Смейся 2

Глава 1. Жить вопреки

18 августа 1994 г.

Антона продержали в больнице три дня и выписали, но он должен был каждый день ходить на перевязки, промывать раны, следить, как срастаются раздробленные кости. Валерун забрал его к себе, ухаживал за ним, как за своим ребенком. Прогнозов врачи не делали, надеялись, что молодой организм быстро восстановится.

А вот у Яна Каретникова все было плохо. Оказалось, что зрение ему восстановить нельзя, слишком серьезные повреждения, но можно поставить искусственный хрусталик, и тогда закрытый глаз, который вытек и зарос рубцами, будет как настоящий.

Пострадавшего при пожаре мальчика пожалели, после операции дали направление в ФГБУ «Государственный научный центр дерматовенерологии и косметологии». Сделав Яну операцию на глаз, Каретниковы переместились туда, чтобы отшлифовать страшные шрамы, уродующие парнишку.

Боря бегал к другу в больницу, носил передачки. Пока ничего не делали – Яна готовили к шлифовке рубцов лазером, в отделении была уникальная установка, чуть ли не единственная в России. Совсем шрамы убрать невозможно, но реально их откорректировать. А еще у Яна появилась подружка, очкастая пигалица с двумя косичками, которая его навещала – так Боря сказал. Звали ее странно – Ия.

Удивительно, у Пашки девушки не было, хотя он парень видный, а у двенадцатилетнего Яна со шрамами – была! Да что там говорить, у Наташи у самой было две работы, учеба и ни одного парня.

Но это не мешало Наташе радоваться за Яна – парнишка наконец будет жить нормально, перестанет стесняться своего лица.

У Наташи был свой пациент – Антоха. Пару дней он провел в подвале Валеруна, и вот в четверг, когда отек с лица сошел, а подбитый глаз отлично скрывала длинная челка, решили взять его петь в ресторан.

Сурен, узнав, о том, что с ним случилось, воспринял покушение на Антона как личное оскорбление. Ашот стал наводить справки, кто такой папаша Алены. Вот тебе и армяне, которыми все пугают, чужие люди — а переживают, как за своих.

Почему-то Наташа была уверена, что они отомстят за Антона, и переключилась с ненависти к Алене к делам насущным.

Сегодня она напросилась в подвал в гости к Валеруну под предлогом, что хочет помочь собраться Антону, но больше – послушать Тохины авторские песни. Засела эта мысль в голове и не отпускала. Вдруг раскрутка собственного творчества обозначит цель парню, потерявшему ориентиры?

Да, раскручивать свое творчество трудно, но для Антона сейчас цель не важна, важнее путь.

Валерун жил в подвале. Наташе представлялось нечто романтичное: питерский дворик, помещение с высокими потолками и продолговатым окошком вверху, через которое можно следить за ногами пешеходов и заглядывать красавицам под юбки, легкий налет декаданса, мечты, ночные разговоры под гитару…

Правда оказалась иной.

Когда-то так и было. Лет двести назад окошко, возможно, располагалось над дорогой. Теперь дом врос в землю, и из окон цоколя была видна только бетонная стена подпорной стены. Наверное, подвал затапливает, когда сильные дожди.

Домик был двухэтажным, если не считать цоколь, длинным и ветхим. Когда-то тут жили не богачи, как в дома Рассадиной, а простые горожане. Это сказывалось и на корявости лестницы, и на тесноте, и на высоте потолков. Возможно, тут располагался тот самый доходный дом, где до революции ютились бездомные работяги.

Рискуя поскользнуться на лестнице с низкими ступенями, отполированными сотнями ног, Наташа спустилась в цоколь, где на синей краске стен угадывались колонии белесой плесени, валялось мышиное дерьмо.

И три двери, ветхие, в напластованиях краски. Наташа постучала в дверь с номером 3. Лязгнула щеколда. Валерун проговорил, имитируя кавказский акцент:

— Заходы, дорогой, гостем будешь, да?

Из квартиры потянуло сигаретами. Переступив порог, Наташа огляделась: в одной комнате находились и спальня, и кухня. Тюфяк на полу и диван, убитый, как у Пашки в подвале, колченогий древний комод, весь в дырочках, проеденных шашелем, ржавая электроплита, уродский старый стол.

Окно почти не пропускало свет, потому горела лампочка… Господи! Люстра вся черная от плесени, стены тоже в плесени, воняет сыростью.

Пьеса Горького «На дне».

Однако впечатления Наташа оставила при себе – они могли подтолкнуть Антона к осознанию, что он не просто в подвале, а на дне жизни.Вспомнив, с каким настроением сюда летела, Наташа улыбнулась и поставила на стол пакет с пирожками, купленными по дороге у проверенной пирожочницы.

— Мальчики, это вам. С капустой, картошкой и яйцом. С котиками не покупала.

Валерун потер руки и накинулся на пирожки, говоря:

— Съешь пять пирожков – собери котенка.

Антон накрыл одну и вторую руку полотенцами, так же, обеими руками, стиснул пирожок и принялся есть. Бедный! Как же он в туалет ходит?

«Надо бы им чего-то домашнего приготовить, — подумала Наташа. – А то сидят бедолаги на пельменях».

Когда мужчины насытились, Наташа обратилась к Антону:

— Я вспомнила, что ты песни пишешь. А есть записи?

— Чего это ты? – буркнул он. – Было по фиг и вдруг стало интересно?

— Не было по фиг, — чтобы расположить его к себе, Наташа принялась излучать нежность. – Забот много, потому откладывала, все думала, завтра попрошу тебя и послушаю. Ну и просто боялась, что будет плохо, а мне придется хвалить. Потом вдруг оп – и ты пропал. Я подумала, что никогда не услышу твоих песен. Не голос – а именно того, что создает твоя душа. И так больно стало…

Антон долго смотрел на нее, взвешивал, решал. Наконец решился.

— Одна кассета чудом уцелела. Запись паршивая, писали просто на магнитофон. Слов, правда, не разобрать. Только пообещай сказать честно, ладно? Я не уверен, что это хорошо и кому-то надо. Валера, вон, говорит, рок не продается, потому заядлый рокер создал «На-на». – Он скорчил рожу, выражающую максимальную степень презрения.

Наташа включила кассету. Запись и правда была препаршивейшая. Исполнение напоминало Ника Кейва, которого иногда слушал Пашка, только более агрессивная подача. Следующая песня – намного агрессивней, но тоже с нотками декаданса, эдакий гибрид «Депешей» и «Крематория»… Нет, сходство только из-за флейты. Голос очень гармонично сочетался с музыкой, но слов и правда было не разобрать.

— Вообще клево, — улыбнулась Наташа. – Аж полегчало, что не надо хвалить каку. А можно текст почитать? А то непонятно ничего.

— Текста нет. Тексты Алена писала.

Наташа сморщила нос, уверенная, что такая тварь ничего хорошего не напишет.

— Но я из наизусть помню, могу написать… — Он глянул на руки и выругался. – По памяти прочитаю, короче. Вторая песня называется «Искушение». — Он сосредоточился, начал притопывать и запел: — Без тебя нет меня, не прожить мне и дня. Но с тобой меня тоже нет. Я лечу как бабочка на свет. Ты мне врала и уверяла, сама рога мне наставляла…

— Хватит! – взмолилась Наташа. – У меня сейчас случится инфаркт мозгов. Того места, что отвечает за восприятие прекрасного.

— А что такое? – удивился Антон.

— Тебе «На-на» нравится?

Он мотнул головой, насупился.

— Ну вот это – тексты для самой поганой попсы. И не потому, что Алена написала, они ужасны сами по себе. Скажи, Валера?

— Ну, бывает и хуже, — похвалил он так, что лучше бы поругал, закурил прямо в помещении. – Надеюсь, ты это никому не показывал. К музыке, к слову, у меня претензий нет.

— У меня есть знакомая, рокерша и хороший поэт, — проговорила Наташа, вспомнив Сашку Гайчук, которая по Пашке сохла. – Она может сочинить нормальные тексты, как Рита Пушкина.

Интересно, Сашка согласится на эту авантюру, не пошлет куда подальше? А то получится, что Наташа наобещает, и ничего не получится…

— Реально она может, как Пушкина? – воспылал энтузиазмом Антон, Наташа невольно улыбнулась.

— Она очень хорошо пишет. Для любого поэта радость, когда его стихи звучат. Жаль, сама я в этом бездарна.

— Было бы круто! Я тоже в текстах не секу. Чувствовал – что-то не то с нашими текстами, а что – хрен знает, не цепляют они, и все тут. Спасибо.

— Да пока не за что.

О, как же Наташа обрадовалась, что все получилось, и подлила масла в костер вдохновения Антона:

— Прикинь, как клево, вокалист крутой есть – ты. Есть мультиинструменталист, Валерий. И поэт свой будет! Можно концерты давать!

— Сложно это, — вздохнул Антон.

— Ничего, прорвемся! Ну что, готовы? Выдвигаемся! Площадка для выступлений у нас уже есть! Будем набирать фанатов.

Валерун кашлянул и извиняющимся тоном проговорил:

— Вы меня, конечно, простите, но кабак – это не про искусство и даже не про рок…

— Не пророк, — кивнула Наташа.

— Ха. Короче, им «Синий туман» подавай и «Хуторянку», а не вот это все. Чтобы просочиться хоть куда-то, нужно тусоваться по фестивалям, знакомиться с рокерами, продюсерами. Авось на разогрев пригласят. Если совсем повезет, продюсер тебя купит, раскрутит, будет выжимать все соки, а ты и пикнуть не посмеешь.

— Я на многое не претендую, — пожал плечами Антон. – Можно быть широко известным в узких кругах. Играть по клубам и квартирникам. На жизнь хватать будет.

Вот какая у него мечта.

До метро они шагали, выкрикивая песни, будто пьяные студенты музыкального: парень и девушка, совсем молоденькие, и непонятно как затесавшийся зрелый мужчина с баяном.

— Ты продала мою гитару и купила себе пальто. Тебе опять ведь день звонят, прости, но я не знаю кто! – пели мужчины, Наташа слов не знала, но вскоре стала подпевать припев:

— Ты дрянь, лишь это слово способно обидеть...

Возле метро Валерун сыграл и спел «Вечную любовь», Наташа прошлась со шляпой, пять сотен накалядовала. Пока не спикировали менты, веселая троица убежала в метро. Антон резвился, как и раньше, от былой меланхолии не осталось и следа. Она, конечно, вернется, но главное, что лед тронулся, у Тохи появилось желание жить взахлеб.

В ресторане был только Сурен. Увидев Антона в черных перчатках, обнял его по-отечески, выразил сочувствие и объявил, что Ашот разрешает петь по пятницам до снятия гипса – чтобы было на лечение. Это хорошо, не просто так пятницу тяпницей назвали. Народ начинает активно гулять и тратить денежки.

Наташа переоделась в красное платье, то самое, в котором боялась идти домой ночью и пряталась в подворотнях, поприветствовала слушателей и, щедро даря радость и тепло, посвятила песню дамам и исполнила «мужичий дождь», который так ее насмешил.

Потом пел Антон «Плот», затем – он же вместо Валеруна «Вечную любовь». Наташа ходила по залу, фоня положительными эмоциями изо всех сил. Когда песня заканчивалась, она закрывалась, внимательно следила за лицами посетителей, силясь разглядеть перемены. Ничего, только, казалось, блеск в глазах появлялся, стоило ей пройти рядом.

За несколько дней она выучила Вику Цыганову, Пугачеву, песни маминой молодости – «Миллион алых роз» и «Айсберг».

Люди аплодировали, им нравилось, но песни заказывать они не спешили. Но еще и не вечер, все веселье начинается после одиннадцати.

С официантами, барменами и поварами музыканты перезнакомились. Почему-то все сотрудники считали, что они блатные – прижился слух, что Наташа племянница Сурена, потому держали дистанцию. Вежливо здоровались, но ничем не делились и поболтать не подходили. Мало того, замирали, стоило Наташе появиться рядом.

Устав ходить по залу на шпильках, Наташа уселась возле барной стойки, повернула голову, чтобы попросить воды, и увидела его. Новенького бармена. Он был великолепен: благородное породистое лицо, темно-русые волосы волной. Идеальные черты. Белый воротничок-стойка. Взгляд упал на его руки, на изящные музыкальные пальцы.

Его место было не за барной стойкой, а на экране… Какая бы роль ему подошла? Болконский? Нет. Онегин? Нет. Долохов! Вот! Она рассматривала этого молодого мужчину, как произведение искусства, созданное самим Богом.

Видимо, он ощутил ее восторг и чуть шевельнул бровью с изломом.

— Здравствуйте, — проблеяла, улыбнувшись Наташа. – Можно мне воды? В горле… пересохло.

Он не сказал ни слова, кивнул на приветствие, налил воду из электрочайника и протянул ей, тут же отвлекшись на подошедшего бычка, желающего убойный коктейль. На другом конце стойки сидела сухощавая женщина лет сорока пяти, вся в золоте, и пыталась испепелить Наташу взглядом.

Приревновала, что ли, старушка?

Забрав стакан, Наташа удалилась на негнущихся ногах. Нельзя так пялиться на мужчин! Западать тоже не время, остановись! Вот начнутся съемки, и не такие красавцы будут попадать в поле зрения.

Но магнетизм молодого мужчины оказался сильнее нее. Весь вечер Наташа украдкой на него поглядывала, пела – для него. А когда зазвучала ее коронная песня Summertime, он наконец обратил на нее внимание. Но она знала, что красавчики избалованы женщинами, которые вешаются на них гроздьями, потому пела в зал, а на него не смотрела, но щедро делилась теплом уходящего лета, мимолетностью юных чувств, нежных, как касанье крыльев бабочки.

Ей так хотелось, чтобы он не отбивался от тетки, которая годится ему в матери, а ощутил то, что чувствует она. Но, наверное, не получится, потому что слишком далеко.

Зато почувствовали бычки на первом столике, склеившие местных шлюх Карину и Кристину. С ними Наташа тоже познакомилась, они мало отличались от деревенских плечевых, только выглядели поприличнее: были такими же тупыми, роготали, как лошади, и с трудом связывали три слова. Если четвертое и появлялось в их словесных конструкциях, было оно непечатным.

Интересно, такие шлюхи, что поприличнее, тоже все на веществах? И не спросишь ведь, а распознать начинающего наркомана крайне сложно.

Как она ни старалась отвлечься, мысли снова и снова возвращались к красавчику-бармену. Откуда тут появилось такое чудо? Как его зовут? Ему бы подошло имя Эдуард, но не Эдик! Или какой-нибудь Роберт.

Надо было зарабатывать деньги, и Наташа спела «Фраера», поглядывая на двух бычков, тискающих проституток. Песня поразила их в самое сердце, потому, когда запел Антон, тот бык, что поздоровее, снова заказал «Фраера». И так три раза подряд. Под конец они запомнили часть слов и голосили, подпевая. Особенно им нравился куплет, где «кипишнулся стог» (или все-таки стол?). Спасибо, к микрофону не рвались. Наташа думала, что за стог такой и что значит «сели в бест на долгий срок». Тюрьма такая? Ну а «метут» — что? Вряд ли имелась в виду уборка. Надо у Валеруна спросить, а то поешь и не понимаешь.

Только Антон запел «Нажми на кнопку» и начались танцы, повалил туман, заплясали лучи стробоскопа, как Наташа увидела воочию «кипишнувшийся стог». Из-за бьющего по глазам стробоскопа разглядеть, из-за чего сыр-бор, было невозможно. Люди остановились, развернулись к источнику кипиша. Что удивительно, Сурен не было за его столиком.

Перекрывая музыку, орала женщина:

— Отпустите! Отпустите, я не… не уйду. Антон! Анто-он, скажи им!

Голос показался Наташе знакомым, она покосилась на Антона. Если бы это была Алена, он бы узнал голос… или нет? Вон как увлеченно поет, абстрагировавшись от происходящего. Потому смотреть, что за шум, побежала Наташа.

Слух ее не подвел, это и правда была Алена, охранник тащил ее за руку, она вырывалась, как раненая рысь. Сурен смотрел на нее, уперев руки в боки и что-то говорил. Она бросала слова ему в лицо. Какую наглость надо иметь, чтобы припереться сюда требовать денег! Наташа была уверена, что она именно за этим пришла.

Вскипела ярость, захотелось за патлы ее выволочь и дать под зад для ускорения, и Наташа направилась на помощь охраннику, чтобы сделать то, чего она так долго желала.

— Пустите к нему… Блин! – Алена снова рванулась вперед. — Да хоть скажите, что с ним! Пожалуйста!

Наташе словно врезали под дых. Алена искренне негодовала, что ее выгоняют столь беспардонно. Значит ли это, что она не виновата, а виноваты неизвестные любера, и тем письмом Наташа призвала эту демоницу?

Глава 2. Неслыханная дерзость

— Остановитесь! – крикнула Наташа, с трудом подавив желание занять место охранника. ­— Давайте ее выслушаем.

Сурен обернулся, его лицо вытянулось от удивления.

— Что ты такое говоришь? Столько беды из-за нее. Вообще в милицию ее надо сдать, есть у меня один знакомый, хулиганку оформить может.

Охранник остановился. Алена трепыхнулась, осознала тщетность усилий и обмякла, но не сдалась.

— Скажите, что с Антоном! Потом выгоняйте, насмехайтесь, сажайте меня в тюрьму. Мне надо знать!

Наташа подошла к ней, сосредоточившись на ее ощущениях, чтобы почувствовать ложь, ощутила Аленино негодование, безразличие охранника, ярость Сурена, требующую выхода.

— Типа ты не знаешь, что с ним.

Наташа уставилась на Алену в упор, она не отвела взгляда.

— Не знаю. Мне пришло письмо, что он покалечен, типа это я виновата. Это ты писала? Что с ним? Он же вон он, поет… На понт взяла?

Виноватой она себя больше не чувствовала, ничего не боялась – думала, что ее развели.

— Взял на понт, тушите свет, — пробормотала Наташа и обратилась к Сурену: — Похоже, она не виновата, потому что… зачем ей приходить?

Сурен потер подбородок, подумал и вынес вердикт:

— Не надо парню расстраиваться и встречаться с ней, он работать не сможет. — Он обратился к Алене: — Если подождешь в подсобке, то поговоришь с ним после работы. Сейчас вам видеться не надо.

— Ну хотя бы скажите, что с ним, — чуть ли не взмолилась она, встала на цыпочки, силясь разглядеть бывшего парня. – Если все в порядке, то я пойду.

Она была почти уверена, что ее обманули, начала злиться. Наташа на ее месте думала бы, что письмо написал сам Антон, чтобы воззвать к ее чувству вины или даже вернуть.

Наташа все взвесила и снизошла до ответа:

— На него напали типа любера. Это качки, которые…

— Я знаю, кто такие любера, — прервала ее Алена.

— Избили, жизненно важные органы не повредили, но битой раздробили пальцы на руках. На обеих. Больше пострадала правая, вряд ли он сможет играть на гитаре.

Алена распахнула глаза. На Наташу обрушился вихрь ее эмоций: боль, негодование, злость на кого-то. Никаких сомнений не осталось, что она ни при чем.

— Вот же блин… Как же так?

Злость трансформировалась в ненависть. Похоже, виновник все-таки был.

— Это сделал твой отец, — скорее констатировала, чем спросила Наташа – блефанула, чтобы застать Алену врасплох, вряд ли она будет сдавать папашу.

Девушка закусила губу и потупилась. Мотнула головой.

— Я не знаю.

Еще как знала! Но искренне надеялась, что отец не пойдет на крайние меры.

