Смеющийся в ночи

Пролог

О, наконец-то выходные: шабаш разгульного, неистового, сладкого безделья - как же я по вам скучал!

Чем бы, чем бы занять свой молодой пытливый ум?

Может полежать в стоге сена и послушать радио? Нееет! Это дело для стариков типа Наставника – сдохну от тоски!

Тогда, поиграть в шахматы? И еще раз “скууукаа”! В шахматы постоянно играют старшие группы - я слишком хорошо засыпаю под это дело.

А почитать книгу? Пф, еще чего! Это же любимое занятие Дурочки – вот пусть она и мусолит свои страницы. А я не фанат.

Чем бы, чем бы, чем бы… ах да, точно! Чуть не забыл!

Давненько я не занимался ПРОДОЛЖЕНИЕМ.

Недовольств и косых взглядов будет конечно много, но ничего – переживу. Не каждый месяц выходной и не в каждый выходной я ПРОДОЛЖАЮ.

Для начала – убегу как я из Центра. Вообще, из Центра можно и просто выйти через калитку – типа как погулять, но кому это нужно в твои 12, если можно У-БЕ-ЖАТЬ! Варварски, в наглую, через окно, украв еду с кухни, схватив любимую камеру, закинув на спину рюгзак, напялив очки и сиганув из окна на втором этаже.

Прыг – дерево, прыг – ветка пониже, прыг – земля.

Бег – лужайка, рывок – клумбы, и рысью через площадку для малышей.

Маленькая остановка – пускаю струю на старую ель. Пока делаю – размышляю о смысле бытия.

И дальше – бег, прыг, бег, прыг, рывок.

Вот он – забор, вот она – дыра под ним. Все, прощай Центр - я на выходной!

Потянулись наши дикие сады. Наследство Центра от седых времен, наряду с древними корпусами купален и жилых секторов - горячие источники успешно греют кости старых Менторов и наши владения.

Дальше, дальше, дальше! Яблони, груши, вишня и сливы, травы, цветы и в конец одуревшие кузнечики. Здесь, в долине, где стоит Центр, разметалось еще в сладком сне, горячее похмельное лето, опрокинув бутылку со своим вином.

Радостный стук в висках – галопом мчусь по узкой тропке между ежевикой. Перед носом - крутые песчаные откосы и сосны - край долины и край лета.

Еловая щетина мелколесья в пять прыжков, вверх по кривой сосне, застыть, вытянуться вдаль, и вот она передо мной. Снимаю солнцезащитные очки и щурюсь на закат. Здравствуй, осень, я скучал.

Ветер уже щекочет ноздри запахом полей, опавшей листвы, пламенного заката и низких кучевых облаков. Запах холода и дождя. О, и туман с реки подтягивается на вечеринку. Ммм, просто великолепно. А луна? Какая, интересно, сегодня будет луна? Жаль, забыл посмотреть фазу. Но все равно ПРОДОДЖЕНИЕ сегодня обещает быть славным!

Вдыхаю глубоко-глубоко, до хруста в груди и по хребту пробегают мурашки. Я прямо зажмуриваюсь от предвкушения, щелкаю зубами и смеюсь своим самым незаурядным смехом. Ох, какое старое, забытое наслаждение!

Там, в Центре, мне этого делать не особо позволяют – ну, я про громко смеяться. Уж больно голос у меня неординарный. Один молодой Наставник с непривычки даже упал на лестнице и сломал себе хвост. Шутка - только руку. Но если серьезно - ни у кого из наших такого голоса нет. Менторы говорят, что это, должно быть, атавизм, но мне нравится. А еще при этом Менторы дружно качают головами и неодобрительно цокают языком, но я привык. Ведь я-то их регулярно расстраиваю, в отличии от той же Дурочки.

Прыжок – земля. Оставляю висеть обиды на дереве, как рваную тряпку. Не хотят играть и не надо – сам развлекусь, уже больно все в Центре серьезные. Ладно, ПРОДОЛЖАЕМ.

Нужно проверить расставленные силки, в них явно должен кто-нибудь попасть – настолько хороша приманка. Да, приманка-приманочка, слаааденькая – я так над ней старался - прямо, гордость берет! Ну, правда еще Дурочка помогала. Чуть-чуть, самую малость. Но это несчитово.

Надеюсь, сегодня попадется что-то действительно интересное, а не как в позапрошлый раз – чуть со стыда не сдох, вспоминать страшно. Сам главный Ментор за ухо оттаскал, потом выдал кусок дегтярного мыла, электробритву и велел из сан-узла не вылезать, пока не приведу себя в порядок. Прическе тогда пришлось сказать *бай-бай* под ноль. Но что еще хуже – пришлось переодеться и носит *позорные цацки* аж до следующего сезона.

Вообще, *позорными цацками* их называю только я один: Дурочка в Центре носит розовую юбку и розовый бантик, Наставник – короткую коричневую куртку и, о вы не поверите, простые, не затемненные очки. Я один, как обычно, *белая ворона*.

Кстати! Чуть ведь не забыл! Может, я конечно себя еще рано обнадеживаю, но предчувствия у меня самые положительные. Где то тут она была, где-то тут. О, да! Разбег, прыжок – бултых! Смачная, глубокая лужа. Бултыхаюсь и фырчу, хохочу и повизгиваю от удовольствия. Кайф? Кайф!

Поднимаюсь и нахожу соседнюю, незамутненную, смотрюсь как в зеркало. Улыбаюсь во все свои тридцать шесть белоснежных. Ох и видок, ох и рожа! Красив как черт, только рогов не хватает. Хотя, если приподнять свои мокрые патлы и поставить в них вот так по веточке, то будет очень даже похоже.

Предки если бы увидели – прослезились. Наверное. Говорят, я на них похож сверх всякой меры, даром что сестра, Дурочка, не очень. Вернее, вообще. Вернее, ну ни капельки. Но акушерка, что принимала роды говорит, что как минимум один родитель у нас точно был общий. Вообще Дурочка – тонкая натура: нежная, обидчивая, неразговорчивая и очень умная. Почему тогда её так зовут? Ну, формально у нас в Центре нет имен – только номера и последовательности чисел вместо фамилий. Менторы не выделяют лучших или худших – для них все равны.

