Обложка Смежный сектор

Смежный сектор

Ливадный Андрей Львович

0% прочитано
Стандартный
Ливадный Андрей Львович

Смежный сектор

Пролог

Под ногами поскрипывал искрящийся на свету голубоватый кислородный снег.

Пошатываясь, выбиваясь из последних сил, Игнат тащил безвольное тело друга, облаченное в испачканный грязью, местами заляпанный кровью скафандр.

Опущенные забрала гермошлемов не позволяли рассмотреть лиц.

Шаг…

Пол вибрировал. Где-то поблизости работал мощный механизм, вращающий заиндевелую трубу тоннельного перехода. Игнат пошатнулся, попытался ухватиться за выступ иллюминатора, но пальцы соскользнули, стирая слой замерзшего конденсата, и по ту сторону толстого стекла внезапно проступил бездонный мрак, исколотый искорками далеких звезд.

Он едва ли обратил внимание на бездну космоса. Все силы, физические и моральные, были подчинены лишь одному стремлению, – идти вперед, во что бы то ни стало…

Еще один шаг.

Безвольное тело давило на плечи, ломалась предательская корка наледи, ноги скользили, и он неловко упал набок, совершенно измученный и обессиленный.

«Все… Привал…»

Внезапно пришло неодолимое желание открыть забрало гермошлема, набрать пригоршню кислородного снега, ощутить, как заломит зубы от холода, когда мелкие кристаллики начнут таять во рту…

Нельзя. Атмосфера в тоннельном переходе слишком разрежена.

Игнат хорошо знал это место. Его называли «коридором мертвых», из-за нескольких вмерзших в наледь тел, оставшихся тут с незапамятных времен…

Он хотел привстать, опираясь на руку, когда под пальцы случайно попался какой-то сферический предмет.

В моменты полного изнеможения сознание само ищет спасительные мелочи, которые не позволяют потерять ощущение реальности, даруя рассудку шанс отступить от края пропасти, не поддаться зову отчаянья…

…Маленький сферический предмет лежал на ладони. На корпусе виднелись точечные отверстия, за которыми таились сенсорные системы. Устройство (чем бы оно ни было) давно сломалось. Его покрывал слой инея, под которым с трудом угадывалась нанесенная много лет назад маркировка:

«Изготовлено в России. Арапинский завод самодостаточных микросистем. Модель ИПАМ-17»[1].

Игнат несколько секунд смотрел на загадочную сферу, а затем машинально сунул ее в нагрудный клапан разгрузки, надетой поверх скафандра.

Нужно двигаться. Преодолеть усталость и идти дальше, иначе друг умрет, так и не получив помощи.

* * *

Прошло без малого двое суток, прежде чем Игнат добрался до загерметизированных жилых помещений, среди которых располагался медицинский модуль.

К этому моменту он уже едва стоял на ногах. Усталость пересилила все остальное. От голода кружилась голова.

Что он мог сделать для тяжело раненого друга?

Немного, учитывая утрату знаний. Освободившись от гермоперчаток скафандра, он отыскал взглядом ближайшую ко входу автоматическую камеру поддержания жизни и, выбиваясь из последних сил, принялся укладывать в нее безвольное тело, даже не сообразив, что с раненого следует снять скафандр.

Он понял свою ошибку лишь, когда верхняя часть медицинского устройства отказалась опускаться, а на ближайшем терминале зажглись красные предупреждающие огоньки.

Игнат вновь склонился над телом друга, и в этот момент небольшой сфероид случайно выскользнул из разгрузки и откатился к подножию комплекса медицинской аппаратуры.

Вскоре на пол упали элементы скафандра, а за ними последовала пропитанная кровью одежда.

На консоли управления один за другим зажглись изумрудные сигналы индикации. Прозрачный верхний сегмент камеры поддержания жизни дрогнул и начал автоматически опускаться.

Игнат устало выдохнул. Теперь он сделал все, что мог. Оставалось лишь надеяться и ждать. Опираясь рукой о попадающиеся на пути предметы, он побрел к выходу из медицинского отсека.

Хотелось одного – согреться и спать.

Маленький, не подающий признаков функциональности сферический аппарат остался лежать на полу, погребенный под окровавленной одеждой.

Покрывавший его иней давно растаял, и теперь смешанная с влагой кровь капала на корпус, скатываясь по нему розоватыми дорожками.

* * *

Под грудой влажной одежды сохранялось тепло.

Неизвестно, что происходило с помещенным в реанимационную камеру человеком, а вот ИПАМ постепенно приходил в себя после многолетнего стазиса.

Под прочной оболочкой медленно накапливалась энергия, поставляемая термоэлементами.

Вскоре искусственно созданная нейросеть, потребляющая минимум энергии, очнулась, – именно очнулась, а не включилась, и первым ее действием стала безуспешная попытка связи с внешними датчиками, которым пока не хватало питания.

Мрак.

Тишина.

Полное отсутствие сигналов обратной связи.

Он вновь осознавал себя, но не воспринимал окружающей реальности.

Для нейросети, пусть и искусственной, это являлось шоком.

[1] ИПАМ — Искусственный псевдоинтеллектуальный автономный модуль.

Глава 1

Настоящее…

Игнат проснулся от тихого, вкрадчивого, царапающего звука.

В отсеке сквозило холодом. Система вентиляции вторую неделю сбоила с подогревом регенерированного воздуха. Не хватало ресурсов, – как всегда, на исходе годичного периода большинство автоматических устройств вошло в энергосберегающий режим, поддерживая лишь минимум функций.

Разбудивший его звук повторился.

Рука медленно скользнула вдоль торца откидной койки, пока пальцы не сомкнулись на пористой рукояти оружия.

Игнат замер, превратившись в слух. Царапающий звук приближался, становясь отчетливее и резче.

Тусклый свет, сочащийся от маленького плафона дежурного освещения, превращал тьму в мутный, стылый сумрак, – очертания предметов казались зыбкими и расплывчатыми.

«Совсем, как в холодные месяцы…» – машинально подумалось ему.

Звук на время исчез, будто замер, а потом появился вновь.

Кто-то пробирался по системе вентиляционных каналов, теперь в этом не оставалось никаких сомнений.

Взгляд Игната постепенно свыкся с полумраком. Лепестковая диафрагма расположенного под потолком воздуховода была приоткрыта на треть. Настороживший его звук мог исходить только оттуда.

Опять наступила тишина. Обманчивая, вязкая, тревожная.

Игнат медленно извлек оружие из самодельных захватов; рука ощутила, как ткань одеяла щекочет запястье

Тихий скрежет возобновился.

Кто же там? Ремонтный кибермеханизм?

Игната смущал звук. Когда металл царапает по металлу, он громче и отчетливее, а этот был тихим, словно крадущимся…

Ближе…

Дыхание Реутова оставалось ровным.

Еще ближе…

За лепестками диафрагмы гнездился мрак.

«Если сейчас блеснет металл, значит там робот», – мысленно рассудил он.

Не блеснул.

Серый силуэт появился в поле зрения. Существо, передвигавшееся по системе вентиляции, едва помещалось в тесном пространстве воздуховода, – оно ползло очень медленно, стараясь производить как можно меньше шума, и нужно признать, это ему почти удалось.

Тишину отсека разорвал короткий, сиплый вздох прицельной очереди.

Пули взвизгнули, прошибая металл. Вниз с лязгом посыпались пластины разбитой диафрагмы.

Игнат отшвырнул одеяло, вскакивая с койки, но в этот миг ударил оглушительный взрыв. Слепящий сполох сверкнул под самым потолком, горячая ударная волна сбила его с ног, а окружающие звуки мгновенно исчезли, оставив лишь тягучий отголосок контузии, да кисловатый запах взрывчатки, смешанный с вонью, от которой тут же начало выворачивать внутренности.

«Токсин!»

Он судорожно подавил инстинктивный вдох и, пошатнувшись, встал, одной рукой удерживаясь за стену. Перед глазами плыли багровые круги.

Не вдыхая, он на ощупь нашел встроенный в переборку скафандровый модуль, рывком сдвинул декоративную панель, мельком обратив внимание на застрявшие в ней осколки металла, и схватил гермошлем, от которого тянулся гофрированный шланг системы автономной подачи воздуха.

Поймав губами патрубок, Игнат сделал несколько судорожных вдохов, чувствуя спазматическую резь в груди.

Некоторое время он стоял, прислонившись спиной к переборке: одна рука удерживала взятый с полки гермошлем, другая по-прежнему сжимала короткоствольный импульсный автомат.

Дым постепенно начал рассеиваться, багровые круги перед глазами истаяли, неохотно возвращались звуки: слабое потрескивание остывающего пластика, неожиданный лязг еще одной сорвавшейся из-под потолка металлической пластины, тонкое шипение воды, брызжущей из системы аварийного пожаротушения…

Пальцы Игната медленно перемещались по внутренней поверхности шлема, пока не наткнулись на маленькую сенсорную панель, закрепленную на ободе забрала.

Сухо щелкнул включившийся коммуникатор.

– Постышев, слушаю, – раздался молодой, еще не огрубевший голос.

– Реутов на связи. Нарушение периметра, – хрипло выдавил Игнат, отпустив мундштук дыхательного аппарата. – Я только что застрелил ксеноморфа в системе вентиляции!..

* * *

Минуту спустя в отсеке появилась группа немедленного действия.

Ярко вспыхнул свет.

– Там, – Игнат указал на внушительную дыру с оплавленными краями, зияющую в месте выхода вентиляционной шахты.

Один из бойцов, включив фонарь гермошлема, ловко подтянулся, схватившись за изуродованный взрывом край воздуховода.

– Тут никого, – сообщил он. – Все разворочено взрывом. Только какие-то ошметья на стенах.

– Это был ксеноморф. Боевая особь, – сказал Игнат, жестом отказываясь от медицинской помощи. – Сканируйте систему воздуховодов, он мог быть не один.

– Почему произошел взрыв?

Хороший вопрос.

Игнат вдохнул воздух отсека. Запах токсина почти исчез.

– Думаю, эта тварь волокла взрывное устройство, – поморщившись, ответил он и тут же добавил: – Не стойте, мрак вас всех раздери! Со мной все в порядке! Ищите!..

Подгоняемые его бранью, фигуры в скафандрах высыпали в коридор, оставив дверь открытой.

Игнат лишь сокрушенно покачал головой, посмотрев им вслед.

Он уже окончательно пришел в себя. Аккуратно положив гермошлем назад, на предназначенную для него полку, Игнат подошел к дыре.

Ему не нужно было обращаться к чертежам и схемам: мысленно представив направление воздуховода, он совместил воображаемую линию с расположением близлежащих отсеков.

Существовало расхожее мнение, что боевые особи ксенобиан не обладают разумом.

Игнат отлично знал, что это не так. Он не брался судить, есть ли у них ассоциативное мышление, осознают ли они факт собственного бытия в рамках коллективного разума, но ксенобианские бойцы успешно учились у людей, прекрасно владели не только врожденным, но и трофейным оружием и никогда не повторяли однажды совершенных ошибок.

Тонко пискнул закрепленный на запястье КЛС[1].

