Смирения покой

Пролог

Сказанье о Соран изгнаннице и изменнике Каеле.

«Но обитают в Вимосе и те, кто не свершали прегрешений.

Судьбой им было не дано познать житейских искушений.

В ином обличье бытия витают в царстве тишины,

В бескрайних водах отражаясь, те души, что не рождены».

Согласно летописям строф, на заре рождения богов в пантеоне Нихилим, чтобы силу обрести, паствой вознамерились обзавестись. Создали боги Минхэм и первых людей, и были люди те бессмертны, свободы воли лишены и безмятежны. Боги их рабами нарекли и служенью обрекли. Нетленный план людей из Вимоса подняли — в нём увядания не было тогда, там люд бродил по скалам угнетённо, и вечным был как горы и земля. Среди людей пристанище нашла Соран. Она из Нихилима прибыла и паству здесь взрастила. Ей нетленный мир противен был всегда, и жизни круг создать стремилась. От покаяния людей ей проку не было совсем, и лишь любви безумное мгновенье, когда среди иных безликих Каела взгляд богини уловил. Он печален был, в отличие от прочих. Каел мечтал оковы сбросить. Ему свободу воли подарила и цепи рабства раскрошила, он ей свою любовь отдал. Так семя жизни дало плод, что понесла Соран во чреве.

Нихилим проклятьем разошёлся. В ярости своей пантеон на Каела указал и пастве его повесить приказал, нетленному еретику страдать навечно завещал. Вступилась Соран за бывшего раба, он первым волю тиранов отверг и не внемлил себе во грех. Чтобы мир от страданий избавить, Всевышняя сокровенную жертву принесла. Вечная чистая душа, что теплилась в утробе, она земле и рекам отдала, жизнью Минхэм напитав и от Нихилима оторвав. Стало солнце сменяться луною, трава и деревья из земли поднялись, и реки наполнились жизнью. Принялись люди цепи снимать и к ногам богини бросать.

Закружились в вихре небеса и с сияньем синим распахнулись. Неверным гласом истины вещать на план порочный боги возвратились: «Падите ниц, заблудшие рабы, — лишь мы достойны упоенья. Оковы сбросили вы зря, свободы тягостной лишенья сполна познаете отныне. Иную воли грань откроем, что вы доселе вожделели, — с вами боль, отчаянье и страх пребудут в сей юдоли. Таков удел всех чаяний мирских, что стяжали сами. Покайтесь! Агнцев заблудших сонм, — к вам высший суд грядёт и тяжб мучительное бремя». И кровью сухая земля окропилась, ибо карали людей не щадя. О защите челами забили, к богине тщедушные люди взмолились.

Облачился Каел в доспехи Соран: «Я не позволю им души карать!» Стал биться с богами, живота не щадя, на боль и страдания себя обрекая, обратно богов в Нихилим изгоняя. Но не мог одолеть бессмертных тщеславных, и пал Каел в битве, изнемогая. Пленили отступника и на дыбе подняли, ожидая услышать возглас покаяния.

Решила Соран пантеону прельстить и пришла к ним сама, о прощении молить. Её пламенной цепью связали и пастве своей казнить приказали. Не желали первые люди Соран убивать, но взмолилась она к Каелу воздаянье познать. Со скорбью в лице и слезами в глазах, когда-то безгрешные с ней согласились и к железному древу цепи подняв, колья, клинки и кинжалы вздымали, камни к ногам привязали и на дереве том висеть побросали. Отныне грех не отмыть покаяньем с молитвой душам заблудшим после той битвы. Ей места в водах не нашлось среди прочих — судить усопших неверных ей боги пророчат.

Чей грех тяжел и душу камнем вниз волочит, тех в цепи шуйцей заковав, Соран ко дну уносит, где нет надежды на покой. Там Сартос полыхает, там боль и пламя ожидают. А тех, чей грех столь невесом, что зиждет над водою, — Соран десницею своей к верхам просторных отпускает. Там небеса, там благоденствие и вечность, там боги праведников ждут. Среди златых садов, в лучах тепла и ласки солнца, в безгрешном упоении, что греет их покой, там будут души спать навеки томно, коим воздастся за служенье пантеону Нихилим.

И судьбы грешных покарав в Минхэме, обратно боги вознеслись. К иным просторам водной глади — юдоли тверди вновь отправились нести ростки. Пантеону было невдомёк: коварство хитроумия богини. Проклятье тленности в сердцах жестоких посадила, и лики вечные святейших душ увяданию подчинила. Их будет ждать в безвременных морях судья, лишённая очей, кого надменный пантеон изгнал в туманные пустоты, навечно запретив любить.

Памятуя древних лет сказаниям, у Вимоса иная есть стезя: там над бескрайнею водою, под солнцем иль луною, обитель вечную нашли и те, кто не успели согрешить, по миру взгляда не бросавши и биенья сердца не издавши. Там, в ином обличье бытия, без слов, без снов, без боли и страданий, в тиши и мягкости покоя, кристальной ясности чисты, порхают мотыльки. Им уготовано судьбой чужой вины познать страданье и, сердобольно, вопреки, проклятье снять с людей, снискавших воздаянье.