Дурочкой - не “Дурой” и не “Дурындой”, ее ласково назвал в возрасте шести никто иной как я, пытаясь объяснить, что: а) с едой играть можно и ОЧЕНЬ даже интересно; б) ноги на стол складывать НУЖНО – так можно взять ровно в два раза больше ложек, вилок и ножей – а значит, в два раза быстрее съесть своё и утащить у соседа добавку; и, самое главное, - в) прицельно сморкнуть соплёй из ноздри абсолютно реально и ОЧЕНЬ весело! Сестра смотрела на меня широко раскрыв глаза, приоткрыв рот и медленно осознавая, что систему можно сломать.

Вопрос с моим именем был решен в этот же вечер в нескольких вариациях: “Хохотун”, “Хохотуша” и “Хохотунчик”. Был еще “Смеяка”, но это же просто какой-то “буэ”, а не вариант, согласитесь же? Я не умею сдерживать себя в смехе – только хохот, только хардкор. А вы вообще попробуйте не хохотать, наблюдая как сестра с паникой в глазах размазывает сопли по свежей одёжке, после неудачной попытки исполнения пункта “в)”. Тут ведь важна великая практика и опыт!

Сейчас моя летняя одёжка была почти безвозвратно испорчена – грязь, репейники, клочья, вырванные то тут и там, мусор в копне волос – Наставник бы выпорол меня завтра хотя бы за одну лишь попытку явки на занятия в подобном виде, если бы не одно весомое *но*. Я переоденусь в осеннюю одёжку без посторонней помощи уже на следующей неделе, как и все мои погодки. Сейчас, там, в Центре они хорохорятся, но их летние обноски уже трещат по швам и они стыдливо прикрывают их *цацками*.

А мне это сейчас только на руку. С позапрошлого раза, когда все было очень спонтанно и сумбурно, я подумал над сменой своего образа, имиджа, амплуа – называйте как хотите. В прошлый раз, при поддержке Дурочки я неплохо поработал и получил искомый результат. И нагоняй от Ментора, с просьбой не отвлекать талантливую сестру по такой ерунде.

Ясно, понятно, хорошо. Справился сам, силами грязной лужи и веток-рогов. Получилось ничуть не хуже. Но слов ее одобрения по прежнему не хватает.

На первое место я ставил самые большие надежды. Здесь было все – следы лап, царапины когтей, запах и, простите, даже помет. Но добычи тут не было и в помине. Силок был пуст, а приманка не тронута.

Второе место было немного дальше и просто обязано было привлекать максимум внимания жертвы – место было хоженое, много следов, заброшенный сад с огородом, плодоносящий каждый год – какого дьявола вам еще надо? Но нет – абсолютная, мертвая пустота. Даже скучно и обидно как-то. Я прямо уши опустил.

Третья, и последняя, приманка была самой сомнительной - очень смелой и, даже, экспериментальной. Все дело в том, что дичь на которую она была рассчитана – редкая, но крайне интересная штука! Эту приманку мы с сестрой домучивали из последних сил, урывая время до отбоя, а иногда и вместо обеда. Задумка была интересной, но вот опыта именно в этом направлении у нас не было практически никакого. Ведь религию преподавать у нас будут только в следующем квартале. А без базовых понятий о человеческих вероисповеданиях сложно более-менее реалистично смоделировать место жертвоприношения.

Ну, натаскали мы свежей еды с кухни, ну поел я как свинья, там, на месте, немного забрызгав стены и потолок. Но ведь это же пара-тройка крыс, а не забитый козёл – крови то с них сколько будет? Больше пролил, чем съел. Да еще и по стенам с потолком пришлось размазать – жуткие символы сами, знаете ли, себя не нарисуют. Утащили мы еще поваренной соли, ну, круг защитный нарисовать, а это сахар оказался. Как перепутали – ума не приложу! Пришлось содрать побелку, размолоть и там же, поверх сахара высыпать. “И” – импровизация наше все!

Получилось, в общем-то, неплохо и даже жутковато – побелку со стен и потолка мы обдирали голыми руками и очень от этого раззадорились. В итоге носились по комнате друг за другом, переворачивая мебель, сдирая обивку с диванов и кресел когтями - бедлам удался на славу.

Само место, где располагались третьи силки, было богатым двухэтажным кирпичным домом утопленном в лесу - в отличии от двух других участков с деревянными развалюшками. История этого места сочилась грустью и старостью пожилого и очень умного человека. Оно пахло длительным одиночеством и изоляцией. Идеальная основа.

И идеальная добыча! Четверо на одной старой, пахнущей поломкой машине, трое парней и девушка - все молодые. Принюхиваюсь по ветру: чуточку табака с ментолом, шепотка страха, глоток адреналина, неутолимая жажда острых ощущений и что-то еще, чего я не могу пока понять. Силок азарта и интереса будет держать их крепко и долго – как минимум до рассвета. Очевидно, ребята на удивление серьезные и действительно надеются что-то или кого-то найти. Хе-хе, они даже не подозревают, насколько они правы.

Привет, Луна - как мило, что ты заглянула к нам из-за туч. А почему бы нам, собственно, немного не пошалить? Набираю полные легкие воздуха, приподнимаюсь, задираю короткую морду к луне, но в самый последний момент щекотка смеха пробирает от хвоста до ушей и вместо зловещего воя из груди вырывается неистовый грохочущий ХОХОТ.

Они оборачиваются, резко, порывисто хоть и не могут увидеть меня. Холодный осенний ветер доносит до меня изумительный букет из страха, ужаса и испуга. Это определенно лучше любых аплодисментов. Я польщенно кланяюсь благодарной публике. Выть – это все-таки не в моей природе, ведь я - Хохотун.

Сейчас, они чуть-чуть поспорят, попсихуют, посмотрят на разбитую дождями дорогу и старенький авто, а затем холод и пляшущие от страха зубы загонят их в дом и вот тогда…

Тогда мы и ПРОДОЛЖИМ.

Глава 1

- … ТОГДА Я СОЖРУ ТВОЮ ДУШУ! – завопила ведьма и брызнула в лицо священнику чем-то сине-зеленым из разбухшей раны на руке. Парень заорал – слизь облепила его лицо, щёки, лоб и глаза, растеклась по подбородку и попали в рот. Он согнулся пополам, его вырвало, лицо покрылось волдырями, из-под строгой, черно-белой сутаны пошел пар. Священник затрясся в припадке, замахал руками и почти разорвал начерченный на полу круг.

