Смотри, щеночек

Глава 1. Привычки

Я опаздываю. Восемь пятьдесят четыре, и я опаздываю на работу. Но точно знаю, что журить не будут, потому не волнуюсь.

Почему так? Потому что работы, строго говоря, не существует. То есть она есть, но начальников нет, планерок нет, премий нет. Только звонки. С девяти до шести они раздаются сами собой.

Колл-центр находится в здании бывшего НИИ. Здесь пахнет бумагой. В коридорах до сих пор висят стенды с достижениями советской науки и таблички «Берегите электроэнергию». Они написаны от руки, каллиграфическим почерком человека, которому было абсолютно нечем заняться. Бедняга.

Я прихожу, сажусь в кабинете и отвечаю на звонки.

Откровенно говоря, халтурю. Иногда просто молчу в трубку, иногда говорю «алло» и кладу. Иногда снимаю трубку и слушаю, как там, на том конце, дышит какой-нибудь усталый человек, которому тоже, скорее всего, просто нужно было с кем-то побыть в тишине. Такие звонки я отрабатываю, потому что они чего-то да стоят. Всё остальное — просто Эхо чего-то далёкого, и, честно говоря, меня угнетает.

Система всё видит. К концу недели в моём ящичке появляются деньги. Ровно столько, сколько я заслужил. Уверен, что-то сидит там, внутри телефонного провода, и ставит мне оценки за поведение. Чаще это тройки с минусом.

Эту работу мне нашла Гиена.

Гиена — это женщина. Девушка. Она появилась, когда я только оказался в этом городе и пытался уехать на вокзале. Вокзал был пустой. Ни поездов, ни кассиров, ни расписания — только табло с надписью «Техническая ошибка».

Я, кажется, вёл себя буйно. Кричал что-то про права человека. Бегал по перрону, размахивая руками. Пытался куда-то дозвониться. Суетился и паниковал. Плохо помню.

Помню только, что появилась Гиена, сказала мне успокоиться. Конечно, мне не хотелось успокаиваться.

— Тогда я оставлю тебя тут одного. Будешь сам со всем разбираться. Веришь мне или хочешь убедиться?

Взгляд её был покровительственный, с лёгким оттенком металла. Она точно знала про этот металл. И похоже, её это знание забавляло.

Мне, конечно, не верилось, что это в целом не сон и не пранк. Но на всякий случай успокоился. К тому же у неё такое красивое лицо. Правильное, где нет ничего лишнего: светлые волосы, тонкие губы, глаза голубовато-серые. Челюсть слегка квадратная — это добавляет чёткости. Мне хотелось посмотреть на него чуть дольше.

Гиена взяла меня за руку, отвела в кафе с иероглифами, накормила острым супом, всё объяснила и сказала:

— Слушай. Тебе теперь нужно найти работу. А работу найти сложно. Тут мало мест, которые работают и к тому же платят. Они делают это по инерции, важно их не спугнуть. Я тебе помогу. Но если проболтаешься кому — убью. Шутка. Но не шутка.

Ещё она дала мне имя — Динго.

Гиена хитрая. У неё несколько таких мест, как моё. Она говорит, это называется «диверсификация активов».

Я не стремлюсь узнать подробности — есть предчувствие, что неамбициозность одно из тех качеств, которое она ценит в окружающих. Что ж, это вполне можно понять. Я легко могу принять эти правила: пока ты в таком шатком положении — нет места амбициям. Мне лишь важно, чтобы хватало на мои дела. А дел у меня сейчас минимум.

На еду хватает, на квартиру — квартиру можно выбрать любую, пустых домов полно. Я живу в панельке, похожей на тысячу других. Соседей не слышно.

Еда здесь дорогая. Особенно в том районе, что за полем. Там, где неон, грязь и вывески на языках, которых я не знаю, но почему-то понимаю меню. Еда там имеет вкус. В два раза ярче, чем здесь. Я ходил пару раз, пробовал лапшу и чуть не заплакал — настолько это было вкусно. Как будто я вообще забыл, что еда может быть не просто топливом, а чем-то вроде наркотика. К тому же легального.

Но хожу редко. Потому что путь лежит через поле.

Поле — это локация со странным глюком.

Оно находится прямо за жилым районом, там, где заканчиваются дома и начинается пустота. На поле — турники. Ржавые, с облупившейся краской, как будто их ставили в девяностых и забыли убрать. И одуванчики. Жёлтые. Всегда жёлтые. И туман.

Туман лежит на поле неизменно. Даже когда солнце жарит так, что асфальт плавится. Он плевать хотел на погоду.