– Да.

– Игнат, ты в порядке? – раздался знакомый голос.

– Нормально. Слегка контузило, немного глотнул токсина. В общем, по мелочи.

– Есть предположения?

– Только одно – ксеноморф полз по твою душу, Ник. Наши отсеки расположены рядом. Так что ему оставалось метров двадцать.

– Значит, это не массированная атака?

– Нет. Ты же знаешь ксенобиан. Они не стали бы сидеть, как крысы, в вентиляции, ожидая, пока их оттуда выкурят. Ксеноморф был один. А охрана периметра – бестолочи.

– Зайди ко мне. Нужно поговорить.

– Хорошо, сейчас.

Игнат отключил коммуникатор и взглянул на пробоину, поморщившись от устойчивого, неприятного запаха.

«Теперь в отсеке будет вонять еще неделю, не меньше», – с досадой подумал он.

* * *

Громко лязгнула затворившаяся дверь.

Человек, сидевший за столом, поднял голову. Покрасневшие глаза, бледное, осунувшееся лицо, на которое мертвенным отсветом падало тусклое сияние расположенного по левую руку голографического монитора, – все это создавало предельно усталый образ.

Взглянув на вошедшего, Астафьев кивнул, указывая взглядом на кресло с потертой обивкой.

– Садись.

Они были ровесниками, но по сравнению с Николаем Игнат выглядел совсем иначе: высокий, мускулистый, подтянутый, с проседью в коротко стриженных волосах и цепким взглядом карих глаз на смуглом лице.

Реутов хмыкнул, искоса взглянув на монитор.

В качестве информационной заставки Астафьев использовал таймер обратного отсчета.

«До включения систем годичного перераспределения ресурсов осталось сто девятнадцать часов сорок три минуты», – гласила застывшая на экране надпись.

«Интересно, он давит на психику себе или посетителям?» – невольно подумал Игнат.

– Нашли точку прорыва? – спросил он, нарушив молчание, возникшее после приглашения сесть.

– Да, – Астафьев крутил между пальцами световое стило, которым пользовался для разметки схем на компьютерном планшете. – Старый воздухозаборник. Восьмой сегмент периметра.

Игнат мысленно представил указанный участок.

– Там вакуум.

– Верно, – стило внезапно хрустнуло, сломавшись. – Ксенобиане использовали стандартное оборудование для ремонта обшивки. Легкий переходной тамбур и аппарат плазменной сварки, – Николай аккуратно положил на стол обломки хрупкого устройства ввода.

– Ксеноморф полз по твою душу, Ник, – повторил Игнат. – Но это следствие, – тут же добавил он. – Я не вижу причины. Почему они вдруг решили, что покушение на тебя даст им преимущество в грядущей схватке? Это, во-первых. Во-вторых, откуда у них наше взрывное устройство и точная информация о расположении отсеков и воздуховодов?

Астафьев поднял голову и посмотрел в глаза Игнату.

– Помнишь, как все начиналось? – неожиданно спросил он.

Тот лишь коротко кивнул. Такое не забывается. Никогда.

* * *

Прошлое…

Они отступали.

Схватка за ресурсы была безнадежно проиграна, а от отряда в пятнадцать человек осталось лишь двое бойцов: юноши, которым едва исполнилось по восемнадцать лет.

Один из них не мог идти. Левая нога, прошитая очередью из бионического автомата, распухла и почернела, – мышцы под воздействием токсина превратились в дряблый студень.

Ему было страшно. Очень страшно. Ногу не терзала боль, он просто больше не ощущал ее как часть тела, и от этого становилось жутко…

– Брось меня, Игнат… – прохрипел раненый, когда между мертвыми деревьями чужого леса показались преследующие их фигуры ксеноморфов. – Оставь мне автомат и уходи. Умоляю тебя!..

Реутов, пошатнувшись, остановился, а затем обессиленно опустился на колени, позволяя другу разомкнуть кольцо рук и мешковато сползти с его спины.

– Даже не думай, Ник, – побелевшие губы Игната, вытянувшиеся в тонкую бескровную линию, мелко дрожали. Страх и ненависть били через край, чувства рвались наружу, изливаясь в непроизвольном сокращении мышц, выходили с мутным взглядом выцветших от усталости глаз, с резкими движениями непослушных пальцев, меняющих полупустой магазин импульсного автомата.

Астафьев неуклюже отполз вбок, под защиту поваленного древесного ствола.

«Та самая поляна…» – внезапно понял он, разглядев знакомые зарубки. От свежих воспоминаний захотелось взвыть. Неужели всего пять дней назад они останавливались тут, чтобы сменить скафандры на боевую экипировку, – сильные, здоровые, полные решимости пойти до конца и победить…

Слезы катились по щекам. Парализованная нога зацепилась за ветку, и он вдруг не выдержал, – скрипнув зубами, достал термическую гранату, сжал сенсор активации и хрипло выкрикнул:

– Уходи, Игнат!

Сзади послышался шорох, цепкие пальцы впились в плечо, над самым ухом раздалось частое прерывистое дыхание, и, вторя ему, сипло зачастил ИПК[2], срубая длинной очередью подкравшихся почти вплотную врагов.

Пули крошили хитин, рвали чуждую плоть, визгливо рикошетили, срубая ветки с мертвых деревьев черного леса…

– Бросай!

Астафьев почувствовал, как ИПК с дрожью выплюнул остаток боекомплекта и смолк.

«Сейчас твари поднимутся в атаку…»

Замах получился слабым, граната пролетела всего с десяток метров и, стукнувшись о ствол дерева, отскочила назад.

Игнат навалился на Николая сверху, вжимая его лицом в крошево из сломанных ветвей и похожих на кремниевые чешуйки листьев.

Впереди раздался приглушенный хлопок, и внезапно взъярилось белое, ослепительное пламя. Жар волной прокатился над самыми головами; Игнат ощутил, как изодранная куртка начинает съеживаться на спине, но ствол поваленного дерева все же укрыл их от близкого разрыва термической гранаты.

– Там скафандры… – Игнат изогнулся, освободив Николая. – Ползи!

Астафьев не смог ослушаться. В хриплом голосе Реутова клокотала нечеловеческая ярость, не оставляя места для «но», – это был категоричный приказ, и Николай, минуту назад готовый распрощаться с жизнью, подчинился, пополз, хватаясь руками за выпирающие, узловатые корни чужих деревьев, подтягивая наполовину парализованное тело, пока не увидел зарубку, указывающую место, где они спрятали скафандры.

Сзади вновь ударил ИПК.

…

Игнат вытащил его.

Память Николая сохранила лишь смутные обрывки воспоминаний об их трудном пути через зону разгерметизированных отсеков до первого шлюза, за которым начинался человеческий сектор.

По-настоящему он пришел в себя спустя месяц, уже после ампутации ноги.

В обширном отсеке, громко именуемом «госпиталь», царствовала автоматика. Тишину помещения нарушал лишь шелест работающих механизмов, да тонкий писк контрольных сигналов: глаза неприятно резал стерилизующий ультрафиолет специальных ламп.

Раньше, до ранения, Николай никогда не заходил сюда – не было нужды, да и побаивался, и вот теперь он оказался в полном одиночестве, наедине с таинственными машинами, сохранившимися в разрушительных столкновениях прошлого.

После Внешней Атаки и единственного полномасштабного сражения людей и ксенобиан, которое привело к трагическим последствиям для обеих сторон, выжившие стали с недоверием относиться к уцелевшим машинам. Здесь крылся парадокс – жизнь без участия автоматики была попросту немыслима, но в то же время никто не следил за кибернетическими устройствами – их предпочитали воспринимать, как данность, нечто сосуществующее параллельно…

И все же полностью проигнорировать компьютеры, связанные с системами жизнеобеспечения, не могли ни люди, ни ксенобиане…

…Он то проваливался в короткий сон, то вновь просыпался, быстро утомляясь от бодрствования, – такое состояние длилось долго, никто не заходил к нему, но иначе и не могло быть, – медицинские отсеки пользовались дурной славой, здоровых людей автоматика попросту игнорировала, а раненые или больные либо вообще не возвращались отсюда, либо хранили молчание, не в силах объяснить, что с ними проделывали таинственные машины.

Невежество и утрата знаний порождали самые невероятные слухи, закономерным итогом которых стал устойчивый иррациональный страх, формирующий субъективные и чаще всего – ложные понятия.

…Однако шло время, а подсознательная тревога не оправдалась. Раз за разом, выкарабкиваясь из пучин глубокого, граничащего с беспамятством сна, он чувствовал себя лучше. Периоды бодрствования становились все более продолжительными, прозрачный сегмент, поначалу отгораживавший его от внешнего мира, куда-то исчез, но автоматика не прекратила манипуляций над травмированным организмом, – незримые устройства массировали тело, сквозь тонкие трубочки постоянно подавались какие-то жидкости. Астафьев не чувствовал голода, но это не радовало, а наоборот – пугало.

Он понемногу приходил в себя, возвращая утраченное восприятие реальности.

Не имея возможности увидеть себя со стороны, Николай невольно прислушивался к ощущениям тела, особенно в моменты, когда начинали свою работу массажеры.

Левой ноги не было.

Понимание этого пришло внезапно, как страшное откровение. Она не онемела, ее отрезали. Мысль тут же начала угасать вместе с разумом, перед глазами появилась мутная пелена, и спустя мгновение он впал в глубокое забытье.

…Очнувшись от долгого, полного кошмарных сновидений сна, он не испытал повторного шока. Мысль о том, что он превратился в одноногого калеку, каким-то образом прижилась в рассудке, не причиняя острой душевной боли, – сон, словно губка, впитал мучительные переживания, частично примирив разум с ужасающим фактом.

Он попытался пошевелиться, но не смог. Хотел вспомнить, что происходило с ним до ранения, однако память глубоко спрятала травматические эпизоды, неохотно отдавая лишь смутные, размытые образы.

Что-то нивелировало его психику, не позволяя сосредоточиться на недавних событиях, возможно, таким образом на него воздействовали препараты, вводимые в кровь автоматической системой поддержания жизни, – вместо стресса он ощущал отрешенность…

Прошло и это.

Время постепенно утратило смысл, потеряло статус физической величины.

Рассудок работал вяло. Он ощущал, как переборки с разными интервалами аритмично вибрировали, но далеко не сразу сообразил, что дрожь металлоконструкций передает отголоски долгого, то затухающего, то возобновляющегося с новой силой боя, который шел где-то рядом, на подступах к жилым секторам.

Возможно, ксеноморфы, вдохновленные победой в смежном секторе, решили окончательно расправиться с людьми?

Астафьева не волновало даже это.

Он лежал, глядя на тусклые, изменчивые узоры индикационных сигналов, и думал, но не о потерянной ноге, – его мысли сливались с огоньками автоматических систем, мерцали, пытаясь вжиться в их ритм, и разум, который не мог оставаться пустым и бездумным, постепенно начал абстрагироваться от реальности, а в рассудке возникали вопросы, над которыми Николай прежде никогда не задумывался.

«Зачем я жил? – с пугающей отрешенностью спрашивал себя он, – Рад чего мы рождаемся и умираем?»