Синевласая тощая ведьма, вопя и мерзко скалясь, протянула к нему скрюченную костлявую руку, но уперлась в упругую невидимую преграду. Она нажала сильнее, пытаясь продавить её и…

- Стоп, стоп, стоп! Эй, Гусь, ты как? С тобой чего?

Парень в одежде священника содрогался от приступов рвоты и кашля, попутно пытаясь сорвать с себя одежду. Комнату заполнял удушливый, едкий дым.

- Котя - окна, быстрей! Я за аптечкой! – *ведьма* легко выпрыгнула из круга, исчезла в коридоре и вернулась спустя минуту с большой красной сумкой. *Священник* дымился и чертыхался, но уже почти снял с себя рубашку.

К его тощему безволосому животу медицинским пластырем крепился небольшой, курящийся дымом механизм вроде ингалятора. Ведьма сорвала его, поспешно бросила в мусорный пакет и завязала узлом горловину. Слабые струйки дыма предательски потекли через крохотные дырки. Закрывая сгибом руки нос, она бросилась к окну, натолкнулась на спину другого остолбеневшего парня и, ругнувшись, отшатнулась назад.

- Котя, тебя за ногу, открывай окна! Не тормози!

Синеволосая ведьма посмотрела на его расширенные глаза и перекосившееся лицо. “Всё, кажись, приехали” – буркнула она и рывком открыла старые, деревянные ставни. В ту же секунду раздувшийся, шипящий мусорный пакет вылетел наружу, а комнату заполнил шум деревьев и шорох танцующей листвы. Холод осенней ночи мигом вычистил из комнаты мерзкий запах.

Синевласая стояла так с минуту, опершись о подоконник, закрыв глаза и блаженствуя, а ветер играл, сплетая синие волосы с легкой голубой накидкой на ее плечах. Затем, она набрала полную грудь воздуха, повернулась к комнате лицом и с самым грозным видом спросила:

- Ну и кто из вас, дебилов, решил запороть мою курсовую работу?

Молчание было ей ответом. Из углов комнаты на нее смотрело три пары глаз.

- Начнем с того, что не нужно было никуда ехать, а снимать, как и договаривались, у Гуся на даче – начал полный бородатый парень возле камеры на штативе.

- Дядя, ты дурак? Это дилетантство и максимум “тройка” по постановке - так половина курса делает. А нам не нужна позорная тройка. Нам нужна не-позорная пятерка, потому как нам нужна не-позорная стипендия. Теперь ясно?

- Теперь ясно – тихо буркнул парень в ответ.

- А что думает наш доморощенный мастер по спецэффектам? – Синевласая посмотрела на *священника*. *Падре* нюхал ватку с нашатырным спиртом, улыбался и снимал грим.

- Синь, да чтоб я сдох – рецепт был стандартный, мы такой тыщу раз варили – никто и не чихнул. А тут ссанина какая-то кошачья - мускус сплошной, вы же сами чуете! Бля буду, если над нами никто не пошутил. Мне самому стипендия как воздух нужна!

- Супер, просто зашибись! – та, кого звали “Синей” всплеснула руками и села на подоконник, спиной к открытому окну – Тебя, наркомана, может и не вставляет, но ты только погляди, как нашего Котю *просветило* - до сих пор двух слов связать не может.

Она нагнулась к сползающему по стене высокому парню в очках и с притворной заботой сказала:

- Котенька, солнышко, скажи нам – что тебе приглючилось?

Она не ожидала ответа, но белые губы парня дрогнули и он произнес:

- З…зубы… У… улыбку…за… окном… там, на дереве…

Девушка откинулась назад, засмеялась и заболтала в воздухе ногами.

- Жаль, а я надеялась на оригинальное сценарное решение. Слабая у тебя дурь, *падре* – с неё даже сценария для отечественного кино не напишешь. В следующий раз тащи свои личные запасы *спецэффектов*!

Она опасно откинулась, почти свесившись из окна спиной, и засмеялась в ночное небо. А *ветер*, что нежно перебирал её локоны там, в темноте, осторожно обхватил их, намотал на кулак и с силой потянул наружу…

Глава 2

2.

Я нашел их, когда мне только-только исполнилось пять. И это был самый потрясающий момент в моей жизни! Лучше первого прыжка, первой погони, первого полёта. Таинственней, острей, опасней.

Они лежали под деревянной, рассохшейся половицей в одной из спален старых корпусов. От них пахло маслом, нафталином и чем-то непонятным, смутно знакомым и возбуждающим. *Приключениями!* – думал я тогда и был почти прав.

Время показало, что от них остро пахло молодыми эмоциями, живыми и бурными, ведь на протяжении многих лет их брали, перебирали и вновь прятали под пол трясущиеся, потные от волнения, человеческие руки.

Их, этих штук, было так много что мне, малышу, пришлось встать на задние лапы, чтобы унести в передних хотя бы часть своих сокровищ. Я долго не понимал, что с ними делать, разбирал и собирал их, рассматривая узкие картонные панцири, полные ярких рисунков и значков - желание познать и добраться до сути обуяло меня всецело и полностью.

К тому времени мы уже изучали письменность, но я ленился и отставал, куда больше увлекаясь полетами с дерева на дерево, чем книгами и счётами. Менторы тогда качали головами намного меньше, понимая, что древолазанье для молодых *нас* это важный этап в развитии, но все равно укоряли меня в том, что я *застрял в детстве, предпочитая веселье развитию*.

*Штуки* были для меня парадоксом. Это была и коробка, и книга, и тайна одновременно. Они либо молчали гладкой чернотой картона, либо слова на них складывались в обещания острых, невероятных ощущений с неким абстрактным мотивом. Такое иногда бывает в книгах. Но это была не книга, ведь открывая её ты находил истинную тайну – коробку!

Чушь? Чушь! Такого не может быть. Штуки открывались и у них были обложки, на них были буквы, цифры и значки – и это еще как-то складывалось в общую картину, но вот то, что было внутри самих коробок, вводило меня в глубокий ступор.

Во-первых, *этого* было много, оно блестело, шелестело, а по краям были дырочки.