Я живу здесь уже полгода. Может, год. Здесь сложно считать время.

Все эти условные полгода одуванчики на поле не отцветают. Жёлтые, как цыплята. Я проверял. Специально приходил, смотрел. Ни одного пушистого. И тени. В тумане иногда мелькают люди. Быстро, на секунду. Как будто кто-то ходит там, между турниками, и не хочет, чтобы их видели. Или не знают, что их видно.

Сегодня утром я снова шёл мимо. Опаздывал, как обычно, но остановился.

Фигура — чёткая, человеческая, в куртке, которая мне показалась знакомой — промелькнула прямо у футбольных ворот. Я рванул вперёд. Сам не знаю зачем. Может, захотелось спросить: «Ты кто? Давно здесь живёшь? Ты помнишь своё имя? А то я своё, кажется, забыл».

Губы сами собой растянулись в улыбку. Дурацкую, злую, охотничью. Сейчас, думаю, догоню, поговорю. Я уже открыл рот, чтобы закричать «Эй!».

Лицо чем-то заслонило. Мокрым.

Я поспешил стряхнуть это — листок. Линованный, двойной, из школьной тетрадки примерно две тысячи четвёртого года. Сырой, как будто пролетел сквозь туманное поле насквозь.

Теперь он упал на пыльную дорогу.

Я в спешке обернулся к полю. Никого. Только туман, турники и одуванчики. Дурацкий листок. Откуда он вообще взялся? Ветра нет. Птиц нет.

Но оставлять его здесь нельзя. У нас в городе, знаете ли, чисто. Серьёзно! Не считая неонового района — там своя атмосфера, там и окурки, и философия, всё вместе. А тут — жилой сектор, люди ходят, смотрят под ноги. Нельзя, чтоб под ногами валялось всякое.

Я нагнулся, поднял листок, скомкал в шарик и сунул в карман куртки.

Надо всё же спешить. В холодильнике пусто. Пора и денег заработать.

Быстрым шагом, минут через двадцать, я был у здания НИИ. Выбитые когда-то окна в некоторых местах заботливо забили гипсокартоновыми плитами. Само здание проросло лианами — довольно красиво, если честно.

В прошлой жизни, которую помню плохо, в таких полузаброшенных местах я всегда боялся встретить стаю бездомных собак. Но здесь других собак не было. Только мы.

***

Я поднялся на второй этаж, нашёл свой кабинет. Таких здесь несколько на этаже.

Кит сидел, пил свой кофейный раствор из мятой алюминиевой кружки с красной надписью «Санаторий Геленджик». Кивнул мне.

Всё же иногда я смотрел на него с опаской. Очень спокойный и правильный. Но зачем он такой здоровый? Он похож на стажёра омоновца, по ошибке перепутавшего кабинет. И теперь оказался здесь с нами, придурковатыми офисными стилягами.

Обезьяна говорила по телефону. Увлечённо. У неё такая привычка — она даже с Эхом разговаривает как с живым. Эхом мы называем звонки, похожие на речь, но они реагируют невпопад. Ты им: «Чем могу помочь?» — а они тебе: «Огурцы надо резать фрагментарно, чтобы складывать прядью. У вас есть сиреневый? Если есть, отправьте, пожалуйста».

Некоторые голоса начинали умолять. Это было жутко.

Кажется, Обезьяну это радовало. Она видела в этом какую-то загадку, наслаждалась своим пребыванием здесь. Даже вот сейчас её рыжая голова качнулась от услышанного, на лице вспыхнуло озарение. Не думайте, что там на другом проводе что-то эдакое. Она так реагирует несколько раз за день. Впрочем, меня позабавило. Я усмехнулся.

Гиена приняла звонок, послушала недолго и отложила телефон — пусть звонок продолжается, деньги капают. Сегодня она не в духе? Посмотрела на меня, точнее сквозь меня, и отвела взгляд. Я усмехнулся ещё раз. Уже неловко.

Хорошо, что зазвонил мой. Можно отвлечься. И потом ещё, и ещё. Несколько за час. Этого хватит на сигареты. Неплохо.

В перерывах, сквозь тонкую стену, услышал голос Койота из соседнего кабинета.

Блин. И он здесь.

Теперь придётся выходить реже, энергетика от него негативная, знаете ли. Он агрессивно ворчал что-то — то ли Эху, то ли тем бедолагам, что сидят с ним в одной комнате. Скорее всего, доставал кого-то из своих. Потом бойко протянул: «Ну вот, можешь же — когда захочешь!»

Койот любит доказывать, что все всё делают не так, хотя у него самого показатели хромают.

Мы с ним не особо пересекаемся. Только Гиена — она общается со всеми. Но когда прозвучал его голос, я заметил: она обеспокоенно нахмурилась. Устала, наверное, от этого цирка?

Когда поток звонков схлынул, Обезьяна хлопнула ладонью по столу.

— Динго, хочешь послушать кое-что интересное?

Она забарабанила пальцами, подзывая меня. Глаза горели.

— Это уже третий звонок за неделю с требованием прислать «Грань». Но! — она не стала дожидаться ответа на вопрос, хочу ли я послушать. — Первый раз просили отправить курьером. Второй — заказным письмом. А сейчас этот товарищ хотел, чтобы мы продиктовали, как её собирать.

Я пожал плечами. Ну продиктовали и продиктовали. Грань так Грань. Не всё ли равно, какой мусор несут из пустоты в пустоту.

— Ты не понимаешь!

Обезьяна уже рылась в своей сумке, откуда извлекла чёрный блокнот с матовой обложкой, бесконечно исписанный её неразборчивым почерком.

— Это же паттерн! Эхо не просто глючит, оно эволюционирует. Оно пытается структурировать запрос, встраивать его в логистические схемы, которые были в ходу. Смотри.

Она быстро пролистала блокнот. Я мельком увидел страницы, расчерченные на колонки, разобрал: Дата (усл.), Категория запроса, Степень абсурдности, Упоминание цвета.

— Вот, смотри, за эту неделю. — Ткнула в запись. — Эхо, которое просило выслать «удостоверение личности для эго». А на прошлой неделе был звонок с жалобой на шум от соседей, которые, цитирую, «переставляют константы».

Она откинулась на спинку стула, довольная.

— Понимаешь, Динго? Я думаю, очевидно, что понимаешь. Эхо — это не просто сбой. Это срез. Остаточный шум от всех возможных реальностей, которые когда-то соприкасались с нашей и оставили в телефонном проводе след. Наша задача — классифицировать эти вмятины. Но теперь, после Грани, мы можем предполагать, что это не бездумные хаотичные наборы информации, которые затерялись здесь. Там есть что-то разумное, пусть оно и не осознает себя до конца.

Кит хмыкнул и покачал головой. Он, оказывается, возился с кофейным раствором параллельно с рассказом Обезьяны. Поставил горячий напиток рядом с ней.

— Взбодрись, Казобон. Орден рыцарей Храма подождёт, — обратился он к ней с улыбкой.

Она посмеялась. Похоже, это была шутка, которую она поняла. Я не понял. Не знал, что у них общие и странные увлечения. С Обезьяной всё понятно, но Кит.

— Значит, Грань теперь будут диктовать по частям, — продолжила бормотать она себе под нос. — Надо будет зафиксировать, изменится ли частота запросов про сиреневый после перехода на устную форму...

— Кто-то пойдёт курить? — спросила Гиена. — Я могу дать из своих. Динго?

Конечно, я пойду. У меня на этой неделе такой голяк, что о сигаретах и не думал. Свезло.

— Ты сегодня какая-то не такая, — сказал я больше для вежливости. Просто чтобы нарушить тишину.

Я ждал свою сигарету. Сигареты всё не появлялись, и это начинало смущать. Кажется, Гиена это заметила и протянула мне две.

Я сконфузился.

— Одну оставь на вечер.

Я сунул обе в карман куртки. Туда же, где лежал тот дурацкий листок. Сырость уже высохла, теперь он просто шуршал где-то рядом с сигаретным фильтром.

— Завод закрыли, — сказала Гиена. — Резиновые перчатки. Помнишь, я говорила?

Я кивнул. Хотя не помнил. Или помнил, но смутно.

— Хорошее было место. Медитативное. Перчатки к концу недели плавят в печах. Затем из того же материала всё по новой. Но хотя бы на минуту кажется, что ты делаешь что-то настоящее. А здесь...

Она махнула рукой в сторону кабинетов.

Я смотрел на её волосы. На кончиках были еле заметные следы синей краски. Краска не смывалась, не отрастала — просто висела мёртвым грузом. Я спрашивал как-то, где она нашла парикмахерскую. Она ответила, что парикмахерских тут нет. И что её облик не менялся с того дня, как она здесь оказалась.

Я тогда подумал о себе. Кажется, у меня тоже цвет волос тот же, что и у неё. Длина не меняется. Зеркал я избегаю, так что не проверял, но, наверное, она права.

— Обидно, но зато...

— А ты чего опоздал?