Наверное, ему следовало биться в бессильной истерике, понимая, что будущего нет, ведь калека долго не протянет в тяжелых условиях повседневного существования, где каждый человек должен быть на что-то годен и приносить ощутимую пользу.

Значит, интуитивно он был прав, когда в отчаянии сжимал сенсор гранаты с решимостью подорвать себя и подбиравшихся ксеноморфов?

Зачем Игнат спас его? К чему автоматическая система тратила невосполнимый ресурс, выхаживая калеку? Что он сможет сделать, когда выйдет отсюда? Доковылять до ближайшей баррикады и подороже продать вновь обретенную жизнь?

Мысли кружились в ирреальном танце, их гасил всеобъемлющий покой, навязанный ему медицинской системой.

Прошло немало времени, прежде чем Астафьев вновь попробовал пошевелиться, и эта попытка, к его удивлению, увенчалась некоторым успехом

Судя по ощущениям, обе руки и нога были пристегнуты к пластиковым поручням, предохраняющим его от падения на пол, – Николаю удалось лишь повернуть голову, почувствовав, что волосы наголо обриты, а свободу движения ограничивают какие-то тонкие гибкие трубки.

В поле зрения попал стол, венчавшийся шеренгой компьютерных терминалов. На столешнице лежал слой пыли, в котором пропечатались смазанные следы. Наверное, их оставил Игнат, когда принес сюда его бесчувственное тело.

Некоторое время Николай занимал себя тем, что всматривался в надписи, то и дело возникающие на экранах мониторов, расположенных под острым, неудобным для восприятия углом относительно его ложа.

В состав штурмовых групп обязательно входил компьютерный техник. Это звучало громко, если учитывать глубину познаний Астафьева в области кибернетики. Да, он читал древние наставления, но мало что понимал в них. В период подготовки его попросту заставили вызубрить последовательность команд, которые он должен был ввести в главный компьютер, чтобы ресурсы Мира были перераспределены в пользу людей.

Их группа попала в засаду и была уничтожена, не преодолев и половины пути до заветного центра управления. Судя по отголоскам близкого боя, другим отрядам также не удалось победить в схватке за ежегодное перераспределение ресурсов.

«Зачем мы живем?»

Мысль периодически поднималась из глубин подсознания, примешиваясь к обрывочным, болезненным воспоминаниям о недавних событиях.

Неужели Мир был изначально создан для мучительной борьбы двух ненавидящих друг друга рас?

Вопросы без ответа.

Кто он такой, чтобы думать о сути мироздания? Пройдет немного времени, и автоматическая система отпустит его, погаснут экраны мониторов, смолкнет писк индикационных сигналов, возможно, весь комплекс замрет, погрузившись во мрак энергосберегающего режима, равнодушный и безучастный, пока на место Николая не принесут кого-то другого, жестоко искалеченного в бою.

«Это тоже жизнь? – думал он, глядя на перемигивающиеся огоньки терминалов. – Или ее подобие?»

Геометрические узоры света расплывались перед глазами, и зрение неожиданно сфокусировалось на иных деталях окружающей обстановки: на столе стояла пустая чашка, крепко присохшая к поверхности выплеснувшимся когда-то кофе. Бурый, похожий на кляксу ободок окружал ее, рядом лежали покоробленные листы пластбумаги, из-под которых виднелся краешек непонятного прямоугольного предмета.

Рядом со столом стояло кресло, укрепленное на дугообразном монорельсе.

«Кто приходил сюда, чтобы сесть в него? – разум Николая машинально выстраивал логическую цепочку причин и следствий: – Раз здесь осталась чашка с недопитым кофе, значит, был и человек, следивший за показаниями приборов, – думал он, – человек, понимавший смысл появляющихся на экранах сообщений, не испытывающий страха и неприязни к непонятным машинам…»

Рассуждение оказалось неожиданным, оно встревожило сильнее, чем другие переживания.

Теперь Астафьев уже не просто скользил взглядом по тусклым экранам, а пытался понять появляющиеся на них символы, сложить их в слова и строки лаконичных сообщений. В другое время это показалось бы ему сверхзадачей – разве можно понять таинственные процессы, протекающие в недрах автоматизированных комплексов, используя только знание древнего алфавита?

Если бы не одиночество и воздействие успокаивающих препаратов, нивелирующих эмоциональные всплески, он никогда бы не смог вот так часами лежать, глядя на мониторы, и читать, невольно шевеля губами, а потом долго размышлять над смыслом понятных или, наоборот, неизвестных ему слов, пытаясь постичь контекст кратких сообщений.

Он доводил себя до полного морального изнеможения, пока не впадал в глубокий сон, но, проснувшись, вновь принимался за прежнее занятие.

[1] КЛС- коммуникатор личной связи.

[2] ИПК - импульсный пистолет-пулемет системы Кердябина.

Глава 2

Прошлое…

Настал день, когда захваты, сковывающие его запястья и лодыжку, автоматически открылись.

Николай повернул голову и понял, что, пока он спал, исчезли оплетавшие его тело провода и трубки.

Он был исцелен и свободен.

Страшно ощущать себя калекой… Астафьев в полной мере познал это чувство, беспомощно перевалившись за низкий бортик отключившейся реанимационной камеры.

Пол был холодным, давно не мытым, вокруг валялись элементы гермоэкипировки, бурой заскорузлой грудой лежала его пропитанная кровью одежда. Пластик облицовки лип к коже, озноб мурашками полз по нагому телу, чувство полнейшей беспомощности в какой-то миг придавило, будто внезапно рухнувшая плита…

Ему хотелось закричать, взвыть, сломать окружившую его разум хрупкую тишину, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Похудевшая рука дотянулась до изгибающегося монорельса, дрожащие от напряжения пальцы вцепились в него, неловко подтаскивая тело к заветному креслу.

Николай отчетливо понимал – отныне он предоставлен сам себе. Зная, что беспомощного, бесполезного для остальных людей калеку ожидает неминуемая гибель в жестких условиях непрекращающейся борьбы за выживание, он инстинктивно, как утопающий за соломинку, ухватился за призрачную надежду, зародившуюся в последние дни.

Если б не ранение и долгий период вынужденного бездействия, когда работал только разум, он никогда бы не пришел к парадоксальному, с точки зрения традиционных взглядов, выводу: расположенными вокруг машинами раньше управляли люди. Это вселяло страх и надежду.

С трудом подтянувшись, он кое-как вскарабкался в кресло.

Пальцы по-прежнему дрожали, физические усилия после долгой неподвижности давались с неимоверным трудом, нагое тело, несмотря на холод, покрылось липкой испариной.

Откинувшись на податливую, мягкую спинку с удобным подголовником, он некоторое время сидел, приходя в себя после совершенных усилий.

Наконец разноцветные искры перестали мельтешить перед глазами, непроизвольная дрожь понемногу улеглась, оставив ощущение ломоты в ослабевших от долгой неподвижности мускулах.

Сколько дней Астафьев смотрел на этот стол, предвкушая минуту, когда сможет наконец сесть в кресло и…

Он протянул руку, сдвинул листы пластбумаги, освобождая из-под них странный предмет, уголок которого долго терзал его воображение.

Серый, ничем не примечательный прямоугольник, размером с человеческую ладонь.

Николай перевернул его, сдул пыль, с замиранием сердца наблюдая, как свет упал на матовую поверхность, преломился, и тонкая пластина внезапно приобрела объем, открывая взгляду голографическое изображение молодой улыбающейся женщины.

«Сергею…» – надпись была сделана от руки.

Его внезапно бросило в жар.

Николай всматривался в черты незнакомой женщины, понимая, что никогда не видел такого нежного открытого взгляда; ямочки на щеках, счастливая улыбка, – все это создавало нереальный, потусторонний образ… Астафьев сидел, будто завороженный, и смотрел на голографический снимок, который сказал ему все, дал интуитивный ответ на большинство казавшихся неразрешимыми вопросов: да, была иная жизнь, смысл которой не сводился к количеству убитых ксеноморфов, – он играл на губах незнакомки недоступным пониманию счастьем.

Николай забыл про холод и дрожь.

Он невольно вспоминал свой небогатый опыт общения с представительницами противоположного пола: образы современниц, суровые, неприветливые, накладывались на снимок, словно гротескные, ломающиеся тени, и в голову вдруг пришла ясная, осознанная мысль: их борьба, лишения, схватки с чужими – это не жизнь, а лишь уродливый отголосок прошлого…

* * *

Нервное перевозбуждение постепенно прошло, сменяясь глухой депрессией.

Тела коснулась прохлада, быстро превратившаяся в неприятное чувство холода.

Николай сидел в кресле, глядя на погасшие экраны мониторов, и все отчетливее понимал: вывод о главенствующей роли людей, может быть, и верен, но его надежды вряд ли сбудутся, – он не мог сделать даже такой малости, как заново включить вошедшую в энергосберегающий режим аппаратуру, не говоря уже о том, чтобы постичь смысл ее функций, научиться управлять компьютерными комплексами.

Те команды, что он выучил в период подготовки к вылазке в смежный сектор, явно не годились. Интуитивно Астафьев понимал, что все компьютеры так или иначе должны подчиняться какому-то единому, незыблемому принципу, знание которого давало власть над ними, но, увы, – на поверку его эрудиция в данном вопросе являлась смехотворной…

…Чувствуя, как по телу начинает гулять озноб, он потянулся к лежащей на полу одежде. Ткань давно заскорузла от засохшей крови, и ему пришлось приложить усилие, чтобы оторвать от пола свою куртку, из-под которой внезапно выкатился странный сферический предмет.

Николай посмотрел на него и отвернулся, натягивая на плечи загрубевшую куртку.

Отчаяние все глубже овладевало его рассудком, словно он только что очнулся от несбыточного эйфорического сна и увидел реальность такой, какова она есть.

…

Свет нес энергию, и специальные фотоэлектрические вставки, расположенные на обшивке сферы, уловили поток частиц.

Прошло всего несколько минут, и одно за другим начали включаться устройства периферии: заработали сенсоры, передавая импульсы возбуждения на вход центральной нейросети.

Он лежал на полу.

Вокруг высились блоки систем поддержания жизни, спектр освещения соответствовал нормам, определенным для медицинских отсеков, однако анализаторы атмосферы указывали на низкую температуру воздуха, недопустимый уровень пыли и большой процент углекислоты.

В поле зрения точечных видеокамер попадала бо́льшая часть помещения: нейросистема распознала не только блоки медицинской аппаратуры, но и закрепленное на монорельсе кресло, в котором сидел человек.

Мгновенная попытка наладить двусторонний контакт успехом не увенчалась, – у человека отсутствовала не только левая нога, но и имплант.

Собственно ИПАМ мог обойтись и без него, – датчики четко фиксировали биополе, снимая микросигнатуры нервного возбуждения отдельных участков коры головного мозга, а система распознавания, используя специально разработанные алгоритмы, анализировала данные, делая вывод о подавленном психическом состоянии человека.