Во-вторых, в нем был явный скрытый смысл. Я честно пытался постичь его, жуя, мусоля и грызя загадочную начинку штуки. Но смысл ускользал от меня. Или был отвратительным на вкус. В конце, я самым натуральным образом запутался в содержимом коробки, однако, это же и привело меня к гениальной разгадке её сути.

Близилось утро – время отдыха для воспитанников и малышей, и период работы Менторов и Наставников. Солнцезащитные очки были мной благополучно потеряны, а прятаться по медленно ползущим теням не хотелось. И я замотал голову содержимым штуки, защищая огромные янтарные глаза чем-то вроде повязки.

Это помогло, но на половине пути летнее жгучее солнце предательски брызнуло через виноградную лозу прямо мне в лицо. Помню, как я стоял на дорожке, защищаясь растопыренными четырехпалыми ручонками от этого светового брандспойта, и вдруг увидел картинки. Много-много картинок, медленно бледнеющих на свету. Они повторялись, уходя лентой куда-то в бесконечность: лица людей, животные, места, вещи - целый калейдоскоп образов и всё это одновременно было вокруг меня и нигде.

К Дурочке я прибежал встревоженный и всклокоченный как никогда. Она грелась в своем маленьком уютном гнездышке, устланном старой одёжкой и, вне сомнений, видела сладкие, добрые сны. Я напугал её до визга, выглядывая одним глазом из своих блестящих темно-коричневых *бинтов* и улыбаясь так, что были видны молодые клыки.

Я попросил, нет, потребовал, её “разъяснить” мне штуку, которую принес. Она же, сладко причмокивая, рассказала мне про фото и видео плёнку, попутно попинав за пропуск самых азов на уроках культуры. А потом, как заправский Ментор, заученным голосом пригрозила, что я обязательно вырасту плохим мальчиком, если продолжу заниматься той же ерундой. Если более конкретно – будить и пугать её особу, когда она только-только увидела во сне самого Родителя.

К концу недели я уже понимал, как работают *штуки*. Нет, нет так – я “нашёл” как они работают, вынюхав на чердаке еще четыре схожих по запаху предмета - старых, запыленных, но вполне ещё живых. Создать же из них рабочую систему было просто вопросом времени и вскоре экран, ящик с квадратной дыркой и палка с кнопками были запитаны от розетки.

И вот, ещё немного возни спустя я, наконец, увидел ИХ.

Эмоции были просто обжигающими. Острые, первородные, неподдельные, дикие и неподвластные. Я смотрел и переполнялся ими, даже если вообще не понимал, что происходит на экране. Во мне плескались радость и горе, восторг и воодушевление, смех и слезы.

Но сильнее и слаще всего был для меня он - властелин человеческих дум и душ - страх.

Со зловещим шакальим хихиканьем я пересматривал “Вой” и “Серебренную пулю”, грыз и дергал хвост, заново переживая “Кошмар на улице Вязов” и “День мертвецов”, разучился плавать от “Челюстей”, и постыдно бежал от всех собак после “Нечто”.

Тогда, я научился улыбаться, так, что становились видны даже десна коренных зубов.

Тогда, мой смех вобрал в себя нотки безумия Джокера и хрипотцы Фреди Крюгера.

Тогда я обрел не только величайшую зависимость, но и величайшую радость моего “разочаровательного” бытия - быть обласканным чужим страхом.

И именно тогда, жажда нового, настоящего, живого страха - страха мыслящего существа, подтолкнули меня НАЧАТЬ, а потом и ПРОДОЛЖИТЬ мой нынешний путь.

Глава 3

3.

Электрическая лампа стояла на полу и четыре человеческих лица плавали во тьме, то погружаясь, то всплывая желтыми пятнами масок.

- Итак, джентльмены, какой расклад? – крышка термоса танцевала в худой женской руке, пока вторая вычищала из синих волос листья и мелкие сучья. Лицо девушки было ровным и спокойным, словно вырезанным из белоснежного камня с синими прожилками вен. Только холод и уверенность, ни следа паники и истерики – подумаешь, зацепилась шевелюрой о ветку. В конце концов, с кем не бывает?

Чашка перешла в длинные, изуродованные пальцы “священника”. Его лицо – кусок грубой, необработанной древесины: рябая кожа, шрамы и ожоги, царапины и пучки редких волос вместо бровей. Узкие губы двигаются, скрипя словами:

- Машине каюк. Дядя говорит, что мы наехали на что-то еще на подъезде сюда, но я вижу другое. Шины изодраны в хлам, и распороли их уже тут. Мы вынесли всё, что только можно – продукты, реквизит, пледы и аккумулятор. Закроемся в доме – переночевать сможем без проблем.

Новое лицо всплывает в круге света – лед и пламя: маска спокойствия и равнодушия в обрамлении рыжих волос. Голос низкий и гудящий, словно огонь в камине.

- Связь отсутствует, сети тут нет. Но есть два выхода: можно залезть на крышу или другое высокое место и попробовать поймать оттуда, а можно пойти к дороге. Но это час под дождем и ветром, через ночной лес. Вчетвером, с фонарями я бы пошёл, но вод один – разве что утром - широкоплечий оператор передает напиток дальше.

Новый образ – маска из дрожащей воды под тонким льдом выпуклых стекол. Испуганное, дёргающееся лицо, покрытое нервным потом и серые, водянистые глаза. Губы нервно жуют шнурок от толстовки и сбивчивый, дрожащий голос произносит:

- Отлично порезвились, просто здорово. В лучшем случае, нас хватятся только завтра днем. А сколько людей вообще знает, где мы? Двое, трое? Или вообще никто?

Последний вопрос прозвучал неловко и завис в тишине, словно пошлая шутка на светском рауте. Лица всплыли все разом и устремили вопрошающие взгляды на девушку, она потупила взор.

Паническая дрожь, словно рябь на воде собралась в губах парня и вырвалась торжественно-истерическим возгласом:

- Другими словами – мы в жопе!

Очкарик откинулся назад и утонул во тьме. Воцарилась выжидающая тишина, свет моргнул и немного ослаб. Люди укутались во мглу, словно в теплые одеяла, выставив наружу лишь свои голоса.

- О нет, Котя, мы не в жопе. Я оставила сообщение по нескольким каналам. Но искать нас будут не тут. Формально, мы сейчас в другом месте. Потому что этого места юридически не существует, а значит, въезд на его территорию строго запрещен.