— Значит, он списал Антона вместе с долгами, — поставила точку Наташа. – Это точно он, даже не сомневайся. Гопота действует не столь изобретательно: налетели, избили – все. Тут же специально отняли самое дорогое, отрабатывали заказ.

Алена повела себя неожиданно: привалилась к стене спиной, сползла на корточки, сжалась в комок и разрыдалась. Вот так… Непривычно было в конченой стерве видеть человеческие черты. Но не стоит обольщаться, суть-то ее стервозная никуда не делась. Из-за обрушившегося чувства вины и беспомощности, у Наташи свернулся ком в горле, и она закрылась. Однако ее отношение к этой девушке перевернулось, из-за эмпатии она не могла не сопереживать.

За сценой наблюдал Сурен, подошел к Наташе, кивнул на корчившуюся Алену.

— Чего она?

Наташа шепнула ему на ухо:

— Она не заказывала Антона. Призналась себе, что это сделал ее отец, и страдает.

Сурен покачал головой.

— Ай, сложно! Семья есть семья, девушке предстоит трудный выбор.

Охранник так и околачивался неподалеку. Убедившись, что шоу отменяется, гости танцевали рок-н-рол под песню Сюткина «Любите девушки, простых романтиков» — у Антона отлично получалось ее петь, и музыканты не видели, что происходило в другом конце зала.

А поскольку Наташа пропала, разбираться прибежал Валерун – и слава богу, что не Антон. После таких новостей он не смог бы нормально работать.

Из-за мелькающих лучей стробоскопа он не заметил Алену недалеко от выхода у стены и обратился к Наташе:

— Тю ты, я думал, тут у вас потасовка, помощь нужна. Натка, пропустила ты свою очередь.

Сурен просто повернул голову и указал на рыдающую Алену кивком головы. Она уткнулась лицом в колени, и Валерун на сразу ее узнал.

— Ну и что… Ох ты ж е-мое! Зачем она пришла? – в его голосе прорезались угрожающие нотки, Наташа больше не открывалась, но не надо быть эмпатом, чтобы уловить интонации, заметить, как он напрягся, готовый к атаке.

— Вы идите. Я ее проведу в подсобку, — пообещал Сурен.

Наташа взяла Валеруна под руку и повела, рассказывая, что случилось и почему Антон с ней будет разговаривать потом. Рассказ вышел долгим, они беседовали в стороне от места, где пел Антон – уже вторую заказанную песню «Браво» — «Ветер». Наташа закончила, и Валерун кивнул:

— Правильное решение — позволить им встретиться после обеда. Одобряю. Но чтобы ноги ее тут не было. Вот поговорим – и до свидания.

— Не возражаю, — буркнула Наташа. Она много раз слышала, что нет черного и белого, но не соглашалась с этой истиной. Как же нет, когда есть ее отец — воплощенное зло. Вот уж дрянь-человек без положительных качеств! Вторым таким человеком ей показалась Алена: наглая самоуверенная хабалка, которая за копейку любого с дерьмом смешает.

Но вот Алена расплакалась, слезки смыли черноту, и оказалось, что есть в ней и человеческое. Получила анонимку, что бывший искалечен, примчалась, хотя знала, что ее тут никто не ждет. Конечно, ей такой поступок дался проще, чем дался бы большинству других людей, потому что она более толстокожая, но все равно неприятно ведь!

Однако поступок – человеческий. Ей выгоднее было бы закрыть глаза, заткнуть уши и отсидеться. Но нет, примчалась, вон. Значит, неравнодушна к Антону. Может не как к объекту вожделения, а как к человеку, с которым не один пуд соли съела, и это заслуживает если не уважения, то хотя бы нормального отношения.

Вот только как отреагирует Антон? Скорее всего, выслушает ее, ведь он до последнего отрицал очевидные вещи и защищал ее.

— Что там у вас? – спросил Антон, когда микрофон взяла Наташа, она услышала, как Валерун излагает Антону придуманную версию:

— Девка белочку словила, на всех кидалась, демонов изгоняла. Выгнали.

— Друзья! – крикнула Наташа в микрофон. – Сегодня замечательный вечер! И восхитительная ночь. Веселимся! Все на танцпол! Аплодируем тем, кто танцует! Для вас всеми нами любимая песня «Ночь». Отрываемся! – И запела: — День сменяет ночь, так длится много лет…

Она заметила, что бычок покрупнее, что заказывал «Фраера» перестал тискать Кристину и уставился влюбленными глазами, а девушке и хорошо, она жадно поедала бутерброды с черной икрой.

Когда Наташа допела, этот суровый и страшный бык со взглядом убийцы подошел к ней и, краснея и бледнея, сказал довольно связно для быка:

— Анна, а какие песни вы поете? Есть список?

Надо привыкать, что все будут называть ее Анной и думать, что группа названа в ее честь. На миг Наташа растерялась, ведь список был совсем коротким, и она рисковала потерять авторитет, потому поинтересовалась:

— А что вам нравится? Вика Цыганова по душе? Хотите, я вам посвящу «Любовь и смерть?»

На его пальцах синели наколки, расплывшиеся то ли от времени, то ли из-за криворукости кольщика.

Эту песню знали все, у кого дома был телевизор, и клип видели все, потому поклонник радостно закивал, протянув деньги, аж десять тысяч, в два раза больше, чем надо.

Сосредоточиться на песне не получалось, настроиться – тоже, в мыслях засела Алена. Выгнать ее получилось только с помощью красавчика-бармена. И сразу надрыв получился, и нерв. Вспомнился клип песни, где играл актер, чем-то похожий на этого красавчика, но не столь совершенный. Как вообще можно уродиться таким идеальным? Может, если его раздеть, изъян найдется?

При мысли об этом Наташу бросило в жар.

После нее пел Валерун – как ни в чем не бывало глотку рвал, словно интрига с Аленой его не взволновала. А Наташа еле дожила до окончания рабочего дня, то есть ночи. Или утра? Народ начал расходиться ближе к четырем – вот нюансы работы в выходной. Да, денег больше в разы. Наташа насчитала сто пятнадцать тысяч!

Наконец они с Валеруном начали сворачиваться, и к ним подошел Сурен, положил руки на плечи бездействующего Антона и сказал:

— К тебе пришел гость. Только, пожалуйста, не нервничай.

Антон напрягся, округлил глаза, побледнел.

— Мама? Но как она узнала?

— Не мама. Идем, она ждет.

Наташа зашагала следом, Валерун остался заниматься аппаратурой. Однако перед входом в подсобку деликатный до неприличия Сурен обратился к ней:

— Тебе, наверное, лучше подождать снаружи.

Наташа собралась возмутиться, ведь было жутко любопытно, о чем будет разговор Алены и Антона, но поняла, что Сурен прав. Это личное дело двоих, возможно, им не хочется выносить проблему на обсуждение.

Но результата было нужно дождаться, убедить Антона не сходиться с Аленой или хотя бы попросить не таскать ее в ресторан, потому что всех начинает дергать при ее появлении.

— Выгнали, не дали послушать, — пожаловалась она Валеруну и спросила: – Помочь надо?

— Да чем ты поможешь. Разве что скрасить ночь одинокому мужчине… — Наташа задохнулась от возмущения, он прищурился и сгладил острый момент: — то есть поговорить со мной. Извини, неудачно пошутил. Я надеюсь, Антон не сойдется с ней. Это же крокодилица, я не о внешности сейчас говорю.

— Справимся, — сказала Наташа.

— Справимся, — кивнул он.

— Ждем Антона или едем домой? – спросила Наташа.

— Ты-то можешь ехать, а мне по-любому надо дождаться.

— Я минут пятнадцать подожду и уеду, — сказала Наташа и задала интересующий ее вопрос, кивнув на бармена: — Не знаешь, кто это? Я его раньше не видела.

— Кто? – завертел головой Валерун.

— Бармен. – Наташа почувствовала, что краснеет, хорошо в приглушенном свете этого не видно.

Валерун посмотрел на красавчика, не разглядел его, направился к стойке, побродил там, вернулся.

— Понятия не имею. Я их всех не знаю, они каждый месяц новые. – Он подмигнул Натке. – Понравился?

Наташа ответила уклончиво:

— Вот смотри, приходишь ты в ресторан, а там – Шэрон Стоун. Ты будешь врать, что она тебе не понравилась?

Он засмеялся.

— Вот ты хитрая! Дай пять!

Наташа хлопнула его по ладони. В этот момент выбежал взбудораженный Антон, заметался по залу.

— Поехали скорее отсюда. Вы были правы. Это, — он поднял руки в непропорционально-огромных черных варежках, — со мной сделали по указке ее отца! Будь они прокляты. Деньги предлагала, тварь!

Наташа призналась:

— Я сразу подумала, что тебя заказала Алена, но она реально расстроена…

— Пусть горит в аду вместе с ее папашей. Слышать ничего не хочу. Курить хочу. Я на улице.

— Поехали, че уж, — сказал Валерун и приобнял парня. – И я б покурил.

Сурен сегодня тоже сидел до утра. Увидел, что Антон побеседовал с подругой, и только собрался к нему, как парень вылетел на улицу. Валерун пожал плечами и помахал Сурену. Ему ничего не оставалось, кроме как подойти к Наташе.

— И что? И Алена где?

— Наверно, там же, в подсобке, — предположила Наташа. — Не видела чтобы она выходила.

Сурен закатил глаза и пожаловался:

— Я пожилой человек, мне шестьдесят три года…

— Ого! Вы молодец. Не сказала бы, — сделала комплимент Наташа.

Но Сурен ее будто бы не услышал.

— Я устаю. И зачем все это разруливать? Уж помоги мне хоть ты успокоить вашу подругу. Буду очень благодарен.

Наташа фыркнула и зевнула. Она терпеть Алену не могла и теперь должна утешать? Пока топали в подсобку, Наташа молилась, чтобы она обиделась на всех и сбежала. Но ее постигло разочарование: Алена была на месте. Она не рыдала и, если бы не красный нос, выглядела бы спокойной, как мертвец. Но даже сквозь защиту чувствовалось, какая бездна за этой защитой.

Глядя перед собой, Алена сказала тем же мертвым голосом:

— Всем, что было у меня хорошего, я обязана отцу. Он очень меня любил и баловал, я поздний ребенок, дочь, когда есть два взрослых сына, ему семьдесят. Лично для меня он всегда был самым добрым и понимающим человеком. Да, я слышала, что он занимается опасными делами, иногда странные люди приходили, а однажды мы два месяца жили в пансионате за городом. Со всеми бедами я приходила к нему, не к маме. И тут я узнаю, что…

Она смолкла и замерла, будто кукла на батарейках, у которой кончился заряд. Но вскоре продолжила, причем шевелились только ее губы.

— Я не требую за это снисхождения – просто, чтобы вы знали. И тут получаю письмо. Первая мысль была, что это написала Наташа, очень уж она меня не любила. И я подозревала, что Антона заказал отец, он всегда был против него. На фига я ему рассказала правду? – Она сжала голову. – Если бы знала, сказала бы, что сама его бросила. Вот зачем?!

И снова молчание. Причем Наташа переживала то же, что и она, и защита не спасала от таких мощных чувств, все время слетала, а Сурен сопел, намекая, что пора и честь знать.

— И теперь мне надо выбрать, с кем я. Я уже выбрала, но… — она усмехнулась. – Я не прошусь назад к Антону, просто хочу помочь. И с отцом не смогу вести себя , как раньше, зная, что он может выпотрошить любого, кто на меня плохо посмотрит.

О, как Наташе всегда хотелось такого папу! Чтобы защищал. Отец если и мог кого выпотрошить – так это ее за то, что загулялась или не там поставила тапки.

В оживившемся Сурене проснулся армянин:

— Ты же с отцом не поссорилась? Нельзя, это же – отец! Он тебя любит. Это нормально, когда мужчины защищают свою семью. Раньше только так и было.

— Я его прямо спросила, что он сделал с Антоном. Знаете, что он ответил? Говорю дословно: « Поверь дочка, он к тебе больше не приблизится. Я его устранил». Понимаете? Не человеку жизнь сломал – устранил. Как садового вредителя! А с Антоном мы пять лет… были. Он – мой близкий человек. И я не могу просто отвернуться, когда… А он не простит, теперь я вижу.

Сурен сел напротив и проговорил:

— Послушай, девочка. Ты ведешь себя, как боярыня Морозова: ты – королева, а вокруг тебя – пыль. Научись нормально взаимодействовать с людьми, тогда простит твой Антон. И ты сама себя простишь. А теперь извини, но мы закрываемся.

Он поднялся, намекая, что и ей пора.

Алена вскинула голову, недовольная его речью, но стиснула челюсти и молча, понурившись, поплелась к выходу. Наташа – за ней.

— Тебе есть где ночевать? – спросила Наташа.

— У тетки, спасибо.

Она остановилась посреди зала, сунула руку в сумочку и достала три сотни «зеленых».

— Возьми, вот. Я знаю, как дорого лечиться. Если потребуют прописку для лечения, я с теткой поговорю, она должна понять и пойти на это. Бери, деньги мои, я не крала их у отца.

Москвичка – и пропишет кого-то в золотой квартире? Никогда она на такое не пойдет. Но озвучивать это Наташа не стала, забрала деньги – неподъемную сумму по нынешним временам.

— Можно через тебя узнавать, что с ним? Оставишь телефон?

Написав дедов номер и сказав, что возможен переезд, Наташа получила телефон Алениной тетки и спросила напоследок:

— А должен-то он был много?

— Двести баксов, — скривилась Алена. – Но полгода не мог заработать.

Развернувшись, девушка убежала, Наташа собралась идти к такси, но ее позвал Сурен.

— Погоди! Сейчас Игорь домой едет, он отвезет тебя на мотоцикле. Игорь в Новогиреево живет.

Наташа хотела спросить, что за Игорь, и тут из-за стойки вышел он. Тот самый красавчик. Жутко недовольный тем, что ему доставили неудобства.

В горле сделалось горячо. Сердце затарабанило. На мотоцикле! Она будет сидеть сзади и прижиматься… Сегодня у нее была сменная одежда, бежевые брюки, а значит, ей можно в седло… Она совершенно пропала!

Глава 3. Никаких ассоциаций!

Игорь качнул головой на дверь.

— Идем.

Наташа сообразила, что на ней платье, которое, когда они поедут на мотоцикле, будет красиво развеваться, демонстрируя труселя не в цвет. А еще на улице холодина и дождик собирался…

Но страшно попросить, чтобы Игорь подождал еще пять минут, пока она переоденется, такой у него недовольный вид. Может, не стоит его злить, такси – наше все?..

— Ты так и поедешь? В платье? – Игорь приподнял уголок рта – видимо, представил то же, что и Наташа, и помог принять решение.

Чтобы он не злился, Наташа открылась, излучая чувство вины, и затараторила:

— У меня есть брюки. Я не ожидала, что меня повезут на мотоцикле, потому не переоделась. Можно? – Она сложила руки лодочкой на груди. — Я быстро собираюсь, честно-честно! Если обману, уезжай.

Подействовало! Устало опустившись на стул, Игорь обреченно уронил:

— Давай!

Наташа рванула переодеваться, чувствуя себя солдатом, которому надо уложиться в пять минут, иначе заставят сто раз отжаться.

Скинула платье, скомкала, сунув в рюкзак. Натянула брюки, кофту, джинсовую ветровку. Уложилась в три минуты!

Увидев ее в полумраке, Игорь встал, застегнул косарь и направился к выходу, держа в руке мотоциклетный шлем, похожий на каску. Наташа цокала каблуками, едва успевая за ним. Игоря она нагнала уже на улице и, холодея, сделала комплимент:

— Игорь, а ты в кино не играл? Лицо у тебя такое… кинематографичное.

Она тотчас открылась, чтобы считать его эмоции: глухо, как в танке.

— Играл в эпизодах, но, как оказалось, зря: их в кино не включили. Так что вряд ли я примелькался.

— А я в театральном учусь, — похвасталась Наташа.

— В каком? – Игорь подошел к мотоциклу, самому простому советскому, Наташа в них не разбиралась, уставился теперь с вялым интересом.

Наташа сказала, и его брови полезли на лоб.

— Да-а? Я тоже. На пятом курсе. Творческая мастерская Воеводиной.

— Вот так тесен мир! – обрадовалась Наташа и попыталась передать ему свою радость.

Все равно не поймет, что это чужая эмоция, будет воспринимать ее как собственную.

— Погнали!

Игорь оседлал своего железного коня. Прежде чем зарычал мотор, Наташа взмолилась:

— Только довези меня прямо до дома, а то страшно одной ночью…

— Все отребье уже спит, — сказал Игорь, надел каску-шлем. – Но, конечно, довезу, только дорогу покажи. Я не местный, всех закоулков не знаю… Аккуратнее только с выхлопной, она раскаляется, можно испортить штаны.

Наташа уселась сзади, и всплыло неприятное воспоминание: лето, родной город, обаятельный парень за рулем мотоцикла и она, влюбленная, казалось, не на жизнь, а на смерть. И никого лучше него нет в целом свете.

«Оказалось, просто тварь».

Он искал девчонок, годных для продажи в публичные дома. Наташа не подошла из-за взбалмошности, но больше потому, что у нее отец – мент. У Алисы и матери тогда толком не было, потому ее выкрали и попытались вывезти. Пашка разнюхал, где их прячут, и навел ментов.

Ну нет, Игорь тут ни при чем, он нормальный человек. Заревел мотор, ветер ударил в лицо, и Наташа обняла Игоря покрепче, прижалась щекой к кожаной куртке и зажмурилась. Она боялась быстрой езды.

С неба сыпалась мелкая водяная взвесь, вода и грязь разлетались из-под колес. Наташа ехала и молилась, промокшая до костей, и грелась мыслью о том, что она обнимает самого красивого мужчину на земле.

Скептик противным голосом зудел, что не надо западать, красавчики – общественные мужчины, они не ценят своих жен и подруг. К тому же, он может быть тупой, как валенок…

Но Наташа была уверена, что у Игоря все прекрасно и с мозгами, и с чувством юмора, а еще у него есть недостаток! Наташа нащупала его: он толстоват и мягок наощупь. Однако это незаметно и совершенно его не портит.

Она так размечталась, что чуть не забыла говорить, куда поворачивать. А когда доехала, в голове остался только Игорь, он восходил над горизонтом будущего, как солнце, затмевая своим сиянием все остальное, тусклое и неважное. И Алену, и Антона, и торговлю, и замаячившую квартиру в Марьино.

Мокрая, продрогшая Наташа слезла с мотоцикла.

— Спасибо, Игорь.

О, как приятно произносить его имя! Кивнув, он укатил на восток, в Новогиреево, а Наташа еще с полминуты стояла под водяной взвесью посреди спящего района и бестолково улыбалась.

Зевая, она поднялась в квартиру, перебирая все, что нужно успеть завтра: поработать с утра… нет, с одиннадцати. Спать-то когда-то надо. В семь вечера у Рассадиной премьера – обязательно надо пойти на «Онегина» и подарить Анне билет на «Дали без границ».

Между делом – позвонить Пашке. Нет, не между делом – после спектакля, его целыми днями нет дома. Насколько она помнила, у Саши Гайчук нет телефона, надо бы с ней связаться, поговорить насчет ее текстов, спросить, может ли она написать слова, когда и музыка, и мотив песни уже есть. Ей должно быть такое интересно.

Жаль, что Сашка далеко. Было бы удобнее, живи она в Москве.

Принимая душ, Наташа представляла себя на большой сцене, но теперь не артисткой, а певицей. Ей рукоплещет огромный зал, ее зовут на мероприятия, показывают по телевизору. И вот тогда Игорь точно не сможет ее игнорировать! Увидит, оценит и все поймет.