ИПАМ, главным назначением которого являлась помощь людям при возникновении затруднительных ситуаций, не мог не отреагировать на полученную информацию. Проанализировав собственные возможности, он пришел к выводу, что единственным средством для установления предварительного контакта мог послужить только встроенный синтезатор речи.

Николай вздрогнул всем телом, когда за его спиной внезапно раздался голос:

– Вам необходима помощь?

Он резко обернулся. Медицинский модуль был пуст, никто не стоял сзади, но голос прозвучал так явственно, что не мог быть плодом его воображения.

– Вы смотрите в неверном направлении. С вами говорит ИПАМ. Я не могу двигаться, недостаточно энергии для включения реактивных движителей.

Горячий пот вновь обжег кожу.

Николай медленно опустил взгляд и увидел ту самую сферу, которая несколько минут назад выкатилась из вороха одежды.

– Где ваш имплант? Я не могу установить контакт с биологическими нейросетями.

Астафьев немо, неотрывно смотрел на небольшой шар.

Он был в шоке и не мог даже вообразить, сколько перемен в его жизнь принесет внезапно зазвучавший синтезированный голос маленького, невзрачного кибернетического устройства.

* * *

Окажись на его месте Игнат, разговорчивому сфероиду пришлось бы туго.

Люди опасались кибернетических механизмов, даже тех, что приносили явную пользу. Корни фобии крылись во мраке стремительной деградации, наступившей после печально знаменитой Внешней Атаки.

Николай тоже вырос с чувством недоверия к различным автоматическим устройствам – именно недоверия, а не панического страха, – как любой нормальный человек, он попросту побаивался того, что не мог понять, однако долгое пребывание в тесном контакте с машинами, работавшими над его исцелением, притупило былые страхи.

В эти минуты Астафьев не задумывался над значимостью и глубиной перемен, произошедших в его мировоззрении. Он оцепенел от неожиданности, но не ударился в панику.

Разве не о машинах он думал на протяжении последних дней? Им владело естественное стремление выжить, найти свое место в жестоких рамках трудного существования небольшого человеческого анклава, – однажды пережив физическую и моральную агонию, он страшился ее повторения, внутренне не принимал трагической предопределенности своего будущего, и в данный момент, испугавшись внезапно зазвучавшего голоса, он, тем не менее, не потерял ни страхов, ни надежд, – все смешалось в рассудке, невольно отражаясь в поступках.

Он неотрывно смотрел на маленький шар, то цепенея от ужаса, то лихорадочно пытаясь понять, откуда тот взялся.

Игнат поступил бы иначе.

Услышав за спиной голос внезапно ожившего механизма, Реутов просто всадил бы в него пулю для верности.

Николай не мог сделать этого по двум причинам: во-первых, у него не было оружия, а во-вторых, синтезированный голос лишь на мгновенье напугал его, внезапно зазвучав в унисон неистовой надежде…

– Я не понимаю тебя… – хрипло ответил Николай. Если б не увечье, он бы встал с кресла и присел на корточки подле таинственного шара в попытке разглядеть его поближе, но, машинально подавшись вперед, он вдруг болезненно ощутил свою физическую беспомощность, едва не упав на пол.

Один эмоциональный шок сменялся другим, – он закусил губу от досады, а шар будто угадывал его состояние, вещая из-за бесформенной груды одежды и экипировки:

– Вам необходимо успокоиться. Мои сенсоры фиксируют стрессовые сочетания микросигнатур, излучаемых вашим мозгом.

Откровенно говоря, Астафьев не понял ни слова, кроме совета держать себя в руках.

– Меня зовут Николай, – грубовато откликнулся он, пытаясь подавить вернувшийся страх. – Ты понял? – уняв смятение, повторил он. Голос почти не дрожал, но кто бы знал, чего стоила ему эта кажущаяся невозмутимость.

«Нет, я, точно, сошел с ума…» – он наклонился, шаря рукой в ворохе фрагментов гермоэкипировки. Не мог же Игнат забрать с собой все его оружие. До того ли ему было?

Интуиция не подвела, пальцы коснулись холодного металла и тут же переместились на прорезиненную пистолетную рукоятку, которую охватывал короткий ремешок. На ощупь расстегнув крепления, он резко выпрямился, поднимая руку с оружием.

Вес пистолета немного успокоил нервы.

– Ник? В кого ты собираешься стрелять? Здесь есть враги?

– Я не знаю, насколько опасен ты, – после секундной паузы ответил Николай.

– ИПАМ! Искусственный псевдоинтеллектуальный автономный модуль! – синтезированный голос вдруг зазвучал резко, эмоционально, – так мог бы говорить возмущенный человек, но слышать подобные интонации, издаваемые кибермеханизмом, было жутковато. – Моя главная функция – помогать астронавтам. Я не могу являться источником опасности для человека!

Его слова убедили Астафьева лишь в одном: он правильно сделал, завладев оружием. Теперь в субъективной оценке ситуации Николай уже не ощущал мистического превосходства говорящего шара. Короткий, но насыщенный жизненный опыт подсказывал, что пистолет всегда может поставить точку в непредсказуемом развитии событий.

ИПАМ недоумевал.

Его нейросеть столкнулась с нештатной ситуацией и в данный момент пыталась выработать адекватную реакцию. Человек, завладев оружием, заметно успокоился и стал более конструктивен, – сенсоры однозначно фиксировали, как гаснут эмоциональные всплески его биополя.

Сфероид оказался в затруднительном положении. Гибридный аппарат был частично обучен, а частично запрограммирован на определенный набор функций: он мог исполнять обязанности электронного секретаря, служить персональным компьютером, который никогда не выключается и всегда находится неподалеку от хозяина, осуществлять технические операции по ремонту бортового оборудования, особенно в труднодоступных для человека местах, контролировать состав атмосферы, температуру, герметичность отсеков, вовремя оповещая членов экипажа о малейших отклонениях от заданных норм, но среди известных ситуаций, на которые умела реагировать его нейросеть, не нашлось прецедента противостояния человека и машины…

Конструктор, который заложил в основу автономного кибернетического устройства нейроподобную сеть, способную обучаться, реагируя на изменения окружающей обстановки, сделал работу на совесть.

ИПАМ пытался понять происходящее, моделируя и подвергая логическому анализу различные ситуации, которые могли бы стать первопричиной агрессивной реакции человека.

Его датчики фиксировали полуобнаженного парня, недавно лишившегося ноги, сидящего в кресле дежурного медика перед отключенными мониторами. Несмотря на пониженный мышечный тонус организма, пистолет он держал твердо, словно обращение с оружием давно вошло в разряд его машинальных привычек.

Нейросистема сфероида оценивала не только эмоциональное состояние Астафьева – скрупулезному анализу подвергались и собственные блоки долгосрочной памяти, запечатлевшие информацию о последних мгновениях перед аварией.

Аварией?

ИПАМ не смог ни подтвердить, ни опровергнуть данное утверждение.

– Ник, – обратился он за дополнительной информацией к человеку. – На корабле произошла катастрофа?

– На корабле? – в чертах Николая явно читалось недоумение. – Ты имеешь в виду Мир?

– Возможно, мы обозначаем разными терминами одну и ту же конструкцию? – немедленно отреагировал ИПАМ. – Я уточню вопрос: что произошло с Миром в период… – он сверился с последней сохраненной в его памяти датой и назвал ее.

Астафьев задумался. Диалог с машиной оказался невероятно трудным. Подсознательно он ни на миг не забывал, что разговаривает отнюдь не с человеком, – от этого становилось неуютно, мысли путались, но все же Николай нашел в себе силы, чтобы преодолеть страх. На сколько хватит его решимости, оставалось только гадать…

– Ты спрашиваешь о Внешней Атаке? – собравшись с мыслями, переспросил он.

– Я не знаю, что происходило после моего выключения, – ответил синтезированный голос.

– А почему ты выключился?

Вот это был правильный, корректно сформулированный вопрос.

ИПАМ мгновенно сопоставил факт своего мгновенного отключения с остальной информацией и произнес:

– Термин «Внешняя Атака» подразумевает нападение со стороны космического пространства?

Николай откровенно пожал плечами.

– Снаружи, – буркнул он, пытаясь припомнить смутные легенды, сохранившиеся с тех далеких времен. – Я был слишком мал и не помню подробностей, – пояснил он, добавив: – У нас и без того хватает проблем.

ИПАМ на некоторое время затих.

Его система обладала высокой степенью адаптивности. Он анализировал новые данные, моделируя вероятности, делая эмпирические выводы, принимая к сведению одни и отвергая другие, пока искусственная нейросеть не выработала цепочку причинно-следственных связей, удовлетворяющих требованиям окружающей его реальности.

Он не стал делиться своими выводами с человеком, но не потому, что хотел их утаить. Если бы Николай спросил, то ИПАМ, несомненно, ответил бы на любой вопрос, но Астафьев напряженно молчал, не проявляя никакой заинтересованности в прошлых событиях, поэтому сфероид ограничился повторением уже высказанной им формулировки:

– Я не опасен. Меня создали для сотрудничества с людьми и оказания всевозможной помощи.

– Тогда докажи это, – немедленно отреагировал Николай. Первый шок прошел, но цепкий страх не исчез, а лишь усилился. Астафьев не мог вспомнить случая, чтобы машины пытались общаться с человеком. Обычно они молча исполняли свои функции, отображая на мониторах непонятные сообщения, которые люди попросту игнорировали, не в силах понять заложенного в них смысла.

– Тебе требуется помощь? Я могу предоставить любую интересующую информацию. Например…

– Мне нужно знать, как работают компьютеры, – оборвал его Николай.

ИПАМ несколько секунд молчал.

– Для этого потребуется имплант, – лаконично заявил он. – При прямом контакте с моей нейросетью обучение техническим дисциплинам не займет много времени.

– Я не знаю, что такое имплант, – с досадой ответил Николай. – Ты что, не можешь объяснять понятными словами?

– На это уйдут годы, – упрямо ответил сфероид.

Астафьев задумался. «Он пытается меня обмануть? Или я просто не понимаю его?»

– Объясни, что такое «имплант»? – потребовал он.

– Это устройство обмена данными, – немедленно ответил ИПАМ. – Подключив его, ты сможешь общаться со мной напрямую.

– Без слов?

– Мы будем связаны мнемонически.

– Ты можешь говорить понятно?!

– Мысленно, – уточнил сфероид. – Вопрос в твоем восприятии. Хочешь ли ты этого?

– Я не хочу умирать, – с необъяснимой злобой ответил Николай. – Ты что, не видишь, у меня нет ноги?! Я бесполезен для остальных…

– Ногу можно заменить протезом, – осторожно ответил ИПАМ.

Маленький сферический аппарат элементарно исполнял свои функции. Даже тех крох информации, что оказались в его распоряжении, оказалось достаточно, чтобы понять: в помощи нуждается не только сидящий напротив парень, – люди, по выводам нейросистемы, утратили знания, – вот где таилась настоящая катастрофа, сформировавшая пропасть непонимания.

– Ты можешь получить от меня помощь. Но я не могу приказывать тебе. Ты сам должен решиться.

– На что?

– Внедрение импланта – это своего рода операция. Твой разум трудно перенесет ее.