- Но как тогда…

- В некотором роде я получила приглашение – адрес дыры в периметре. И, да, у меня как всегда есть запасной план – в рюкзаке походная армейская рация – даже не спрашивайте, откуда и как. И есть еще кое-что по-настоящему серьезное, если мои догадки подтвердятся.

- Синяя, ты конечно у нас “капитан корабля” и все такое, но в какое говно ты нас втянула на этот раз? Мы ведь не фильм снимать приехали?

Она всплыла, и ее взгляд стрельнул левым глазом из-под лихо выгнутой брови.

- Фильм был запасным вариантом, на случай если моя информация будет лажей. На самом деле я хотела бы пригласить вас поучаствовать в чем-то гораздо большем.

- Уоу, сестренка! Давай помедленней!

- И по пунктам!

Её улыбка блеснула акульим оскалом.

- Для меня всё началось в конце зимы, когда по своим каналам я услышала одну занятную историю от друзей. Байку о том, как в конце марта трое “золотых детишек” выехали порезвиться на снегоходах и решили пострелять. В кого? Да какая им разница, если есть ружья и полная безнаказанность? Дело было к вечеру, и они взаправду нашли и загнали какую-то дичь в поле - чёрт его знает, кто это был. Дело было на краю леса, и они уже видели сам силуэт зверя, как вдруг он просто исчез. Подъехали ближе и оказалось, что след упирался прямо в дерево - идёт вертикально вверх. В общем, подняли они фары, а там на дереве…

- Херня! Чушь собачья! Гонево! – очкарик выскочил из темноты так стремительно, словно хотел отшатнуться от приближающихся слов. Его трясло больше обычного. – И ты затащила нас сюда ради этой лажи?

- Сам ты “херня”! – отблеск рыжей бороды блеснул во тьме – Тебе любой дурак скажет, что человека с репутацией Синей ты не найдешь во всем универе. Если она верит этой байке, то и я верю. А ты сядь обратно и прижми свои трясущиеся поджилки!

Но в темноте уже цыкнула, удаляясь, зажигалка и невнятный от сигареты в зубах голос промямлил “да-да, трави дальше – мне приспичило”. Щелкнул и заплясал по стенам коридора круг фонаря, а голос девушки продолжил, как ни в чем не бывало.

- …лишь темнота и ветви. Они сделали по выстрелу, так, навскидку и для острастки. А когда стали перезаряжаться – оно к ним и спустилось. Никто не смог сказать, что именно случилось, но их всех нашли только на следующий день. Одного, полузамёрзшего, слепого, по следам снегохода – он свалился и едва не замерз насмерть в часе езды. Остальные были там, на месте, у сосен. Живые, но уже не совсем в себе.

- Херняяя… - с явной ленцой выдавливает хриплый голос “священника”.

- А я еще и не закончила. Я сама в такую брехню и не поверила бы, если бы не узнала фамилии тех “позолоченных”. Один из них ухаживал за мной года два назад, и найти его номер стало минутным делом. Созвонились, встретились, парень сейчас видит – спасибо докторам, но живет подальше от людей и под присмотром. Жрёт таблетки горстями, ходит на капельницы и свет по ночам не выключает. По поводу произошедшего он молчит и косится на своих “санитаров”, и прямым текстом советует в эти места не соваться.

А всё почему? Когда-то, не так давно, был тут детский лагерь, старый, чуть ли не довоенный, на горячих источниках. А лет шестьдесят назад случилось с ним что-то: не то сгорел он, не то под землю ушёл, не то выброс газа накрыл – короче, закрыта сейчас эта зона для посещения насовсем. Но вот, что шепнул мне тот парень на прощание – они видели его, лагерь, и стоит он на месте, как ни в чем не бывало. И электричество там есть до сих пор и тепло – светится зимней ночью как ёлка новогодняя. Только, видать, в последнее время воспитанников там сменили…

- Херняяя… - утробно прогудели из темного коридора. Звякнула ручка фонаря и три пары глаз разом повернулись к источнику звука.

Оно стояло там, в коридоре - скрюченное и горбатое.

- Херняяя… - прогудела фигура, укрытая белой простыней и сделала шаг.

Глава 4

Я лишился невинности в шесть. Самым ужасным, глупым и “невинным” образом – упал с дерева. Ветка сломалась, и я рухнул с пяти метров как элегантный куль с мукой. Встал, отряхнулся и пошел в медпункт. Вот так. И не было ни торжества, ни маленькой грамоты, ни даже поздравительной открытки.

Доктор сказал, что это норма и происходит со всеми – просто вопрос времени. Как правило, “оно” случается само в период полового созревания, в возрасте так десяти-одиннадцати. Но бывают и торопыги типа меня. С этими словами доктор поставил обезболивающий укол, одел на меня красный замочек, потрепал по макушке и отпустил играть дальше.

Но камень был брошен и лавина моих метаморфоз начала набирать оборот. Ведь всего через неделю у меня полезли прыщи! Такие большие стрёмные пупырки по всей роже, которые чесались так, что я расцарапал их в кровь - шрамы до сих пор не заживают. И это только половина моей “красоты”.

Чуть позже из прыщей полезли длинные, толстые, белые волоски. Стричь их было бесполезно, росли они невероятно быстро, оставалось только вырывать пинцетом. Это помогало, но голова у меня кружилась от этого так, что я как-то раз пол-комнаты. Доктора и Менторы сочувственно вздыхали, пожимали плечами и твердили одно и то же заученное, проклятое слово – “атавизм”. И, о, как же я его ненавидел!

Когда я спал, это слово преследовало меня в кошмарах, превращало в ужасное, нелепое и неуклюжее чудовище, не способное ни говорить, ни бегать, ни даже летать.

Через пару дней я порвал перчатку на четвертом пальце – вы не поверите, он стал длиннее всех остальных! А все мои попытки забраться на плечо к Наставнику теперь заканчивались расцарапанной спиной и порванной курткой последнего. Ногти и рукти у меня тоже начали расти быстрее. Я даже иногда клацал ими по полу, ходя по комнате.

Однако, самое омерзительное был впереди. Запах - у меня появился запах. Нет, не то чтобы я раньше не пах, но, как оказалось, пах я тогда недостаточно сильно.