Вспомнились влюбленные в нее мальчишки: Тимофей, Егор, Серега и, может, кто-то еще. Интересно, на что они готовы ради любви? Готовы ли стать великими, чтобы привлечь ее внимание?

Изменит ли она мнение, если увидит на сцене кого-то из них?

Уснула Наташа сразу же. Утром в кухню прокрался дед. Ходил, скрипел, шуршал и стучал, но Наташа спала как убитая.

Разбудил ее Боря, толкая и крича в ухо:

— Наташа! Тебе звонит Наташа! Говорит, срочно!

Застонав и не открывая глаз, Наташа встала. Прошлепала к телефону, как зомби, и прохрипела в трубку:

— Смольный!

— Я хату нашла! – радостно воскликнула подруга. — Клевую! Почти возле твоего универа! Почти задаром! Двести тридцать баксов в месяц! Правда, первый этаж трехэтажного старого дома! Залог полтинник, полтинник маклеру. Центр, Натаха! Надо брать, пока вариант не ушел.

— В чем подвох? – Сон мгновенно сошел. – Таких цен в центре нет.

— Да хватит нудеть! Повезло просто. Я в три дня буду ее смотреть. По-любому сниму, ты как хочешь. Все солидно, через агентство. Я в офис пришла, договор составила, маклер мне обязана за эти деньги предоставить жилье.

— Ты уже что-то заплатила? – воскликнула Наташа.

— Ну, за услугу…

— Да блин! Вот посмотришь, окажется, что квартиру сдавать передумали, зато есть однушка в цоколе, или койко-место с парализованным дедом. Или комната в коммуналке.

— Нет! Я была в офисе. Если что-то не по мне, приду туда и все разнесу!

— Ага, выйдет жлобяра двухметровый и с лестницы тебя спустит.

— Да нет, там все честно. Офис, все дела, люди сидят, работают. В общем, в три часа у метро «Кутузовская». Если не придешь, сниму без тебя.

Наташа уперлась в тумбу, зевнула, покосилась на застывшего за спиной Бориса, который точно грел уши. Спасибо, ничего спрашивать не стал.

— Идешь со мной в театр сегодня? В семь вечера.

Он кивнул и все-таки спросил:

— Ты что, собираешься от деда съезжать?

— Блин, да! У нас с ним суточные ритмы не совпадают, мы мешаем друг другу спать.

— А Пашка почти дом достроил! – похватстался Боря. – Мы в конце августа переезжаем, там две комнаты, прикинь! Свой дом в Николаевке! Чтобы в школу добираться было близко.

Наташа вспомнила, что Боря хотел продавать картины на Арбате, и предложила:

— Кстати, Антон-то нашелся. Теперь можно возле него стоять со своими шаржами. Хочешь, отвезу тебя сегодня?

Боря радостно закивал.

— Тогда собирайся. Но не спеши. Мне еще завтракать и в душ.

Наташа собралась поторговать на Арбате и в окрестностях, чтобы в три дня встретиться с Наткой и маклером, посмотреть квартиру и прислушаться, не обманывают ли их. Потом заберет Борю, и вместе поедут домой.

Но прежде надо сделать еще один звонок. Есть надежда застать Пашку дома. Все равно досыпать нет смысла. Можно урвать часок перед походом в театр.

Пашку Наташа набирала, испытывая чувство вины, что давно ему не звонила. Как что-то надо, так она тут как тут, а когда жизнь налаживается, он вроде как и не нужен. Нехорошо это.

Ответил он быстро.

— О, сестра! Сколько зим, сколько лет! Неужели соскучилась?

— Паша, извини, что давно молчала: вздохнуть некогда. Сегодня опять пять часов спала. Завтра сделаю выходной, а то помру.

— Понимаю как никто, — сказал Пашка таким тоном, что сразу стало полегче. – Что там твой гитарист? Боря обрисовал ситуацию в двух словах, что его бывшая девушка натравила гопников, и они раздробили ему пальцы на руках.

— Болят у него руки. Жалуется, что спать иногда не получается, на обезболивающем сидит. Но из больницы выписали, он туда ходит наблюдаться. Поет на Арбате и в ресторане, он молодец, держится. Вчера в ресторан петь вышел, хорошо заработали. Мне неудобно, но… у меня к тебе просьба.

— Валяй! – весело сказал Паша. – Честно, мне сложно представить, о чем ты меня попросишь.

— О Гаечке, — почти прошептала Наташа.

— Откуда ты знаешь? – В голосе Пашки было столько удивления, что Наташа обалдела.

— Ну, как бы все знают, что она пишет стихи, и довольно неплохие.

Ответило молчание. Наташа сообразила, что не стихи удивили Пашу, но что тогда? Уточнять она не стала, зашла издалека.

— Антон пишет песни. Я вчера попросила его послушать, так вот музыка там прям крутая, тебе бы понравилось. Берем манеру Ника Кейва, смешивает с «Депешами» и добавляем немного «Металлики». Представил?

— Ага.

— А с текстами беда. Там такие тексты, хуже, чем у «На-на». Вот я и вспомнила Гаечку. Она смогла бы круто написать, как Рита Пушкина, которая пишет для «Арии». Думаю, ей было бы интересно с нами поработать.

— С нами? – переспросил Пашка. – Ты там что, группу собралась замутить? Ты не лопнешь, деточка? Когда все успевать будешь? Учеба очно все соки выжимает.

— Это так, больше для Антона, а то он совсем потух, вообразил себя великим гитаристом, хотя на самом деле он великий вокалист, а я так, на подпевках буду в свободное время.

— Интересно?

— Да капец как интересно! Я и не думала, что может быть так интересно жить. Прям ждешь каждый день, как подарок.

— Я очень счастлив, что ты научилась ценить жизнь.

— Думаю, что, если бы не поступила, я ушла бы в музыку. Столько всего интересного, хоть разорвись! Поговоришь с Гаечкой?

Пашка задумался. Ответил спустя секунд десять.

— Так… сегодня у нас восемнадцатое… Стоп, девятнадцатое. Учеба начинается через двенадцать дней… Да, поговорю, причем немедленно. Ты на связи будешь?

— Да какой там. Торговать, потом моя учительница вокала пригласила на премьеру в театр. Могу быть на связи с семнадцати до восемнадцати.

— Будь. Я поговорю с Гаечкой. Уверен, ее твое предложение заинтересует так, что она аж примчится. Она ж меломанка, от рока с ума сходит.

— У нас еще Валерун есть, мультиинструменталист, — похвасталась Наташа. – Все профессионально, хоть пока и так, на коленке.

— Жди звонка.

Пашка отключился, а Наташа захотела закричать от возбуждения. Если Гайка согласится – это будет бомба!

Зажмурившись, Наташа снова представила сцену, полный зал – и Игоря в первом ряду. Какие у него глаза? Голубые? Зеленые? Точно не карие. Безумно захотелось в ресторан, но они поют только во вторник.

Убедившись, что Бори нет, Наташа продекламировала перед зеркалом в прихожей отрывок из «Повести о Сонечке»:

— А Вы когда-нибудь забываете, когда любите, что любите? Я — никогда. Это как зубная боль, только наоборот— наоборотная зубная боль. Только там ноет, а здесь и слова нет.

Когда-то Андрей просил читать на ночь стихи, ему нравилось, как она декламирует. Этот отрывок он особенно любил. Наташа думала, что прочтет его, как заклинание, вызывающее ту самую боль. Но нет, ассоциации умерли, а боль трансформировалась в надежду.

Глава 4. Главное преимущество

19 августа

Перекинув сумку через плечо, Наташа торопилась к метро, где должна была встретиться с Наткой и маклером. Ее задержали клиенты, она на пару минут опаздывала, но не спешила, уверенная, что придет — Натка на месте, а маклера-то и нет.

Дед рассказал, что это известная схема развода: типа агентство под прикрытием бандитов разводит честной народ. На первый взгляд все цивильно: красивый офис, девочки, сидящие за, о, боги, компьютерами, договора, обещания… А на деле стоит заплатить за услугу, и – здравствуй, лох. С деньгами можно проститься.

Дальше первое время обманутого водят за нос и тянут время в расчете, что он сам все поймет и отстанет. Если он не унимается и устраивает скандал, то появляются те, кто бизнес держит – бритоголовые дяденьки, которые проходят в дверь только боком, причем и боком там застревают — и спускают лоха с лестницы.

Причем всегда кидают на сумму меньше сотни баксов, из-за которой не стоит подключать серьезных людей. Москвичи знали о таком разводе и искали квартиры сами, а приезжие часто попадались. Причем приезжих доили досуха, уверенные, что вступиться за ними некому. Помимо безобидного развода лохов на деньги, такие конторы работают и по-крупному: «кидают на хаты» алкашей, стариков, простофиль, а самое ужасное – находят одиноких, вынуждают переписывать недвижимость на себя, а потом такие люди пропадают. Причем это необязательно старики, иногда целые семьи исчезают – риск потерять жизнь прямо пропорционален ценности недвижимости.

Потому Наташа призадумалась, рискует ли деньгами при покупке квартиры в Марьино. Дед обещал помочь, но все равно было не по себе. Ладно, это не сегодня и не завтра, прежде надо заработать много, очень денег.

Мысли переметнулись к сумке с косметикой, оттягивающей плечо. После каждой поездки на Черкизон ассортимент увеличивался, и она прибавляла в весе. Когда речь идет о сумочке с косметикой, подразумевается несколько иное.

Как Наташа и думала, возле метро нервно курила Натка. Одна. Что и требовалось доказать. С собой у нее была «косметичка».

О, как же подмывало сказать: «А я говорила» — но Наташа обняла подругу и спросила:

— Выручкой будем меряться? У меня сто тридцать чистыми. Можно заканчивать рабочий день.

— У меня сто пятьдесят! – победно улыбнулась Натка, посмотрела на часы – новенькие механические.

Она не скупилась на дорогие вещи, вся выручка уходила на предметы роскоши. Наверное, год назад Наташа тоже сорила бы деньгами, но, глядя на брата-бизнесмена, понимала, что, как бы ни хотелось шикануть, правильнее деньги вкладывать во что-то существенное.

Девушки хлопнули друг друга по ладони, и ждать стало веселее.

— Вон она идет! – удивила Наташу Натка.

Спустя минуту подошла солидная ярко накрашенная блондинка лет сорока, с начесом, в бежевом пиджаке с запонками, вся в перстнях, дежурно улыбнулась:

— Здравствуйте, я Людмила Анатольевна, фирма «Юг-2».

Наташа вернула улыбку, представилась и решила играть восторженную доверчивость:

— Идемте скорее смотреть квартиру! Пока ее не сняли другие! Это ж какое везение – снять квартиру в таком районе за такие деньги!

Тетка важно двинулась впереди, девушки топали за ней, как две лодочки за буксиром. Наташа открылась, чтобы понять, в чем подвох. Пока ее прогнозы не оправдывались, кидалова на первом этапе не случилось, что вовсе не отменяет более крупного кидалова, уж очень Натка привлекательная жертва: понаехавшая провинциалка, раз нет сопровождения, значит, и вступиться за нее некому.

Был у Наташи козырь в рукаве, который один раз спас ей жизнь, но она решила его придержать, когда они окажутся на месте. Если и правда повезло (такое тоже бывает, и цены на недвижимость в одном районе разнятся), он ничем ситуацию не испортит. Вот сейчас войдут в квартиру, где можно нормально сосредоточиться на маклерше, тогда и пойдут в ход козыри.

Подозрений было море. Первое: что квартира окажется далеко от метро и – на первом этаже, вросшем в землю, дом-то старый. Но маклерша не соврала: прошли всего восемь минут от метро, углубились во дворы. Первый этаж оказался над высоким цоколем, то есть, по сути, вторым. Было шумновато из-за Кутузовского проспекта, ну да ладно.

Второе подозрение: что это бомжатник, который надо неделю отмывать, но и оно не подтвердилось, когда переступили порог. Да, квартирка маленькая, мебель старая, кухня крохотная, но все чисто. Правда, в спальне не большая кровать, а диван, но это ж лучше, чем раскладушка на кухне.

— Мне все нравится! – воскликнула Натка. – Плохо, что балкона нет…

— Курить в квартире запрещено, — предупредила маклерша, — если соседи нажалуются, и будет запах, вас выселят и залоговые не вернут. К животным в квартире такое же категоричное отношение.

— Мы – культурные люди! – уверила ее Натка.

Наташа прошлась по квартире, и в голове включился счетчик: купить кровать, шторы, кастрюлю, сковородку, вилки-ложки – мелочи!

— Вижу, вам нравится, — самодовольно проговорила маклерша. – Ну что, заключаем договор, вносим деньги?

Она достала из сумки распечатку договора, отдала Натке.

Осталось единственное подозрение. Наташа сказала:

— Людмила Анатольевна, только не обижайтесь, пожалуйста! Время сложное, сами понимаете, — она покосилась на Натку, которая бросила читать договор и превратилась в слух. – Снимать мы с Натальей будем вдвоем, значит, и договор надо сделать на двоих. Но, поскольку мне нет восемнадцати, вы не против, если его заключит мой дедушка— милиционер?

Людмила Анатольевна, сделав благостное лицо, слушала и кивала – и когда узнала, что снимать вдвоем, и что договор надо переделать, даже дедушка ее не смутил. Но когда прозвучало, что дедушка – милиционер, лицо у нее стало такое, словно ей на ногу уронили шпалу. Наташу обдало разочарованием и злостью хищника, который клацнул зубами в сантиметре от ускользнувшей жертвы.

Но мгновение – и снова благостное выражение лица, только в глазах стальной блеск.

— Девочки, ну какая разница, на одного договор или на двоих. На эту квартиру уже очередь, мне проще сдать ее кому-то другому, чем мотаться туда-сюда. Давайте, ставьте подпись – и она ваша.

Маклерша крутнула на пальце ключи.

Наташи встретились взглядами. Натка открыла рот, чтобы возразить, но Наташа заговорила первой.

— Почему вас так напугал мой дедушка-милиционер? В чем подвох? Квартира продается, и нас?

Судя по ощущениям маклерши – холодно. Упускающая добычу тетка пошла в атаку:

— Девушка, что вы такое говорите! Мы – серьезная контора! Стали бы мы вас обманывать, когда заключен договор?

— Я же и говорю: не обижайтесь. Время сложное, — продолжила Наташа. – Или, может, квартира сдана кому-то еще?

Теплее. Наташа представила, какие еще могут быть схемы, и спросила:

— Или хозяин с вами в деле, и он типа не знает, что квартира сдана? Мы переедем, и тут сюрприз! Приходим мы, еще двое-трое таких же, и тут появляется типа удивленный хозяин, предлагает нам убираться вон.

— Наташа! – возмутилась Натка. – Ну чего ты?

— Того, что нас пытаются кинуть, — сказала Наташа. – Меня дед научил! Ты его знаешь.

— А… ну…

Алла Анатольевна превратилась в покрасневшую жабу, выпучила глаза и гаркнула:

— Знаете что… Я сама вам ничего сдавать не буду! Нашлись грамотейки! Привела, показала нормальную квартиру – они нос воротят! Что вам еще надо? Вот ключи, вот договор. Подписали – заходи и живи!

Лучшая оборона – это нападение, понятно. Однако Натка вместо того, чтобы подыграть, повела себя неправильно:

— Наташа, прекрати! Надо доверять людям, иначе как жить-то? Зачем им себе такие проблемы создавать? Офис-то… фирма…

Подстегиваемая гневом марлерши, Наташа повысила голос:

— Неужели не видишь, что она нам врет? Что ее перекосило, когда она узнала, кто мой дед, и что возможны проблемы?

Маклерша прошагала к двери, распахнула ее и указала на выход.

— Вон отсюда!

Все, она больше не расстраивалась, потому что…

— А мы ведь не одни такие, да? – прищурилась Наташа, глядя на выглядывающие из сумки похожие распечатки договора. – У нас деньги возьмете, еще у кого-то, и еще… Да?

Ох, как же горячо! Отличный куш сорвет мошенница.

— Да у вас не фирма, а шарага! Сборище преступников! – Наташа сама не заметила, что орет, осеклась, поймав полный осуждения взгляд Натки.

Черт, она поверила маклерше! Ей так захотелось заполучить эту квартиру, что она упорно игнорирует тревожные звоночки: слишком низкая цена, отказ переписывать договор…

— Короче, подруга, — процедила Наташа, обуваясь. – Я тебя предупредила, что это развод. Если есть лишние триста баксов – вперед.

Открылась дверь в соседнюю квартиру, высунулась бабка, похожая на старуху Шапокляк и воскликнула:

— Правильно! Вот умная девушка! А ты надоела уже таскать сюда людей! Потом драки тут, дверь выламывают. Мы письмо в милицию написали!

— Спасибо, — кивнула Наташа несостоявшейся соседке и пошла прочь.

Ее потряхивало от волнения, и стучали зубы. Шутки ли – из первого противостояния с жестоким миром она вышла победительницей. Это наполняло ее гордостью, но зубы все равно отбивали дробь.

Натка окликнула ее, когда она прошла уже метров сто.

— Эй… Наташа! Извини.

Пришлось останавливаться.

— Это выглядело так убедительно… — принялась оправдываться Натка, устыдившись своей наивности. — Нет, ну правда! Фирма же. Я такого солидного офиса, с компьютерами, ни разу не видела. Вот и подумала, что… Эх…

— Но как ты догадалась?

Наташа принялась загибать пальцы:

— Низкая цена – раз, отказ переписывать договор – два. Ну и ты не заметила, как ее перекосило от слова «милиционер». Как нечисть от ладана… У меня есть странное свойство: я чувствую, когда мне врут.

— Да ладно! То есть, если я сейчас что-то спрошу и скажу неправильный ответ, ты поймешь?

Наташа ненадолго задумалась.

— Вряд ли. Мысли я читать не умею, это на уровне ощущений. Вот эта тетка собиралась нас обмануть, я почуяла это и стала задавать наводящие вопросы.

— Круто. Спасибо. Я чуть не повелась! – виновато проговорила Натка. – Слушай… это ж сколько она людей обманула? Давай заявление напишем!

— Без толку. Контора под бандитами, у них все куплено. Такое на каждом углу, верить никому нельзя. Ну, кроме меня… — Наташа резко сменила тему: — Пойдешь со мной на премьеру «Онегина»? Моя Рассадина играет мать Ольги. В девятнадцать ноль-ноль, в театре на Таганке.

— Пойдем! – обрадовалась Натка. – Мы редко видимся, я по тебе скучаю.

— Работы вагон. Еще ж ресторан, мы там поем. И группу попробуем создать. Антоха пишет музыку, а у меня есть знакомая поэтесса-рокерша.

— Ну ваще! А можно прийти вас послушать? У меня тут кавалер нарисовался…

— Ух ты! Кто он?

— Майор милиции, — с гордостью сказала Натка. – Теперь я поняла, что Женей можно пугать! Крутой чувак, красавец, при бабле, высокий, умный.

— Женат? – сразу догадалась Наташа.

— Ну… не знаю, мы только раз виделись. Кольца я не заметила. Вот с ним и приду к вам в ресторан.

«Фраера» петь не буду», — подумала Наташа и рассказала об Игоре.

И поймала себя на мысли, что говорит о нем взахлеб, чуть ли слюни не разбрызгивая. Такую рекламу ему сделала, что Натка захотела прийти в ресторан, как в музей, посмотреть на это чудо природы.

— Что сейчас? Работаем? – спросила Натка.