Николай при слове «операция» машинально покосился на реанимационную камеру, в плену у которой провел долгие дни.

– Нет, ты неправильно меня понял. Хирургического вмешательства не будет. Имплант надевается на ушную раковину, и лишь группа микроконтактов соединяется с нервными окончаниями в височной области. Это совершенно безболезненно и не опасно для здоровья.

Ник, который хотел спросить, долго ли маленький шар собирается валяться на полу, вещая из-за груды тряпья, опустил пистолет и откинулся на спинку кресла.

Его опять лихорадило, но уже не от холода.

Астафьеву вдруг вспомнились страшные легенды о людях, которые действительно могли общаться с машинами, отдавая им мысленные приказы. Если верить мифам, все они погибли во время Внешней Атаки. Причиной их смерти, по преданию, стали микроскопические устройства, соединенные с разумом…

Рука с пистолетом медленно поднялась.

– Ты лжешь. Имплант – это смерть!

Палец соскользнул на гашетку оружия.

Лучше погибнуть в схватке с ксеноморфами, чем позволить машине угнездиться в собственной голове. Вот чего так панически боялись предки. Николай до последнего момента просто не понимал этого.

Уставшая, ослабевшая рука дрогнула, и первая пуля лишь расщепила облицовочный пластик пола рядом с грудой одежды, взвизгнув в рикошете.

Ничего… Сейчас прицелюсь получше…

Это была последняя осознанная мысль Николая.

* * *

Помогать людям.

В двух словах, как выяснилось, был заключен противоречивый смысл.

В основе ИПАМа лежала нейроподобная сеть, состоящая из искусственных нервных клеток, изготовленных на молекулярном уровне.

Почему искусственных, а не живых?.. Ведь удачные опыты по интеграции в компьютерные системы биологических нервных тканей проводились еще в начале двадцать первого века.

Разработчики автономных интеллектуальных модулей, призванных облегчить работу экипажа космического корабля, исходили прежде всего из соображений надежности и функциональности. Живая ткань требует особой поддержки: нервным клеткам необходимо питание, кислород, определенный температурный режим. Всех вышеперечисленных недостатков лишен искусственный нейрон. Он может функционировать в условиях вакуума и различных агрессивных сред, что немаловажно при возникновении нештатных ситуаций.

И все же, несмотря на отсутствие живой органики, нейросеть ИПАМа по принципам функционирования являлась точной копией биологических прототипов.

Казалось бы, небольшое (в сравнении с человеческим мозгом) количество нейронов не способно сформировать систему, обладающую зачатками разума, а уж тем более реализовать на практике такие сложные процессы, как ассоциативное мышление.

Все объяснялось достаточно просто. Нейросеть ИПАМа не была загружена рутинными функциями. В ней не хранились данные, она занималась лишь обработкой информации, которую поставляли периферийные устройства. Помимо центрального нейромодуля в структуру сфероида входили десятки кибернетических устройств, таких как сенсоры, блоки памяти, процессоры, системы анализа движения и распознавания образов.

Уникальный аппарат сочетал в своей конструкции все лучшее, что создала эволюция и изобрели люди.

И все же реакция ИПАМа на произведенный в него выстрел не укладывалась в рамки той логики функционирования, что заложили в него проектировщики и программисты.

Помогать людям.

Импульсы возбуждения пробегали по искусственным нейронам в тысячи раз быстрее полета пули. За ничтожный интервал времени он успел не только осмыслить ситуацию, но и выработать метод противодействия.

Разрушение недопустимо.

Помочь человеку, отвергающему помощь, – невозможно.

Регресс выстроил между ними неодолимую стену непонимания.

Но он обязан помогать людям!

Вывод: люди должны стать прежними, разумными, конструктивными, очистить свой разум от фобий, преодолеть бездну регресса.

Способ достижения цели: внедрение имплантов, возмещение утраченной информации посредством программ настройки биологических нейросетей.

Степень вреда, причиняемая при этом человеку?

По логике ИПАМа, вред, как таковой, отсутствовал вообще.

Окажись рядом люди, причастные к созданию автономных интеллектуальных модулей, они бы расценили действия сфероида как выход за рамки предоставленных ему полномочий, констатировав сбой, но, увы, рядом находился только Николай.

Он не успел сместить прицел.

Система беспроводной связи ИПАМа вошла в контакт с ближайшим медицинским терминалом и передала необходимые инструкции.

Из неприметных отверстий открытой реанимационной камеры под давлением вырвался газ, используемый для общего наркоза при хирургических операциях.

Астафьев успел ощутить лишь резкий неприятный запах, а в следующий миг оружие выскользнуло из его внезапно ослабевших пальцев.

ИПАМ еще не мог двигаться, но, установив связь с комплексом аппаратуры, он убедился, что в медицинском модуле хранится запас необходимых устройств, предназначенных для имплантации.

Оценка психической устойчивости пациента, по наблюдениям автоматической системы, опекавшей Астафьева после ранения и ампутации, не вызывала опасений. ИПАМ отлично понимал разницу между действительным уровнем эрудиции и потенциальными возможностями человеческого мозга. При правильном проведении операции Николай не только усвоит новые для него знания, но и будет воспринимать их как нечто само собой разумеющееся.

Он помогал человеку.

* * *

С момента его внезапного отключения прошло много лет.

Ни одна база данных, доступная через аппаратуру медицинского модуля, не содержала сведений о событии, которое Николай Астафьев обозначил термином «Внешняя Атака».

Более того, в отсеках корабля повсеместно функционировали дубль-системы, что прямо свидетельствовало о глобальном сбое основных кибернетических сетей.

ИПАМ обладал обширными техническими знаниями, но его осведомленность о событиях новейшей истории равнялась нулю, – это он понял, как только Николай перенес простую, с точки зрения медицины, операцию по имплантации модуля связи.

Стоило миниатюрному прибору заработать, как сфероид тут же получил доступ к наиболее ярким эмоциональным воспоминаниям человека, – они буквально рвались наружу, невзирая на глубокий искусственный сон, в который из предосторожности погрузила Астафьева система оперативного нейрохирургического вмешательства.

Пока Ник спал, ИПАМ усвоил множество новых данных. Глазами человека он увидел разрушительные последствия упомянутой Внешней Атаки и понял, что между представителями двух рас вместо сотрудничества идет жестокая, бескомпромиссная война за скудные ресурсы, необходимые для работы вторичных систем жизнеобеспечения.

Его задача – помогать людям.

Это означало, что ИПАМ автоматически должен вступить в борьбу на стороне своих создателей?

Он попытался опровергнуть данный постулат, но не смог этого сделать.

Николай все еще спал.

Маленький сфероид парил над его телом, решая для себя сложнейшую задачу: как помочь людям, не нанося прямого вреда другим разумным существам?

Он так и не пришел к однозначному решению, когда Астафьев впервые ненадолго очнулся после имплантации.

Николай бредил, мучительно приходя в себя, его взгляд то прояснялся, то вновь тускнел – масса новых, шокирующих ощущений стучалась в рассудок, заставляя вновь и вновь проваливаться в спасительное, но короткое беспамятство.

По подсчетам ИПАМа, прошло восемь бортовых суток, прежде чем психика Николая сумела адаптироваться к подключенному устройству.

В очередной раз придя в сознание, он нашел взглядом маленький сфероид и вдруг тихо, едва слышно произнес:

– Теперь я твой хозяин…

Для нейрокибернетического устройства эти слова прозвучали как освобождение.

Вот где скрывалось решение, устраняющее все противоречия и запреты.

Он будет помогать одному человеку, делясь с ним техническими знаниями, давая советы по эффективному выживанию, а Николай сам решит, как распорядиться полученной информацией.

Теперь, по логике ИПАМа, он мог на практике исполнить свой долг, не нарушая внутренних программных запретов, наложенных на определенные действия. Всю ответственность за принятие конкретных решений и за целевое использование полученной информации брал на себя Астафьев.

Маленький «серый кардинал» парил над телом восемнадцатилетнего калеки.

Уже не персональный компьютер, но еще не мыслящее существо.

Блок искусственных нейронов в прочной, пронизанной сенсорными системами оболочке. Зачаток интеллекта, решивший для себя первую серьезную дилемму бытия, наивный, как ребенок, но обладающий огромным запасом знаний.

Жестокий малыш, по своим канонам свято убежденный, что творит добро.

* * *

Следующая встреча Игната Реутова и Николая Астафьева произошла спустя три месяца после памятной вылазки.

В ту пору человеческий сектор переживал тяжелые времена, – почти все мужчины погибли в противостоянии с чужими на просторах смежного сектора, а оскудение ресурса систем жизнеобеспечения привело к ужасным условиям существования: мрак и холод царили в отсеках, а наспех сформированные отряды с трудом удерживали магистральные тоннели от непрекращающихся атак ксенобианских бойцов…

Откровенно говоря, в ту пору Игнату было не до друзей.

Холодные месяцы запомнились ему как непрекращающаяся череда изматывающих схваток. Судьба бросала его из боя в бой, душа замерзла… он стал угрюм, молчалив и страшен в своем хладнокровии.

Случайно столкнувшись в коридоре жилого сектора, они едва узнали друг друга.

За истекшие месяцы Игнат из нескладного юноши превратился в угрюмого воина, Астафьев же, напротив, хоть и осунулся, похудел, но сохранил в глазах не только блеск жизни, – в его взгляде продолжала теплиться искорка надежды, словно он не воспринимал роковой ход предопределенных событий.

Они молча обнялись.

– Как ты? – спросил Игнат.

– В порядке, – вопреки обстоятельствам ответил Николай. Негнущийся протез, изготовленный из подручных материалов, явно причинял ему боль, но Астафьев лишь инстинктивно морщился, не думая жаловаться на судьбу.

– Рад, что встретил тебя, – произнес он. – Есть разговор.

Игнат удивленно вскинул бровь. Вспоминать недавние события ему не хотелось, выслушивать слова благодарности – тоже.

– Давай зайдем куда-нибудь, – предложил Астафьев.

– У меня мало времени, Ник.

– Ты должен меня выслушать. – Николай развернулся и, оттолкнувшись от стены, неловко пересек коридор, открыв первую попавшуюся дверь. Игнату ничего не оставалось, как последовать за ним.

Отсек, куда зашел Астафьев, был погружен во мрак. Здесь не работало даже дежурное освещение: из темноты раздался грохот опрокинутого ящика, сопровождаемый невнятной руганью, затем под самым потолком внезапно тускло зажегся матовый плафон.

Помещение оказалось давно заброшенным складом. На полу валялись опустошенные много лет назад контейнеры, стены покрывал замысловатый узор инея. Тут не работала система жизнеобеспечения, а от холода на вдохе ломило зубы.

– Игнат, я знаю, как остановить чужих, – внезапно произнес Астафьев, затворив дверь и присев на перевернутый кофр. – Не смотри на меня так, я говорю абсолютно серьезно. Если бы мы не встретились сегодня, я пошел бы искать тебя на передовую.