Именно тогда я научился вонять. Нет, не так – ВОНЯТЬ. Причем особо остро в период волнений. А если учесть, что волновался я тогда почти всегда, то вы поймете, почему я был выселен из детской группы. Апофеозом всего стало то, что я начал течь и натурально брызгать потом.

За два дня до семи у меня выстрелила шпора. Дурочка, мой единственный друг и товарищ, навестила подбодрить меня, принеся заранее прикопанное вкусное сокровище, и даже затеяла шуточную борьбу, которую я так любил. К тому времени она была уже заметно крупнее меня, но в этот раз специально поддавалась, чтобы сделать мне приятно. Я взбодрился, повеселел и в конце даже разошелся не на шутку, забыв обо всех проблемах дня. Как вдруг ее зрачки сузились, стали вертикальными как у кота, шея вытянулась, и я понял, что она хочет сделать мне “кусь”.

Время замедлилось, стало тягучим как мясной кисель, а по моей спине пробежали мурашки. Я лежал под ней, упираясь в ее теплый живот ногами, и ощутил что-то, что должно включиться в дикой природе, когда тебя должны вот-вот убить. Я сделал пятки плоскими, подогнул все три пальца и, кажется, высвободил что-то из ноги.

Брызнула кровь. В начале чуть-чуть моя, а потом много её. Мои ноги жили отдельно от меня, двигаясь в каком-то своём, особом танце, легко барабаня Дурочку по животу, даже не касаясь ее ногтями, но кровь… Ее было столько, что, казалось, она захлестнет меня с головой. Что-то белое и острое выскакивало поочередно то из одной моей ступни, то из другой и жалило, жалило её раз за разом.

Я спас ее, оттолкнув руками. Ее взгляд, ее запах, ее крик. Конечно же, Дурочка выжила и простила меня. А я, конечно же, повзрослел и ничего не забыл.

Ведь, пожалуй, это было самое страшное, что я испытал в своей жизни. Но хорошие девочки очень живучи. Более живучими бывают только плохие девочки, что рожают до трех десятков детей и идут убивать дальше.

Стал ли я плохим от пережитого? Нет, не думаю. Меня никто не винил, но Наставник посоветовал строжайший карантин, пока я не достигну семи и не овладею собой окончательно. И я овладел.

О, знали бы вы, как много я открыл тогда. И как много я понял о “нас” и нашей недолгой истории. Возьмем хотя бы “невинность” – она открывается сама по себе у всех без исключения, но далеко не у всех появляется “колкость” или “острота” – естественная часть тела, своего рода жало, дополняющая механизм “невинности”. Многие, уже прошедшие невинность как этап взросления, однажды с удивлением находили “остроту” на кончике своего языка и шли к доктору за удалением ненужной косточки. Действительно, если вы не пользуетесь невинностью, то зачем вам колкость?

Я оставил её и понял, зачем она могла пригодиться нашим предкам. “Невинность” – процесс разделение нижней челюсти пополам, служила для захвата и удержания добычи, в то время как “острота”, маленькое костяное шило, вкачивала яд и пищеварительный сок. Очевидно, в возрасте десяти-одиннадцати наши не такие уж и далекие предки начинали охотиться на крупную дичь, а их ядовитые железы достигали своей зрелости и имели летальный эффект. Но, кому нужна невинность сейчас, когда мы так стараемся быть похожими на наших друзей и наставников – Менторов? Конечно же, некоторые темпераментные личности носят замочки-фиксаторы на челюсти вплоть до старости, стараясь не допустить раскрытия невинности в особо острые моменты злобы и гнева, но это больше похоже на дань моде и культуре, нежели реальную меру безопасности.

Страшно подумать, что я потерял, удалив с корнемдлинные белые волоски – вибриссы. То немногое, что сейчас осталось на моем лице тут и там, дает мне лишь небольшое преимущество над собратьями по крылу, во время прыжков и бега в плане маневренности.

Кстати о крыльях – нижняя перепонка у сегодняшнего поколения вырастает лишь в одном случае из трех, а о том, что можно сделать хвост плоским знаю, мне кажется, лишь я один. А что же было в самом начале? Это ведомо лишь Родителю.

И даже такое, казалось бы, бесполезное изобретение эволюции как запаховые железы нашло у меня применение. Я научился контролировать и направлять их потоки, прицельно пуская с хвоста хлесткие, едкие струи или разом скрывая себя за пеленой непереносимого, едкого мускусного запаха.

Я обнаружил и развил множество секретов и секретиков, тайн и тайночек: прозрачную мигательную перепонку, втяжные шпоры на ногах, ядовитые железы, группировки мышц и костей, стили зрения и слуха. Даже, детская забава прицельных плевков через нос обретала новые грани, если учесть, что систему внутренних клапанов и переборок моего черепа нагнетала скорость и давление сравнимое со слабеньким газовым пистолетом.

Постепенно, факт за фактом, ко мне пришло понимание и осознание. Мы безымянны и сейчас люди-Менторы называют нас просто – “дети”. Но есть кое-что, что знаем мы все, одно слово, что звучит в кулуарах, на собраниях и изредка встречается в книгах и учебниках для старших классов. Понимание его пришло ко мне не сразу, и лишь изучив себя самого заново, я понял, почему основатели Центра дали нашим предкам это емкое и грозное название - “арсенал”.

Я вернулся к своим когда понял, что для того, чтобы быть уверенным в себе, нужно не стесняться своей внешности и изучать себя. Узнавать себя больше и глубже с каждым днем и не допускать крови. Никогда и ни за что.

Глава 5

4.

Я лишился невинности в шесть. Самым ужасным, глупым и “невинным” образом – упал с дерева. Ветка сломалась, и я рухнул с пяти метров как элегантный куль с мукой. Встал, отряхнулся и пошел в медпункт. Вот так. И не было ни торжества, ни маленькой грамоты, ни даже поздравительной открытки.

Доктор сказал, что это норма и происходит со всеми – просто вопрос времени. Как правило, “оно” случается само в период полового созревания, в возрасте так десяти-одиннадцати. Но бывают и торопыги типа меня. С этими словами доктор поставил обезболивающий укол, одел на меня красный замочек, потрепал по макушке и отпустил играть дальше.