Глава 1

И словно сном окутано сознанье, покуда, над туманом, в водах тихих пребывая, мотыльки лучистые порхали, свет звёзд и отблеск лунный созерцая. Здесь так спокойно, безмятежно и тепло.

Но крики чьи-то о мольбе нарушили покой, и боль душевная пришла, на сердце стало неспокойно. Слышит плач и слёзы вдалеке, и песню нежную меж тем, чей-то голос колыбельную поёт. Голос тот родной и тёплый, он взывает за собой.

Там, за туманом, посередь бескрайней глади младая девушка ждала, чьи волосы длиною по воде расхожи, что корни древа неописуемой красоты, белесых прядей, словно листья инеем покрытых. От очей её широких слёзы по щекам текли. Белым бело на ней надето, и коробчонка у груди. И только взглядом встретились в момент, как песня на губах застыла: «Мой огонёк на зов ко мне явился. Так несправедлива к нам судьба, ты чист и светел, как сама луна. Тебе невзгодами тяжёлый путь намечен — грехи познать и выстрадать прощенье. Не вправе я просить, но разве можешь поступить иначе? Волю тебя, пройди за нас проклятием путь устланный. И, силу обретя в бою, верни похищенные сути. Спасать других тебе присуща добродетель, дорогую добра неси её с собой. Наш мир жесток, и люди в нём жестоки. Молю, ты их прости и избави от томления. А коли сможешь — и меня прости».

Яркий свет сознанье всколыхнул, за ним не видно боле, немного погодя сменился он глубокой тьмою. И все воспоминания накрыло серой пеленой.

Пылающей стрелой пронзила боль и тело и сознание. Петля на шее давит, и нет возможности вздохнуть. Глаза его открылись, и тут же осознал, что висит он на суку. Вокруг всё серой дымкой обнесло, и свет был мрачным, словно лунный. «День? Иль ночь сейчас? И где я? Всё пустое, сейчас важнее есть дела. До́лжно мне верёвку снять, иначе… душу Вимосу отдам… даже вспомнить не успею… как зовут меня?!»

Пальцами по шее поскребя, подумал он: «Верёвка что, вросла под кожу? Но как такое может быть? Я сплю? Для сна здесь слишком тяжело висеть, быть может, кто поможет?»

Смятенно огляделся; на коленях дьяк стоит и трепетно моленье шепчет. «Эй! Монах! Скорее, ну же!» — в петле напрасно силясь, гласом помощи взывал: «Мочи нет держаться боле, подсоби же мне, старик, иль дух испустит тело». Нет, ни слова не пролилось — только хрип глухой, гортанный, да ветви скрип раздались по округе, их тишиною поглотила мгла.

И снова тьма окутывала взгляд, и силы иссякали, вот уже и руки сами опустились до колен. И там, где тело увядащее невзрачную бросало тень, стояла девушка, что юный призрак с сияньем лика млечной красоты. Волосами в капюшоне из парчовой ткани очи осеняла, и руки бледные, худых кистей, из платья тёмных тканей к древу подняла. «Ты не должен быть здесь», — раздался шёпот девичий, ель слышно, — «ты сам пришёл, так что же? Глупо ты распорядился своим даром. Тому суть есть естество. Да будет твоя воля. Теперь ступай, мать ждёт тебя. И торопись». Тут раздался треск внезапный — ветка, что на древе том, отломилась в тот же миг.

Он упал, земную твердь лицом ударив, и тому был рад, ведь с болью принял облегченье, с восторгом к жизни — на мгновение. Чело подняв, дитя он не увидел пред собою. «Неужто ль мне привиделось от удушенья?» Затем вскочил, но ноги, словно не его, не слушались совсем и, ветку ту поправ с верёвкой вместе, стопы влёк как мог — в чём дело выведать, узнать, где он и что вокруг творится.

Дьяк с колен поднялся не спеша, без опаски, не таясь, первым обратился: «Наконец-то ты освободился! Скажи мне только, для чего же вздёрнул ты себя, покуда знал, что так не снять проклятья? Нетленным будешь ты всегда — таков удел мирян, детей отступника Каела».

Ни слова молвить спасшийся не сдюжил, как бы ни старался он кричать, — та петля, что шею душит, немым беднягу нарекла. Кистями крепко за кафтан истлевший он схватился, глазами с пламенем угля, мыча, крича внутри себя: «Зачем же ты висеть меня оставил? Безумец окаянный! Что с тобой не так?!»

Страх и немощь в старике скопились: «Я слышу голос твой, подобно мыслям? О милостивый пантеон! Тебе как будто сделанного мало — пуще прежнего ты проклял сам себя!»

«Очнись, старик, и образумься, отринь проклятий пустословных слог! И дай мне лишь ответы. Кто есть я? И что за мёртвая земля, словно замогилье, сухой травой мне застилает взор?»

Дьяк задумался сперва, словно памяти лишённый: «Ты Элиот, мессия. Не узнаешь Арген вокруг себя? Я понимаю. Мало кто с рассудком ныне. Но я молитвы вознося, проклятье отгоняю от себя».

Имя чуждое, чужое, ни о чём не говорит. В памяти потухшей, словно пепелище, угольки теплиться стали и раздуваться пуще. Мечом рубил людей молящих и огню их сёла предавал. «Неужто это было в самом деле? Нет! Всё морок! Наваждение, я должен вспомнить всё, как в самом деле было… Ничего нет, лишь пустота».

«Я Элиот-мессия. Для кого? Почему на древе том висеть меня оставил? Я звал тебя!»

«Для Культа Покаянья. Ты их клинок, кровавый рыцарь отмщения. Как мог забыть? Пророчество познав, проклятье вечности нанёс заблудшим, нетленны стали мы, не можем умереть, и ты не можешь. Ведь разве это не твоя судьба? К бессмертью привести всё сущее? Ты сам пришёл сюда искать смиренья, помочь себе не позволял. Ты раз за разом умирал под мои молитвы о сохранении души. Я твой доспех сберёг, у ног твоих закопан подле. Он золотом сияет в окантовке и чёрный, как смола. Его отрой и, может быть, вернёшь воспоминания».

На коленях подобравшись к едва заметному холму, где кистями ослабевших рук дробить засохший грунт принялся, не зная для чего вскрывает тот тайник. Тайник то? Иль могила?

С каждой горстью темнеющей земли всё больше, болью исходя, наполнялись пальцы силой. Им вновь учиться нужно быть своими, и ежели случится так, быть может, жизнь придётся отстоять свою али чужую — то смогут ли держать клинок те длани, что в почву погрузились? Элиот не знал, он был в них не уверен, но вскоре время даст ответ, в чём истина и есть ли сила.

«К ногам твоим паломники держали путь», — продолжил тягостно вещать священник в рваной робе, — «желали обрести покой, наивно уповая, снискать напутствия, хоть знак какой».

В грязи и щебне, что сбивали ногти в кровь, нащупывался хлад металла, и образ рыцарский, пустой, вырисовывался в яме.

«И столь ты часто закрывал глаза, в агонии очнувшись снова, тому в подсчёт не хватит звёзд, что ныне нам не светят боле.»

Как тело стройное, но без костей, нагрудник , шлем , поножи - вот рыцарские латы, подобные смертно́му мужу, покорно ожидали часа.

«Коснись же их скорей и вспомни, судьбу прочти и выполни предназначение».

Ржавый шлем поднявши из земли, взглянул в поднятое забрало. Что за причудливый металл, каким ковали латы? Гнедой, потрёпанный, истлевший, и ни дюйма черни. «Ты сказал, он золотом чеканен был и подобен смоли. Но в руках держу истлевший хлам — ты шутить изволишь?»

Движением брезгливым опустил забрало. В глазнице чёрной и пустой пытаясь выведать ответы. На миг воспоминаний толика прошла через сознание — свои глаза с пылающим огнём увидел там, под шлемом с золотой каймою. И отражение своё в колодце, полном до краёв зеркально чистой влаги. И вспомнил: за спиной в колодце том пожары отражались, дома крестьянские горят и люди в них кричали. Лезвие клинка разбивши воду с отражением, он видел страждущих, снискавших устрашенья. Лишь те немногие, кто взяли топоры и вилы, пытались бросить вызов — стали им рассечены, на зависть тем, кто уцелеет. Их крики, мольбы и прошения преподнёс святому очищению. Матерей, женщин, стариков и млад на кольях повздымали, а тех, кто слёзно умолял, с петлей на шеях к древам привязали. И пепел от сгоревших тел осыпал доспехи, крася белый табард с золотым крестом в цвета промокшей сажи. Вот оно, видение воспоминаний, не морок и не сон.

Сгустилась пепельная мгла над миром, и солнце потускнело; раскаты грома возвестили сильный дождь, что обрушился тотчас же. В яме той, держа свой шлем, колени приклонивши, стоял Элиот-избранник. Чем больше вспоминал свой грех, тем сильнее тяжесть. Если мы не можем умереть… то как унять страдание?

— Наконец и ты познал проклятье, — продолжал священник. — Тот доспех, что потускнел, — лишь отражение боли; пока не вспомнишь ты свои грехи, они не озарятся блеском. Твой путь далёк — пройди в покои короля, избавь его от тёмных дум, отпусти грехи. Ведь знаю я, что можешь.

— Откуда знаешь ты? — не поднимая головы, промолвил рыцарь. — Если ты читал псалмы, то каким богам молился?

— Не помню имя своего, не помню я и культа. В богов, что восседают в Нихилим, давно утратил я надежду. Но был средь тех, кто, за тобой идя, и Тарвиона обучили литании. И тяжесть моего греха мне сердце раздирает. Я знаю, кто ты и зачем пришёл. Возьми свой меч, одень доспехи и лезвием клинка избавь нас от проклятия. Я молил не бога, что хранит молчанье, а вечности читал слова об упоенье: смирения покой познать и выстрадать прощенье.