Она спросила это строго, но в строгости была какая-то старая, почти забытая интонация. Как будто мы разыгрывали сцену из жизни, где есть начальники и подчинённые, хотя их нет. Забавно. Она тоже играет в эти игры?

Я рассказал. Про поле, про туман, про фигуру в куртке. Про то, как побежал и как в лицо прилетел листок. Вытащил его из кармана, развернул. Обычный тетрадный лист в линейку.

— Ты с ума сошёл, — сказала Гиена.

Голос у неё стал другой. Не строгий даже — испуганный. Как у зверька, который смотрит, как другой зверёк идёт к воде, где сидит крокодил, и не понимает, зачем он это делает.

— Зачем тебе на поле?

Я пожал плечами и сунул руки в карманы. Наверное, незачем.

Гиена хотела что-то сказать, но передумала. Поднялась с подоконника и посмотрела на меня с ожиданием.

— Я ещё посижу тут. Подышу.

Она ушла. А я всё же достал скомканный листок. Чутьё подсказало мне, что не нужно спешить и выбрасывать его. Я развернул.

Я стоял, смотрел в листок и никак не мог оторваться.

Зигзагообразная линия, похожая на кардиограмму, выведенная розовой гелевой ручкой. Между некоторыми закорючками — точки. Рисунок на полях. И пара глаз. Она рисует глаза розовой гелевой ручкой. Наверное, поэтому она. Глаза красивые, но одинаковые. Ещё кошачья мордочка. Но нарисовано хуже. Наверное, она рисует только глаза. Так же автоматически, как эти закорючки на полях.

А с другого края — уже чёрной ручкой и другим почерком — записи:

Лефроновская 4, кв N. Забрать 2 фарфоровых кролика. Доставить 15.03. по адресу...

Это же скоро. Я, кажется, видел эту улицу. В неоновом районе. Там была вкусная лапша. Давно, пару раз ходил.

Я долго тупил в листок. Разглядывал эти глаза, эти закорючки. Пытался понять, что в них такого. Они же просто каракули. Рисунок человека, которому скучно. Который ждёт чего-то и машинально водит ручкой по бумаге. Я сам так делал раньше. Кажется.

Но тут что-то было другое.

Потом я почувствовал взгляд. Нервный. Колючий. Сбоку.

Я поднял голову.

Койот.

Он стоял у стены, прислонившись плечом к облупившейся краске. Смотрел на меня. Точнее — не на меня. На листок. Он всё это время был неподалёку? До того, как мы с Гиеной сюда вышли? Я не заметил. Может, он из окна выглядывал. Может, специально вышел проследить.

Это было бы неудивительно. Он следит за ней. За Гиеной. Иногда я ловлю его взгляд — он смотрит на неё то вызывающе, то жалобно, как побитая собака, которая хочет, чтобы её позвали.

Я не знаю, что у них было. Близки ли они. Она за всеми приглядывает одинаково. За мной, за Китом, за Обезьяной. За ним тоже.

Койот озлобленный. Если познакомиться с ним поближе, думаю, сначала кажется нормальным, даже хорошим парнем. Прямой, свойский, без выкрутасов. Может пошутить, может помочь. Если бы он всегда таким был — наверное, дела бы у него шли лучше.

Но рано или поздно злость выползает наружу. И всё портит. Он не понимает этого. Или понимает, но не может ничего сделать.

Видок у него вроде собранный, спортивный. Но чуть взъерошенный. Можно даже представить, как возглавляет армию малолетних байкеров из американских киношек. В кожаных куртках — как же это смешно. Сейчас у него скула подбита. Свежий синяк, желтоватый по краям. То ли подрался, то ли упал. Спрашивать бесполезно — меня он точно пошлёт.

В любом случае, у него явно больше шансов обрасти полезными связями, чем у меня. Нахватать себе кучу работающих производств, подбирать бедолаг на вокзалах вроде меня.

Про меня обычно говорят: «себе на уме». А в нём есть живость. Какая-то дурацкая, самоубийственная, но есть. Люди сначала тянутся. А потом одёргиваются и избегают его. Потому что он начинает клевать чужие мозги, как дятел, завидевший аппетитного червя в дереве. И если бы по делу. Хотя он, может, и уверен, что по делу. Наверное, он всё ещё верит, что дела тут есть и важные. Или это ритуал, как у меня со светофором.

В сущности, мы остаёмся сами по себе. Он — со своей злостью. Я — со своим не знаю чем.

Но вот сейчас.