— Я домой, — сказала Наташа. – Должна позвонить автор текстов, надо быть у телефона. Ну и брата заберу с Арбата. Так что жду тебя в полседьмого возле театра.

***

Наслушавшись, что Боря продал три шаржа по пять тысяч и заработал десять, потому что пятерку нужно отдать ментам за место, Наташа думала об Игоре. Безумно хотелось его увидеть. К нему тянуло, как эмигранта — на родину, как ребенка – к маме. Вот странно, один раз виделись, между ними даже искры не пробежало, а уже сформировалась привязанность.

В метро Наташа вспоминала, как обнимала его на мотоцикле, и делалось жарко. Фантазия рисовала, как они целуются, и вообще накрывало. Еле получалось себя тормозить. Вот же блажь какая! Увидела красивого мужчину – и поплыла, хотя ничего о нем не знала. Вдруг у него жена и трое детей? Вдруг он тупой? Или у него какая-то страшная болезнь, например, шизофрения? Вдруг он голубой? Или, того хуже, вдруг Игорь живет за счет женщин? Да попросту сволочь…

Вот же характер дурной: надо сперва вступить в субстанцию, а потом убеждать себя, что это к деньгам. Не то что нормальные люди: присматриваются друг к другу, встречаются; когда выясняется, что рядом достойный человек, расписываются… Нет, надо лишиться ума и броситься в омут.

Можно ли как-то с этим бороться? Потому что решительно невозможно так взаимодействовать с мужчинами! Наверное, можно. Другие же умеют по-другому, вот только по-другому как-то… целлофаново, что ли, и болотом тянет.

Ровно в семнадцать раздался междугородный звонок. Наташа знала, что это Пашка принес новости от Гаечки, и рванула к телефону. Однако ее ждал сюрприз: женским голосом воскликнули:

— Наташа, привет! Это Саша. Павел мне рассказал, что вы хотите создать группу. Мне это интересно! Хочу попробовать.

— Я передам кассету с записью, послушаешь. Не профессиональную…

— Ты не поняла! Я хочу приехать. Заодно по рынку походить, затариться товаром на пару месяцев вперед – и себе, и остальным, чтобы тебя не напрягать.

— Когда? – улыбнулась Наташа, думая, что Гаечке негде остановиться, разве что на балконе на матрасе. Ну, или в подвале у Валеруна, но там не место для девушки.

— Паша сказал, в будни вы работаете… Мне удобно было бы приехать двадцать седьмого августа, тридцатого назад. Должна все успеть.

— Неимоверно круто! – обрадовалась Наташа. – Давай скорее! Мы тебя ждем, как школьник – лето.

— Ой, не рви душу, — вздохнула Гаечка. — Как подумаю, что лето, о котором весь год мечтала, кончается – прям тоска.

— Давай, скорее приезжай! Можно и раньше. Очень интересно, что получится.

Но еще интереснее – что будет в театральном первого сентября. Никогда Наташа не ждала эту дату с таким нетерпением.

Глава 5. "Алиса" против "Бутырки"

26 августа 1994 г.

Известие о том, что приедет Гаечка, крутая поэтесса, вдохновило Антона. От былой апатии не осталось и следа. Они созвонились в переговорном пункте, Антон напел ей свои песни, Гаечка запомнила мелодию и обещала привезти уже готовый текст.

Алена звонила дважды, интересовалась здоровьем Антона и – не оттаял ли он. О деньгах, которые она дала на лечение, Наташа сказала только Валеруну, чтобы Антон не встал в позу, он злился, слышать о ней ничего не хотел и тем более не хотел от нее помощи. Наташа же считала, что деньги взять нужно, ведь Антон пострадал по вине бывшей девушки, триста баксов – компенсация за вред здоровью. Мизерная, надо сказать, но и она будет нелишней.

О том, чтобы снять гипс, речи пока не шло. Все самое интересное и затратное начнется, когда придет пора разрабатывать пальцы. Мышцы ослабнут, могут деформироваться суставы и появиться контрактуры, потребуется операция, и не одна, не меньше ста баксов за каждую. Плюс массаж, физиотерапия… Все деньги, что зарабатываются, будут уходить на реабилитацию. Антон это знает и откладывает уже сейчас, конвертируя рубли в доллары. Он не надеется, что снова будет играть, ему бы ложку держать и заново научиться писать.

Несколько костей раздроблено, в них спицы, это снова операция, но уже потом. Какая же сволочь Аленин отец! Теперь понятно, почему она такая хабалка: зацелованный в попу ребенок, ни в чем не знавший отказа.

Надо отдать ей должное, если и хотела поучаствовать в жизни Антона, она наблюдала со стороны, не досаждала. Интересно, как складываются ее отношения с отцом?

Наташа ставила себя на ее место и не могла сделать выбор, потому что отец, который заботится о своем ребенке – ее мечта. Даже если бы он оказался маньяком, она, наверное, не отвернулась бы от него.

Сегодня планируется очень насыщенный пятничный вечер. Во-первых, у Рассадиной день рождения, потому Наташа решила подарить билет на Сальвадора Дали не во время премьеры девятнадцатого августа, а вечером. К тому же народной артистке сегодня будет тридцатипроцентная скидка, она придет с тремя коллегами, с которыми уже поладила. Во-вторых, Натка забронировала столик – надо полагать, подруга приедет со своим ментом.

«Фраера» не петь!» — напомнила себе Наташа.

А завтра они с Наткой и ментом идут смотреть квартиру. Тоже на Кутузовском, тоже крошечную на первом этаже, но сдавали ее по средней цене, за триста восемьдесят долларов. Впечатлившись рассказом Натки, как ее хотели развести, он предложил компенсировать сто баксов ежемесячно, а по сто сорок девушки скидывались сами.

Этот мент не пытался взять Натку на содержание и изолировать от подруг и родственников, как делали другие папики, просто немного помогал, не вмешиваясь в ее жизнь.

Как его зовут хоть? Имя все время вылетало у Наташи из головы, потому что совершенно не подходило майору милиции. Георгий? Нет. Тимофей? Тоже нет…

Евгений!

Заскочив домой и оставив выручку, Наташа взяла новое черно-серебристое платье, а поехала в джинсах и ветровке, с зонтиком. Сложно было смириться с тем, что в конце августа наступил октябрь, и можно начинать мерзнуть.

Боря уже вернулся с Арбата, ему безумно нравилось в Москве, он зарабатывал в день, как Наташа – в ресторане, да не просто торговал, а делал то, что нравится. Потому брат задумался о поступлении после девятого класса в Московское художественное училище прикладного искусства, высшее образование он получит после среднего специального, а не сразу после школы.

В ресторан Наташа прибыла первой. Рассадина уже праздновала. Четыре дамы, включая нее, были одеты, как красавицы НЭПа: высокие прически, стрелки на глазах, платья без рукавов, но с перчатками, сигареты в мундштуках. На столе лежало шампанское во льду, в тарелках исходил ароматом шашлык. Три артистки театра на Таганке – одна молоденькая, две лет по пятьдесят — уставились на Наташу так, что она почувствовала себя на экзамене. Видимо, Анна Ивановна много о ней говорила.

— С днем рождения, дорогая Анна! – торжественно произнесла Наташа, и народная артистка ее обняла, не дала ни подарок вручить, ни договорить.

Только объятия ослабли, и Наташа собралась сказать тост, глядя на минералку в бокале наставницы, но заговорила Анна, повернув Наташу к коллегам:

— Принято пить за именинника, это неправильно, ведь то, кем мы стали, зависит от окружения. Если бы не эта девушка, я влачила бы жалкое существование и жалела себя, а так у меня появилась новая жизнь. Спасибо, Наташа!

Молоденькая артисточка, на вид ей было лет пятнадцать, но могло быть и тридцать, ей только Соню Мармеладову играть, умело разлила шампанское по бокалам, Наташа сделала глоток и сказала:

— За Анну! За самую яркую, остроумную, прекрасную женщину! Чего пожелать? Радости от жизни, это главное. Если есть радость, значит, имеется все то, что вам необходимо.

Чокнулись, выпили, Наташа лишь пригубила из бокала, глядя, как Антон и Валерун шагают на рабочее место мимо пустующего столика хозяев с табличкой «Зарезервировано».

Сегодня все столы или заняты, или зарезервированы. Заведение пользовалось популярностью, причем в последнее время стало больше молодежи – Наташа надеялась, что это не совпадение, а им нравится музыка, и они приходят поплясать.

А может, народ просто побежал поминать почившее лето, греться и топить тоску.

Наташа бросила взгляд на стойку: Игорь тряс что-то в банке, улыбаясь двум дамам лет сорока. Те аж млели. Наташа скрипнула зубами от злости, но осадила себя. Не в клетку же его сажать? Красивый мужчина — общественный.

Валерун проговорил в микрофон:

— Товарищи! Леди и джентльмены! Дамы и господа! Сегодня для вас играет и поет ансамбль «Анна»!

Донеслись яростные аплодисменты. Это радовались два бычка, которые заказывали «Фраера». На неделе они приходили два раза и все время заказывали «Фраера» Наташе. Специально для них Валерун спел «Девочку пай» того же Круга, и они теперь заказывали и ее.

Сурен сказал, что надо быть крайне аккуратными с этой парочкой. Того, что похудее, с белесыми глазами, звали Тритоном, того, что покрупнее, млеющего от Наташи – Буцыком. Оба – наглухо отбитые беспредельщики, будто вылезшие из тарантиновского вестерна.

А так про Буцыка и не скажешь: мнется, бэкает, мэкает, смущается, как мальчишка, лапы не распускает. Или даже для беспредельщиков склонять к сексу племянницу хозяина – что-то запредельное?

Спасибо Сурену за такую легенду, она здорово спасала, и за все время никто Наташи не домогался, хотя липких взглядов было много.

Сурен и Ашот уселись за свой стол, с ними были жены и молодая пара, скорее всего, дети Сурена.

А вон и Натка идет в черном платье в обтяжку. Наташа залюбовалась: да, она намного крупнее, чем сейчас модно, но до чего же красиво смотрится высокая грудь и крутые бедра в сочетании с тонюсенькой талией!

И мент… то есть Евгений – высокий, подтянутый, узкогубый блондин с безупречной выправкой. Такого немцы не расстреляли бы, приняли бы за своего – просто эталонный ариец!

Следующий выход был Наташин, она исполнила «Мани». Когда пела, почувствовала себя неловко: и Ашот ревностно следил, будто ждал, когда она ошибется, и гости Рассадиной не спускали с нее глаз – ну точно, как на экзамене.

Когда закончила, столик Анны Ивановны зааплодировал, также хлопали бычки-поклонники, Натка и Евгений (ну как такого Женей назвать?) После рассказа Натки о том, как Наташа вывела мошенников на чистую воду, он проникся к ней уважением. А как узнал, что дед работал в милиции, так вообще стал считать своей.

Наташа подошла поздороваться с Наткой и Евгением, они сидели за столиком по соседству с Тритоном и Буцыком, последний аж лужицей растекся, когда Наташа направилась в сторону его столика, но она лишь одарила его улыбкой, кивнула, поздоровавшись. Буцык сверкнул золотыми зубами.

— Хорошо тут у тебя! – оценила Натка, когда она подошла, глядя на Антона, поющего «Нажми на кнопку».

Постепенно не осталось ни одного свободного столика. Валерий начал стимулировать посетителей к заказу песен:

— А теперь песня для именинницы, народной артистки Анны Рассадиной! Крис Исаак «Falling In Love With You".

Анна просияла, сложив руки на груди, нашла взглядом Наташу. О, сколько восторга было на ее лице! Вот оно, счастье! Сейчас именинница выглядела максимум на сорок – подтянутая, ухоженная, ни намека на былую потрепанность.

У Валеруна песня получалась так себе, но все равно было мило. Когда он закончил, Анна встала и зааплодировала.

— Ты ж квартиру идешь смотреть? – напомнила Натка.

— Завтра в шесть вечера, метро Кутузовская. Иду, конечно.

— Как дед принял новость, что ты съезжаешь? — поинтересовалась подруга.

— А ты как думаешь? – прищурилась Наташа, оглядела зал, затянутый сигаретным дымом.

Ну и народу! Не то что стола – стула свободного нет!

— Я его не поняла. Трудно спрогнозировать.

— Сделал вид, что ему грустно, и поддержал мое решение, — поделилась Наташа. – Нам сложно сосуществовать, когда я прихожу с работы, ему остается час до подъема. Сказал, что доверяет мне, и уверен, что я справлюсь.

Натка сплела пальцы с пальцами Евгения и поделилась:

— Хорошо, когда есть доверие. Мне мама ничего не запрещала. Я сама не делала то, чего нельзя, и не хотелось ничего такого…

Мимо прошли четверо братков, увешанные золотом, словно продавщицы, они вертели бритыми головами, кого-то высматривая. Наташа заметила у одного из них пистолет в кобуре на поясе, уловила злость, желание уничтожить мир и напряглась. Сейчас что-то будет…

Однако, обезоруживающе улыбаясь, к ним двинулся Ашот. Сурен спрятался. Остановилась гоп-команда недалеко, и Наташа услышала, что Ашот представляется Сашей. Националисты? Ашот на армянина не похож, потому и выступил парламентером, у Сурена все на лице написано.

— Ты чего напряглась? – спросила Натка.

Наташа взглядом указала на гостей.

— Они мне не нравятся. У одного пистолет, и они злые, ищут кого-то, Ашот крайним будет.

Натка обратилась к Евгению:

— Ты же говорил, что это не бандитский ресторан.

— Бандиты сейчас везде, — пожал плечами он. – «Не бандитский» — значит, не пользуется у них популярностью, они не забивают тут стрелки, не устраивают разборки… Похоже, эти четверо просто хотели отдохнуть, а мест нет, — предположил он, наблюдая, как Сурен уводит родичей из-за хозяйского столика, а Ашот усаживает за него братков.

— Ты их знаешь? – спросила Натка у Евгения.

Он провел пальцем по ее руке.

— Нет. Москва большая. На серьезных авторитетов не похожи. Не переживайте, нас не тронут. – Он похлопал по кобуре.

«Кипишнется стог», — подумала Наташа, наблюдая, как ее поклонник Буцык семенит к Валеруну делать заказ.

Только бы не «Фраера»! Непонятно, как Евгений воспримет эту песню, не обидится ли на «мышиного туза»… Она покосилась на Валеруна, тот сделал приглашающий жест.

Блин! Все-таки придется петь «Фраера».

— Песню заказали, — сказала она, поднимаясь. – Я пошла.

Исполняя заказ, она поглядывала то на млеющего от счастья Буцыка, то на Евгения, которому было все равно. Он, похоже, вообще не слушал слова, увлеченный Наткой, и не мог дождаться, когда они уединятся. Подруге были больше интересны танцы, и она вышла на танцпол одной из первых.

Пришла пора дискотеки. В одиннадцать вечера танцпол уже был забит. Карину забрали раньше, блондинка Кристина досталась четверке братков. Натке было все равно, что делают проститутки, но сейчас происходило неприятное: Кристину лапал сперва один браток, потом она перешла другому, затем – двум сразу. Девушка отрабатывала, улыбалась, но в ее взгляде плескалась паника.

Древнейшая профессия не вызывала у Наташи уважения, а путаны – сочувствия, но сейчас она переживала за Кристину. Внутреннее чутье говорило, что эта четверка – отборные мрази, Буцык с Тритоном ангелы в сравнении с ними.

Она так сопереживала Кристине, что даже про Игоря забыла. Неужели охрана и Сурен с Ашотом так это оставят? Хотелось отобрать у Евгения пистолет и перестрелять сволочей, злость так бурлила, что, как Наташа ни закрывалась, все равно фонила, и Валерун чуть не поссорился с Антоном вообще на ровном месте.

Однако вскоре за столиком братков появились те самые дамы, что липли к Игорю, и братки ослабили натиск на Кристину, она ворковала с мужиком, самым безобидным на вид.

Заказы сыпались манной небесной, неприятные гости не отсвечивали, вечер был томно-золотым. На фоне вчерашнего и позавчерашнего, когда каждый заработал по пятнадцать тысяч, просто песня, а не вечер.

Все было прекрасно, пока к синтезатору не подошел один из братков, Наташе они казались одинаковыми: пустоглазые, бритые, безбровые, и отличались только толщиной шей, скошенностью лбов и выраженностью надбровных валиков.

Наташа закрылась, чтобы не транслировать страх и классовую ненависть.

Антон как раз допевал «Синий туман».

— Шо за фуфло, — проворчал браток – Наташу обдало его незрелым раздражением, как будто у него женский ПМС, и он искал, на кого бы обидеться. – Давай Симонова! А ты шо пялишься, овца кипишная? – вызверился он на Наташу. — Братаны откинулись, так сыграли, чуть душу не вынули.

Развернулся и зашагал прочь, толкнув плечом направляющегося к музыкантам молодого щеголя в джинсе, со стильной стрижкой «под площадку».

— Смотри, куда прешь! – огрызнулся он.

— Хлебало завали, лох, — рыкнул браток, не обернувшись.

— И что делать? – растерянно спросил Антон. – Он не заплатил, и что, нам весь вечер петь для этих козлов всякий отстой?

Он смолк, когда подошел тот самый щеголь и сказал раздраженно:

— Ребята, а «Алису» сыграете? Есть она в вашем репертуаре?

Он отсчитал пять тысяч. Антон и Валерун переглянулись. Наташа вздохнула. Взять заказ – бросить вызов браткам, и непонятно, как они отреагируют. Прогнуться под них – отработать бесплатно, потерять заработок и обидеть хороших людей, и это, не считая отравления дрянной музыкой.

Глава 6. Проблемы...

Подумав немного, Валерун кивнул Антону, и тот ответил щеголю:

— Сыграем.

Пока сразу подобревший щеголь и Антон выбирали песню, потому что Антон «Алису» любил и мог играть штук десять песен, Валерун подошел к Наташе и шепнул:

— Сходишь к Сурену, спросишь, как нам себя вести с бандюками, чтобы не подставиться?

— Схожу конечно.

Наташа направилась в подсобку, где предположительно отсиживались армяне. Она в прямом смысле слова прорывалась, потому что народ не помещался на танцполе и плясал между столами, и даже под «Алису» потрясал телесами довольно бодро. Два быка из этой четверки мяли дам, что вешались на Игоря, те заливались смехом. Почему-то их было совершенно не жалко.

Как и предполагалось, мрачные Сурен и Ашот сидели в подсобке. Как только Наташа вошла, Ашот подался вперед спросил:

— Проблемы?

Он излучал тревогу.

— Пока нет, — честно ответила она. – Но могут быть. Те четверо, которым вы стол уступили, хотят какого-то Симонова бесплатно. Остальные несут деньги. Кому отказывать?

— Не надо было их вообще пускать, — проворчал Сурен, его тревога была неспокойной и отдавала паникой. – Гнать поганой метлой.

— У них огнестрел, — поделилась наблюдениями Наташа. – Их четверо. Наших ребят тоже четверо, но у них только дубинки. Справятся?

— Между нами, наши парни хорошо вооружены. Но только перестрелки мне тут не хватало! – занервничал Сурен. — Надо звонить ментам. Ашот, займешься?

— Так нет кипиша, чего звонить-то? – возразил хозяин заведения. – В первый раз, что ли, у нас наглое бычье? Думаешь, они начнут стрелять по музыкантам?

— Я чую беду, брат, — занервничал Сурен. – Надо звонить ментам. Пусть они беспредельщиков выведут. А лучше вывезут.

Наташа заподозрила, что они хватанули ее настроение и приняли за свое, найдя правильную точку приложения, ведь она не сталкивалась с бычьем, боится таких людей и не знает, как себя с ними вести. Потому закрылась наглухо и стала представлять птичек и цветочки. Убеждать себя, что это проблемы хозяев, а не ее.

— Они пока не заслужили, чтобы им руки крутили. Так не делают, — возразил Ашот.

Ну а что же делать простым музыкантам, которые рискуют первыми попасть под удар?

Даже сквозь закрытую дверь просачивались музыка и низкий приятный голос Антона. В его исполнении «Алиса» звучала лучше – так Наташе казалось. Она стояла и ждала решения, думая, что правильнее все-таки вызвать ментов. Это как с сельхозвредителями – вытравить сразу, а не ждать, пока расплодятся.

Наташа снова стала излучать страх – специально, рассчитывая на то, что Ашот воспримет его, как свой, и согласится вывезти братков из ресторана.

Армяне синхронно повернули головы и посмотрели на Наташу. Ашот поднялся и обратился к ней:

— Я правильно понял, что они велели вам что-то исполнить, не заплатив?

— Правильно. Мы боимся сказать им, что это платно. Меня послали за советом как вашу племянницу.

— Я поговорю с ними, — пообещал Ашот. — Делайте свою работу.

— Совсем дурак? – Сурен постучал себя по лбу, но останавливать брата не стал. Наверное, просто не мог на него повлиять, хозяин-то он.

«Эх, не получилось», — печально подумала Наташа, шагая за Ашотом и так же излучая страх, но его не брало! Свои эмоции были так сильны, что перебивали навязанные.

На рабочее место Наташа вернулась ровно тогда, когда Антон допел и протянул ей микрофон.

— Ну что? – спросил Валерун.

Наташа кивнула на столик братков, куда сел Ашот и что-то им втолковывал.

— Сказал, работать как обычно, не прогибаться под всякую шваль. – Наташа взяла микрофон и проговорила, представляя распыляемый веселящий газ.

Пусть всем станет легко и радостно! Пусть не останется агрессии! Да здравствует мир во всем мире!

— Отлично веселимся, да? Продолжаем!

И исполнила «Мужичий дождь». О, как народ скакал, будто в последний раз! Даже братва конченная влилась в веселье: два бычка выплясывали со своими дамами, двое сидели и жрали водку.

Только Наташа решила, что братва нейтрализована, как тот бык, что сидел, направился к музыкантам. Остановился в пяти метрах, уперев руки в боки и глядя на Валеруна так, словно представлял, как живьем спускает с него кожу.

Постоял-постоял, медленно подошел, демонстрируя то ли презрение, то ли недовольство, криво ухмыльнулся. В его руках мгновенно появился нож-складень, он коршуном метнулся к Валеруну. Наташа ахнула, закрыв лицо руками. Ее парализовало от страха, она не сразу поняла, что надо спасать напарника. Но когда собралась, нож куда-то испарился, а браток двумя пальцами держал Валеруна за ворот рубахи и говорил:

— Ты мне смотри, чепушила, а то уши отрежу.

Он потянулся к поясу, Наташа рванула на перехват, он выставил руку, и она врезалась в нее, как в шлагбаум. Браток оттолкнул ее, как болонку – она еле устояла на шпильках.

Антон не сразу понял, что происходит, когда до него дошло, конфликт миновал острую, точнее, колюще-режущую фазу.

— А-ха-ха, тебя бабы будут защищать, лошара?

Из барсетки он достал пачку денег, начал отсчитывать, роняя их на пол. Пятьсот, пятьсот, тысяча, две сотки. Сквозняк погнал к танцполу еще тысячу, Антон рванул было за ней, но Валерун схватил его за руку.

— Пять песен Симонова подряд, — распорядился бычок, кидая четыре пятитысячные купюры на синтезатор. – Разных. От Палыча для братвы из Нижнего. И смотри мне! Уши отрежу.

Наташа смотрела на свои руки, считала до ста, сгибая пальцы. Один подход, второй, третий. Ее переполняла ненависть, черная, как расплавленная смола. Было достаточно искры, чтобы полыхнуло, и она представила себя в герметичном стеклянном кубе. Потому что, если ненависть просочится, точно начнется поножовщина.

Глядя, как бычара уходил, такой гордый, будто нобелевку получил, Наташа ловила себя на том, как же она ненавидела этих морально-интеллектуальных ничтожеств, купающихся во вседозволенности! Хотелось метнуть ему в башку топор. Или хотя бы сказать, какая он тварь и ничтожество. Одно дело равного уложить на лопатки, другое – унизить того, кто не сможет ответить. Например, официантку, которая виновата в том, что повар накосячил.

— Черти залетные, — шептал Валерун, собирая деньги, руки у него тряслись.

— Антон, не лезь, — сказала Наташа. – Куда тебе с твоими руками?

— Гипсом по башке – больно, — парировал Антон. – А там и остальные навалятся.

— Угу, — буркнул Валерун, вставая. – Наши навалятся, те выхватят огнестрел – и понеслась.

— Так что, быть терпилами? – прищурился Антон и аж покраснел, ноздри его раздулись.

— Ты главное себе ответь на вопрос, любишь ли ты жить. Любишь?

Дрожащими руками Валерун снова и снова пересчитывал деньги, но они падали на пол, и ему помогла Наташа.

— Тоха, попустись, — посоветовала она. – Валера, ты знаешь пять песен этого Симонова?

На нее пример Валеруна произвел сильное впечатление. Она представила панику в переполненном зале и передернула плечами.

— Хрен там. Ни одной не знаю. Ваще не в курсе, кто это.

— Зачем ты согласился и взял деньги? Что теперь делать? – разволновалась Наташа. – Давай валить, пока не поздно.

— Ща другое спою, типа перепутал. А ты пока иди к Сурену, объясни ситуацию. Он должен войти в положение и подстраховать. Мне не хочется лишиться ушей. Чего деньги взял? А ты не взяла бы с ножом у пуза?

— Бегу, — кивнула Наташа и рванула к армянам.

Может, они все-таки вызвали ментов?! Было бы замечательно.

Неадекватно-радостный голос Валеруна разнесся по залу:

— Дамы и господа! Для братвы из Нижнего от Палыча. Песня «Кольщик».

Дверь в подсобку была приоткрыта, и Наташа вбежала без стука, выпалила:

— Опять проблемы. Быки хотят, чтобы мы спели песни, которые не знаем. Угрожали ножом, Валера испугался и взял деньги, а что петь… Поет что-то другое, не Симонова этого. Реально страшно за него. Они его прикончат, если обман вскроется.

Ашот устало потер лицо, они с Суреном переглянулись.

— Что, правда угрожал ножом?

Наташа кивнула. Сделала движение рукой.

— Р-раз, и в руке вот так складной нож. Р-раз, и нет его. Они на голову больные! Я бы вызвала наряд. Если что, с Валеруном напишем заявление.

— Я посмотрю, что там, — Ашот решительно поднялся.

— А я говорил! – сказал Сурен с укором. – Пойду звонить.

Наташе решительно разонравилось петь в кабаке. Как же не хотелось обслуживать всяких мразей! Но ничего, вот сейчас она выйдет в зал и попросит Наткиного мента что-то сделать с братвой.

Когда она вышла, Валерун пел уже другую песню Михаила Круга. Видимо, братки сами не знали репертуар таинственного Симонова, и малоизвестный Круг их вполне устраивал. Зато других гостей заведения – нет, танцпол опустел, Рассадина и ее подруги уходили, помахали Наташе. Натка с недовольным видом возвращалась к своему менту.

Валеруна осаждали двое мужчин и покачивающая пьяная женщина в белом атласном платье.

Ожидаемо. Сами подсадили на нормальный репертуар.

Наташа скосила глаза на столик братков: трое чокались, четвертый тискал Кристину на танцполе. Увидев Наташу, ей наперерез устремился возмущенный бычок-поклонник Буцык, но передумал идти к ней, двинулся к Валеруну и пополнил ряды недовольных.

Всем хотелось заказывать музыку.

Антон уверял двухметрового шкафа с бородкой-эспаньолкой:

— Потерпите еще три песни, и я спою «Офицеров», а потом – «Мираж», — он посмотрел на женщину. – После – «Плот».

— Так че, мне час ждать, на!? – возмутился Буцык. – Я – постоянный клиент, на!

Злость его так и клокотала, пришлось Наташе переступить через себя и обнять Буцыка.

— Ну что вы! – проворковала она и сказала в самое ухо: — Хотите, я посвящу вам две песни? Но придется немного подождать

Злость на лице бычка сменилась радостью. Боковым зрением Наташа наблюдала, как официантка Оля забирает пустые тарелки на поднос, выставляет запотевший графин водки. Эта девушка приехала из Крымска, почти землячка, с трехлетками-двойняшками, ютилась в коммуналке, выживала как могла.

Один из быков шлепнул ее по заднице, она дернулась и расплескала водку. Видимо, второму попало на штаны, он вскочил, замахнулся на девушку – она сжалась. Тогда он схватил ее за волосы, припечатал лицом к столу и принялся возить ее лицом по столу.

И тут Наташа не выдержала. Стеклянный куб, в котором она держала ненависть, разлетелся на осколки, и напалмом ярости брызнуло по площади. Наташа спохватилась почти сразу, закрылась, но было поздно: стоящий рядом Буцык поймал волну, засопел, шагнул к Валеруну и выхватил у него микрофон.

Наташа схватила поклонника за руку, но оттолкнул ее, и она чуть не упала во второй раз. Мысленно выругалась, заставила себя держать ярость под контролем.

— Че за суки понаехавшие тут права качают? Это наш ресторан, на! Мы тут отдыхаем, а мы пшли на! Будет наша музыка, поняли?

Братки из Нижнего Новгорода повернули головы синхронно. Охрана схватилась кто за ствол, кто за дубинку. Буцык выхватил пистолет и прицелился в нижегородцев, решил взять на понт, но те истолковали его действия иначе. Отшвырнув официантку, самый агрессивный братан выхватил ствол и выстрелил в Буцыка одиночными три раза.

На белой футболке расцвели красные пятна. Буцык пальнул наугад, видимо, палец свело. Попал сидящему с краю быку в плечо и начал заваливаться.

В зале, полном гудящего народа, на миг воцарилась тишина, звенело лишь эхо выстрелов. Наташа ошалело вытаращилась на танцпол, где дергался в агонии Буцык.

А потом словно громкость врубили на всю. Зал взорвался криками, женским визгом, матами. Девушки на танцполе, где Ашот шагал договариваться с братками, прыснули в стороны, посетители за столиками, что были ближе к выходу, рванули к двери, забывая вещи.

Тритон отреагировал мгновенно: перевернул столик, спрятался за ним и принялся отстреливаться. Валерун схватил Наташу за волосы и повалил на пол:

— Ложись, дура!

Наташа распласталась на полу в красивом серебристом платье, зачем-то накрыла голову руками и зажмурилась. Выстрелы. Крики боли. Стоны. Визг. Матюги.

Защита не помогала. Собственные ужас и отчаянье смешивались с чужими, усиливались, скручивали внутренности в ледяной узел, а в груди было горячо.

Слезы катились сами собой, не получалось вдохнуть, горло будто сжали когтистые пальцы смерти. Плакала девушка. Пахло кровью. Наташа отлично помнила этот запах, когда у нее открылось кровотечение.

Только бы обошлось, только бы обошлось…

Да какой там! Уже не обошлось! В ресторане перестрелка, есть убитый и неизвестно, сколько раненых. Натка с ментом где-то на линии огня. Ашот. Олю жалко, как будут ее двойняшки? Валерун и Антон залегли рядом. Игорь за стойкой вне опасности…

— Валера, Тоха, вы как? – всхлипывая, спросила она.

— Целы, — откликнулся Валерун. – Лежи не отсвечивай, притворяйся ветошью.

Перестрелка все продолжалась. Видимо, братки решили выковырять Тритона из-за стола, а тот посчитал за честь принять бой и забрать с собой как можно больше врагов, ведь это они первые начали!

Наташа прижалась щекой к полу и не находила сил разлепить веки и посмотреть на танцпол. Вдруг убит кто-то, кого она успела полюбить?

Хорошо, Рассадина ушла, ее столик был в опасном месте. А вот Натка осталась! Хотелось верить, что мент о ней позаботится.

Что-то изменилось. Октрыли огонь из трех стволов, что-то загрохотало, и перестрелка переместилась к бару, а дальше – в кухню видимо, там искал черный выход Тритон. Как только бандиты исчезли, Наташа осмелилась открыть глаза.

Все посетители разом ломанулись к выходу, путь пролегал по танцполу. Сотни ног топтали распростертое тело Буцыка и еще кого-то в белой рубашке, в углу вопила девушка, глядя на красные руки, испачканные кровью из простреленного живота…

Она была в безопасности, а второй раненый…

— Это же Ашот! Ему надо помочь! – крикнула Наташа и рванула к нему, пытающемуся встать.

Схватила ломанувшуюся к нему женщину, отшвырнула.

— Куда прешь? Не видишь, там человек.

Валерун встал перед Ашотом и раскинул руки, чтобы убегающие обтекали его. Наташа села на корточки перед Ашотом. У него была прострелена грудь, в легких клокотало, в глазах плескался ужас.

— Скорую! – заорала она что было сил. – Кто-нибудь – скорую!

— Игорь вызывает, — сказал Валерун, провожая взглядом последних беглецов.

К Наташе подбежал Сурен, забормотал по-армянски, разорвал рубашку на груди брата, выругался.

— Пленку! Дайте чистую пленку.

Наташа посмотрела на ранение, перед глазами потемнело, и ее вырвало. Поскуливая, она отползла в сторону. Мир медленно мерк, но так и не погас. Валерун отвел ее к дивану, усадил, и перед глазами начало светлеть.

— Мне надо валить, — сказал он виновато. – Пока менты не нагрянули. У меня паспорт украинский, а срок пребывания вышел.

— Я нормально, — просипела Наташа, она так кричала, что потеряла голос.

В кухне таки был запасной выход, потому что перестрелка прекратилась, выстрелы захлопали на улице вдалеке. Теперь бояться нечего, и надо помочь пострадавшим, например, раненой девушке. Видно, что бедолаге Буцыку уже не помочь.

Глава 7. Цыганка с картами, дорога дальняя

Ресторан опустел минут за пять. Остались только сотрудники, и то не все, раненая девушка и Ашот.

— Помогите! – кричала девушка, ее крик перемежался с рыданиями. – Я умираю! Помогите, что же вы! Я истекаю кровью. А-а-а, а-а-а…

Звонкий голос звенел в абсолютной тишине, усиливался эхом. К ней спешила тетя Марьям, повар, и Игорь с аптечкой. Наташа рванула было к ним, но ее снова замутило, и она села прямо на пол, судорожно всхлипнула.

Антон стоял, упершись в синтезатор, и тяжело дышал. Валерун убежал, чтобы не попасть в лапы правосудия.

— А-а-ай! – вскрикнула девушка. – Что вы делаете? А-а-ай!

Сурен шелестел пакетом. Он пытался заткнуть дырку в грудной клетке Ашота, куда при вдохе просачивался воздух. Наташа закрыла глаза и молилась, желая Ашоту продержаться до приезда «скорой».

— Идем? – спросил Антон.

Она мотнула головой.

— Ничем ведь не поможешь, — стоял на своем напарник.

— Я не могу, — процедила она, не открывая глаз. – Не могу в трудный момент отвернуться от людей, которые сделали нам столько хорошего. Я должна знать, какие прогнозы!

— Что же они не едут? – простонала раненая. – Я умираю! Умираю!

Наташа медленно и глубоко дышала. Думала о странном. Например, почему эта девушка одна. Неужели с ней никого не было, или ее бросили?

Стробоскоп продолжал кружиться, бить по глазам. Наташа направилась к выходу ждать «скорую» и заметила женскую ногу в чулке, выглядывающую из-за столика, где сидела братва.

— Кристина? – позвала Наташа, но девушка не шевелилась.

Наташа заглянула за столик. Девушка лежала ничком и не дышала, светлые волосы склеились от крови. Кровь была везде. Блестела на кожаном диване, перечеркивала белую скатерть, брызги пятнали стену. Наташа закрыла лицо руками и замерла.

Все было, как во сне. Это не с ней. Это трэш какой-то! Два убитых, перестрелка вообще ни с чего! Или с чего? Или это она сработала спусковым крючком для злобы, копившейся в душонках бандитов?

С улицы донесся вой сирены, вывел из ступора, и Наташа кинулась встречать врачей. Их было двое: уставшая кудрявая шатенка лет тридцати пяти и очень худая высокая девушка… или женщина.

— Где? – деловито спросила шатенка.

— Идемте, в зале. Их трое, двое тяжелых.

Наташа поманила медиков приглашающим жестом и уже в зале указала на Кристину.

— Вот, — и кивнула на Ашота, частично скрытого спиной брата. – Ранение в грудь.

Шатенка указала на Кристину:

— Оля, посмотри, что там.

На голоса обернулся Сурен, держащий голову Ашота на коленях. Тот либо лишился чувств, либо был к тому близок. Врач метнулась к нему, принялась мерять давление.

— Мертва, — крикнула медсестра и спросила у Наташи, которая стояла между Ашотом и Кристиной. – Как давно это случилось?

— Минут десять-пятнадцать назад, — ответила Наташа.

— Ранение в голову. Рефлексы не прослеживаются, — отчитывалась фельдшер. – реанимация бессмысленна.

Вторая раненая, лежащая на диванчике и закрывающая рану в боку рукой, требовательно крикнула:

— Ну что же вы, я умираю!

Фельдшер кинулась к ней, но врач скомандовала:

— Оля, позже, у меня пострадавший в критическом состоянии. Везем в торакальную хирургию Склифа. Травматический шок, пульс сто тридцать, давление восемьдесят. – Она посмотрела на Сурена. — Помогите нам.

Пока раненая девушка кричала и стонала, привлекая внимание, втроем они уложили Ашота на брезентовые носилки. Прибежал Игорь, помог донести его в машину, где были еще одни в виде выдвижной кушетки.

На ходу врач делала назначения, и медсестра начала вскрывать ампулы раньше, чем пострадавший оказался внутри. Только после этого врач подошла к рыдающей девушке, которая поднялась, опершись на локти, и выкатила претензию:

— Что же вы так долго! Я истекаю кровью!

— Судя по голосу, у тебя все неплохо, — сказала врач, задрала платье. – А парень при смерти. Уж извини, дорогая.

Измерив давление, проверив пульс, врач вынесла вердикт:

— Скорее всего, пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы. Но ты поедешь с нами.

Девушка посмотрела на дырку в боку, закатила глаза и рухнула. Пришлось мужчинам и ее нести в машину. Сурен захлопнул дверцу, потер лицо ладонями, уставился в потолок и беззвучно зашептал молитву.

Подошел Антон и возмутился:

— Совсем офигели. Девушку бросили, что ли?

Рядом стоял Игорь, и объяснил:

— Как на войне. Если раненых много, в первую очередь помогают самым тяжелым. Если совсем плохо, человек не в состоянии так громко кричать. К тому же кишки очень изворотливые. Настолько, что почти все ножевые ранения в живот имеют благоприятный исход: кишки как-то сокращаются и уворачиваются от лезвия. Скорее всего, у девушки так же.

— А чего ж она так кричала? – задумчиво спросил Антон.

В этот раз ответила Наташа, глядя на трясущиеся руки.

— Потому что страшно ей. Ты бы не орал, окажись у тебя дырка в боку? Вот ей и кажется, что ее бросили умирать. – Она посмотрела на Игоря и спросила: — Ты учился в медицинском?