– Это невозможно, – Игнат тоже сел, недоверчиво глядя на друга. Он имел в виду утверждение, касающееся ксеноморфов. – Мы не смогли дойти до главного компьютера… Теперь ксенобианам осталось лишь добить нас, – мрачно напомнил он.

– Хотя бы выслушай меня! – Николай не просил, – он говорил с убежденностью человека, долго вынашивавшего идею и наконец решившегося поделиться ей.

– Хорошо. Говори.

Астафьев расстегнул магнитную липучку своей одежды и достал из-за пазухи распечатку, сделанную на пластбумаге.

– Посмотри на эту схему.

Игнат некоторое время внимательно изучал чертеж. Такого подробного плана уровня он еще не видел.

– Откуда взял? – удивился он.

– Снял двухмерную копию с виртуальной модели.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – нахмурился Игнат.

– Тебе незачем понимать. Только без обид, ладно? – попросил Николай. – Смотри на распечатку. Видишь три основных тоннеля, по которым чужие постоянно атакуют наш сектор? – палец Астафьева указал на магистрали.

– Ну, вижу.

– А теперь взгляни сюда, – Николай указал на двойные поперечные линии, пересекающие тоннели. Над ними группировались непонятные Игнату значки.

– Что это? – напрягся он. – В указанных местах ничего нет. Я десятки раз проходил там.

– За стенами спрятаны древние механизмы. Условные обозначения говорят, что это аварийные переборки. Попарно они образуют шлюзы.

– Откуда информация?

– Я нашел старые базы данных. В них хранятся инструкции и пояснения, как действует автоматика во время аварий. Если вдруг нарушится герметичность коридоров, то механизмы сами опустят аварийные переборки. Вслед за этим заработает автономная система жизнеобеспечения, у которой есть свой неприкосновенный запас ресурсов.

Внимательно слушавший его Игнат невольно вздрогнул, но не от лютого холода, царящего в заброшенном складе. Несколько слов, понятных даже ему – простому бойцу, не обладающему обширными техническими знаниями, сверкнули, как лучик надежды в кромешной тьме безысходности.

Система жизнеобеспечения. Туманный образ, олицетворяющий множество древних устройств, от исправной работы которых напрямую зависит выживание горстки людей. Сочетаясь с утверждением о якобы существующем запасе ресурсов, слова Николая обретали определенный смысл…

И все же Игнат недоверчиво покачал головой. Что он видел за последние три месяца? Только смерть, холод и разрушения. Среди образов, доминирующих в рассудке, не осталось места для глупых надежд.

Видя откровенное недоверие в холодном взгляде друга, Николай занервничал.

– Игнат, разве ты не можешь просто поверить мне на слово? Мы с тобой воевали рука об руку. Ты спас мне жизнь…

– При чем тут это?

– Ты можешь доверять мне. Мы давно не виделись, но… – Астафьев, прихрамывая, обошел нагромождение пустых контейнеров и еще раз проверил, плотно ли закрыта дверь. Его бескровные губы посинели от холода, но все же он предпочитал говорить тут.

– Мы идем по гибельному пути. Люди забыли, что Миром можно управлять.

– Это заговор? – Реутов вскинул взгляд.

– Можешь называть как угодно… Игнат, я не сошел с ума, – вдруг горячо начал убеждать его Николай. – У меня было много времени для размышлений – я два месяца пролежал в медицинском отсеке, в полном одиночестве, наедине с машинами.

– Машины живут своей жизнью, – отрезал Игнат.

– Нет! В том-то и дело, что – нет! Они не живут. Они работают. И ими можно управлять. Я убедился в этом сам!

Лучше бы Ник не произносил таких слов.

– Ты управлял машинами? – взгляд Игната стал колючим, неприязненным.

В его представлении все кибернетические механизмы – мертвые ли, безнадежно разрушенные или же, наоборот, проявляющие признаки жизни (его сознание не могло подобрать иной термин), – являлись источником потенциальной опасности. Такое отношение к киберсистемам внушали им с детства, и потому слова Николая отдавались в душе безотчетным страхом, а в рассудке – холодной мыслью о предательстве.

Ничто не могло вмиг стереть внушаемые с младенчества фобии, а если помножить их на моральное состояние Игната, впервые за последний месяц покинувшего передовую линию обороны, то его реакция выглядела предсказуемой. Он не поверил Астафьеву.

– Я только что включил здесь свет, – продолжил Николай. – Посмотри, – он дотянулся до расположенной рядом с дверью панели управления и демонстративно коснулся заиндевевших сенсоров. – Она не работает. Но наш Мир устроен так, что у каждого агрегата есть замена, – он обернулся и указал рукой на другую панель, притаившуюся в дальнем конце помещения. Добраться до нее можно было, лишь сняв декоративный кожух облицовки стены.

«Ее как будто спрятали от посторонних глаз», – подумал Игнат.

– Я не знаю, почему люди стали опасаться машин, – продолжал Николай. – Наверно, это связано с Внешней Атакой. Мы потеряли элементарные знания. Наше невежество породило страх.

– Элементарные знания? – усмехнулся Игнат. – По-твоему машины так просты?

– Ты говоришь и думаешь, как все. Но на самом деле машины подчинены определенным правилам. Они станут общаться с тобой лишь в том случае, если им верно сформулировать вопрос, выполнят приказ, если ты знаешь, как его отдать, и выбрал систему, у которой есть необходимые тебе возможности. Разве это сложно?

– На словах – нет. А на деле?

– На деле сложнее, – согласился Астафьев. – Я только начал осваивать элементарные основы управления, но уже нашел способ, как оградить людей от атак чужих. Подумай, есть ли у нас силы для борьбы? Даже если мы продержимся год, очередное перераспределение ресурсов все равно будет проиграно. Тогда холод, голод и тьма окончательно расправятся с нами. Ты можешь возразить или опровергнуть мои слова?

– Нет, – после короткого раздумья буркнул Игнат.

– Значит, мы должны рискнуть ради выживания! Забыть о страхе, признать собственное невежество и использовать любые возможности, чтобы получить передышку, – хотя бы на время стать независимыми от централизованного распределения ресурсов и недосягаемыми для ксенобиан!

– Как это сделать?

– Я уже сказал: существует автономная система жизнеобеспечения. Резерв со своим неизрасходованным ресурсом. Нужно лишь создать условия, при которых автоматически включатся аварийные механизмы, – они вернут в отсеки свет и тепло, снова заработают синтезаторы пищи, и мы сможем использовать передышку, чтобы вернуть утраченные знания, научиться по-настоящему управлять нашей частью Мира!

– Я постоянно слышу от тебя слово «условия», – глядя в глаза Николаю, произнес Игнат. – Что должно произойти?

Астафьев ответил не сразу. Он нервничал.

Наконец, вскинув взгляд, Николай произнес:

– Система включится только при условии аварии. Должна произойти разгерметизация магистральных тоннелей сектора. Теперь понимаешь, почему я хотел идти и искать тебя? Кто еще сможет поверить мне?

Игнат лишь покачал головой.

– Стены простоят еще много лет. Они прочны. Глупо уповать на аварию… – он вдруг осекся, прочитав ответ в глазах Астафьева. – Ты хочешь сам взорвать тоннели?!

– Если бы я мог, – сокрушенно ответил Николай, машинально коснувшись своего грубого протеза. – Заряды надо установить за аварийными шлюзами, а там все кишит чужими. Я калека… Да и люди из мобильных групп скорее убьют меня, чем позволят исполнить задуманное.

– Предлагаешь сделать это мне? – сощурился Игнат.

– Да, – собравшись с духом, ответил Николай.

– А если твой план не сработает?

– Тогда произойдет декомпрессия, и все погибнут.

– Как в легендах о Внешней Атаке?

– Да.

Реутов тяжело задумался.

Николай был его другом. Когда-то они сражались вместе, и Игнат был уверен: случись ему оказаться на месте Астафьева, тот бы тащил его на себе. Но тут речь шла о жизни и смерти многих людей. Провал означал всеобщую гибель, удача (в которую он не верил) сулила передышку и болезненные перемены, – свет и тепло, вернувшиеся в отсеки, докажут правоту Николая, но вряд ли страх перед машинами исчезнет сам по себе…

Кровь внезапно прилила к лицу.

Все промелькнувшие мысли сжались, скорчились под натиском свежих, кровоточащих воспоминаний, – он поднял взгляд и посмотрел на замысловатые узоры инея, что ползли по стенам отсека.

Хуже, чем сейчас, уже не будет. Роковая развязка близится – каждый день, сталкиваясь с чужими, теряя близких людей, он ощущал ее приближение.

– Я обычный боец, – глухо произнес Игнат, – и ничего не смыслю в технологиях. Ты прав в одном, Ник, – смерть подобралась к нам вплотную, но я не могу поверить тебе… Действовать в тайне от других – это предательство. А полагаться на машины – безумие.

Астафьев сник.

Слишком много надежд он связывал с этим разговором, и тем больнее отозвалось в душе проявленное Игнатом недоверие.

«А ты бы поверил?» – спросил себя Николай и сам же мысленно ответил: «Нет».

Но он хотел спасти людей! Хотел, чтобы наступила другая жизнь, но не видел иного способа остановить натиск ксеноморфов…

– Жаль, что мы не поняли друг друга…

Игнат встал.

– Хочешь совет, Ник?

Астафьев пожал плечами. Сейчас ему было все равно.

– Не пытайся склонить на свою сторону еще кого-то. Тебя просто убьют.

Игнат вышел, даже не попрощавшись.

Глава 3

Прошлое…

Сутки спустя, отоспавшись, Реутов вернулся на передовую линию обороны.

Три основных тоннеля, соединяющие подконтрольную людям часть огромного Мира со смежным сектором, сходились воедино, вливаясь в огромный зал, где на истертых плитах пола еще виднелась древняя разметка: изгибающиеся стрелы указывали на неработающие механизмы, чьи элементы, вмонтированные в стены обширного помещения, давно воспринимались людьми как надежные укрытия, не более.

Очередная атака чужих захлебнулась несколько минут назад, – в воздухе витал запах смерти, давно ассоциирующийся в сознании людей с флюидами токсина, который вырабатывали боевые особи ксенобиан.

Игнат огляделся.

За укрытием – огромным, выгоревшим изнутри о́стовом непонятной остроносой машины лежали два человека.

По неестественным позам и отсутствию движений он сразу понял: мертвы.

«Плохо наше дело…» – подумал он, короткими перебежками пробираясь через разбитые баррикады. Раньше тела погибших старались убрать сразу после атаки, но сейчас, несмотря на наступившую передышку, здесь не было заметного движения.

Коммуникатор шлема молчал, хотя устройство связи он включил заранее.

– Есть кто живой? Отзовитесь? – хрипло выкрикнул Игнат, присев рядом с двумя окоченевшими телами.

Тишина.

Он стянул перчатку и попытался закрыть веки погибших, но ощутил лишь немой холод, да неприятное упругое сопротивление, словно коснулся промерзшей резины.

Сколько же нас осталось?

Игнат огляделся.

Огромный зал выглядел пустым. Сутки назад, когда он покидал передовые укрепления, здесь оставалось три десятка защитников. Несколько человек ушли с ним, но Игнат не знал, вернулись ли они сюда раньше него или придут позже.