Сейчас он смотрел на листок так, будто пытался его узнать. Будто это не бумажка, а что-то живое. Что-то, что он уже видел. Глаза у него были странные — не злые, а растерянные. Как будто он наткнулся на вещь из прошлого и не может вспомнить, откуда она.

Потом встретился взглядом со мной.

И всё.

Лицо дёрнулось, взгляд снова стал колючим. Он сконфузился — я это увидел. Спешно затолкал окурок в пепельницу, развернулся и исчез за углом. Только шаги прогрохотали по лестнице, громче обычного.

Я подошёл к пепельнице, посмотрел на его окурок.

Фильтр тот же, что у меня. «Наша марка», жёлтая пачка. Гиена с ним тоже делится? Откуда у него деньги на сигареты? У него же показатели хуже всех. Меньше звонков — меньше денег. Хотя кто знает.

Я закурил свою. Одну из двух. Смотрел на дым, который уходил в серое небо.

***

Пятнадцатое марта. Сижу в закусочной на Лефроновской, ем лапшу.

Вторую порцию. Денег у меня немного, если честно. На этой неделе было мало звонков, в ящике лежало ровно столько, чтоб не сдохнуть. А я сижу и жую вторую порцию в районе, где еда дороже, чем везде. Просто потому что не могу заставить себя уйти.

Бульон давно остыл. Лапша разбухла и потеряла вкус, зелень осела на дно. Я ковыряю палочками, смотрю в окно и не двигаюсь с места.

Напротив — то самое здание, которое было указано на листке. Старое, полузаброшенное, вросшее в землю. Когда-то, наверное, в нём был магазин или мастерская. Стены в пятнах сырости, штукатурка местами обвалилась, открывая тёмные кирпичи. Окна грязные, за ними ничего не видно, только тусклый свет из глубины. Лампа, что ли, горит?

Они тут, к слову, часто горят сами по себе. Иногда их нельзя выключить. Та ещё проблема. И это очень важный критерий при выборе жилища. Мне вот повезло с этим, стараниями Гиены.

Интересно, она помогает тем, кто ей не нравится? А если помогает, может ли подсунуть странное жилище с вечно горящим светом или работу потяжелее? Так. Из вредности. Я бы так и сделал.

Хотя с чего это я решил, что хожу у неё в любимчиках?

Не отвлекайся, идиот. Ты должен решить: идёшь ты туда или идёт оно всё к черту.

Над входом висит вывеска. Иероглифы. Красные на тёмном. Неоновая трубка рядом горит. Скорее не горит, только дёргается впустую.

Я смотрю на это здание дольше часа. Никто не входит, не выходит. Дверь, похоже, приоткрыта, чуть-чуть, с такого расстояния не разобрать.

За окном изредка проходят люди. Быстро, не глядя по сторонам. Прячут лица в воротники, хотя не холодно. Я провожаю их взглядом до угла, и они исчезают. Никто не сворачивает к тому зданию. Никто даже не смотрит в его сторону.

Наверное, я сижу и жду, пока кто-нибудь ещё обратит внимание на эту постройку. Не хочется быть первым. Хотя у меня нет нужды идти туда. Можно было просто выбросить этот листок и забыть... но я же пришёл.

От скуки? Наверное, так. Иначе можно было передать листок Обезьяне, она бы точно придумала, что с этим делать. Но я этого не сделал — слишком опасно.

Хотя кому я вру? Это из жадности. Вдруг она пошла бы сюда раньше меня, вместе с Китом. Мне и самому недостаёт впечатлений.

Обойдутся. Сначала нужно проверить самому.

С другой стороны, у листка есть срок. И заканчивается он сегодня — если я ничего не сделаю, всё впустую. Никто ничего не получит. И виноват в этом буду я.

Так значит, это теперь мой долг? Определённо.

Снова смотрю на здание напротив. Что там? Пустота, как везде? Или кто-то ждёт? Или ничего не ждёт, просто стоит, ничьё, как и всё вокруг?

Можно просто сидеть здесь. Заказать третью порцию. Четвёртую. Досидеть до вечера, пока не погаснет неон, пока официантка за стойкой не скажет, что закрыто. А потом уйти. Вернуться обратно через поле, прийти в свою пустую комнату, лечь спать. И завтра будет то же, что и всегда. Звонки, пустой трёп с нашим зоопарком. И этот листок в кармане останется обычной бумажкой.

Никто не узнает. Никто не проверит. Я никому здесь не должен. Ничего не должен.

Порция давно кончилась. Миска пустая, на дне только ложка и пара волокон лапши. Мысли путаются, цепляются друг за друга, разбегаются.