Но камень был брошен и лавина моих метаморфоз начала набирать оборот. Ведь всего через неделю у меня полезли прыщи! Такие большие стрёмные пупырки по всей роже, которые чесались так, что я расцарапал их в кровь - шрамы до сих пор не заживают. И это только половина моей “красоты”.

Чуть позже из прыщей полезли длинные, толстые, белые волоски. Стричь их было бесполезно, росли они невероятно быстро, оставалось только вырывать пинцетом. Это помогало, но голова у меня кружилась от этого так, что я как-то раз пол-комнаты. Доктора и Менторы сочувственно вздыхали, пожимали плечами и твердили одно и то же заученное, проклятое слово – “атавизм”. И, о, как же я его ненавидел!

Когда я спал, это слово преследовало меня в кошмарах, превращало в ужасное, нелепое и неуклюжее чудовище, не способное ни говорить, ни бегать, ни даже летать.

Через пару дней я порвал перчатку на четвертом пальце – вы не поверите, он стал длиннее всех остальных! А все мои попытки забраться на плечо к Наставнику теперь заканчивались расцарапанной спиной и порванной курткой последнего. Ногти и рукти у меня тоже начали расти быстрее. Я даже иногда клацал ими по полу, ходя по комнате.

Однако, самое омерзительное был впереди. Запах - у меня появился запах. Нет, не то чтобы я раньше не пах, но, как оказалось, пах я тогда недостаточно сильно.

Именно тогда я научился вонять. Нет, не так – ВОНЯТЬ. Причем особо остро в период волнений. А если учесть, что волновался я тогда почти всегда, то вы поймете, почему я был выселен из детской группы. Апофеозом всего стало то, что я начал течь и натурально брызгать потом.

За два дня до семи у меня выстрелила шпора. Дурочка, мой единственный друг и товарищ, навестила подбодрить меня, принеся заранее прикопанное вкусное сокровище, и даже затеяла шуточную борьбу, которую я так любил. К тому времени она была уже заметно крупнее меня, но в этот раз специально поддавалась, чтобы сделать мне приятно. Я взбодрился, повеселел и в конце даже разошелся не на шутку, забыв обо всех проблемах дня. Как вдруг ее зрачки сузились, стали вертикальными как у кота, шея вытянулась, и я понял, что она хочет сделать мне “кусь”.

Время замедлилось, стало тягучим как мясной кисель, а по моей спине пробежали мурашки. Я лежал под ней, упираясь в ее теплый живот ногами, и ощутил что-то, что должно включиться в дикой природе, когда тебя должны вот-вот убить. Я сделал пятки плоскими, подогнул все три пальца и, кажется, высвободил что-то из ноги.

Брызнула кровь. В начале чуть-чуть моя, а потом много её. Мои ноги жили отдельно от меня, двигаясь в каком-то своём, особом танце, легко барабаня Дурочку по животу, даже не касаясь ее ногтями, но кровь… Ее было столько, что, казалось, она захлестнет меня с головой. Что-то белое и острое выскакивало поочередно то из одной моей ступни, то из другой и жалило, жалило её раз за разом.

Я спас ее, оттолкнув руками. Ее взгляд, ее запах, ее крик. Конечно же, Дурочка выжила и простила меня. А я, конечно же, повзрослел и ничего не забыл.

Ведь, пожалуй, это было самое страшное, что я испытал в своей жизни. Но хорошие девочки очень живучи. Более живучими бывают только плохие девочки, что рожают до трех десятков детей и идут убивать дальше.

Стал ли я плохим от пережитого? Нет, не думаю. Меня никто не винил, но Наставник посоветовал строжайший карантин, пока я не достигну семи и не овладею собой окончательно. И я овладел.

О, знали бы вы, как много я открыл тогда. И как много я понял о “нас” и нашей недолгой истории. Возьмем хотя бы “невинность” – она открывается сама по себе у всех без исключения, но далеко не у всех появляется “колкость” или “острота” – естественная часть тела, своего рода жало, дополняющая механизм “невинности”. Многие, уже прошедшие невинность как этап взросления, однажды с удивлением находили “остроту” на кончике своего языка и шли к доктору за удалением ненужной косточки. Действительно, если вы не пользуетесь невинностью, то зачем вам колкость?

Я оставил её и понял, зачем она могла пригодиться нашим предкам. “Невинность” – процесс разделение нижней челюсти пополам, служила для захвата и удержания добычи, в то время как “острота”, маленькое костяное шило, вкачивала яд и пищеварительный сок. Очевидно, в возрасте десяти-одиннадцати наши не такие уж и далекие предки начинали охотиться на крупную дичь, а их ядовитые железы достигали своей зрелости и имели летальный эффект. Но, кому нужна невинность сейчас, когда мы так стараемся быть похожими на наших друзей и наставников – Менторов? Конечно же, некоторые темпераментные личности носят замочки-фиксаторы на челюсти вплоть до старости, стараясь не допустить раскрытия невинности в особо острые моменты злобы и гнева, но это больше похоже на дань моде и культуре, нежели реальную меру безопасности.

Страшно подумать, что я потерял, удалив с корнемдлинные белые волоски – вибриссы. То немногое, что сейчас осталось на моем лице тут и там, дает мне лишь небольшое преимущество над собратьями по крылу, во время прыжков и бега в плане маневренности.

Кстати о крыльях – нижняя перепонка у сегодняшнего поколения вырастает лишь в одном случае из трех, а о том, что можно сделать хвост плоским знаю, мне кажется, лишь я один. А что же было в самом начале? Это ведомо лишь Родителю.

И даже такое, казалось бы, бесполезное изобретение эволюции как запаховые железы нашло у меня применение. Я научился контролировать и направлять их потоки, прицельно пуская с хвоста хлесткие, едкие струи или разом скрывая себя за пеленой непереносимого, едкого мускусного запаха.

Я обнаружил и развил множество секретов и секретиков, тайн и тайночек: прозрачную мигательную перепонку, втяжные шпоры на ногах, ядовитые железы, группировки мышц и костей, стили зрения и слуха. Даже, детская забава прицельных плевков через нос обретала новые грани, если учесть, что систему внутренних клапанов и переборок моего черепа нагнетала скорость и давление сравнимое со слабеньким газовым пистолетом.

Постепенно, факт за фактом, ко мне пришло понимание и осознание. Мы безымянны и сейчас люди-Менторы называют нас просто – “дети”. Но есть кое-что, что знаем мы все, одно слово, что звучит в кулуарах, на собраниях и изредка встречается в книгах и учебниках для старших классов. Понимание его пришло ко мне не сразу, и лишь изучив себя самого заново, я понял, почему основатели Центра дали нашим предкам это емкое и грозное название - “арсенал”.

Я вернулся к своим когда понял, что для того, чтобы быть уверенным в себе, нужно не стесняться своей внешности и изучать себя. Узнавать себя больше и глубже с каждым днем и не допускать крови. Никогда и ни за что.

Глава 7

5.

- Очень, мать твою, смешно! – Синяя бросила в привидение галетой – Падре, ты, кажется, превзошел самого Гуся по уровню спецэффектов!

Раздались облегченные смешки.

- А главное – как всё это ново и изобретательно! – смех клокотал тремя глотками, растекаясь все шире и шире по темным, гулким помещениям.

- Иди сюда, придурок – уже беззлобно сказала Синяя, утирая слезы от смеха и похлопывая по матрасу рядом с собой.

Фигура под простыней судорожно дернулась, распрямилась и вошла в комнату, сразу же потерявшись в меблировке теней. Зашуршали матрасы и “призрак” занял прежнее место.

- Так вот, о чем это я? Я заинтересовалась материалом и стала следить за “местом, которого нет”. За слухами, фактами, хроникой исследователей заброшек и паранормального. И пришла к весьма занятному выводу. Лагерь и территория в 10-20 километров вокруг него – это место где “причиняют страх”. Да, знаю, звучит странно, но… Эй, какого черта?

Синяя хлопает себя по шее, словно сгоняет насекомое.

- Ты чего?

- Да прополз словно кто-то по шее. Или… или… ладно, наверное муха. Я просто сейчас на взводе – (вздох) – все эти происшествия здесь и дальше: в полях и деревнях, на трассе и в лесу, да и сам лагерь – всё одно ставило целью максимально выбить всю дурь страхом из забредающих сюда людей. Весна – бездорожье, застрявшая в колее на ночь машина и некто ходивший вокруг неё до рассвета, шёпот и голоса в черном лесу. Лето – туристы, приставшие на лодках к берегу, встали на стоянку, чтобы ночью с воем спасаться от кого-то в реке и плыть до ближайшей деревни только в спас-жилетах. Парашутист-экстремал, что завис на дереве, запутавшись в стропах, пережил невероятную ночь лицезрея улыбку… или оскал во тьме. Рядом, на том же самом дереве. Несколько бродяг, решивших поживиться в заброшенных деревнях. И еще ряд случаев. Если послушать каждого в отдельности – сюжет для фильма ужасов, годов так из восьмидесятых - почти классика жанра.

- Эээ, ты что, притащила нас на игровую площадку какого-то маньяка?

- Нет. Страх – это защита. Защита для чего-то реально ценного. Быть может… Фу, Гусь, скажи честно, ты вообще мылся или просто забил? От тебя воняет по-прежнему так, словно та кошачья моча была твоей собственной!

- Да иди ты! Я обтерся салфетками – большего у меня не было! Но воняет не от меня – это всё Котя благоухает. Верно, мой стрёмный друг? – Рука *падре* мелькнула в круге света и гулко хлопнула завернутого в белую простыню соседа.

- Херняяя – раздался в ответ глухой стон.

- Приятно познакомиться, придурок. Ты что на себя там напялил под простыней? Подстилку кота-энурэзника? – раздался дружный смех - Эхехех… хе-хе… хе… ребята. А там походу не Котя.

- Иди в пень! И ты туда же! Он просто наш костюм “демона” напялил – ведьма его в финале вызывает. Короче, к чему я клоню – материал для фильма шикарный. Я бы сказала неоклассика – толпа неглупых подростков снимает свой фильм на заброшке и попадает в грамотно поставленный кошмар. Который мы и снимем!

Воцарилась гробовая тишина.

- А? Я же говорю, все клёво будет!

- Синь, ты, конечно, прости, но в таких фильмах более-менее целой в конце остается только героиня-девственница с третьим размером груди, а ты этот кастинг не проходишь. За выживание толстого рыжего оператора, шуганого звукаря и “пыхаря по спецэффектам” никто не ручается. - …Что за?! Эй, тут что, крысы бегают? Меня сейчас что-то задело… - А в том то и вся соль, мой рыжий друг, что за всё это время, по всем этим случаям не было ни одного летального случая. Читай по губам – НИ ОДНОГО! Никто не погиб, но все получили такую дозу адреналина, что сралися до пасхи! Это вообще бомба! - …ребят… - Там уровень постановки такой, что крышу сносит – не знаю, что там в самом этом лагере, да и лезть туда я не собираюсь. Как показала практика – чем ближе к нему, тем сильнее последствия испуга. Нам хватит и пятикилометрового рубежа для *отлично* по сценарию и постановке. Тот, кто это делает, вроде цепного пса - гениального цепного пса! Он страхом выбивает всякое желание идти дальше! - Дура! Ты что, хочешь, чтобы нас запугали до беспамятства?! - … ребята… - Да! - Синь, ты реально чаканутая! А если мы в дурку залетим? А если ещё какая дичь приключится? Я и так тут готов кирпичную фабрику открывать! - … ребятушки… - Да успокойся ты! Руны, письмена, кровавые кляксы и пентакли – работа дилетанта. Фото из этого места, что выкладываются в группах с “заброшками” и “сталкерами” – липа. Не отрицаю, что любители тут могли снимать и до нас. И “колдовской круг” на фото меня не зацепил. Меня зацепила выломанная ИЗНУТРИ спальни дверь и то, что “случайно” мелькнуло на фото в дверном проёме. Вы же ведь видели спальню? - … РЕБЯТА! - ДА ЧТО?! Синяя и оператор обернулись. *Падре по прозвищу “Гусь” с каким-то жутким трепетом тянул на себя край той самой простыни под которой прятался Котя. Там, под ней угадывались массивные очертания… растопыренных пальцев? когтей? лап? Старая, ветхая от времени простыня зацепилась за один, другой, третий рог и начала расходиться с легким печальным треском. Она сползала вниз, предательски обнажая короткую бурую шерсть, мощные надбровные дуги, глубокие глазницы, широкие скулы и лютый оскал на сморщенной короткой морде…