Впереди темнели зевы трех тоннелей, за которыми начинались просторы смежного сектора. За огромным нейтральным пространством, по рассказам очевидцев, располагались территории ксенобиан, точно так же отделенные от средней части мира тоннельными переходами.

Было время, когда борьба двух рас полыхала по другую сторону смежного сектора, но с каждым годом людей становилось все меньше, а чужих – больше. Много лет назад, когда Игнат был еще мальчишкой, ксенобиане начали плодить бойцов – существ с коротким сроком жизни, отличающихся от своих хозяев некоторыми анатомическими особенностями и низким уровнем интеллекта.

Жестокая арифметика подавляющего численного превосходства резко повлияла на ситуацию, за несколько лет сузив рамки противостояния до ожесточенных схваток в отсеках и переходах, вплотную примыкающих к жилому сектору человеческой части Мира.

…Игнат так и не заметил признаков движения среди опустевших баррикад.

Неужели следующая атака чужих станет последней?

За спиной Реутова остались стылые отсеки, где ждали решения своей участи дети и подростки, старшим из которых едва исполнилось по четырнадцать лет.

Он никогда не плакал, но сейчас взгляд вдруг затуманился, стал расплывчатым…

Жутко понимать, что ты стал взрослым.

Все, кто был старше, погибли. Коммуникатор молчал, но ведь кто-то отбил атаку, загнав чужих назад в глубь тоннельных переходов?

Нужно искать… Искать…

В этот момент он услышал странный посторонний звук.

Машинальная реакция, обостренная отчаянным положением, заставила его распластаться рядом с убитыми.

Он замер, зная, что ксеноморфы вряд ли отличат мертвого человека от живого. Это даст ему несколько секунд, чтобы срубить их внезапной автоматной очередью.

Тело застыло в напряжении, но взгляду не прикажешь, расширенные зрачки искали источник насторожившего шума, и Игнат внезапно увидел крохотную, облаченную в скафандр фигурку, которая медленно продвигалась под сводом зала, немыслимым образом удерживаясь от падения с двадцатиметровой высоты.

Секундой позже до него дошло, кто это мог быть.

Левая нога человека не гнулась.

Астафьев.

– Ник, я тебя вижу… – пересохшие губы с трудом выдавили короткую фразу.

Фигура остановилась.

– Игнат?

– Да, это я.

– Не выдавай меня, прошу.

Игнат чувствовал – еще немного, и у него сдадут нервы.

– Как ты удерживаешься там?

– Магнитные устройства скафандра. Ник, ты ведь не выдашь меня?

– Посмотри вниз. Мне некому тебя выдавать…

– Что, все так плохо? – крохотная фигурка вновь начала осторожное продвижение среди образующих свод конструкций.

– Мне кажется, я остался один на баррикадах. Сейчас чужие снова поднимутся в атаку, и нам конец.

– Постарайся задержать их. Мне нужно время на установку зарядов.

В душе Игната всколыхнулась горечь. Вспомнился вчерашний разговор. Поверь он словам Николая, и все, возможно, обернулось бы иначе. Может, и не лежал бы он сейчас рядом с телами погибших, глядя на крохотную фигурку друга.

Остановить чужих может только безумие или чудо.

Накануне это не казалось Игнату очевидным, а сейчас он вдруг понял, что готов отдать все за проблеск призрачной надежды…

* * *

Их было десять человек – подростков по тринадцать-четырнадцать лет.

Среди старших детей верховодил Сергей.

– Плюс два градуса, – мрачно сообщил он, посмотрев на небольшой информационный экран.

Холод начинал пробирать до костей, несмотря на одежду.

К нему подошла Лера – пятилетняя девочка.

– Сережа, а когда мы будем кушать?

Он даже не взглянул в сторону синтезатора пищи. Что толку пялиться на прибор, когда тот не работает?

– Серега, перестрелки не слышно. Уже второй час тишина.

Верховодить в детских шалостях и забавах одно, а вот сидеть в постепенно промерзающем отсеке и отвечать на безысходные вопросы – совершенно другое. Откуда ему знать, почему так тихо? Где взять хоть кусочек пищевого концентрата?

Родители ушли. Уже сутки никто не возвращался с линии передовых укреплений, но раньше оттуда доносились отзвуки боя, а теперь наступила жутковатая тишина.

Лера тихо, почти беззвучно заплакала.

Мучительная беспомощность комом подступила к горлу Сергея.

Он и сам был готов разрыдаться, но в такие минуты дети взрослеют не по годам.

– Ну-ка, не плачь, – он присел на корточки.

Лера всхлипнула, но не отвернулась, позволив Сергею вытереть ее слезы.

– Вот что… – он выпрямился, оглядевшись вокруг, будто и вправду томительные часы безысходного ожидания превратили его из подростка в мужчину. – Никто не плачет. Младшие остаются тут. Ну, а мы… – он повернулся к тем, кто постарше. – Мы сейчас пойдем и все узнаем у родителей. Раз наступила тишина, значит, чужих выгнали из сектора, – не дрогнув, произнес он, хотя в голове теснились прямо противоположные мысли. – Лера, ты садись тут, – он указал на кресло рядом с синтезатором пищи, – и жди, пока зажгутся зеленые огоньки.

– Хорошо, – девочка больше не плакала. – Только ты скажи маме, что мне холодно. Пусть возвращается быстрее, ладно?

– Я скажу.

* * *

Прошло минут тридцать, но чужие не возобновляли атаку. Игнат не понимал, чем это вызвано. За полчаса он обошел разбитые баррикады, но не смог отыскать никого из живых.

– Я установил первый заряд, – внезапно раздался в коммуникаторе голос Астафьева. – Тут есть технические переходы, попробую пробраться из тоннеля в тоннель по ним.

– Ты видишь чужих?

– Подожди, сейчас попробую взглянуть вниз.

На некоторое время наступила тишина, потом вновь раздался голос Николая:

– Они толпятся подле старых шлюзов. Такое ощущение, что ждут кого-то.

– Ты поглядывай за ними. Если двинутся в мою сторону, хоть предупреди.

– Ладно.

Игнат не стал трогать тела павших. Собрав оружие, он отступил к единственному тоннелю, ведущему к жилым секторам.

Здесь высилась недавно возведенная баррикада, на сооружение которой пошли подручные средства, начиная от обычных столов и заканчивая тяжелыми, вырванными из стен компьютерными терминалами.

Укрепление показалось ему надежным, отдельные элементы укрытия были не просто свалены в кучу, – их по возможности подогнали друг к другу, используя накопленный опыт позиционных боев: массивные компьютерные блоки образовывали отдельные ячейки с узкими расселинами амбразур.

Заглянув в одну из них, Игнат убедился, что пространство перед баррикадой расчищено от обломков, а сектор обстрела охватывает зевы тоннелей.

«Продержусь», – равнодушно подумал он.

Нервное напряжение тоже имеет свой предел, за которым вдруг наступает отрешенность.

Минуты текли медленно. Неопределенность давила все сильнее.

Из этого состояния его вывел ломкий юношеский голос:

– Дяденька, мы пришли узнать, что случилось?

Игнат обернулся.

У границы жилого сектора толпилась группа подростков.

Сердце Игната сжалось. Никогда в жизни он не испытывал такой горькой и пронзительной душевной боли.

Нескладные ребята, едва переступившие порог юности, были вооружены и экипированы. Бронежилеты, кое-как подогнанные по фигурам, все равно выглядели большими, на вырост, а испуганные взгляды сверлили его из-под низко надвинутых шлемов…

Боль всколыхнулась с новой силой.

Он только что видел тела их родителей, отбивших последнюю атаку ксенобиан ценой собственных жизней…

Что он должен сказать, как ответить на немой вопрос, читающийся во взглядах?

– Я установил второй заряд, – вторгся в его мысли голос Астафьева. – Мне кажется, что сейчас начнется атака. Через шлюз прошла группа разумных ксенобиан. Чужие движутся к тебе по среднему тоннелю. Мне нужно еще минут десять. Быстрее не справлюсь.

– Понял… – не своим голосом ответил Реутов. – Работай.

– Что нам делать, дядя Игнат?

«Дядя Игнат».

Как дико, неестественно прозвучала эта фраза.

Ему всего восемнадцать, он только начал жить.

А им еще меньше.

Кто же остался там, в секторе? Только дети?

Вид вооруженных подростков говорил сам за себя. Он да Николай, вот и все «взрослые».

Еще пара минут, и чужие появятся из тоннеля.

– Ребята, прячьтесь в укрытиях, за амбразурами, – не узнавая собственного голоса, приказал Игнат. – Сергей, – он узнал пацана. – Нам нужно продержаться всего несколько минут. Потом тварям придет конец. Обещаю.

Они даже не спросили о родителях, молча занимая свободные стрелковые ячейки.

* * *

Николай медленно продвигался по закругляющемуся своду тоннеля.

Рядом, маневрируя струйными микродвигателями, парил ИПАМ.

– Еще три метра, Ник, – раздался в рассудке голос маленького помощника. Тонкий луч очертил круг в том месте, где необходимо установить последний заряд, помещенный в самодельную оболочку, обеспечивающую направленный взрыв.

Он выбивался из последних сил.

Двигаться на трех точках опоры, без должной тренировки оказалось очень трудно. Электромагниты, расположенные на ладонях, работали безотказно, а вот те, что были смонтированы в наколенниках, доставляли одни неудобства. Мало того, что негнущийся протез только мешал, здоровая нога тоже подводила – после двух месяцев пребывания в госпитале организм ослаб, и, если бы не помощь ИПАМа, Николай вряд ли справился бы с задачей.

– Не отключай наколенный магнит, – постоянно напоминал ему голос. – Я регулирую напряжение. Старайся, чтобы он скользил, не теряя контакта с поверхностью, иначе повиснешь на руках.

Николай слушал повторяющиеся рекомендации, стиснув зубы от нечеловеческого напряжения. Он уже дважды едва не сорвался.

Заветный круг, очерченный лазерным лучом, медленно приближался.

Все…

Он замер, переводя дух, затем отключил электромагнит правой ладони.

Рука потянулась к поясу, пальцы на ощупь нашли третий заряд и отцепили увесистый цилиндр.

Он снова замер, готовясь поднять два килограмма взрывчатки в цилиндрической оболочке. Нужно с первого раза попасть магнитом удержания точно в круг, иначе придется сдвигать заряд, а это требовало акробатической ловкости.

Попал.

Николай чувствовал, как по телу бегут щекотливые капельки пота.

Теперь осталось отползти назад, метров на двадцать, найти выступ ребра жесткости и, закрепившись под его прикрытием, активировать заряды дистанционным устройством подрыва.

– Игнат, еще пять минут… Я установил третий заряд. Возвращаюсь.

Ему никто не ответил. Лишь внешние микрофоны скафандра передавали отзвук разгорающейся внизу перестрелки.

* * *

Чужие появились из среднего тоннеля.

Сначала на простор зала вышли ксенобианские бойцы.

Игнат не понимал, что происходит.