Он качнул головой и сказал с достоинством:

— Нет. Просто у меня тяга к познанию. Да и был… неприятный опыт. – Договорив, он отвернулся и ушел за стойку.

Наташа подошла к Сурену, чтобы его хоть немного успокоить своими способностями, укутать душевным теплом, но его боль и волнение перебили ее наигранные эмоции, утопили, и она закрылась, обняла Сурена. Столько хотелось сказать слов утешения, но она чувствовала, что сейчас все они будут лишними.

— Езжай домой, — проговорил Сурен чужим голосом. – Скоро приедет милиция, затаскают. И так хватает свидетелей.

— Спасибо, — поблагодарила Наташа, отстраняясь. – Держитесь! Я с вами, если понадобится помощь, я всегда готова. Я очень волнуюсь, вы такие хорошие люди! Позвоните мне, пожалуйста, когда станет ясно, какие прогнозы. Или давайте я вам позвоню.

Сурен махнул рукой.

— Тяжелый он, видно же. Аж посинел, и сердце еле билось. – И продиктовал свой телефонный номер.

— «Скорая» быстро приехала, должны спасти, — утешила его Наташа.

— Спасибо за поддержку. Это бесценно. А теперь уходи, а то менты затаскают, — посоветовал Сурен. – Ты все равно нам ничем не поможешь.

В душе было пусто и грязно. Силы закончились, хотелось упасть прямо здесь и уснуть… А еще хотелось, чтобы домой ее отвез Игорь, обнять его и слушать свист ветра в ушах, наполняться теплом и смыслом.

Она бросила взгляд на стойку, поискала его взглядом и не нашла. Пойти, спросить, не едет ли он домой? Нет, не стоит навязываться. Может, ему не хочется заезжать в Перово, тратить время на пигалицу. Хозяевам-то, которые за нее просят, он отказать не может.

Нужно искать другой способ обратить на себя внимание. Не переодеваясь, Наташа поспешила к такси. Времени было начало третьего. Сколько денег получилось, посчитать не удалось, не до того было, а выручку утащил Валерун.

Мотоцикла Игоря на стоянке уже не было, и сделалось тоскливо. Если бы Наташа ему хоть немного нравилась, он подождал бы ее. На его месте она поступила бы так. Или он просто тоже перенервничал, и ему стало не до женщин?..

Наташа поймала себя на самообмане. Так хотелось верить в то, что Игорь хоть капельку заинтересован, что оправдание его равнодушию находилось аж бегом.

Таксистов на месте не оказалось – все разъехались, развозя по домам посетителей, напуганных перестрелкой. Они обязательно вернутся, просто надо подождать, и Наташа спряталась под липой, глядя, как вздрагивают ее листья от капель дождя.

Золотые почти осенние листья, мокрые, отражающие свет одинокого фонаря. Первым приехал дядя Арсен, Наташа рухнула на заднее сиденье. Усталость смыкала веки, но пришлось подробно рассказывать, что случилось в ресторане.

Дядя Арсен поделился наблюдением, что одиночка подстрелил еще одного братка и уехал на «БМВ». Братки разделились: двое на «Мерседесе» бросились в погоню, оставив подбитых товарищей. Что делали двое раненых и насколько тяжелым был второй, водитель не знал, потому что таксисты прыснули в стороны, чтобы не везти беспредельщиков. А еще пожилой армянин пообещал вернуться к ресторану, чтобы выступить свидетелем и помочь милиции найти и наказать братков.

Наташа зевнула. Завтра очередной бешеный день. Рано утром приезжает Сашка Гайчук, надо ее встретить и познакомить с Антоном, потом – смотреть квартиру, которую они с Наткой будут снимать.

Но главным для нее будет не это, а сведения из больницы о состоянии Ашота. Чужие по крови люди другой национальности стали ей родными, она все деньги готова была отдать, чтобы Ашот жил. Вспомнились слова деда, что ресторанная певица – очень опасная работа. Как же он был прав! Наташа чувствовала себя в безопасности только благодаря опеке Сурена.

Дома она доползла до раскладушки, упала и забылась сном. Растолкал ее дед. Зевнув, Наташа открыла глаза и села. О перестрелке она не сказала ни слова, чтобы не волновать деда, потому он вел себя, как обычно. Поставил на стол чашку крепкого кофе и проговорил:

— Ты так долго не протянешь, Наташа. Надо хотя бы иногда отдыхать. Тебе кажется, что ты сил справишься, сил море, но ты ошибаешься! Потом аукнется так, что мало не покажется.

Его слова звучали за границами восприятия как фон. Мозг отказывался включаться.

— Спасибо, — хрипнула она, отхлебнула бодрящий напиток, но легче не стало.

— А что ты будешь делать, когда начнется учеба? – продолжал дед.

— Дедушка, я ж не каждый день пою. Наверное, скоро вообще не буду. Подвезешь меня на вокзал? Саша приезжает… Ну, Гайчук. Гаечка. Помнишь ее?

— Еще бы не помнить. Очень старательная девушка.

— Она поэтесса. Будет нам песни писать.

Наташа обнаружила, что она, приехав из ресторана, не то что душ не приняла – даже не разделась. Прошлепала в ванную, глянула в зеркало: нечесаные волосы торчат в стороны, под глазами круги, сама зеленая, как алкашка с перепоя.

Дед прав. Наташа и сама чувствовала, что выдыхается. Что ж, пусть сегодня будет выходной.

Приняв душ, она позвонила Сурену, который оставил свой телефон, уверенная, что с Ашотом все в порядке: его прооперировали, он сейчас отходит в реанимации, угрозы жизни нет. Ответила жена Сурена. Наташа поинтересовалась здоровьем Ашота и услышала:

— Плохо. Сделали операцию, но все равно началось заражение крови, отказывают почки, сворачивается кровь… Подключили к аппарату, который кровь чистит. Это так ужасно! У него ведь не смертельное ранение! Выживали и с более тяжелыми, понять не могу, почему так. Он же сильный, здоровый, молодой… За что?!

Наташа долго говорила, что все будет хорошо, молодость победит, врачи помогут, ведь попал Ашот в хорошую больницу, а сама была на грани, слезы душили, рвались наружу.

В дедовом «Москвиче» Наташа села на переднее сиденье и вырубилась. Проснулась только возле Казанского вокзала.

— Спасибо, дедушка! Назад мы своим ходом, но, если нужна помощь…

Он отмахнулся:

— Ты что, какая помощь, когда вы девушки! Вам нельзя тяжести таскать.

К поезду шли вместе, пробивались сквозь толпы челноков с клетчатыми сумками, редких отдыхающих с чемоданами, уезжающих в отпуска, туристов с огромными рюкзаками, к которым крепились котелки.

Пожилая цыганка схватила за руку Наташу, отставшую от деда, заглянула в глаза и затараторила:

— Вижу: беда у тебя. Нет, не у тебя… у родственника или друга. Да! Поделано на смерть ему, Богом клянусь!

Наташа остановилась с разинутым ртом, в голове что-то щелкнуло: эта женщина говорит правду и…

Но рядом появился дед, и цыганка растворилась в толпе. Надежда сменилась разочарованием и злостью. Еще и дед начал высказывать, что она дурочка, раз попалась на цыганскую уловку, вступать с ними в диалог не стоит ни в коем случае. Разумом Наташа понимала, что, если бы не дед, ее развели бы, как лохушку, сердцем же цеплялась за малейшую надежду.

И правда ведь, как так? Почему организм здорового молодого мужчины решил умереть, словно кто-то включил кнопку самоуничтожения? Впервые Наташа увидела приближение смерти и ощутила беспомощность. Странное дело: то, что других заставило бы свернуться клубочком и замереть, в ней пробудило желание бороться. Она злилась, мысленно металась, изматывала себя.

— Поезд задерживается на пятнадцать минут, — вывел из задумчивости дед, и Наташа встрепенулась. – Мне не нравится твое состояние. Что с тобой?

— Надо выспаться, — ответила она и зевнула, а сама подумала, что в деде проснулось ментовское чутье, он может начать копать и такое откопает, что она не выйдет из дома без его надзора, что совершенно не входило в ее планы.

Потому, чтобы усыпить его бдительность, Наташа рассказала, как вывела на чистую воду квартирную мошенницу, а сегодня все будет хорошо, потому что парень Натки – мент. Говоря, она включала положительные эмоции: то гордость собой, то удовлетворение и радость, и щедро ими одаривала деда. На него это подействовало, и он успокоился, похвалил внучку.

Наконец показалась голова поезда с круглыми глазами-фарами.

— Пятый вагон, — сказал дед. – Стоим здесь, он в начале состава.

Наташа инстинктивно шагнула к фонарю и чуть ли не прижалась к нему спиной, потому что сейчас начнется большой исход пассажиров.

Тягостно вздохнув, поезд остановился, и таки началось извержение человеческого потока: челноки с пока тощими сумками, загорелые печальные курортники, не желающие расставаться с отдыхом.

Они извергались и извергались, заполонили перрон, гомоня и грохоча, на них налетели таксисты-кавказцы, носильщики, бабки с предложениями жилья посуточно, продавцы пирожков и воды. Дед стоял спокойно, ему спешить было некуда. Наташа всматривалась в лица, чтобы не упустить Сашу, но ее все не было, аж тревожно стало.

Когда поток иссяк, из вагона вышел высокий спортивный парень с огромной сумкой, подал руку Александре – именно так ее теперь хотелось называть.

Прошло два месяца с момента их последней встречи, и почему-то казалось, что Сашка ниже и младше. А потом кто-то в ладоши хлопнул, и вчерашняя мелочь превратилась в статную красавицу: высокие скулы, чуть вздернутый нос, кошачьи темно-зеленые глаза в оранжевую крапинку, ноги от ушей, из-за чего Саша кажется выше, чем на самом деле.

Наташа рванула к ней и сбавила шаг, когда парень взял Сашку за руку. Ничего такой, высокий, красиво одетый, темноволосый. Веки чуть опущены, как у азиатов.

— Алекс, это Наташа, Наташа, это Алекс.

Наверное, Гаечка склеила московского Пашкиного друга, о котором он не раз рассказывал.

— Очень приятно. – Наташа изобразила реверанс.

За Гаечку она, конечно, рада, но Алекс в ее планы не входил. А отлипать от Сашки он не торопился.

— Саша, ты как относишься к сну на раскладушке? – спросила Наташа. – Я сегодня съезжаю в новую квартиру, и место освобождается.

Алекс сказал:

— Я предлагал разместиться в нашей трешке на Перово, все равно она большую часть времени пустует.

Пустует? Трешка? Наташа испытала приступ классовой ненависти к мажору. Кто-то по раскладушкам жмется, а у кого-то трешка в Москве пустует. Несправедливо!

— Алекс, нет, — испуганно проговорила Гаечка и оцепенела.

— Как хочешь. Мое дело предложить.

Парень оказался догадливым, указал на деда, принимающего ящики.

— Наташа, это твой дедушка?

После того, как она кивнула, он метнулся помогать деду, бросив Саше:

— Увидимся вечером, я позвоню.

Сумку Сашка взяла небольшую, легкую, перекинула ее через плечо и вслед за Наташей направилась к зданию вокзала. С полминуты девушки молчали, все-таки близкими подругами они не были никогда. Первой заговорила Наташа:

— Ты написала тексты, которые обещала Тохе?

Саша кивнула.

— Да, но с ними еще надо работать. А ты свозишь меня на Черкизон, покажешь, где косметика. Я тоже так хочу, как ты, а то мать без работы, едим только то, что я покупаю, и что на огороде растет. Одна я потеряюсь, ужас, какое тут движение!

— Давай завтра. Сегодня песни и банально хочется спать, вчера такое было…

И все то, что копилось: информация, чувства, планы – все это обрушилось на Гаечку, которая внимательно слушала, кивала, а когда речь зашла об Ашоте, который решил умереть, Саша надолго замолчала, будто что-то взвешивая и решая нечто очень важное.

Уже в метро она проговорила:

— Кое-что сделать можно. Но для этого необходимо попасть в его палату.

— Зачем? – удивилась Наташа.

Гаечка отвела взгляд, подумала немного и сказала:

— Я попытаюсь помочь, у меня есть… умения. Нет, способности. Но мне нужно его видеть. К нему пустят?

Глава 8. Спящая красавица

Впервые Наташа в Москве выступала в роли проводника, потому что Гаечка вообще не ориентировалась в большом городе и впадала в ступор. Наташе предстояло ответственное задание: найти НИИ Скорой помощи им. Склифосовского.

Девушки вышли на Проспекте Мира, покружили по станции, по указателям выбрались из метро и остановились возле его огромных деревянных дверей, завертели головами, дезориентированные.

Перед ними по трехполоске бежали машины, и только по ним Наташа сообразила, куда идти: против движения. На светофоре, не переходя дорогу — налево, а дальше – не сворачивая, до больнички, и только там переходить.

Гаечка зевала и плелась следом, испуганно косясь на проезжающие мимо «скорые», их было много, очень много.

— Что ты собираешься делать? – горела любопытством Наташа. – А главное, каким образом?

Гаечка ответила:

— Ну вот у тебя проснулся дар – эмпатия, у меня тоже проснулся, но я могу излечивать. На месте станет ясно, что делать, пока ничего не знаю.

Наташа задумалась, прокрутила жизнь назад. И правда ведь у нее проснулся дар, это стало заметно, когда она выступала на КВНе. Но почему? Почему именно у нее? Саша говорила об этом буднично, как о чем-то само собой разумеющемся.

— Как ты это делаешь? – спросила Наташа.

— Так же, как и ты, наверное, — пожала плечами Саша, опять зевнула. – Просто знаю, что этому человеку надо помочь. Кому-то можно помочь, кому-то — нельзя, например, Яну Каретникову, кто-то весь черный – должен скоро умереть. Я пообещала попытаться помочь твоему другу, но не знаю, получится ли.

— Видеть смерть, это, конечно, ужас, — повела плечами Наташа. – Почему именно мы? Что ты об этом знаешь? Ну, о даре.

— Да просто просыпается, — ответила Гаечка. – Время пришло. Не знаю почему. Пашка не сказал.

— И он тоже? – удивилась Наташа. – Мы теперь, как супермены? И по всему миру так? Или это… локально, — ввернула умное слово она.

— Не спрашивала. По всему миру вряд ли. Хотя… надо понаблюдать.

— А у Пашки что? Он мне ничего не говорил.

— Ну, спроси сама. Просто сказал, что тебе нужно знать, что ты не одна такая.

Наташе стало обидно. Сашке брат все рассказал, будто это она его сестра, а ей – нет. Не доверяет? Ей казалось, что он знает больше Гаечки. Мало того, он как-то к этому причастен, но почему молчал, зараза?

Над верхушками деревьев появилось длинное серое здание основного корпуса больницы.

— Ого, — выдохнула Наташа, останавливаясь.

— И где там искать Ашота? – растерялась Саша.

— Давай подумаем, — предложила Наташа. – Его повезли в торакальную хирургию в тяжелом состоянии. Там и будем искать.

— А где это?

— Я бы знала, — пожала плечами Наташа и направилась к невысокому зданию, где располагался приемный покой.

Гаечка плелась следом. В здании их ждал первый сюрприз: проходная. И это при том, что в любую другую больничку пускали просто так!

Собираясь подключить все свое обаяние, Наташа настроилась обрабатывать вахтера, но заметила, что он сидит на проходной для галочки и пропускает всех. А вот возле двери в коридор, ведущий к отделениям – тетка посерьезнее, спрашивает пропуска. И где их брать? Кому их дают?

Гаечка вцепилась в руку Наташи, округлила глаза.

— Нас прогонят!

— Пока нет. Не нервничай.

Роль старшей пугала Наташу, она ведь сама теряется в городе, тупит, переходя со станции на станцию, а один раз вообще вышла из метро вместо того, чтобы перейти на другую ветку, и вот на ней, гостье из провинции, Гаечка, совершенно дикая и пугливая. И ведь самой страшно, а надо не подавать вида, чтобы не пугать Сашку еще больше.

В регистратуре Наташу послали к телефону, который стоял на тумбе возле подоконника. Надо было набрать внутренний номер и спросить, где находится Ашот, и тут до Наташи дошло, что она не знает его фамилию и возраст. Пришлось бежать к телефонам-автоматам на улице, чтобы выяснить это у Сурена.

Трубку взяла его жена и сказала, что Ашот в реанимации хирургии, это в том же здании, где регистратура. Туда не пускают без пропуска, пропуск выдают по паспорту женам, детям, родителям, родным братьям-сестрам. Сурен в реанимации уже был, уехал и паспорт увез. Что касается Ашота, он без сознания, с трубочкой в горле, без положительной динамики.

Наташа привалилась к стеклянной стенке, задумалась, что делать дальше. С собой у нее двадцать долларов, десятка и две пятерки. Можно попробовать выписать пропуск, благо имя и фамилию Ашота она только что узнала…

В стекло телефонной будки постучала заплаканная девушка, сбивая с мысли. Наташа уступила ей кабинку и отправилась выяснять, где выписывают пропуска.

Оказалось, надо дозвониться заведующей по внутренней линии, представиться. Наташа представилась дочерью. Заведующая проинструктировала, куда идти и что делать.

Гаечка встала и направилась следом, но Наташа подняла руку, веля ей сидеть.

— Подожди здесь. Ты мне ничем не поможешь.

А сама побежала в соседнее здание, снова прошла через проходную. Чтобы выписать пропуск, к двум окошкам тянулись две очереди. Люди ругались, плакали, что-то доказывали, делая статистов еще более несговорчивыми. Наташа терпеливо ждала своей очереди. Сорок минут, блин! Люди и так на грани отчаяния, еще и такое издевательство. Ну да ладно, лишь бы статистка в позу не встала.

Наташа заглянула в окошко, улыбаясь и называя имя Ашота и одновременно – излучая желание помогать людям, особенно – несчастным девушкам.

Статистка глянула в паспорт, затем – на Наташу и выдала:

— Фамилии не совпадают. Не выпишу.

Ну здрасьте! Наташа обдала статистку отчаяньем, ее губы задрожали:

— Я его дочь! Папа может умереть, и я его никогда-никогда не увижу живым! Мама мне запрещала с ним видеться. Я даже не знаю, какой он. Ну пожалуйста! Умоляю.

— Да будьте вы человеком! – не выдержал стоящий позади длинноволосый мужчина, похожий на художника.

— Быстрее давайте! – наседала полная женщина с тростью.

Если не получится, придется пустить в ход ключ, открывающий все двери – деньги. Но статистка поддалась то ли влиянию Наташи, то ли давлению общественности, сжала губы в нитку и выписала пропуск, вернула паспорт Наташе. Та чуть ли не вприпрыжку поскакала в приемную, находившуюся в соседнем здании, помахала листком перед лицом загрустившей Саши.

— Вот. Я буду очень тебе благодарна, если ты его вылечишь. Он очень хороший, добрый человек.

Саша испуганно спросила:

— Я пойду туда одна?!

— Нет, заведующая сказала, что можно и вдвоем. Не бойся, но не забывай, что это твой папа, которого ты никогда не видела, потому что мать запрещала с ним видеться.

Саша кивнула, взяла Наташу под руку и повела к вахтерше, приготовила паспорт, но хватило и пропуска.

А дальше начались блуждания, потому что пересечения коридоров напоминали лабиринт, приводящий к лифтам, которые ехали не в ту реанимацию, которая нужна.

На место прибыли минут через двадцать. Гаечка по-прежнему держала Наташу под руку, ее трясло.

Наташа с удовольствием успокоила бы ее эмоциями, но сама была далека от спокойствия. Она подергала железную дверь в отделение– закрыто. Увидела кнопку в стене, возле стеклянного окошка, позвонила.

Из динамика донесся женский голос, даже сквозь треск помех было слышно, что эта женщина раздражена.

— Кто? К Кому?

— К Ашоту Микояну, — сказала Наташа, недоверчиво косясь на говорящий звонок. – Дочь.

Вспомнились слова Пашки, что Москва – не совсем Россия, тут в больницах есть лекарства, вода в обычных квартирах не по графику, а круглосуточно, причем и горячая, и холодная. И вот, говорящий звонок, как в фильмах про будущее.

Вышла медсестра, указала на шкаф.

— Наденьте халат, пожалуйста.

Наташа и Саша выполнили рекомендацию.

— Где он? – шепнула Гаечка, сжала кулаки, чтобы не было видно, как дрожат ее руки.

— Шестая палата.

— Как звучно, — буркнула Гаечка и замерла возле двери в палату, посмотрела на Наташу жалобно, и она впервые почувствовала себя взрослой и умудренной опытом.

Новое ощущение, странное.

Наташа толкнула дверь, холодея. Вот сейчас Гаечка посмотрит на Ашота, скажет, что ничего сделать нельзя. Вот тогда будет страшно, вот тогда она будет плакать.

Палата звенела перекликающимися приборами, как лес — птицами на рассвете. Ашот лежал с краю, у стены, оплетенный проводами, с трахеостомой, синими губами, ввалившимися глазами. Непонятные приборы рисовали графики на экранах, Наташа лишь поняла, что температура у него повышена, пульс под 100, и датчик пищит, но никто не подходит – о проблеме знают.

Наташа посмотрела на Сашу с надеждой. Ну давай, скажи, что все можно исправить.

Саша замерла в нескольких метрах от его кровати, с ужасом оглядела больных, втянула голову в плечи.

Ну?!...

Рядом с Ашотом лежал грузный мужчина, привязанный к кровати, таращил невидящие глаза в потолок, шевелил губами, дергался. Так активно дергался, что простыня сползла, обнажив дырку в грудной клетке, откуда выходили дренажи.

Наташу замутило, она отвернулась, упершись в кровать Ашота. Гаечка шагнула к соседу Ашота, накрыла рукой его мокрый лоб – мужчина затих, успокоился, задышал ровно. И минуты не прошло, как Саша потянулась к Ашоту, положила руку на грудь поверх простыни.

Сотни вопросов крутились в голове, но Наташа молчала, боялась спугнуть удачу. Смотрела на Гаечку, которая водила руками по простыне, и пульс Ашота успокаивался, температура падала.

Только когда Саша пошатнулась, Наташа заподозрила неладное, подхватила ее под локоть, но было поздно. Бледная вспотевшая Гаечка с посиневшими губами упала в обморок. Если бы не Наташа, расшибла бы голову.

Оказывается, за ними следил медбрат, он выбежал, засуетился.

— Не надо было приходить, — проговорил он. – Психика девушки не выдержала. Сколько ей лет?

— Она отца не видела. Было запрещено, — ушла от ответа Наташа.

Медбрат подхватил Гаечку под руки, выволок из палаты на кушетку в коридоре, похлопал по щекам. Яркая брюнетка сунула Гаечке под нос ватку с нашатырем, но и это не помогло. Медики переглянулись, Наташа занервничала и спросила:

— Что с ней?

Медики опять переглянулись, но ничего не сделали, потому что запищали приборы в одной из палат, и они убежали туда спасать кому-то жизнь, оставив Гаечку на кушетке.

Наташа потрясла ее, пошлепала по щекам, наклонилась и проговорила:

— Саша, я все понимаю, спасибо, конечно, но надо просыпаться!

Мимо пробежала женщина-врач, бросила на Гаечку удивленный взгляд и исчезла в той же палате, куда ломанулись все.

Вот теперь стало страшно. Вдруг Саша впала в летаргический сон? Она говорила про дар, но кто знает, как он работает?

Что делать, если она сегодня вообще не проснется? Как объяснять деду, почему она в таком состоянии? В конце концов, как ее вообще домой доставить? Кто ее понесет, у Наташи точно не хватит сил.

Валеруну не позвонить, деду тоже, он на работе, Борька на Арбате… Жаль, что Гаечкин парень не поехал с ними, куда ее теперь? И что с ней будет?

Набрать Пашку! Он должен знать. И есть надежда, что он еще дома, вот только откуда ему позвонить, когда она в реанимации, а ближайший переговорный пункт невесть где.

Тяжело вздохнув, Наташа села на кушетку, потрясла Гаечку – безрезультатно. Нащупала пульс на шее – нормально, сердце бьется. Нечасто, но бьется, значит, это не летаргия.

Но что тогда?

Врачи покинули палату минут через десять, разошлись в разные стороны. Медбрат остановился возле кушетки, почесал в затылке.

— Так и не очнулась?

Наташа развела руками.

— Прям как Спящая Красавица. Не знаю, что делать. Ее не добудиться, на себе тащить? Так не дотащу.

Парень понажимал болевые точки, пошлепал Гаечку по щекам, уронил:

— Сейчас решим. – И убежал.

Пришел с крупной коротко стриженной женщиной, Наташа предположила, что это заведующая. Она измерила Саше давление, прицепила на палец какой-то приборчик, посчитала пульс и поднялась, озадаченная.

— Такое впечатление, что она очень крепко спит, никаких патологий я не вижу.

— И что делать? – чуть ли не взмолилась Наташа. – Раньше с ней такого не было!

— Подумай, как везти ее домой. Оставить девушку тут мы не сможем.

От бессилия захотелось завыть. Попели песни, называется.

— Я ее не подниму, — сказала Наташа. – У друзей, которые помогли бы, нет телефона…

Из палаты, где недавно кого-то откачивали, выкатили каталку с бледно-желтым очень худым мужчиной. Глаза его были закрыты, он не шевелился… и не дышал. «Умер», — с ужасом подумала Наташа и отвернулась. И Гаечка тут лежит рядом с трупом, ужасное место!

Планировалось вместе с Сашей поехать на Арбат, забрать Антона и переместиться в подвал. А теперь что делать? Мчаться на Арбат за Тохой, вместе тащить Гаечку на улицу, грузить на такси, а дальше, как мешок картошки – в подвал. Наверняка это вызовет вопросы. И дед спросит, где Гаечка и что с ней.

Медбрат выжидающе смотрел на Наташу. Она наконец сказала:

— Я смогу ее забрать только через два часа. Можете ее пристроить куда-нибудь на диванчик?

— Сейчас.

Медбрат снова убежал, а вернулся с заведующей, которая сказала командирским тоном:

— Девушка, тут у нас не гостиница, а реанимация. Ты притащила несовершеннолетнюю, делай теперь, что хочешь, но тут ее быть не должно.

Понимая, что врач права, Наташа все равно злилась и ничего с этим поделать не могла. Хоть бы позвонить дали! Да если даже дадут, она ни с кем не сможет связаться. Так что придется как-то выкручиваться самой. Но как? В реанимации ей не помогут, тут все заняты, вон, опять побежали на писк приборов кого-то спасать.

Бросить Гаечку или положить ее на пол, как бомжиху, Наташа тоже не могла. И тут до нее дошло, что делать, она взмолилась:

— У вас наверняка есть лишняя кушетка. Можно положить ее в коридоре и подождать, пока она проснется? Ну пожалуйста!

Наташа сложила руки на груди лодочкой и попыталась надавить на жалость, но не получилось. Медики оказались очень закрытыми людьми. Когда каждый день сталкиваешься со смертью, иначе никак.

Подумав с полминуты, заведующая кивнула. Медбрат поднял Гаечку, как лишившегося чувство бойца, перекинув ее руку через плечи, Наташа вытолкала кушетку, куда определили Гаечку, которая сразу же поджала ноги и сунула кулак под голову – то есть она вела себя, как спящая, а не впавшая в летаргию.

Наташа села рядом, от злости стукнула затылком о стену. А если Саша сегодня вообще не очнется, что делать? Ночевать здесь? Или их вышвырнут из больницы? И ведь о помощи никого не попросить!

Еще ее мучило осознание, что Антон ждал ее и автора текстов, а потом Наташу будет ждать Натка с Евгением, чтобы посмотреть квартиру. И не дождутся, потому что Гаечка может проспать и до утра. И никак никого не предупредить, что Наташа не сможет прийти!

Глава 9. Здравствуй, новая жизнь!

Время шло. Гаечка спала беспробудным сном. Каждые полчаса приходил медбрат смотреть, как она. Спустя четыре часа он вышел, снова попытался ее разбудить и, не добившись результата, наконец предположил, что это что-то нездоровое, и предложил отвезти ее в приемное отделение — пусть там разбираются. У реанимации другой профиль, пока медики возятся со спящей, кому-то может срочно понадобится помощь, и секундное промедление будет стоить больному жизни.

Когда парень ушел в отделение договариваться насчет транспортировки в приемное, видимо, по телефону, Наташа была близка к панике. На смотр квартиры она точно опаздывала. Представляла, какими словами о ней думает Натка, и умирала от стыда. Потом-то она оправдается, но сейчас стыдно-то как!

Еще через полчаса пришли две санитарки с каталкой, переложили Гаечку и повезли в приемный покой. Наташа шагала следом. В ней клокотали негодование, страх за Сашку, чувство вины перед Наткой и Антоном, которые ее ждут. Все силы уходили на то, чтобы держать себя в руках, то есть закрываться. Заставить себя успокоиться никак не получалось.

Едва створки лифта закрылись и он двинулся на первый этаж, Сашка шевельнулась, потянулась и зевнула. Санитарки склонились над ней. Открыв глаза, Гаечка вскрикнула, дернулась. Санитарки, привыкшие работать с буйными, прижали ее к кушетке. Одна попыталась зафиксировать руки.

— Помогите! – заорала Гаечка, задергалась, ее ужас пробил Наташину защиту, срезонировал и выплеснулся на санитарок, усиленный в разы.

— Прекратите!!! – крикнула Наташа. – Отпустите ее!

Битые жизнью и впечатлениями санитарки, насмотревшиеся всяких ужасов, вжались в угол лифта и заверещали на одной ноте, будто истеричка, увидевшая мышь. Они нашли оправдание своему страху, им казалось, что мертвец восстал и собирается… Непонятно, что собирается, но страшно, аж жуть.

Наташа кричала, потому что ей казалось, что они собираются отправить Гаечку в дурдом на принудительное лечение, от которого плывут мозги. Саше ничего не казалось, она просто боялась.

В итоге, когда лифт распахнул створки на первом этаже, санитарки с воем кинулись прочь. Саша тоже выскочила и заметалась по коридору, не понимая, где находится. Посетитель, старик с тростью, что еле держался на ногах, рванул прочь со спринтерской скоростью.

Наташа тоже собралась куда-то ломануться, но вовремя взяла себя в руки и закрылась, понимая, что она сработала усилителем Гаечкиных эмоций.

— Что это было? – твердила Гаечка, ее зубы отбивали дробь, она испуганно озиралась.

Наташа обняла ее – Саша мелко дрожала.

— Фух, ну и напугала ты меня, подруга! Что ты помнишь последнее?

Девушка напряглась – Наташа руками почувствовала, как окаменела ее спина.

— Мы пришли в реанимацию, я осмотрелась… Ну и ужасное место! – Она передернула плечами. — Два человека черных, мертвых, но еще дышащих, им помочь нельзя. Твой Ашот оранжево-коричневый, то есть скорее мертвый, но шанс есть, и еще один рядом, красный. У того, что рядом, счет шел на минуты, и десятка секунд хватило, чтобы переломить ход болезни, теперь он будет жить. Я помогла ему, потом подошла к Ашоту. Он был совсем тяжелым, но не безнадежным. Я надеялась, что вытяну… не вытянула, вырубило. Так бывает: после сеанса тянет поспать… Я в той же больнице? Сколько я спала?

— Пять часов, — сказала Наташа, думая, как же здорово, что проблема разрешилась сама собой.

— Почему не разбудили? Куда меня везли? – Гаечка отстранилась, завертела головой, оглядываясь.

— Потому что ты не просыпалась. Реанимация только для тяжелых больных, а ты выглядела просто спящей. Когда не получилось тебя разбудить и прошло несколько часов, решено было отвезти тебя в приемное отделение, а там уж разобрались бы, что с тобой и куда дальше. По пути ты пришла в себя, испугалась, чувство пробило мою защиту, и я передала его окружающим, они разбежались.

Саша виновато помахала санитаркам, которые мялись в стороне, не понимая, что с ними произошло, почему обычная пациентка так их напугала.

— Кстати, — сказала Наташа, — Ашоту стало полегче, у тебя все получилось.

— Отлично! – Гаечка потерла лицо. – Но и ужасно. Чувствую себя выжатым лимоном, и снова хочется спать. Но я обещала съездить к твоему музыканту… — Она зевнула. – А вечером должна была встретиться с Алексом, рассказать, что и как… А теперь просто не в состоянии, если поеду, я все испорчу.

Она уставилась на Наташу с мольбой и попросила:

— Давай я просто поеду отсыпаться, а завтра на свежую голову все сделаем. Ну пожалуйста, а?

— Тогда все вечером, — сказала Наташа. – Хотелось поработать… Или нет, тебе же на Черкизон надо.

Гаечка потупилась и проговорила виновато:

— Извини, я всех подвела.

Вот теперь стало стыдно за свое раздражение. Беда какая – денег она не заработает, как будто они последние на земле! Стыдно! Девчонка пересилила свой страх, насмотрелась живых мертвецов, вытащила Ашота с того света и еще его соседа прицепом. Она молодец и герой! Что Наташа почувствовала, то передала в пространство, снова обняла Гаечку и проговорила сквозь свернувшийся в горле ком:

— Ну что ты! Ты – герой. Ты двух человек от смерти спасла! Представляешь? Один день – такие мелочи! Конечно спи, сколько захочешь. Завтра рано утром поедем на Черкизон за товаром, потом отвезем все домой, и я познакомлю тебя с Антоном.

Гаечка изменилась лицом – видимо, эта перспектива ее пугала. Наташа уверила:

— И пойду с тобой, мне самой интересно, что там у тебя получилось. Антон безобидный, он не обидит. У него девка такая гангрена была, бр-р, он у нее строем ходил, слова поперек сказать не мог.

Наконец Гаечка успокоилась, вспомнила, что она еще в больнице, и поспешила на выход. И снова девушки заблудились в коридорах, потому что двери с табличкой «выход» оказались закрытыми. Выход был вообще с другой стороны.

Наташа улепетывала из больницы со всех ног, а та будто бы не отпускала, и от этого делалось жутко. Она будто бы побывала на границе миров живых и мертвых. Но в еще больший ужас вгоняло осознание, что Саша может видеть обреченных, и ничего сделать нельзя, и ей с этой способностью жить дальше. А если безнадежным окажется кто-то близкий? Как дальше? Ждать неизбежного? Такого дара Наташа себе точно не пожелала бы.

Но, с другой стороны, можно вытягивать с того света таких, как Ашот. Из Саши получился бы гениальный реаниматолог или хирург, но она такая чувствительная, что постоянное соприкосновение со смертью может ее сломать.

Уже на улице, щурясь на солнце, что как-то по-осеннему выглядывало из-за туч, Наташа спросила:

— Ты будешь поступать на врача? То, что у нас дар – к чему-то обязывает?

Гаечка тяжело вздохнула.

— Паша сказал, что нельзя использовать дар во зло и надо помогать людям. И все. Наверное, мне необязательно быть врачом. Я не хочу в медицину! Я хочу в литинститут! Но, по той же логике, наиболее полезной я буду именно в реанимации. – В голосе Саши зазвенела обида. – Ну почему так? Почему во мне не проснулся дар виртуозно жонглировать словами, а?

Память воспроизвела странную песню, которую напевал Пашка. Ее слова запали в душу: «И дороги, которые мы выбираем не всегда выбирают нас». Вспомнился Игорь. Стало обидно.

— Очень тебя понимаю, — призналась она Саше. – Тоже не хотела в мед, а меня мать вообще в медучилище отдать хотела, всю плешь проела, как мне это нужно. Я даже подумала, что мне туда хочется, но вовремя сообразила, что к чему. И вот что тебе скажу: не хочешь в мед – не иди, ты будешь там несчастной. Это ж рехнуться можно, каждый день видеть мертвецов! Привезут молоденькую девушку и противную старуху, а ты знаешь, что девушка умрет, как ни бейся, а гангрена старая еще кровушки чьей-то попьет.

Саша, однако, считала иначе.

— А ты представь, что кто-то могущественный подарил тебе подарок. Очень дорогой подарок. Такой, что может вознести тебя на Олимп. Думаешь, это просто так? Чтобы тебе было хорошо? Фиг там. Если будешь пренебрегать даром или делать гадости, у тебя его просто заберут. Тебе, Наташа, повезло: достался дар, что говорится, в тему. А мне – вот так. Порой хочется, чтобы дар забрали, и я писала бы стихи и дальше, но как представишь, что кто-то близкий попадет в беду… Так что вот так.

Наташа мотнула головой.

— А мне кажется, нет. Дар получили именно мы – как думаешь, почему?

— Наверное, заслужили, — пожала плечами Гаечка.

— Нет! Потому что мы этого достойны! Способности в нас просто есть, было с самого начала, но в зачаточном состоянии, а теперь пробудилось.

— Может, и так. – Саша согласилась с благодарностью, зевнула.

Спустились в полупустое метро. Хоть и были свободные места, Наташа предусмотрительно не садилась и Гаечке не давала – еще вырубится, и что с ней делать? Тем более ехать полчаса с одной пересадкой на Третьяковской.

Отвезет Сашу к деду, уложит спать – и бегом в новую квартиру, благо есть адрес. Наташа очень надеялась, что подруга не злится на нее.

Однако опасения, что Гаечка заснет, были напрасными: в метро Сашка дичилась, смотрела на все круглыми глазами и от стресса проснулась, вцепилась в Наташу. О, если бы она знала, что та сама ориентируется с трудом и может сработать Сусаниным поневоле!

Но обошлось без промашек. Саша довольно бодро добралась до дедовой квартиры, Наташа сдала пост – свою раскладушку, и оставила гостью отсыпаться в пустой квартире. Бори тоже не было, он торговал на Арбате.

Значит, сперва – в съемную квартиру, потом – к Антону и за Борькой. Или наоборот? И там и тут ее ждут.

Оставив Сашку отсыпаться, Наташа принялась обуваться и уже потянулась к ручке двери, как раздался телефонный звонок. Ответила она сразу же, ругая себя за то, что не догадалась тупо дежурить возле телефона, ведь в первую очередь ее должны искать здесь.

— Наташа? – донесся взволнованный голос Натки.

— Да, это я, — с облегчением ответила Наташа – хоть одна проблема с плеч. – Извини, тут такое дело…

— Ты в порядке?

— Да.

— Это главное. Квартиру мы посмотрели. Маленькая, но хорошая, две отдельные кровати, приняла единоличное решение снимать. Она почти такая же, как та, что мы смотрели у мошенницы.

— Отлично! – обрадовалась Наташа. – Я готова сегодня переезжать. Ключ у тебя? Женя помог?

— Да, с ним и ездили. Ключи у меня, три комплекта, я сейчас здесь, потом – к бабке, оттуда мне надо сделать две ходки, чтобы перевезти вещи. Думаю, в восемь вечера уже перееду. А у тебя что случилось?

— Не у меня, у друзей, понадобилась моя помощь, и было никак не отлучиться, даже до телефона не добраться…

Из кухни Гаечка прокричала:

— Пусть не ругается на тебя. Дай трубку, я все объясню.

