бочонки, выстроил полукруг вокруг «больницы» и перекинул верёвку между гвоздями в стене. Кот попытался протиснуться между бочкой и стеной, но застрял боками и панически заскрёб по полу когтями. Я вытащил его, отряхнул шерсть и отнёс на кухню, закрыв дверь, но через пять минут Боцман уже сидел у неё с видом предателя родины.

Да уж, оставлять кота одного здесь нельзя, да и пациента надо бы покормить. Я взял удочку, ведро, сгрёб в охапку кота и направился к берегу.

— Ты идёшь со мной! — тяжёлая дверь Маяка плотно захлопнулась, обрекая на провал все попытки рыжего протиснуться внутрь.

Но Боцман и не думал сдаваться. Решив взять дверь измором, он уселся напротив и принялся сверлить её злым взглядом единственного глаза.

— Ну и сиди тут! — я зашагал в сторону воды.

Первая пойманная рыбёшка отправилась в ведро, чтобы ждать отправки на Маяк. Я забросил удочку, и почти сразу леска начала уходить под воду, удилище прогнулось так, что мне пришлось подняться, чтобы не выпустить её из рук. Вот это рыбина! Волнение охватило меня, сердце заколотилось в груди, и тут... леска ослабла, а из воды показалась Мирель, заходясь заливистым смехом.

— Ты бы видел своё лицо, смотритель! — она обрызгала меня водой, ударив хвостом.

— Мирель! Хулиганка! — я тоже расхохотался, вытирая лицо рукавом.

— Проголодался?

— Нет, альбатрос ударился о Маяк, ты представляешь? Вон, гляди, караулит, — я указал на Боцмана у двери. — Надо бы покормить птицу.

— Альбатрос не станет есть мёртвую рыбу, — она ткнула пальцем в мою добычу, — нужна живая.

— Спасибо, не знал.

— Возможно, ему понравится жареная? — чёрные глаза русалки мечтательно блеснули.

Я улыбнулся. Мне нравился юмор этой девчонки, с ней не соскучишься.

Пять минут пристального взгляда на поплавок не принесли результата. Мирель, наблюдавшая мои потуги, нырнула под воду.

— Возле твоей штуки нет рыбы, похоже, твоя птица умрёт от голода.

Вот же язва!

Недовольного взгляда и приподнятой брови оказалось достаточно, чтобы русалка скрылась в глубине и через минуту вернулась с парой некрупных сельдей.

— Держи, а мёртвую рыбу отдай ему, — мы оба взглянули в сторону Боцмана.

Поблагодарив Мирель, я отправился на Маяк и не выходил оттуда до следующего дня. Альбатрос с удовольствием проглотил обе порции, и кажется, уже не боялся.

Кот, потратив полдня на бесславную охоту, смирился и, распластавшись возле печи, мирно посапывал. Сделав обход и накрепко закрыв в спальню дверь, я провалился в сон прямо за кухонным столом.

Проснулся от того, что кто-то усердно долбил молотком по деревянному ящику.

— Боцман, засранец, сейчас же положи молоток! — рявкнул я, поднимая голову.

Рыжий в профессиональном шпагате вылизывал заднюю лапу и посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

Стук доносился сверху. Я поднялся и, оттолкнув горизонтальную дверь-люк, вошёл на третий этаж. Альбатрос стоял на бочонке с дробью и стучал клювом по дереву с такой настойчивостью, что крышка подпрыгивала. Крыло, которое ещё вчера вяло висело, теперь выглядело гладким и блестящим, а в чёрных глазах появилось живое нетерпение. Пришлось снять бандаж. Гость расправил затёкшие крылья, заставив меня отстраниться от их размера.

Я выглянул в окно. Ветер трепал редкую скальную растительность, белые барашки на волнах говорили о том, что погода лётная.

— Ну что, друг, видимо, скоро простимся?

Он щёлкнул клювом, будто споря со мной. И тут пришла идея. Орнитологи когда прощаются с подопечными, кольцуют их, чтобы узнать в следующий раз. Гениально! Железное кольцо, которое я мог изготовить из мягких кованных гвоздей, быстро заржавеет, это не просто непрактично, но и опасно для птицы. Нужно что-то, что не окисляется. Точно! Ведь у меня есть пиратские монеты! Золотое кольцо привлечёт излишнее внимание, а вот серебро…

— Пойдём наверх, — альбатрос неохотно пошёл на руки. — Есть одна мысль.

Боцман сидел на третьей площадке лестницы и сверлил меня янтарным глазом. Завидев, что я несу птицу наверх, они прижал хвост, а уши развернул назад.

— Сегодня без охоты, — строго сказал я, проходя мимо. — Это дипломатическая миссия. Жди здесь.

Взяв в кабинете монетку, я поднялся на пятый этаж, захлопнув дверь прямо перед носом рыжего, чем вызвал его возмущённое мяуканье.

— Посиди пока здесь, — пернатый был размещён подальше от моего каменного половика для безопасности, а монета легла на место падения луча.

Тяжёлая линза, поскрипывая, повернулась под моим напором, и яркое белое пятно света, собранное двухметровой линзой, упало прямо на серебряную монету.

Сначала металл просто блестел, отражая свет. Я наклонился ближе, щурясь от яркости, и стал ждать. Через несколько секунд поверхность начала меняться: от серебристого цвета она перешла к тускло-красному, потом к ярко-оранжевому.

— Вот оно! — прошептал я, не отрывая глаз.

Когда монета стала мягкой, а её края начали плыть и терять чёткость профиля короля, понял, что пора действовать. Осторожно стянул её с площадки щипцами, наскоро сделанными из двух щеп, на плоский камень, подходящий для наковальни, и занёс молоток, чувствуя накатившее волнение. Пора!

Звонкий, чистый звук ударов металла по камню разнёсся по комнате, серебро расплющилось, как тесто. Ещё удар, ещё… Я работал быстро, пока материал не начал темнеть и остывать. Четыре удара — и из круглой монеты получилась овальная пластина, неравномерная, с чёткими отпечатками молотка.

— Теперь полоска, — сказал я сам себе, переворачивая заготовку.

Снова нагрел пластину линзой, следя внимательно, чтобы не перегреть. Серебро имело дурацкое свойство внезапно растекаться, если переборщить с температурой, превращаясь в лужицу. Я держал линзу под углом, регулируя пучок, пока не дождался оранжевого цвета, и снова вооружился молотком. Теперь я бил не по центру, а по краям, вытягивая полосу, стараясь делать на сильные, но точные удары. Мои деревянные щипцы обуглились, молоток оставлял на серебре вмятины, постепенно превращая овал в длинную узкую полосу, сантиметров десять в длину и в сантиметр в ширину.

Когда все было готово, я опустил заготовку в ведро с водой, теперь постоянно стоявшее у двери на случай второго пожара. Пар поднялся к потолку и повис под куполом облачком. Теперь гравировка. У меня не было гравировальных инструментов, как у ювелиров, но зато имелся нож с крепкой ручкой и острым, слегка закруглённым концом. Пара манипуляций и будущее кольцо обзавелось какой-никакой картинкой якоря. Я поднёс пластину к глазам. Грубовато, но узнаваемо. Зашлифовать края пришлось прямо о наковальню, шершавая каменная структура легко слизала мягкие серебристые неровности.

— Теперь кольцо, — я развернулся к альбатросу, который следил за происходящим с явным ужасом. — Сейчас придётся немного потерпеть, но обещаю, что больно не сделаю.

Он посмотрел на меня, повернув голову набок. Я осторожно взял шершавую перепончатую лапу с короткими коричневыми когтями, приложил полоску и сжал края так, чтобы кольцо не слетело, но и не давило.

Птица дёрнула лапой, подняла её к клюву, чтобы рассмотреть новый предмет, но не дотянулась.

— Теперь ты посол Маяка, — сказал я, приоткрывая окно галереи, чтобы впустить свежий воздух.

Внизу на подводном камне сидела Мирель, стоило показать ей нашего гостя, ведь она обеспечила его свежей рыбой.

— Пойдём, дорогой, я тебя кое с кем познакомлю.

Боцман посеменил за нами, несгибаемая надежда отведать птичьего мяса не покидала упрямого кота.

Когда мы вышли к подножию маяка, Мирель смерила взглядом сначала птицу, потом Боцмана, который остановился в паре метров и сделал вид, что его интересует исключительно пролетающая мимо чайка. Я осторожно опустил альбатроса на большой плоский камень. Он твёрдо стал на обе лапы, встряхнулся и, повернув голову, издал серию пронзительных, почти осмысленных криков, глядя прямо на русалку.

— Он говорит, ему нравится твой знак, — произнесла она, — Тёплое и не мешает.

Я удивлённо моргнул.

— Ты… понимаешь его? Ты не говорила, что понимаешь животных.

Мирель пожала плечами:

— Ты не спрашивал.

Что ж, логично.

— А кота?

Она перевела взгляд на Боцмана, и их взгляды пересеклись на секунду.

— Нет, — покачала головой Мирель. — Он дитя Маяка, а я понимаю только детей океана.