Они не атаковали – вели себя, будто хозяева, словно знали, что за разбитыми баррикадами не осталось ни одного защитника.

– Не стрелять… – шепотом передал он Сережке Лукорьеву. – Подпустим ближе, чтобы наверняка. Здесь тварям негде укрыться, – он кивком указал на расчищенный от обломков сектор обстрела.

Сергей едва заметно кивнул в ответ и отполз назад, чтобы передать слова Игната остальным.

Спустя пару минут из тоннеля показалась группа разумных ксенобиан. Они шли открыто, не выказывая признаков беспокойства.

Если б Игнат появился тут на час раньше, то застал бы ксенобианских бойцов у самого устья тоннеля, ведущего к жилому сектору. Они загодя осмотрели укрепления, убедившись, что среди развороченных баррикад не осталось ни одного живого защитника.

Тем временем боевые формы чужих образовали две шеренги, между которыми в направлении жилых секторов неторопливым шагом направились пять разумных особей.

До ксенобиан оставалось еще метров пятьдесят, когда одна из амбразур вдруг полыхнула огнем, – у кого-то из подростков не выдержали нервы, срывая лавину скоротечного боя.

Игнат не отдавал приказа, все свершилось само по себе, – никто из ребят, начав стрелять, уже не смог отпустить сенсор огня, пока электромагнитные затворы не защелкали вхолостую.

Вслед за ураганным огнем вдруг наступила тягучая тишина.

Реутов, успевший выпустить лишь две короткие очереди, осторожно выглянул из-за укрытия.

Повсюду смердели токсинами разорванные пулями тела. Двое выживших боевых особей волоком тащили к тоннелям раненого разумного, а из глубины транспортных артерий навстречу им катился вал ксенобианских бойцов.

Игнат понимал: фактор внезапности свое отработал. Удачного стечения обстоятельств больше не будет. Чужих слишком много, сейчас они займут обезлюдевшие передовые укрепления и начнут методичный расстрел внезапно ожившей баррикады.

Что он мог сделать? Приказать мальчишкам уходить?

Вряд ли они послушают его.

Передовой отряд ксенобиан уже выскочил на простор огромной транспортной развязки, и в этот миг в коммуникаторе раздался голос Астафьева:

– Скажи своим: пусть держатся за что-нибудь!

– Всем на пол! Держитесь крепче! – выкрикнул Игнат.

Три раскатистых взрыва ударили за спинами наступавших ксеноморфов, а вслед за ними началось нечто, не поддающееся пониманию людей, родившихся в контролируемой среде обитания.

Ураганные порывы воздуха устремились к пробоинам. Шквалистый ветер – неведомое доселе явление, – рванул в направлении тоннелей, с легкостью увлекая за собой незакрепленные предметы: он сметал наспех возведенные баррикады и сбивал с ног атакующих ксенобианских бойцов.

Кто-то из ребят в ужасе закричал. Вместе с обломками укреплений и механизмов к пробоинам потащило несколько мертвых человеческих тел, как вдруг картина всеобщего хаоса озарилась зловещими красноватыми отсветами, – это включились аварийные системы, и чей-то громоподобный голос, перекрывающий вой ветра, заговорил размеренно и спокойно:

– Внимание! Опасность! Разгерметизация тоннельных переходов! Всему персоналу немедленно покинуть зону декомпрессии!

Голос явно опаздывал за событиями. Бежать поздно, бессмысленно, да и некуда. Внезапно раздался громоподобный скрежет, сменившийся гулом. От сводов транспортных тоннелей начали опускаться толстые переборки, а ветер, неистово подвывая, пытался проскользнуть в сужающуюся щель.

Еще несколько секунд, и все стихло, лишь закрепленные под сводом массивные погрузочные манипуляторы продолжали раскачиваться, издавая лязг…

* * *

Игнат рывком привстал на колено, еще не веря, что остался жив.

Он машинально взглянул вверх. От свода, по тросу спускалась человеческая фигура в скафандре.

Это был Николай.

Не давая опомниться, вновь раздался басовитый голос:

– Аварийные переборки опущены, угроза декомпрессии ликвидирована. Зафиксирован сбой системы централизованного энергоснабжения. Осуществлен переход на резервные накопители.

…

Пятилетняя Лера, сидевшая подле обесточенного синтезатора продуктов, вдруг удивленно всплеснула руками:

– Ребята, смотрите, огоньки!

Кто-то из детей взобрался на заиндевелый контейнер и поднес озябшие ладошки к вентиляционной решетке, откуда ощутимо повеяло свежим воздухом.

– Тепло… Воздух теплый!

…

Игнат и Николай встретились посреди усеянной обломками транспортной развязки.

– Я же говорил, что получится, – в голосе Астафьева сквозила усталость, граничащая с опустошением.

– И что теперь, Ник? – спросил Игнат, присаживаясь рядом с ним на выгоревший изнутри корпус компьютерного терминала.

Николай долго молчал, а затем тихо произнес:

– Выходит, мы с тобой теперь старшие, Игнат. Нам и решать, что будет дальше…

* * *

Настоящее…

Некоторое время они сидели, молча вспоминая те дни, потом Астафьев глубоко вздохнул:

– У меня плохие новости, Игнат. Разведывательные группы, отправленные в смежный сектор, не вернулись. Срок ожидания истек.

Реутов вскинул взгляд, отгоняя нахлынувшие было воспоминания.

– Сколько человек? – предчувствуя недоброе, спросил он.

– Пятнадцать. Лучшие из выпуска курсов выживания. Вместе с инструкторами. Уверен, взрывчатка, которую волок ксеноморф, принадлежала им.

– Значит, чужие взяли пленных? Иначе откуда у ксенобиан точные планы вентиляционных шахт?

Астафьев угрюмо промолчал. Все и так понятно, без слов.

– Теперь твари точно знают, что наш автономный ресурс исчерпан, – с болью за погибших и досадой из-за утечки важнейшей информации произнес Игнат. – Неужели все было зря? Почему, Ник? Ты ведь говорил, что репликанты переломят ситуацию! Выходит, надежды больше нет? Они не справились!

– Не смей так говорить!

– Почему?

– Сам знаешь ответ. Ксеноморф хотел взорвать мой отсек. Значит, я был прав, мы вырастили настоящих бойцов. Ксенобиане напуганы. Они думают, что, убив меня, остановят программу репликации.

– Возможно, – взгляд Реутова невольно задержался на мониторе, где бежали цифры обратного отсчета.

«До включения систем годичного перераспределения ресурсов осталось сто девятнадцать часов сорок три минуты».

Первая схватка после многолетней передышки.

– Мы допустили ошибку. Нужно было продолжать борьбу за контроль над смежным сектором, а не сидеть взаперти, уповая на репликантов.

– Они люди, Игнат. Не надо этих глупых предубеждений.

– Люди, рожденные и вскормленные машинами… – поправил его Реутов.

– Давай не будем вступать в бессмысленный спор. Тем более что ты не сидел взаперти эти годы.

– Верно. Но ксенобиане воспользовались ресурсом Мира, чтобы наплодить боевых особей. Теперь они плотно контролируют смежный сектор, особенно в районе центра управления. Если мы проиграем, второго шанса уже не будет. – Игнат говорил лишь то, что думал. Постоянная игра со смертью не учит дипломатии.

– Почему не будет? – Николай повернулся вместе с креслом, коснулся нескольких сенсоров, и спустя несколько секунд из недр агрегата с тихим шелестом выдвинулся поддон с двумя чашками кофе.

– Я плохо разбираюсь в машинах, Ник, но даже мне понятно: программа репликации – это тупик. Почему на свет появляются только мальчики?

– Какое это имеет отношение к грядущей схватке?.. – Николай попытался вернуть разговор в прежнее русло.

– Самое прямое, – оборвал его Игнат. – Ты научился управлять аппаратами репликации и использовал их для создания бойцов. Это я могу понять. Но почему ты не дал им шанса любить? Где их ровесницы? Знаешь, почему погибли отряды разведчиков? Им не за что сражаться. Виртуальные полигоны не научили их воевать, – они превратили смертельную, по сути, схватку в некое соревнование!..

Астафьев, стиснув зубы, выслушал его, а затем негромко спросил:

– Ты сам-то знаешь, что такое любовь, Игнат?

Реутов лишь пожал плечами.

– Да, я мог реплицировать не только бойцов, – неожиданно признал Николай. – И я планировал сделать это, но после победы в смежном секторе! Я хочу возродить людей такими, какими они были до Внешней Атаки! – он достал из нагрудного кармана небольшой пластиковый прямоугольник и положил его на стол.

– Взгляни. Я нашел этот снимок в медицинском отсеке, после ампутации.

– Кто она? – безразлично спросил Игнат.

– Человек, не знавший безысходности. Взгляни в ее глаза и сам все поймешь. Женщины не созданы для войны! Я хотел лучшей участи для новых поколений, мечтал, что им не придется дрожать от холода, кутаться в обноски, есть раз в сутки…

– Для этого нужен ресурс всего Мира, – Игнат с трудом оторвал взгляд от снимка. – Я не знаю, как жили люди до Внешней Атаки. Возможно, ты прав… Ладно, давай сменим тему, – неожиданно предложил он. – Какими силами мы сейчас располагаем? – Реутов не вникал в программу репликации, скорее мирился с ней, предпочитая вести разведку смежного сектора, порой пропадая там месяцами.

– Мы понесли тяжелые потери. Ты прав, программа виртуальной подготовки не оправдала надежд. Сейчас в резерве осталось тридцать бойцов. Я разделил их на десять групп по три человека. Каждый отряд возглавит один из опытных разведчиков, в том числе и ты.

– Зачем посылать ребят на верную смерть? Три группы уже погибли. Пацаны не готовы, это ведь ясно! – Игнат вскинул взгляд, однако Николай спокойно утопил его ярость в своей усталости и ответил:

– Мы обязаны вырвать победу. Любой ценой.

– Отправь меня одного.

Астафьев некоторое время молчал, глядя, как истекают завитками пара две кружки с нетронутым кофе.

– Нет, – наконец ответил он. – Я не преуменьшаю твои способности, но один человек не в состоянии…

– Один подготовленный боец может сделать больше, чем группа, впервые попавшая в смежный сектор! Они станут обузой, мне придется думать, как спасти их жизни, когда мы столкнемся с врагом! Один я сделаю больше!

– Ты не можешь пойти один. И вопрос вовсе не в твоих личных качествах. Ты лучший…

– Тогда почему отказываешь?

– Вспомни нас. Кто-то из них вернется, уцелеет, став совершенно другим.

Игнат нахмурился. В словах Николая прозвучала жестокая логика, и по большому счету он был прав. Под руководством опытных командиров у ребят будет крохотный шанс выжить и получить реальный боевой опыт.

– А ты не боишься проиграть схватку? – глухо спросил он.

– Нет. Страх – не то чувство, которое я могу себе позволить. Мы загнаны в угол. Автономный ресурс исчерпан. Либо вырвем победу, либо сдохнем. Третьего не дано, и наш спор окончен. У тебя есть сутки на знакомство со своими людьми. Это приказ.

Реутов ничего не ответил, просто встал и вышел.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге