Смерти нет ребята

Глава 1 Расстрел

«Все мы пакостим порой.

Наша жизнь горбата.

И не думает никто,

Что придёт расплата.

Но в один прекрасный миг,-

Слушайте внимательно:

Смерть окончит нашу жизнь,

но не окончательно.

Нам ответить предстоит,

Да по пункту каждому.

Никому не миновать,

Трусу, иль отважному.

Так зачем же мы опять

Делаем те пакости?

Неужели это нам,

Добавляет радости?

Лучше б помнить нам всегда,

Ждёт нас Там расплата.

И не надо забывать:

"СМЕРТИ НЕТ, РЕБЯТА"!

Чуть только поднялось солнце, ворота лагеря открылись, и вместе с бричкой нашего доктора, шумно ввалилась полупьяная шайка охранников за своей очередной, кровавой, добычей. Главный из них, высокий но какой то чрезвычайно сухой и поджарый, с подчёркнуто-зверским выражением лица, чернявый татарин, о чём-то пошептался с Юлием и повёл свою банду прорежать наши ряды.

Доктор незаметно махнул мне, что бы я подошёл, и я, поёживаясь после ночного холода, побрёл по ледяной росе к его телеге. Тот горячим шёпотом начал быстро-быстро бормотать, типа себе под нос, но что бы я его слышал: "Я имел говорить с их начальника Исмаил, он мне очень сильно должник, и он согласился тебя спасайт. Ты только должен ему верить и выполняйт все его указания".

- Ну ты, дружище, без приключений никак жить не можешь, добрый доктор. Мы же вчера с тобой всё обговорили и окончательно решили. Жить мне больше не для чего, и не для кого. Поэтому пусть всё останется так как оно сейчас есть. Я только буду рад, что наконец то это всё сегодня и закончится. А ты так можешь доспасаться, что нас с тобой к стенке рядом и поставят.

- Ти есть совсем дурной дурак - в сердцах вспылил Юлий, и похоже что даже выругался по-итальянски.

На что я ему ответил лишь грустной улыбкой и пошёл на построение, для получения своего очередного (уж сбился со счёта, которого) смертного приговора.

Моя фамилия, хоть я её и ожидал, всё равно прозвучала как выстрел из пистолета. Вроде, как и готов человек к смерти, и смирился уже с ней практически, как с фатальной неизбежностью, но когда всё уже решено окончательно и бесповоротно, и обратной дороги уже больше не будет, то как-то непроизвольно не по себе становится, и предательски начинает колотить мелкая дрожь и подкашиваться колени.

Нас, смертников, построили в колонну по двое и повели под охраной на выход из лагеря. Я даже не посмотрел в сторону Юлия, хотя явно чувствовал на себе его гневный, осуждающий взгляд. Дорога была длинной, мы истощены до предела, так что скорость наша была очень невысокой, но похоже на то, что никто никуда особо и не торопился здесь, программа была рассчитана на всю нашу оставшуюся жизнь.

Их главный, который, как сказал итальянец - Исмаил, ткнул меня стволом винтовки в бок и вытолкал из общей колонны. Видимо не столько для меня, а больше для своих подельников, громко произнёс: "А с этой гнидой краснопузой я лично побеседую напоследок".

Мы немного отстали от общего строя, и он мне прошептал еле слышно:"Я буду тебя легонько пинать прикладом, а ты громко кричи и падай". И не дожидаясь великодушного моего разрешения, и совсем даже не легонько, а похоже со всей дури, татарин зафиндюрил меня прикладом в бок.

От неожиданности и боли, я реально вскрикнул, и рухнул в придорожную пыль. Тот зверски, типа врезал мне по почкам, на самом деле ударив ногой рядом, в дорогу. Я ему подыграл и снова громко вскрикнул. Так он ещё пару раз схимичил, потом громко прокричал: «Вставай тварь краснопёрая! Я что тебя на своём горбу тащить должен?»

Я, типа покачиваясь поднялся и поковылял догонять остальных «счастливчиков». Он продолжал, идя сзади меня, гневным шёпотом: "Я бы тебя с огромной радостью прикончил, гад, да доктору задолжал я шибко. Дочку он мою, Софико, от смерти спас. Я ради неё и свою жизнь бы отдал не задумываясь, а не то что твою, мерзкую, большевистскую.

Я тебе выстрелю в руку, ты упадёшь в яму. Я ещё пару раз стрельну, постараюсь твою поганую шкуру не сильно продырявить. Прикинешься дохлым, как стемнеет выберешься из траншеи и поползешь в лес к своим родным бандюганам. Но если я тебя вдруг ещё раз хоть краем глаза увижу, то тогда пеняй на себя, - дважды тебе кишки выпущу, за этот, и за тот раз. Это я тебе полностью гарантирую.

После этого он ещё разок демонстративно меня долбанул прикладом и погнал догонять общую колонну.

«Да что там тянуть резину, стрелял бы сразу меня здесь и в лоб. Здесь и сейчас. Гнииида!» - ответил я ему презрительно растягивая слова и сплюнул сквозь зубы.

Потом грустно добавил: «Пообещал, не пообещал ты доктору. Какая разница? Нет у вас иуд, ни чести, нет у вас иуд ни совести. Слово дал – слово взял. Моё типа слово, что хочу, то с ним и делаю. Когда хочу - даю. Когда не хочу - забираю.

Услышав от меня эту отповедь, татарин видимо сначала потерял дар речи, от такого нахальства, а потом как будто взбесился, и уже не маскируясь взревел: «Да что ты, гад о совести той знаешь? У вашего брата её уж точно никогда не было, и уж точно не появится уже никогда. Я тебе расскажу сволочь краснопузая, напоследок, как я отцом моей дочери Софико стал когда-то". И он продолжил, но теперь уже гневным шепотом.

- Слушай же мразь меня внимательно: «Я в двадцатые годы, совсем пацаном был ещё. Времена голодные были тогда. Поля не засеяны, война, разруха, грабежи повсюду. Жизнь человеческая и копейки не стоила. И вот с этой то самой голодухи, я и подался на заработки из нашей пригородной деревни в Симферополь. А жили мы с матерью в селе Битак на правой стороне Салгира. А там, в Симферополе, как оказалось, с работой тоже сложно было, долго искал, пока на КрымЧК и не вышел.

Была такая контора на Мариинке, с огромной надписью на фасаде: «Крымская Чрезвычайная Комиссiя». Подошёл я туда. Часовой у входа с наганом стоит. Ну я к нему подхожу и говорю: «Примите меня на работу, жрать нечего, с голоду с мамкой помираем. А я всё могу делать, и дрова рубить, и печь топить, и конюхом и скорняком... в общем всё без исключения. Я исполнительный, обязательно вам пригожусь.

Ну мужик тот, часовой, неплохим парнишкой оказался – сжалился. Привёл меня к своему начальству. А их – начальников там тогда трое было. Один вроде был по фамилии Пятаков, вторая – Розалия, еврейка махровая такая, а третий - Бела звался. Вроде и мужик, но с бабским именем. То ли румын, то ли венгр кажется. Я в сортах гамна не шибко разбираюсь. Ну расспросили меня что да как, что могу делать, и взяли-таки конюхом без зарплаты, только лишь за жратву.

Ну да всё же получше чем с голода пухнуть. И начал я на них батрачить. А уж работы было море. Они народ сотнями и тысячами гробили, а мне частенько закапывать за ними трупы приходилось, когда на конюшне не было много работы. Ну если тебе всё рассказать, что эти гады тогда творили, то ты и расстрела не стал бы дожидаться, сам в петлю залез бы. Так что не буду я в те подробности сильно вдаваться.

И вот однажды эти трое извергов, со своей шайкой, приволокли в контору, то ли княжну, то ли графиню какую, жену белого офицера, из кавказцев похоже. Офицерика того, прямо на пороге его дома кыкнули, а жёнку его сюда, в контору приволокли. А на руках у неё малышка в простынку замотанная была. Мамаша её всё успокаивала в пол голоса: «Не плачь Софико, не оставит тебя Господь. Не плачь родная». А та похоже всё понимала, и не плакала вовсе, а только кряхтела тихонечко и всё время молчала. Ну что эти трое, особенно Роза с Белой, с этой бабой вытворяли, так тебе лучше бы и не знать вовсе.

Но когда наиздевались вдоволь потащили расстреливать, как и полагалось у них в таких случаях. А княгиня та, хоть и покалеченная шибко уже была, а малышку свою, железной хваткой на руках держала. А Роза всё визжит: «Брось свою гадючку, белогвардейское отродье, я тебе жизнь твою поганую сохраню». А та знай себе стиснула зубы и молчит, только ребёночка покрепче к себе прижимает. Ну подтащили её к яме, и давай Розалия, эта зверюга, в неё из нагана шмалять. И руки, и ноги ей уже прострелила, да всё визжит при этом истерично: «Брось гадёныша!!!» - Та ни в какую. Так и померла с девочкой в руках. Роза смотрит, а малышка ещё шевелится, приставила свой наган ко лбу ребёнка – «Щщёлк! – А тот ей в ответ: "Клацц"! – патроны кончились.

Плюнула та Роза на неё, да пошли они с Бэлой обмывать свою «победу» над очередной контрой, махнув рукой со словами: «Ладно. До утра оно и само окочурится на морозе».

А я, после окончания своей смены, прохожу мимо этой ямы, глядь, а малышка еле слышно так, уже даже не пищит, а вроде как жалобно так стонет, или даже скорее скулит, как собачонка какая-то. У меня чуть сердце не разорвалось от жалости. С трудом руки разжал у той мёртвой княжны, взял ребеночка сначала на руки, а она холодная вся уже и синяя, зимой дело было, потом засунул в тепло за пазуху и отнёс домой, к матушке моей. Та долго её выхаживала, все ранки слюнями зализывала, да травами отпаивала. Какие тогда лекарства были? – Да ни каких.

После этого случая я и ушёл из ихней чекисткой шайки. Есть предел терпению человеческому всё же. Так вот и жили мы дальше втроём. Я огород распахал. Барашек с козами завёл. Крепким хозяином стал. Всё у нас тогда было в достатке.

Только твои партийцы и тут до меня дотянулись. Посчитали, что в нашей стране все должны быть одинаково нищими. И если у тебя в пузе не урчит с голодухи, то ты наверняка враг народный, и уж точно что то против ихней "народной" власти недоброе замышляешь.

И вот однажды, в один далеко не прекрасный день, пришли они и за мной. Сначала всё добро, моим горбом нажитое, конфисковали, что бы жизнь раем не казалась, наверное. А потом и нас самих расстрелять, как кулацких элементов, надумали. Так, на всякий случай, по разнарядке. Только это уже были другие чекисты, не те у которых я служил когда то. ну да одного поля они все ягоды, и хрен редьки не слаще.

Тех, как я слышал, забрали в Москву на повышение, орденами-медалями наградили, как достойно выполнивших свой пролетарский долг. И видимо всё же опасаясь, что они со временем тут всех трудящихся пролетариев замочат, и работать просто будет некому.

Мы тогда втроём с мамой и Софико, в чём были, в том и сбежали. Подрыли землю под стеной в сарае, где нас держали перед расстрелом, и утекли. Не буду тебе рассказывать тайну, каким чудом мы выжили. Да думаю тебя это и мало волнует, как всех остальных коммунистов ваших. А дальше было всё очень грустно.

Потом матушка померла, осталось нас двое родных на всём белом свете. Малышка во мне души не чаяла, кроме как "папочка" и не называла никак. Потом немцы пришли. Вернули мне мою землю, дали должность и зарплату. Пообещали всем нам, татарам, вернуть весь Крым, как когда-то он и был нашим. Да видать все мы под Аллахом Великим по этой земле грешной ходим. И он по-другому распорядился.

Дочурка моя, к этому времени уже красавица на выданьи, простуду подхватила, да чуть было не померла недавно, но врач-итальяшка вот спас мне мою девочку, дай ему милосердный Аллах всего что бы он ни пожелал.

За это я тебе жизнь твою поганую и дарю. Радуйся гнида! А бить вашего брата буду до последнего дыхания я и дальше. Уж шибко вы здесь нагадили в Крыму у нас. Нет ни одной семьи, где бы кого-то не прикончили, или в лагеря не упрятали ваши гады краснопузые...

Дальше, вплоть да самой расстрельной траншеи шли мы молча.

Нас, смертников, было человек около десяти. Все были изрядно покалечены и обессилены. И похоже смерти той все ждали как избавления. Оглянувшись назад, я увидел, что полицаи выстроились в шеренгу за нами, и взяли винтовки на изготовку. Однако мой несостоявшийся спаситель командовал этим злодейством стоя на совсем противоположном фланге. Меня аж покоробило от такого лицемерия. Пообещала тварь доктору не убивать меня, но выкрутился как угорь. Сам похоже не будет руки марать, а за других типа он не в ответе. Ну да ладно - давно мне пора уж к своим отправиться в дальний путь.

Залп громыхнул над ухом оглушительно-громко. Я получил мощнейший удар в плечо, от которого крутнулся на месте, и штопором ушёл головой в яму. От удара сознание моё куда-то отлетело, и как бы сквозь глубокий сон я слышал приглушённые звуки выстрелов, и жжение сначала в одном боку, потом во втором.

В себя я пришёл видимо не скоро. Вокруг висела липкая, душная, смрадная темнота. Простреленная выше локтя рука затекла и совсем не чувствовалась, как будто её и не было совсем. Падая, я подмял её под себя и придавил всем телом. Это меня спасло от большой кровопотери. Потому что, когда я чуть повернулся, кровь бойко начала течь из дырки в рукаве. Рёбра с левой и правой стороны были изрядно обожжены от выстрела в упор, но как это ни странно, была лишь слегка оцарапана кожа, а сами рёбра целы, даже крови почти что не было.

"Вот уж снайпер этот татарин. Если это конечно был он, а не дикий случай" - подумалось мне. Похоже, как это ни прискорбно, но надо жить дальше. Из последних сил я встал на колени, разорвал своё исподнее, дабы перетянуть дырку в предплечье. Я находился в огромной яме-могиле, заполненной трупами до половины. Видимо положенную норму ещё не настреляли, поэтому её пока и не закапывали. Перевязавшись кое как, я, пошатываясь и на каждом шагу спотыкаясь, побрёл в направлении темневших вдалеке гор.

Не скажу, что испытывал я дикую радость от своего очередного, уж и не припомню какого по счёту воскресения, но в этот раз мне почему-то отчаянно захотелось жить снова. Хотя бы для того что бы хоть немного отомстить гадам за всех своих, да и за чужих тоже. Из головы всё не выходила исповедь татарина, про его службу в ЧК.

«А ведь похоже не врёт этот гад» - пришла мне в голову дикая мысль. «Нет, скорее врёт, чтобы хоть как-то себя обелить, и своё предательство оправдать идейными соображениями» - отогнала её другая мысль.

Голова моя отчаянно кружилась, видимо от потери крови, голода, и всего пережитого. Ноги подгибались как ватные, но в конце концов я доковылял до предгорья, и углубился в редкий подлесок. Уже начал брезжить рассвет, а я всё брёл куда-то по едва заметной в темноте тропинке.

Куда шёл? - Да как обычно – куда ноги несли. Пока наконец и не рухнул плашмя, прямо на эту самую тропинку, ударившись со всей дури головой, и потеряв сознание.

Тут же подскочил мой Яшка, присел на корточки и укоризненно произнёс: «Опять ты дядь Мить смерти усиленно ищешь?! Ну не хорошо это, не правильно. Сколько ж раз тебе повторять одно и то же? Я ж тебе рассказывал, что как только твоя земная жизнь к концу подойдёт, ты первый об этом узнаешь. И мимо своей кончины ты точно не пройдёшь, я тебе это гарантирую. А ты меня похоже не слышишь.

Ладно, проехали. Меня какое-то время возле тебя не будет, я типа в командировку отправляюсь, шибко много наших сюда стало поступать. Бьют вас фрицы по всем фронтам шеренгами и колоннами, полками и дивизиями. Основной ангельский состав не успевает их уже здесь принимать, вот нас на подмогу к ним и откомандировали. Я тебе тут присмотрел полу-человечка, полу-ангелочка, типа на пол-ставки, внештатного, он пока тебя немного побережёт, да понаправляет в нужное русло. Если уж совсем припрёт, тогда меня припомни конечно, я явлюсь, как положено, но ты уж без фанатизма постарайся».

Произнеся эту длинную тираду, пацан как обычно растворился в воздухе, превратившись в этот раз почему-то в тёмное облачко, которое быстро растаяло, а на его месте появилось нечто тоже тёмное и непонятно-несуразное. То ли пацан, то ли девчонка в каком-то балдахине, похоже из мешка целого сшитого, а может и не сшитого вовсе, а просто в том мешке дырки для головы, и для рук проделали, и подпоясали его на животе верёвкой. С огромным букетом ромашек в руках и невероятно грязным личиком, обрамлённым светлыми, слипшимися от грязи волосами вокруг.

Глава 2 Николка

Окончательно открыв глаза, я и в самом деле разглядел чью-то маленькую фигурку. Она неуверенно приближалась, пока я наконец то увидел малыша лет шести-семи, в непонятно каких самодельных деревянных сандалиях, и в том же мешке, что мне привиделся в беспамятстве. Он был заросший нечёсаной гривой слипшихся от грязи волос, и с невероятно испачканным чёрной копотью лицом. Что мне бросилось сразу в глаза, это его губки бантиком, прямо как у девчонки, но при этом твёрдость и решительность во взгляде, прямо как у профессионального боксёра. Подойдя ко мне вплотную, он сначала нерешительно потормошил меня за плечо, потом хоть и тоненьким голоском, но вполне решительно произнёс: «Дядька, а дядька, ты жив, чи уже не живой?»

На что я, пересохшими губами, еле слышно прохрипел: «Вроде пока ещё жив, но если не промочу горло, то буду неживым скоро». Тот, видимо правильно понял смысл моего хрипа, или чисто догадался по движению пересохших губ, но достал откуда-то из своих лохмотьев бутылочку с водой и приложил её к моим губам. Я жадно глотнул, раз, другой, и чуть не потерял сознание от нежданно охватившего меня счастья.

- Может ты ещё и голодный, дядько? - прошепелявил малыш после небольшой паузы.

- Может ещё и голодный, забыл, когда и ел в последний раз.

Тот вытянул из кармана какой-то заплесневелый сухарь и протянул его мне дрожащей ручонкой: «Поешь дядько, это я на всякий случай припас».

Я принялся обгладывать тот сухарь, но увидев, что пацан обильно выделяет слюну, бросил это занятие и протянул его ему обратно. Но он, хоть и почти сквозь слёзы, категорически отказался принять его. Немного подкрепившись, я даже нашёл в себе какие-то силы что бы сесть. Прислонившись к дереву, спросил его: «Тебя как звать то, малыш?»

- Я Николаос, а люди меня Николкой кличут, я местный, из деревни Луки.

- А я дядя Митя значит буду. И много вас в вашей деревне?

- Много, наверное. Я не знаю сколько, я считать не умею. Мамка с сеструхой, да титка София, да и ещё есть люди, другие.

-Так отведи меня к ним.

- Пошли дядько Митяй, тут недалече совсем. Я к ним специально и шёл. Вот даже цветочков поднасобирал для них.

Он помог мне подняться, и мы в скором времени вышли на большую поляну, где ещё смутно прослеживались следы давних пожарищ, а вдалеке маячила полуразрушенная церковь с покосившимся крестом.

- И где же все ваши то, деревенские? – удивлённо спросил я малыша.

- Так вот жеж они все, тута. Все в этой ямке и спят. А я прихожу им всё время цветочки приношу, что бы им не грустно там было – сказал малыш, показывая на полузаросший травой холм братской могилы, увенчанный самодельным крестом сверху.

У меня перехватило в груди дыхание и даже подкосились ноги, так, что пришлось сесть на землю.

- И давно они здесь…живут?

- Так с весны ещё и живут. Немцы их туда положили и закопали, но это потом было, а сперва когда фрицы в деревню только входили, меня мамка в окошко выбросила, и наказала бежать до партизанов, да не оглядываться, и не останавливаться. Я и убежал в лес к тем партизанам, а наших тут и закопали фашисты всех, как потом мне дед Стефанос сказывал. Он как раз ходил на рыбалку когда деревню фашисты окружили. Одного гада он даже заприметил и мне наказал с ним поквитаться при встрече. Я к нашим теперь и хожу в гости, когда мне совсем грустно становится.

Я обнял его за тоненькую шейку, и немного помолчав, как можно ласковее произнёс, с трудом проталкивая горький ком в горле: «Так их нет тут уже наверняка никого».

- Не ври дядько, мне дед сказывал, что фрицы их тута под крестом и закопали всех! - со слезами, горячо возразил малец.

- Ты понимаешь малыш, как бы тебе объяснить это попроще. Когда людей закапывают, их не на совсем закапывают. Ну точнее не навсегда, а только до ночи. Ночью, когда все спят и никто их уже не может увидеть, они выкапываются и улетают на небо.

- Не ври мне дядько. Как же они на небо улетают, когда у них и крылышков то нетути никаких?

- Это у них пока их не закопали не было крыльев. А как закопали, так крылья и появились, они на них и улетели на небо, и оттуда уже за нами наблюдают. Так что ты зря сюда к ним приходишь, нет их здесь. Не ходи больше.

Ты вот видел гусеницу? У неё ведь до поры, до времени тоже крыльев нету. А как закопается она в свой кокон, так сразу у ней те крылья появляются, и на них она куда хочешь лететь может, потому что она уже не гусеница, а бабочкой становится. Так же и с людьми происходит.

- А ты мене не брешешь, дядько Митяй? – недоверчиво пробормотал белобрысый, вытирая тыльной стороной ладошки слёзы, хлынувшие из глазёнок.

- Да зачем мене тебе брехать то? Зуб даю, что так оно и есть. Мои все там давно уже. И мамка, и дочки, и друзья-товарищи все давно уж там, меня дожидаются. Один из них даже ко мне прилетает в гости иногда, когда не сильно своими делами занят бывает. Вот и тебя он ко мне прислал, похоже.

- А ко мне, моя мамка, что, тоже может прилететь? – с бесконечной тоской и невнятной надеждой пропищал Николка сквозь слёзы.

Дык не только может, но обязана прилетать твоя мамка к тебе. На то она и мамка. Ты вот как спать ляжешь, про неё только подумаешь, а она уже рядом с тобой, сказку сказывает на ночь.

- Оооо! – воскликнул пацан восторженно. - А дед Стефанос казал, что это всё мне только снится. Вот же гад старый! Надурил меня, похоже!

- Так и есть, надурил тот дед тебя. А далеко отсюда партизаны? - спросил я как можно естественнее, что бы не вызвать у парнишки подозрений.

- Та неее, не далече, я утром удираю от них, а вечером уже обратно прихожу, они меня потом шибко все ругают. А титка Настя ругает громче всех, и при этом плачет всегда как маленькая, - наивно ответил ребёнок.

- А меня отведёшь к ним?

- Та конечно отведу дядька Митяй. Ты тоже ж партизан? – спросил он, наивно хлопая ресницами.

- Да, конечно же партизан. Неужто не видно по ранениям моим?

- Ну конечно же видно. Я фашистов раненых никогда не видел. Только дохлых видел. Ну пошли тогда дядько побыстрее, а то не управимся до темна.

- А кушать у тебя ничего нет больше, случайно? А то голова сильно кружится, видать крови много потерял – спросил я нерешительно, без особой надежды на положительный ответ.

- Та полно есть тута еды у меня, сказал малыш, вытаскивая откуда-то из-под дерева помятую кастрюлю с немного подгнившими дикими грушами.

Груши были, не смотря на гниль, до того вкусными, как мне показалось, что я, наверное, половину той кастрюли и проглотил, пока смог заставить себя тормознуться, и предложил поесть пацану.

- Та нее, я не голодный, снидайте дядько все их, я уже наелся от пуза.

Закончив с завтраком, мы собрались уже выдвигаться в сторону нависающих вдалеке гор, но у меня всё ещё не было сил встать на ноги. Поэтому мы просто тихо сидели в тени раскидистого дуба, наслаждаясь тишиной, свободой, и той сверхсрочной жизнью, которую мне Бог вчера снова даровал, для каких то одному ему ведомых целей.

- А ты дядько Митяй много тех гадов-фашистов побил на войне? – первым нарушил тишину пацан.

- Так кто ж их там считал, в бою то? Стрелял как все, и стрелял, пока патроны не кончились. Потом... (я чуть было не ляпнул про плен, но вовремя спохватился), потом вот в партизаны пошёл – продолжил я, только вот своих найти никак не могу.

- А ты рыжего, такого, там не видал случайно фрица? В чёрном плаще, в каске с рогами, да с автоматом в руках?

Мне почему-то вспомнился подстреленный мною на Фиоленте немец, и я твёрдо ответил: "Видал, конечно. Да, конечно же я этого гада встретил, даже последний патрон на него истратил."

- Хоть не убил ты его, дядько?! – истерично вскрикнул, и даже вскочил на ноги парнишка, яростно сжав кулачки.

- Да неее, похоже если и убил, то не до конца, просто кишки немного ему выпустил.

Пацанёнок снова плюхнулся на траву и облегчённо вытер пот со лба, со словами:

«Це ты дядько молодец, бо я ентого гада сам убить должон. За мамку, сеструху, и за наших всех деревенских» - выпалил он горячо, на одном дыхании.

Я был в шоке от такой решимости, но вслух лишь спросил:

- Так чем же ты его убьёшь? Для этого винтовочку надо, хотя бы какую то, захудалую, иметь.

- Та ты не боись дядько Митяй, я смышлёный... - потом, чуть выдержав паузу, видимо сомневаясь можно ли мне доверить эту страшную военную тайну, лукаво улыбнулся и гордо добавил: «И ещё запасливый дюже. Есть у меня винтовочка та. У убитого немца в лесу забрал и схоронил в потаённом местечке. Ещё и гранатки у меня припасены с длинными ручками. Только я сколько их ни кидал они чавой то не взрываются. Подпортились похоже маленько.

На это откровение я ему ответил провокационным вопросом: «А ты чай не врёшь малец? Винтовки они вон какие огроменные, а ты вон какой маленький».

Тот наивно заглотил мою наживку, и зверски перекрестившись торжественно прорёк: «Да вот те крест, дядько! Шоб мене провалиться на этом самом месте!»

- Неее. Не верю. Врёшь ты всё, пацан. Не бывает у малышни винтовочек, ох не бывает – продолжил я раскрутку.

Тот снова подскочил как ужаленный, подлетел к ближайшему дереву, разгрёб листья, и выволок оттуда завернутый в тряпьё немецкий карабин. Потом протянул его мне: «Вот, смотри дядько. Не брехун я какой-нибудь. Чистая ж правда это, а ты вот мне не верил».

Я неторопливо развернул тряпки, открыл затвор, но оттуда выскочила лишь последняя стреляная гильза, и ехидно так произнёс: «Неее малыш. Без патронов ентой палкой можно только ворон гонять».

Тот ещё пуще взбеленился, отрыв рядом с первой, ещё одну ямку, вытащил оттуда немецкий патронташ, и укоризненно протянув его мне, произнёс: «Ты дядько Митяй меня совсем за дурня какого принял, чи шо?»

Открыв патронташ, я чуть не взвизгнул от радости, он был почти полным. На радостях, я вытащил одну обойму и ловко загнал её в магазин, счастливо крякнув при этом: «Ну теперь, мы с тобой малыш снова на коне».

У того взгляд наполнился благородным гневом, и он ядовито прошипел: «Так ты меня дядько надурил что-ли, и хочешь забрать это всё добро себе?»

На что я ему, как можно рассудительнее, произнёс: «Я твоего рыжего фрица не добил?

- Нет.

- А добить то его надо по любому?

- Надо. Ещё как надо добить его, гада.

- А как ты сам с ним, один справишься, если этот винторез больше тебя ростом?

Тот обречённо-озабоченно примолк. Я попытался развить наступление дальше и пустив в образовавшуюся в его обороне брешь, основные свои силы, продолжил:

«А вот ежели нас будет с тобой двое, и у каждого из нас по такой винтовочке будет, нам же легче с рыжим справится с тем будет, у него всё таки автомат? – продолжил я свою атаку.