Альбатрос снова что-то прокричал, будто обидевшись, что его обделили вниманием.

— Он благодарит за помощь и рыбу. Говорит, теперь полетит к другим островам, и все будут знать, что он друг смотрителя.

Я подошёл к альбатросу, чтобы попрощаться. Тот переступил с лапы на лапу, расправил могучие крылья, но так и остался стоять на камне, словно чего-то ожидая.

— Он просит поднять его на утёс, — вмешалась Мирель. — Отсюда ему тяжело взлететь.

На этот раз птица в руках казалась почти невесомой, а ветер наверху трепал волосы и, казалось, сам подталкивал в спину.

Оказавшись на краю, альбатрос постоял мгновение, а затем с мощным толчком бросился вниз. Падение длилось долю секунды, потом ветер подхватил его, крылья поймали поток, и морской странник с невероятной грацией взмыл в небо.

Сделав широкий круг почёта прямо над Маяком так низко, что я увидел, как блеснуло серебряное кольцо на его лапе, он издал долгий прощальный крик, который эхом отразился от камней, и полетел прочь, вскоре превратившись в точку. И мне показалось, что я понял его прощальный крик без всякого перевода.

— Спасибо и удачи!

"Друг смотрителя"! Эти слова крутились в голове, смешиваясь со звуком прибоя, и вдруг я понял, зачем мне действительно нужна кузница. Чтобы быть не просто Смотрителем, который следит за огнём, но Мастером, который оставляет свой след в этом мире, даже если этот след лишь перебинтованное крыло птицы или отремонтированная петля на двери. Стоя на краю утёса, я смотрел на водную гладь, гребни волн, взбивающие белую пену, чёрное стекло, отражающее небо.

Отражающее? Точно! Мне нужна система зеркал! Только так возможно укротить луч, не перемещая многотонную линзу.

— Мирель! — я помчался вниз с утёса, направляясь прямиком к маяку. — Я подружусь с солнцем! Теперь знаю, как!

Кажется, она что-то ответила, но до меня её слова не долетели, разбившись о порывы ветра. Влетев в кабинет, я разложил на столе бумагу, взял карандаш и принялся чертить схему. Та-ак, зеркала, угол отражения… Новая конструкция должна быть защищена от ветра и шторма. Когда я закончил, передо мной лежал чертёж со списком всего, что мне потребуется, включая зеркала. Ничего из этого у меня не было. Пока не было, но зато теперь есть план. Довольный, я отложил карандаш. В животе заурчало. Мысль о том, что придётся снова жевать рыбу, не доставляла удовольствия, значит, пришло время проявить новые поварские способности. Я спустился на кухню и поднял увесистый мешок с зерном.

— Ну, что Боцман, испечём хлеба?

Глава 15

Как я надеялся, миска, наполненная до краёв ароматным зерном, удобная поза на полу и решительность — всё, что мне надо для достижения цели. Берег был богат на куски породы, и на сей раз я подобрал два камня. Нижний, широкий и плоский, по виду напоминающий наковальню, и верхний, поменьше, продолговатый, удобно лежащий в руке. Работа оказалась не из лёгких, требующая настойчивости и терпения, которого у меня за годы за станком накопилось с избытком. Насыпав горсть золотистых зерён, начал с силой давить на них верхним камнем. К моему недоумению, чем больше я создавал давление, тем непредсказуемее вели себя зёрна, попросту выскальзывая из-под камня.

— Так, это что ещё такое? — я с недоумением уставился на абсолютно чистый камень. Ни зёрен, ни какого-либо намёка на муку. Надо срочно придумать, как удержать ядра на месте.

Взяв один из лишних камней, начал протирать по центру «наковальни» ложбину до размера горсти зёрен, на что ушла добрая часть дня, но я не пожалел о потраченном времени. Когда закончил и отряхнул руки от каменной пыли, заправил вылетевшие злаки и попробовал снова. Первое же нажатие отозвалось приятным хрустом.

Отлично! Зёрна расколол, теперь делаем круговые движения, чтобы содрать шелуху.

Пот лил градом, но я упорно продолжал монотонную работу, чувствуя ладонями, как вибрация постепенно уступает место мягкому шуршанию. Подкинул новую порцию, и зёрна с хрустом послушно лопались, превращаясь в ароматную муку. Боцман тут же материализовался рядом, но мешок его совершенно не интересовал. Рыжий прохвост внимательно следил за движением камней и, выждав момент, когда я отводил руку, ловко выуживал одно-единственное зернышко прямо из-под «жёрнова».

— Уйди, диверсант! — я ворчал, но в душе улыбался, аккуратно отодвигая его лапу. — Под горячую руку попадёшь, будешь потом с плоским хвостом ходить.