— Ладно, при встрече расскажешь. Ты же ведь не передумала снимать со мной вместе?

— Нет конечно, — улыбнулась Наташа. – В восемь и я перевезу часть вещей…

Пришла мысль предложить, чтобы Гаечка пожила с ними два дня, но Гаташа отогнала ее как вредную. Не надо устраивать хороводы в квартире. Наоборот, нужно заранее обговорить, что гостей, которые приехали надолго, водить нельзя, а то очень скоро гнездышко превратится в притон.

— Буду тебя ждать, — радостно сказала Натка. – А то уж испугалась, что ты соскочила.

— Какие глупости тебе лезут в голову, вдруг я просто под машину попала, — сыронизировала Наташа, слыша, как под Сашей скрипит раскладушка.

— Короче, жду тебя в восемь, — поставила точку в разговоре Натка и повесила трубку.

Наташа улыбнулась и вернулась на кухню выпить чаю. Вдруг и Антон догадается позвонить? У него автоматы должны быть недалеко…

Хотя как ему крутить диск с загипсованными руками?

Снова скрипнула раскладушка, и пришла та самая хорошая мысля: а вдруг Гаечка Антохе поможет? Правильно срастит кости, и Антон полностью восстановится, и сможет играть на гитаре? От этого предположения губы растянулись в улыбке.

Следующий звонок был от Антона. Парень рвал и метал, и орал, и ругался. Наташа стерпела, все так же улыбаясь. Вечером она все объяснит, и про Сашин дар все расскажет…

В голове будто щелкнуло – Наташа отчетливо поняла, что посторонним ни в коем случае нельзя знать про ее дар. Понимание, почему нельзя, пришло позже: слишком много состоятельных заинтересованных лиц. Вычислят, посадят в клетку – и работай на них. Беречь надо Сашу.

***

В семь вечера Наташа была на Арбате, выслушала негатив от Антона, легко его утешила, отполировав эффект новостью, что Ашоту стало легче, потом забрала Борю, отвезла его домой, слушая, как круто в Москве и как ему хочется тут жить.

После этого собрала одну, вторую, третью сумку – управилась к приезду деда. Поужинав, он вызвался отвезти ее в новую квартиру. Заодно удостоверится, что внучка в безопасности.

Квартира действительно оказалась на первом этаже, который на самом деле второй, потому что внизу – высокий цоколь, где находился магазин.

Их с дедом встретила Натка, счастливая-счастливая, и давай обниматься. Не успела Наташа разуться, как подруга потащила ее показывать жилище: вот тут кухонька – крошечная, всего пять квадратных метров. Стол, два табурета, полноценный, пусть и старенький, гарнитур: два шкафа на стене, два под столешницей, почти новая газовая плита с духовкой. На стенах – светлые обои. Темно-зеленые занавески украшены самодельными бабочками.

— Ванная прям полноценная! – восторженно выдохнула Натка.

Ванна, унитаз пожелтели от времени, но были вполне ничего. Белая плитка на стенах, такая, как в больнице, еще держалась. Зеркало почернело по краям, но тоже еще выполняло свою роль.

В зале большой деревянный шкаф с детскими переводилками – героями советских мультиков. Кровать у одной и у второй стены, возле каждой – тумба. Письменного стола нет, да он попросту не влез бы. Ничего, есть кухонный.

Наташа уселась на свободную кровать – на занятой громоздились разложенные Наткины вещи.

— Класс! Кровать! Настоящая! И моя личная тумбочка с торшером. Балкона, как я поняла, нет?

— Нет. Ну и ладно, — сказала Натка.

Дед выглянул в окно, вынес вердикт:

— Хорошо, что зарешечено и выходит во двор. Но все равно шумно, Кутузовский проспект грохочет круглосуточно. Но ничего. Наташенька, как шум надоест, приедешь ко мне отсыпаться. Все, девушки, оставляю вас. С новосельем поздравлю завтра.

Наташа обнялась с ним. Было и грустно – она оставляет деда одного, и радостно – здравствуй, свобода и новая жизнь!

Завтра она сдаст Саше свою волшебную точку с косметикой, на своем примере покажет, как торговать и сколько получается денег, а вечером они встретятся с Антоном.

Глава 10. Друг спас жизнь друга!

Впервые за последние два месяца Наташа нормально выспалась. Не надо было петь допоздна, никто не будил чуть свет, и пусть в одной комнате с ней спала подруга, она совершенно не мешала. Чтобы не мешать ей, Наташа хлопнула будильник, чтобы замолчал, и прошлепала на кухню, совершенно счастливая.

Боря с Сашей остались у дедушки. Послезавтра Гаечка уезжает, а сегодня предстояло учить ее уму-разуму.

Саша, конечно, это что-то с чем-то. На рынок она ответственно встала в раннюю рань, не тупила, таскала тяжести, поругалась с нерусским, который ее толкнул. С благодарностью вникала в премудрости торговли косметикой, но, когда вышли «в поле», каждый раз перед закрытой дверью впадала в ступор.

Чтобы у девушки сформировалось позитивное представление о работе, Наташа повела ее по точкам, где точно купят – посетила школу, где директриса была настроена крайне дружелюбно и чуть ли не силой сгоняла сотрудников в учительскую, продала мелочевки на пятьдесят тысяч. Все это время Гаечка стояла истуканом, только глазами хлопала и подавала коробки, которые Наташа просила.

Поглядывая на нее, Наташа думала, как же бедолаге тяжело жить! А чувство ее одолевает какое отвратительное! Похожее она испытывала, когда ждала своей очереди на просмотр творческого задания, но Гаечкино умножено на десять.

А мощное какое, сквозь защиту пробивает, и плечи инстинктивно начинают каменеть, как когда есть угроза для жизни, хотя Саше не грозит даже нагоняй. Вот почему так? Где в мозгах Гаечки поломка и как это лечить?

Наташа думала, Гаечку вдохновят заработанные деньги, но нет. Уже на улице она бездумно на них уставилась и вернула Наташе, не считая.

— Никто тебя не тронет, — осторожно сказала Наташа. – Смотри, сколько денег! В день легко зарабатывается сто баксов, только надо улыбаться, людям нравятся позитивные продавцы.

— Извини, не могу, — вздохнула Гаечка. – ничего у меня не получится, зря столько денег выкинула.

Наташе стало ее жаль, захотелось помочь.

— Чего ты боишься? Что откажут? В одном месте откажут, в другом что-то купят. Даже если в десяти местах никому ничего не надо, в одиннадцатом могут сделать тебе дневную выручку.

— Да понятно это все, — буркнула Сашка. – И что бояться нечего, но… Но не могу, и все тут! Как парализует меня.

Наташа подумала, что, если посетить несколько точек, Гаечке надоест каменеть, и она начнет шевелиться, но нет, как замирала, так и замирает.

Проходя мимо телефонных будок, Наташа вспомнила, что сегодня не звонила Сурену, и восполнила пробел, набрала его номер.

Снова ответила его жена:

— Ашота стабилизировали! – воскликнула она, задыхаясь от радости. – Он даже в сознание пришел, температура спала! Сурен сейчас у него. Не знаю, какого святого благодарить за то, что даровал ему жизнь.

— Молитесь ангелу-хранителю, — улыбнулась Наташа. – Он передаст благодарность всем причастным. Я очень рада за вас и за него!

Закончив разговор, Наташа высунулась из будки и закричала:

— Саша! Получилось! Ашот пришел в себя! Спасибо тебе огромное!

Саша просияла и отвесила мушкетерский поклон, снимая воображаемую шляпу.

Как же ей помочь? Ясно как! Передать Сашке свой задор и пустить по точкам. По новым точкам! И заодно щедро одаривать потенциальных покупателей радостью и уверенностью, что товар уникален, чтобы они гребли его совковой лопатой.

Она заприметила магазин, и вдалеке замаячил детский садик.

— Теперь ты сама.

Саша от страха сбилась с шага, инстинктивно попыталась спрятаться за Наташину спину, но та остановилась, открылась навстречу Сашиным сомнениям, выплеснула свою уверенность и только сейчас заговорила, какая это крутая косметика, как дорого стоит в фирменном магазине, а тут – конфискат! Почти даром, но за ваши деньги!

— Запомнила? – спросила Наташа, глядя на расправившую плечи Сашу. – Повторяй за мной! Здравствуйте, дорогие леди!

Гаечка повторила с таким же задором.

— Представляем вам таможенный конфискат, фирменную косметику: «Ланком», «Кристиан Диор», «Пупа»! — торжественно произнесла Наташа.

Сашка опять повторила и добавила то, что слышала сегодня раз десять:

— Цены в десять раз ниже, чем в магазине! Давайте покажу!

— Да! Круто, так держать! — ободрила ее Наташа. — И помни, мы не распространяем всякое, как мухи, мы несем людям радость!

— Мы свое призванье не забу-удем! – фальшивя, пропела Гаечка.

— Е! Е-е! Е-е! – поддержала ее Наташа, и вдвоем они ворвались во двор детского садика, пустого в обеденный час, где в огромной луже плавал поджавший лапки ярко-желтый кленовый лист.

Наконец-то Саша не спасовала перед закрытой дверью, замешкалась лишь на миг и распахнула ее. Внутри пахло столовской едой.

— Давай на запах – в столовую, — предложила Наташа. – Они там самые богатые, потому что воруют и продают по своим. Потом будем искать заведующую.

По светлому коридору, разрисованному бабочками, зайками и мишками, пошли дальше. Запах и правда усиливался, и вскоре девушки оказались на кухне. Саша шагнула к раздаточному окошку и оттарабанила рекламный текст, как по писанному, но ярко и эмоционально.

Выглянула молодая повариха в платке, похожая на крыску. Наташа врубила нужные эмоции, и скепсис на лице крыски сменился любопытством, глазки ее загорелись, и она позвала остальных поварих.

О, это были классические, эталонные поварихи, будто из детской книжки о профессиях: дебелые, рослые, всем то ли тридцать, то ли пятьдесят, щеки розовеют, лица лоснятся. У всех советские стрижки а-ля барашек.

Лучезарно улыбаясь, Гаечка разложила косметику на столике, куда сносили грязную посуду, сейчас пустом и чистом. Наташа следила, чтобы ничего не украли, и, если возникали сложности, помогала подобрать клиенткам нужный цвет помады, правильную тушь, туалетную воду. Да, ассортимент пополнился туалетной водой, и сумка стала заметно тяжелее.

Набрав то, что им нужно, поварихи отправили девушек к заведующей. Она оказалась серой молью, не интересующейся косметикой, даже Наташина магия не помогла. Но Саша, охваченная азартом, не сдалась, нашла методиста, толстушку-хохотушку, которая заинтересовалась и собрала воспитательниц. Все они были бедными, но для таких Наташа набрала дешевых помад и карандашей, которые выставляла, когда понимала, что людям «Ланком» не по карману.

На все про все ушло часа два. Гаечка выбежала окрыленной, пересчитала деньги во дворе и аж запищала от восторга.

— Девяносто две! Наташка, это же целая зарплата!

— Дели на два, — напомнила Наташа.

— Сорок шесть тысяч! Все равно зарплата! Давай еще куда-нибудь зайдем? Хочу домой приехать богатой.

Следующей точкой оказался пункт обмена валют, затем – палатка, где армянка торговала овощами, и ларек, где продавалось все понемногу. Нигде Сашке не отказали.

Наташа улыбалась, ловя ее восторг, и думала, что без ее помощи девушке вряд ли удастся повторить сегодняшний триумф.

— Сколько? – спросила Наташа, когда они уже направлялись к метро.

— Сто семьдесят шесть! Обалдеть! Я смогла! Смогла!

Не сдержавшись, Гаечка обняла Наташу, стиснула ее.

— Тише! – пискнула она. – Ребра поломаешь!

— Мама от радости разрыдается, — фонтанировала эмоциями Гаечка. – Она второй месяц без зарплаты, ее выдают вином. Вино покупает Пашка и передает в Москву. Если бы не он, точно с голоду померли бы.

Наташа напутствовала ее:

— Ты главное задор не растеряй! В нашем городе все то же самое, только люди не такие избалованные.

— И ГУМа нет, — подсказала Гаечка. – Сравнивать не с чем.

— Зато таможня есть, откуда может быть конфискат. Кстати, фирма «Ланком» и в СССР была, хотя она и французская, так что ее знают. Пудра черная, с розочкой, которую мы продаем, у мамы была, я ее помню.

Уже в вагоне метро Саша спросила:

— Так что, теперь едем песни петь?

— Да. Сперва на Арбат, чего зря время терять.

Боря сидел на посту, рисовал портрет худенькой красотки в короткой юбке, с яркими браслетами и серьгами-кольцами, свисающими аж до плеч. Антон расплылся в улыбке, увидев Наташу, и она сразу же поделилась радостной новостью, что Ашоту легче. Про способности Саши – ни слова. Подумала только, что ей, наверное, обидно вот так творить добро исподтишка.

— Валерун дома, — сказал Антон и засобирался, оставляя брата и барабанщика.

Подмигнув последнему, Наташа представила друг другу Антона и Сашу, взяла микрофон и оторвалась, выплеснув эмоции через песню «Summertime». Их было так много, что люди останавливались, открыв рты, улыбались и удалялись будто бы немного подшофе.

— Круто работает! – В голосе Гаечки звенели ноты зависти. – Вот бы мне так!

Наташа незаметно для парней приложила палец к губам, Саша поняла и замолчала, повернулась к Антону.

— А можно я спою?

Наташа незаметно для нее мотнула головой, потому что голос у Гаечки ничего, но она совершенно не умеет им управлять и жутко фальшивит.

— Пойдем домой, там и споешь, — примирительно сказал Антон.

Гаечка немного расстроилась, но не стала раскручивать свою обиду. Боря, который закончил портрет и забрал деньги, спросил:

— Можно я еще посижу? Я запомнил, как ехать.

— Нет, — отрезала Наташа. – Пойдешь с нами.

— Завтра у меня последний день, — пожаловался он. — Хотелось бы еще немного…

Послезавтра Каретниковы уезжают, увозят Яна, получившего новое лицо. Как прошла пластическая операция, пока говорить рано, Боря сказал, у него опухло лицо, будто его осы покусали. Гаечка уезжает в тот же день, но на другом поезде.

И Гаечка, и Антон еле дотерпели до квартиры. Не разуваясь, Антон протопал к гитаре, чтобы наиграть, вспомнил о своей травме и погрустнел. Боря плюхнулся на диван, надулся, как растревоженная рыба фугу.

Наташа прошла в кухню, поставила чайник на плиту и достала пакетик с вафлями к чаю, крикнула:

— Тоха, а куда Валерун делся? Кто наиграет-то Сашке?

— За молоком отлучился, — откликнулся Антон. – Скоро вернется.

В кухню вошла Саша и проговорила:

— Я ему руки посмотрю после песен, потому что, когда полечу его, он в меня ненадолго влюбится. Но сильно влюбится, вплоть до помешательства. Потом пройдет. Наваждение не длится дольше суток.

Наташа кивнула, заварила чай, и вернулся Валерун, басом, на манер оперного певца напевавший «Сердце красавицы». Увидел Гаечку, поцеловал ей ручку – девушка зарделась и окаменела. Но на самом деле вафли интересовали его куда больше. Заглотнув пару штук, он направился в спальню, взял свою гитару, принялся играть. Гаечка уселась рядом, принялась притопывать, пытаясь сообразить, когда вступать.

— Сейчас, — подсказал Антон.

— Сменила полярность жизнь,

Мир паникой заражен.

Далекое солнце спустилось вниз,

В разгаре Армагеддон, — не в такт не в лад запела Гаечка.

Антон даже бровью не повел на фальшь, дослушал и вынес вердикт:

— Это восхитительно! – хочешь сказать, что это ты написала специально на мою музыку?

— Ну да, — обиделась Гаечка. – Я хорошо пишу и люблю рок. Мне показалось, что лучше всего подойдут такие слова. Ну, или что-то про войну.

— А есть распечатка текста или написанное от руки? — спросил Антон с надеждой.

Саша кивнула и достала из рюкзака тонкую тетрадь в клетку, отдала ему.

— Вот тут все. В каком порядке шли песни, в таком и записала.

Лицо Антона сделалось хищным.

— Валера, сыграешь еще раз?

Валерун кивнул. Антон запел. Песня шикарно ложилась на музыку и великолепно подходила ему под голос. Наташа заслушалась и чуть слюни не пустила. Это было идеально! Очень гармонично. Гаечка широко распахнула сияющие глаза – любому творцу приятно видеть, как живет и развивается его детище.

— Блин, ребята, это круто! – оценил Валерун. – Вот без лести – шикарно! Вполне по-взрослому! На высоте и музыка, и слова, я прям знаю, как сделать минус, какие инструменты задействовать.

— Спасибо, — опустила глаза Гаечка.

— Что там дальше? – сгорая от нетерпения, спросила Наташа.

Гаечка больше не пела. Антон читал текст, вникал, а потом пел. Дальше была шикарная баллада про путь на закат. Придраться было решительно не к чему.

Когда отыграли все песни, Наташа сместилась за спину Антона и показала Гаечке руки. Та поняла, кивнула и посмотрела на Антона. Лицо ее стало умиротворенным, она потянулась к парню, взяла его руки в свои и прошептала, поглаживая пальцами гипс:

— Мне очень, очень жаль, что ты не смог наиграть сейчас. Надеюсь, сделаешь это осенью.

Антон скривился – подумал, что она издевается, освободил руки до того, как Гаечка истощилась. Наташа с любопытством заглянула ей в глаза.

Саша показала «ок», прошептала:

— Все хорошо. Еще немного, и опоздали бы.

Антон распсиховался:

— Какой, нах, хорошо?! Я инвалид! Это же мелкая моторика, всему надо учиться заново! И не факт, что научусь.

— Научишься, — припечатала Гаечка голосом строгой учительницы. – Вот посмотришь. А потом меня вспомнишь. Ну, что я права была.

Сведя брови у переносицы, Антон уставился на загипсованные кисти рук.

— Что такое? – забеспокоилась Гаечка.

— Чешутся, — пожаловался он. – Словно под кожей что-то шевелится, бр-р-р! Почему так?

Его глаза подернулись поволокой, он воззрился на Сашу взглядом влюбленного теленка, и Наташа вспомнила ее слова, поняла, что пора уходить.

— Меня парень ждет, мне пора, — отрезала Гаечка и вскочила со стула.

Антон тоже вскочил с дивана, шагнул к ней, потянулся, жаждая прикосновений. Гаечка попятилась. Ее спасла Наташа, втиснулась между ними, закрыла Гаечку грудью.

— Нам пора.

— Ты завтра придешь?

О, сколько надежды было в этой адресованной Гаечке реплике!

— Да, — нехотя ответила она.

Наташа схватила ее за руку и вытащила на улицу, спросив:

— Зачем ты пообещала прийти?

— Чтобы долечить его, — призналась она. – Одного раза недостаточно, нужен физический контакт кожа к коже, а там гипс. А так-то мне совсем не хочется, у меня есть Алекс.

— Значит, завтра вечером, — задумчиво проговорила Наташа. — После работы.

— Возьми меня с собой! — взмолилась Гаечка. — Поедем в центр. Точка моя, точка твоя. Одна я точно потеряюсь.

Наташа испытала раздражение, что снова вставать чуть свет, ехать в Перово за Сашкой… И снова устыдилась. Девушка спасла Ашота и спасает Тоху, она это заслужила.

— Завтра в восемь утра возле метро «Перово», — припечатала Наташа, Сашка кивнула.