И это уже была почти что победа! Он счастливо закивал головой, и чуть не взвизгнув от счастья, пролепетал: «Конечно же легче, намного даже легче, дядько Митяй!»

Потом видимо заподозрив какой-то подвох в моих баснях, подозрительно произнёс: «И где ж мы с тобой второй винторез, возьмём то? У меня больше нетути пока»

И тут я одержал новую победу, ласково и вкрадчиво произнеся: «Так мы с тобой ещё одного фрица застрелим из твоей винтовочки, и заберём у него точно такую же. Будет их у нас уже две тогда. Причём не важно, кто из нас это сделает, если мы с тобой всё равно одна команда. Хочь ты, а хочь я» - сказал я, легко возвращая карабин ему, но перед этим незаметно, предательски, защёлкнув предохранитель.

И это была окончательная победа! Тот повелительно улыбнулся, попытался было забросить винтовку себе на плечо, но так больно себя долбанул ею, что аж слезу пустил горькую, и протянул её мне обратно, смиренно произнеся: «Ну ладно, так уж и быть, ты пока сам понеси её, у меня и без неё барахла всякого предостаточно».

Я благоговейно принял этот подарок судьбы и весело вскинул его здоровой рукой на плечо, на лету убрав предохранитель.

- А далеко отсюда партизаны? - спросил я снова пацана как можно беспечнее.

- Та я ж тебе только что рассказывал. Не далеко они отседова прячутся. Я вот утром от них убегаю, а вечером уже обратно прихожу, наивно повторил ребёнок.

- А меня отведёшь к ним? – повторил я снова когда-то заданный вопрос.

- Та конечно ж отведу дядька Митяй. Ты тоже ж партизан – уже не спросил, а подтвердил он.

У меня засосало под ложечкой от мысли что на моём месте мог оказаться фриц, и пацан привёл бы того в отряд, но я спокойно ответил: «Да, конечно ж партизан. Ты же сам это понял по моим ранам».

- Так-то я вам быстро помогу, - счастливо прошепелявил пацан. - Только пошли побыстрее, а то не управимся до темна.

Шли мы тяжело и долго. Дорога петляла по одному ему известному маршруту. По балкам и по расщелинам, по речкам и ручейкам. Самому мне сюда ни за что было бы не добраться. Точно Яшка сказывал, что зама мне своего подошлёт в помощь.

Долго мы шли, шли, пока наконец прямо у меня над самым ухом и раздался хриплый старческий выкрик: «Хенде хох!»

- Всё! Попались! – мелькнула у меня жуткая мысль, но стрелять побоялся из-за ребёнка, а лишь медленно поднял здоровую руку, в надежде потянуть время.

- Вторую тоже поднимай, и винтовку бросай, гад. Бо зАраз точно выстрелю – прокричал какой то мутный дед в шапке – ушанке, с огромной, седой всклокоченной бородой, высовываясь из придорожного куста.

- Не могу, прострелена рука, не поднять мне её.

- Кто ж тебе её прострелил?

- Да кто ж его знает, кто прострелил. В спину стреляли, забыл фамилию спросить – не стал я выдавать секретов, из чьих я буду.

- А кто всё ж таки прострелил? Наши аль немцы? – не унимался дед. «Последний раз тебя гад спрашиваю, и стреляю, если ответ неправильный у тебя будет».

- А тебя гамнючок, - это он обратился к малышу, - Я тебя паршивец, я за ухо подвешу на сучок и розгой всыплю по заднице твоей тощей. Весь отряд снова на ноги поднял поросёнок. Опять к мамке побежал небось?

- Дед Стефанос, не стреляй в него, это наш дядечка, он тоже партизан, его дядько Митяй зовут - всхлипнул малыш. «Он знаешь сколько фашистов набил? – Огромную кучу он их набил. И того рыжего ката чуть не убил, что мамку закопал. Но только у него патроны потом кончились, и тот гад сбежал от него, но уже без кишок».

После этой тирады ребёнок уже зарыдал в полный голос, и мы с дедом наперегонки кинулись его успокаивать.

Когда паренёк перестал всхлипывать, дед тихонько спросил меня: «Ты откуда к нам герой-партизан, убивца рыжего немца, такой пришёл?»

- Из концлагеря бахчисарайского, из ямы расстрельной выполз. Эти вот последние три дырки там и получил, но ни одной смертельной – сказал я, задирая рубаху и предъявляя свои многочисленные ранения.

- Эх, как же тебя сынок то покоцали фрицы окаянные! – охнул дедок разглядывая мои застарелые шрамы и свежие раны.

«Ты чай не в рубашке родился, а сразу в шубе видать, в мутоновой, да с каракулевым воротником, что пули с осколками тебя так старательно стороной обходят, только шкурку слегка портят.