Через час на столе выросла приличная горка муки. Я просеял её через кусок чистой парусины, избавляясь от крупных чешуек, и пересыпал в миску. Затем добавил щепотку соли, влил немного тёплой воды и начал замешивать тесто. Тугое и липкое, оно неохотно поддавалось пальцам, но постепенно превратилось в податливый шар. Разделив его на несколько частей, раскатал их в тонкие лепёшки, как делала мама, чувствуя под ладонями шероховатость домашнего помола.

Пришло время разжигать печь. Со дня открытия «плавильни» для добычи огня я использовал порох из пиратских припасов, это было быстрее и менее опасно. Взяв два небольших кремня, зажал между ними кусочек сухого трута и присыпал его щепоткой пороха. Резко ударил камнем о камень, и пламя с шипением мгновенно окутало полоску трута. Я осторожно перенёс его в топку, раздувая в сосновых щепках.

Лепёшки пеклись быстро, наполняя кухню чудесным хлебным запахом. Боцман сидел у самой плиты и ожидал свою законную долю, вытянув шею и подёргивая носом. Пока хлеб доходил, я занялся овощами. Картошка, хоть и немного подвяла, чистилась легко. Пюрешка мне удавалась всегда, а уж порезать крупными ломтями сочную свёклу и подавно не составило труда.

Обед получился царским. Боцман получил свою порцию варёной рыбы и теперь с упоением чавкал у ножки стола, позабыв и о зернах, и том, что цель его жизни — подворовывать что-нибудь с моего стола. Я жевал хрустящую лепешку, чувствуя, как силы наполняют тело вместе с простыми и понятными углеводами.

В кабинете было светло, солнце пробивалось сквозь бойницы прямо через рабочую зону, заливая стол золотым светом. Я поднялся сюда после обеда и теперь задумчиво вертел в руке четыре чёрных кристалла. Они поблёскивали, пропуская лучи, холодные и загадочные. Слова Мирель о том, что эти слёзы океана могут находиться где угодно, в животных, в скалах или в самой воде, не давали покоя моей инженерной мысли.

— Где же вас искать, если вы везде и нигде одновременно? — я задумчиво перекатывал камни. — Не высушивать же океан.

Усталость последних дней, авария с линзой, пожар, заботы о раненой птице и постоянное бдение за кошачьими проделками навалились тяжёлым грузом. Я широко зевнул, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Боцман запрыгнул на стол, делая вид, что лучше места на всём Маяке не нашлось. Глаза закрылись, мысли начали путаться, и я задремал под мерное кошачье мурчание.

**

Меня выдернул из сна истошный женский крик, перекрываемый грубым мужским хохотом. В комнате царил густой полумрак, разбавленный отсветом уличного освещения Маяка. Вечер.

— Что там?!

На каменистом берегу, прямо у кромки воды, двое огромных мужчин в мехах и грубой коже волокли к шлюпке бьющуюся Мирель. Её хвост беспомощно шлёпал по камням, а руки туго стягивала верёвка. Метрах в ста от берега в сгущающихся сумерках замер их корабль, тёмный и хищный силуэт с высоко задранным носом. Драккар? Викинги?

Времени на раздумья не оставалось. Я сорвал с ног сапоги, чтобы двигаться бесшумно, схватил со стола нож, один кристалл и… взгляд упал на стену.

Не думал, что так скоро понадобится капитанский мушкет.

Туман уже начал стягиваться к острову, наползая серой стеной, но я намеренно не стал подбрасывать дрова в печь. Сейчас огонь только выдал бы меня, а у меня созрел единственный, хотя и самоубийственный план. Но времени выстраивать стратегию не было, всё или ничего.

— Боцман, ты остаёшься здесь! — скомандовал я громким шёпотом. Кот, послушно замер, лишь кончик хвоста нервно дёрнулся. Кивнув ему в знак признания, выскочил на лестницу. Пролетев три пролёта в пару мгновений, и шмыгнул за дверь, на ходу заталкивая чёрный кристалл прямо в дуло мушкета. Босые ноги ступили на уличные камни. Только внезапность. Сумерки, крики и шум океана служили хорошим прикрытием. Гости уже закидывали русалку в лодку, когда я сократил дистанцию до нескольких метров, не сбавляя ход.