Главное — не смотреть на часы. Если не смотреть на часы, время не движется. Можно сидеть вечно.

Может, там, за дверью, что-то, после чего нельзя будет вернуться обратно. Не в этот город, не в эту закусочную. А в себя того, который сидит сейчас и смотрит в окно.

Глупость, конечно. Что может случиться? Откроется дверь, я зайду, увижу пустые полки, пыль, разбитое стекло. Или никого. Или кого-то, кто скажет: «Зачем пришёл?» И я не смогу ответить.

Потому что я правда не знаю. Надо придумать. Ох, боже, можно же просто сказать: я нашёл ваш листок, вот здесь указан ваш адрес, может, это важно?

Действительно, почему я раньше не подумал об этом? Пора.

Я достаю из кармана деньги. Кладу на стол. Встаю. Выхожу на улицу.

Воздух плотный, влажный, пахнет выхлопами и жареным мясом. Неоновый свет бьёт в глаза с вывесок, с окон.

Стою на тротуаре, смотрю на светофор, который мигает красным для пешеходов, хотя машин нет. Но я стою, у меня осталась такая привычка. Нет. Это моё сознательное решение. Эти ритуалы не дают окончательно слиться с этим местом. Это бунт. Ха! Так нелепо.

Зелёный. Можно переходить.

Глава 2. Заказ

Внутри было темно и очень пыльно. Свет и правда горел — за стойкой, которая раньше, наверное, служила кассой, стоял ночник. Из-за слоя грязи свет получался тусклый, жёлтый, как у старого фонарика, у которого сели батарейки.

Я взял ночник и пошёл бродить.

Помещение являло собой что-то вроде антикварной лавки: повсюду странное барахло, картины на стенах, посуда на стеллажах за помутневшим грязным стеклом.

Кролики. Мне нужно было найти кроликов. Может, это картины? Я всмотрелся в ближайшее полотно — нет, не похоже. Пейзажи, в основном. Один мне приглянулся: старая картина, масло потрескалось, в углах паутина. Там была изображена улица, на ней повозка с лошадьми, которая едет по грязной дороге. Вокруг — хтонь и слякоть, лужи в колеях, низкое небо. Лошади худые, усталые. Кажется, это где-то на юге.

Давно я не видел ничего подобного. Мне захотелось забрать её. Прямо сейчас. Плюнуть на кроликов, взять картину и пойти к себе.

Нет, нужно доделать. Но за картиной я вернусь.

На всякий случай я снял её со стены и припрятал в угол, за стоящие на полу большие дурацкие садовые фигуры — лягушек с зонтиками.

Ах, статуэтки. Я понял: надо искать среди них. Кот в костюме, позолоченные львы с приплюснутыми мордами, леопарды, обезьянки в жилетках. Чужие пальцы выбирали их когда-то, ставили на полку, протирали пыль. Потом перестали.

Кроликов нет.

Минут тридцать я шарил ночником по углам, заглядывал в каждый стеллаж, открывал ящики, которые скрипели так, будто их не трогали годы. Пыль лежала слоями — вата, серая от времени.

Нашёл их среди посуды, за стеклом. Витрина заперта не была, дверца поддалась с тихим вздохом.

Совсем небольшие, величиной с ладонь. Пара фарфоровых кроликов в костюмчиках. С часами. У одного циферблат на животе, у второго — в лапах, прижатый к груди, будто он его охраняет. Голубые вкрапления краски, пара красных и пара чёрных глаз. Разные. У того, что с часами на животе, глаза чёрные, блестящие, как бусинки. У второго — красные, матовые. Смотрят в разные стороны.

Я схватил их и решил завернуть во что-нибудь — для надёжности. Там за кассой была дверца, похожая на склад, в теории там мог быть пергамент. Но мне стало слишком лень искать. Я сорвал обои прямо со стены — старые, с цветочками, отклеились легко, как сухая кожа — и завернул. Потом сунул в карман куртки. Рядом с листком. Теперь там было тесно: бумага, сигареты, кролики. Я похлопал по карману — выпирает.

Время идти.

Вышел на улицу — и сразу заметил быстро мелькнувшую тень. В переулке, у стены. Как будто кто-то стоял, смотрел, а когда дверь скрипнула, рванул прочь.

Я постоял немного, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий гул, от которого не поймёшь — то ли ветер, то ли город дышит. Подошёл ближе к углу. Очень тихо. Слишком.

Потом резко рванул и выглянул.

Никого. Пустая улица. Неон мигает на той стороне, лужа отражает вывеску. Ни души.

Ну и чёрт с ними.

Я на всякий случай прошёл ещё пару сотен метров в сторону, которую наметил. Я знал улицу — она была на листке. Лефроновская, я уже здесь. Адрес доставки тоже Лефроновская, но номер. Номер был слишком большой — 144.

Не помню, чтобы здесь вообще были номера с трёхзначными числами. Дома шли по порядку: сорок второй, сорок четвёртый, потом пустырь, потом ещё один подъезд с выбитой дверью. И всё.

Город, похоже, больше, чем я думал.

Я сунул листок обратно, закурил последнюю сигарету — ту, что Гиена дала на вечер — и пошёл обратно.

Может, Лефроновская тянется дальше, за те кварталы, которые я обошёл. Может, там, где дома ниже и темнее, где неон не достаёт, где фонари не горят, а просто висят мёртвыми колбами.

Я докурил, затолкал окурок в щель между плитками тротуара и пошёл к полю. Кролики в кармане тихо позвякивали друг о друга. Я придержал их рукой, чтобы не разбились.

Не хватало ещё вернуться с осколками.

Пожалуй, пойду домой. Жутковато стало идти так далеко ночью... зато можно забрать картину прямо сейчас. Так и сделаю.

Утром одолевали сомнения.

С одной стороны, хотелось пойти по адресу. Лефроновская уже не казалась такой тёмной и пугающей после вчерашнего. С другой — я на мели. В холодильнике пусто, денег в ящичке на этой неделе почти не было. Хорошо бы сходить поработать.

К тому же можно взять с собой кого-нибудь. Может, Гиену? Мне бы хотелось, чтобы нас что-то объединило.

Да нет. Что-то подсказывает: она решит, что я занимаюсь глупостями. А если не решит — приватизирует.

Обезьяну?

Один чёрт, дело перестанет быть моим. Она увлечётся, начнёт классифицировать, заведёт в своём блокноте новую колонку — и всё. Наверное, я мог бы сказать. Но сделаю это позже.

Я впервые начал жалеть, что за всё время так и не сблизился ни с кем настолько, чтобы привлечь к подобной авантюре.

Ну что же. Сам виноват.

Что до работы — на мели я всегда, это оставалось неизменным уже долгое время. Куплю какой-нибудь сдобы в ларьке. Дойду до адреса пешком. Так что почти ничего не теряю, а завтра так уж и быть приложу усилия, поболтаю с Эхом.

Я посмотрел на картину. Она стояла на полу у стены, прислонённая к плинтусу, так и не повешенная. Место на ней было изображено унылое. Серая дорога, низкое небо, лошади в грязи по колено. Вряд ли моя дорога будет хуже.

***

Она была хуже.

Квартирки становились беднее и ободраннее. Штукатурка осыпалась, окна забиты фанерой, на некоторых дверях — меловые надписи, которых я не разобрал. Виднелись совсем заброшенные — без стёкол, без дверей, просто дыры в стенах.

Людей практически не было. Когда я встречал кого-то, чувствовал огромное облегчение. Тревога как будто обнулялась, но хватало лишь на пару минут. Потом я начинал оглядываться на исчезающие вдалеке фигурки, чтобы успокоиться, но сам факт их отдаления лишь усугублял всё.

Они не смотрели в глаза. Тут всегда так. Но в городе меня это не слишком беспокоило — там всегда есть стены, витрины, светофоры, за которые можно зацепиться взглядом. А здесь не за что.

Ветер поднимал пыль с дороги. Мелкую, противную, она лезла в рот и скрипела на зубах.

Дом 86. Хорошо, вроде бы осталось немного.

Всё больше пустырей, всё больше заброшек. Всё меньше табличек с указанием адреса. Я шёл от таблички до таблички, иногда сворачивал не туда, возвращался. Одна табличка висела на столбе, перекошенная, с выцветшими буквами. Другая была прибита к забору из профлиста, за которым ничего не было — только сухая трава по пояс.

Людей больше не было.

Я стал замечать рябь в воздухе. Знаете, как помехи на старом телике, когда антенну срывает ветром. Сначала по краям, потом по всему полю зрения. И её стало больше. Как будто я шёл уже в ней. Воздух стал плотным, вязким, как кисель. Надеюсь, связь не оборвётся.

Частный сектор. Сухая трава в заброшенных дворах, ржавые качели, которые скрипели от ветра, хотя ветра вроде не было. Некоторые дома жилые — дым из труб, занавески на окнах — но заходить совсем не хочется. Я даже старался идти по другой стороне улицы.

Дом 122. С тех пор я больше не встречал табличек.