— В воду! — заорал я Мирель, вскидывая приклад…

Викинг, стоявший ко мне затылком, начал оборачиваться, но было поздно. Я нажал на спусковой крючок, стреляя почти в упор. Грохот выстрела смешался с ослепительным треском, чёрный кристалл вылетел из ствола, разрушаясь от удара и высвобождая накопленную веками энергию. Ослепительная вспышка на мгновение превратила окружающее пространство в сплошное белое полотно, кристалл прошил голову великана насквозь, оставив на месте затылка дымящуюся пустоту, и взорвался россыпью искр. Следом за ним в ту же выжженную просеку вошла свинцовая пуля. Не встретив сопротивления, она миновала череп первого и угодила в плечо второму гостю, который держал конец связывающей Мирель верёвки. Жар от детонации кристалла опалил мне лицо и руки, ослепив вторую цель.

Викинг взревел боли и ярости.

Я видел, что Мирель рывком вывалилась за борт, но другой конец веревки оказался намертво привязан к уключине шлюпки. Откинув ружьё и не дожидаясь, пока второй бугай придёт в себя, я бросился в ледяную воду вслед за русалкой, сообразив, что это единственный способ спастись от обжигающего света кристалла и освободить сирену.

Под водой было светло, как в полдень, тысячи мерцающих частиц, вырвавшихся из «чёрной слезы», превратили океан в жидкое сияние. Я увидел Мирель, бьющуюся на привязи, и в несколько дёрганых гребков оказался рядом. Адреналин стал моим допингом. Волосы застилали глаза, вода заполняла рот и нос, но нож яростно рвал пеньковый канат, выгрызая волокна одно за другим. Есть! Мирель мощным взмахом хвоста откинула верёвки и скрылась в тёмной глубине. Свободна!

— Как же светло!

И это заметил не только я. В следующую секунду тяжёлое копьё в свободном падении пробило моё бедро, окрасив воду облаком крови. Мгновенная боль затуманила сознание, сдавленный рефлекторный крик выпустил несколько пузырей. Я забился, удерживая последний воздух в лёгких и разглядывая в свете догорающей вспышки искажённый водой силуэт. Глубина под ногами разверзлась бесконечной бездонной пропастью, лишённой опоры. Не тонуть, не сопротивляться воде — это всё, что я умел, но всплыть… Нет, не смогу. Только бы Мирель поняла, мне нужно лишь оказаться у борта, чтобы закончить дело. Оставалось ждать и надеяться. Секунда превратилась в вечность.

Словно в ответ на мой призыв снизу пришёл мощный толчок в спину. Мирель вихрем поднялась из глубины и с невероятной силой вышвырнула меня к свету прямо перед тёмным силуэтом бандита. Я вылетел из воды, миновав лодочный борт, словно в замедленной съёмке, делая долгожданный живительный вдох и в замахе сбрасывая с себя брызги воды. Раненый викинг, стоявший в лодке, качнулся, пытаясь достать меня, но я не дал ему такого шанса. Вогнав нож в ключицу, схватил его за кирасу и потянул за собой в океан. Шлюпка накренилась, выскользнув из-под его ног. В бурлящем хаосе из обрывков сетей и ледяной пены я с животным рыком бил во что-то мягкое, заносил лезвие и снова бил, глотая солёное месиво из морской воды и нашей крови. Внезапно противника выдернуло из моих рук. Тёмная полоса хвоста Мирель мелькнула рядом, и враг, пуская пузыри, стремительно ушёл в бездну, где свет уже не имел значения.

Я остался один. Нога горела, кровь из раны на бедре била струйкой и расплывалась красным пятном в ледяной воде. Цепляясь за острые края валунов, выбрался на берег. Стоя на коленях прямо у кромки прибоя, я чувствовал, как горячая кровь согревает холодную кожу, как острые камни впиваются в колени, а мокрая одежда тянет вниз тяжёлым грузом.

Мелькнул последний блик, и Маяк погрузился в глухую темноту. Я огляделся. Ещё ничего не кончено, со стороны дрейфующего корабля по воде поползли рваные пятна света. Незваные гости зажгли факелы, шлюпка, набитая вооружёнными людьми, направлялась к острову.

Мирель вынырнула у самого берега, испуганная, но решительная, её глаза в полумраке казались двумя глубокими провалами. Тяжело дыша, я прижимал ладонь к распоротому бёдру, а сквозь пальцы медленно, толчками уходила жизнь.

— Уходи в Нижний дом, — прохрипел я, указывая окровавленным пальцем в сторону пучины. — Закройся и не смей выходить, что бы ни услышала. Живо!

Она помедлила секунду, кивнула и бесшумно исчезла в прибое.

«Добраться до башни, а там…» — я споткнулся, сплюнул кровь, но снова потащился вперёд. — «Мне. немного.Это пульс отдаётся ударами в голове, всего лишь пульс…»