Я считал дома сам. Ориентировался по номерам на воротах, где они ещё сохранились. Цифры были кривые, намалёванные от руки, некоторые стёрлись до нечитаемых пятен.

Вот и 144, если я не ошибся. Я пересчитал дважды.

Он выглядел единственным жилым из всех. У остальных номера были другие, но стояли они вперемешку — 138, потом 141, потом 145, а 144 затесался между ними, будто влез без очереди.

Хорошо, что не было двора. Дверь выходила сразу на улицу. Дом из старого кирпича, тёмно-красного, почти бурого. Кирпичи выщерблены, кое-где торчат куски арматуры. Стальная дверь, обитая чёрным дерматином, с потёртостями на углах. Есть звонок. Кнопка старая, советская, из жёлтого пластика, с трещиной.

Я позвонил. Два раза.

Кнопка противно хлюпнула, как мокрая тряпка.

Всё вокруг рябило. Я стоял и смотрел на эту рябь, пытаясь понять, движется она вместе со мной или сама по себе. Кажется, сама по себе. Она пульсировала в такт чему-то, чего я не слышал.

Дверь открыли.

Я не мог разглядеть получателя. Был мужской силуэт, крупный, плечистый. Лицо расплывалось, как на старой фотографии, которую долго мочили в воде. Он жестикулировал, фразы были обрывочными, долетали до меня сквозь рябь с задержкой, как при плохой связи. Всё пытался что-то сказать. Я разобрал:

— Должны были вчера.

Точно. Должен был.

Странно было отвечать нечёткой рябящей фигуре. Я смотрел на то место, где у человека должен быть рот, но видел только смазанное пятно. Но я опомнился и ответил:

— Возникли сложности. Было поздно.

И протянул свёрток.

Моя рука прошла сквозь границы двери. Не встретила сопротивления — просто перешагнула какую-то невидимую черту, и её начало что-то пронизывать. Как мурашки, но насквозь — не по коже, а внутри мышц, между костями. Я почувствовал холод, который не имел температуры. Пальцы разжались сами собой. Я одёрнул руку.

Посылка упала, но уже за дверью. Я не слышал, чтобы она разбилась, — звук не прошёл сквозь рябь, — но доверять нельзя было. Вдруг кролики — хрупкие, фарфоровые, с этими их часами.

Фигура сразу же нагнулась, подняла свёрток и начала что-то возмущённо говорить. Слова не разбирались, только интонация — злая, торопливая. Я стоял и ждал, что сейчас меня выпнут или захлопнут дверь перед носом.

Затем мне протянули деньги. И ещё какие-то листки, свернутые в четыре раза, несколько.

Я взял. Не глядя. Сунул в карман.

И дверь резко захлопнулась. Железный лязг пробился сквозь рябь, и от него заныли зубы.

Начало темнеть. Не как обычно — постепенно, с закатом. А как будто кто-то крутанул ручку яркости на ноль. Я взглянул на небо — оно было ещё светлым минуту назад, а теперь стало серым, потом тёмно-серым, и по краям уже проступали первые звёзды, хотя их тут вообще быть не должно — город слишком близко, световая завеса.

Нужно бежать.

Потемнело очень быстро. По моим ощущениям, я шёл чуть больше часа — не могло же так быстро стемнеть. Ах, ну да. Здесь время само по себе. Я перестал удивляться, перестал считать. Просто пошёл.

Обратная дорога оказалась длиннее. Рябь не отпускала до самого частного сектора, а потом отпустила резко — как будто выдохнула. Я остановился на минуту, перевёл дух. Ноги гудели, в горле саднило от пыли. Оглянулся — позади была обычная улица с обычными домами. Никакой ряби. Никаких смазанных краёв.

Людей на обратном пути я не встретил ни одного.

Я шёл быстрым шагом, иногда срываясь на бег. Сердце стучало где-то в горле, в боку кололо, но останавливаться было страшнее, чем бежать. Темнота сгущалась с каждой минутой, фонари не зажигались — или их тут просто не было.

Порадуюсь наживе после. Если всё будет в порядке.

Вернулся я уже в полной темноте. В городе горел неон, и это было как маяк. Я вышел к полю — одуванчики, как всегда, жёлтые. В тумане снова кто-то мелькнул, но я даже не повернул голову. Не до того.

Дома я сел на пол, прислонившись спиной к батарее. Вытряхнул деньги из кармана. Три купюры. Не здешние — с портретами, которых я не узнал, и надписями на языке, которого не понимал.

Но сигареты на них купить можно было. Это я уже потом проверил.