- Так видать ангел-хранитель у меня серьёзный парнишка, он всё под контролем и держит – сказал я полушутя.

- Похоже, что так оно и есть, - согласился старичок на полном серьёзе.

- А что за имя такое у тебя дед такое диковинное? Иностранец что ли?

-Та какой там иностранец. Я местный, грек, из деревеньки Луки, что была когда-то деревенькой, а теперь братской могилой стала. Вот мы, вдвоём только с Николаосом и остались со всей той деревни», - сказал он, указывая на моего героического провожатого.

- Знал я многих греков. У нас их пол Балаклавы было. В основном рыбаки. Пиндосами звались.

- Так ты местный, что ли?

- Да, местный, севастопольский. На морском заводе работал до войны. Потом в ополчение вызвался. До конца обороны дошёл, аж до Казачьей бухты. Там, на 35 батарее и взяли меня гады, когда на прорыв пошли мы, уже контуженного взяли.

- Ой. Да что я тебе зубы сынок заговариваю. Ты ж наверняка с голода помираешь. Надо тебя к нашим скорее вести – спохватился дедок.

- Та не. Николка ваш грушами уже меня попотчевал. Чуть не лопнул я, пока все их осилил.

- И это радует. А то в отряде и самим нам жрать особо нечего. Все наши закладки фрицы ещё зимой подчистили. Шибко голодуем мы. В зиму половина от голода мужиков померла. А вот бабам хоть бы хны тот голод. Двужильные они что ли?

- И что, много тех баб у вас там, - ехидно спросил я?

- У нас баб почти половина, да стариков с детьми ещё треть. Да каждая наша бабёнка, она трёх мужиков в бою стОит. Ты главное не пытайся кого то из них закадрить, а то ненароком ампутируют тебе чегось лишнего. И енто ты ещё легко отделаешься тогда.

- Мы дружно заржали и двинулись дальше в лес.

Скоро показались хорошо замаскированные шалаши, а между ними высыпали эти самые партизаны с партизанками. При виде одной из них, я схватился за сердце, истерично вскрикнул: «Маруся!», так она была дико похожа на нашу погибшую Маруську. Только вроде бы чуть её постарше. На что та сначала смерила меня испепеляющим взглядом. А потом строго отчеканила, как пулемёт: «Я тебе не Маруська, папаша, я Клава, а вот ты похоже - старый похотливый козёл».

Потом помолчала немного и грустно так протянула: «Тебе сколько-то лет? Кобелёк ты престарелый?

- Извини детка, похоже я обознался. Мне 43.

- Я бы тебе столько не дала, папаша.

- А мне уже столько и не надо малышка – ехидно ответил я ей, наивно пренебрегши советом деда, в силу своей природной пошлости, наверно. Ну и конечно же пожалел тут же о своей несдержанности, увидев как эта девица, пылающая благородным гневом вытаскивает из ножен, висящий у неё на поясе немецкий штык-нож. Последнее что мелькнуло в моей пустой голове, это: "Как же наверное будет приятно погибнуть от рук такой горделивой красавицы".

Спас меня лишь гомерический хохот окружающих нас партизан и партизанок.

Клава отчаянно покраснела, пытаясь что-то возразить начала хватать как рыба воздух ртом, потом смачно вернула свой штык-нож на его место в ножнах, и стушевавшись, юркнула в свой шалашик, на последок яростно буркнув себе под нос: "Я тебе гад покажу ещё Кузькину мать".

Когда все окружающие окончательно отсмеялись и уже перестали держаться за свои тощие животы, вперёд вышел седой мужик с маузером в деревянной кобуре на поясе, и хотя был он в гражданской одежде, но явно с флотской выправкой, которая выдавала в нём командира со стажем, и сквозь смех спросил указывая на мою перевязанную руку: «Ты где дед откопал этого недостреленного юмориста?»

-Так это ж не я, это Николка, на могилку убёг к мамке и гдесь в лесу его там и откопал похоже.

Глава 3 Партизанские "будни"

Командир отряда и точно оказался, бывшим военным моряком, как я это предположил сначала, списанным с флота по состоянию здоровья. Первым делом он меня спросил, не военный ли я. И когда я ответил отрицательно, то счастливо крякнул: «И это даже очень распрекрасно».

Когда я поинтересовался: «А почему так?», он уклончиво ответил: «Мы в отряд военных не берём, они все там в горах, выше, на яйле находятся, и с нами не контачат особо. Они местных жителей грабят, чтобы с голода не подохнуть, а мы вот предпочитаем сами с голоду помирать, но грабить свой народ не пойдём. Да и вообще цели и задачи у нас с ними разные и как то не получается у нас с ними договориться. "

Был он почти что моим земляком, из Балаклавы, и почти что ровесником, поэтому мы быстро нашли общих знакомых и общие темы для разговора. Потом он поинтересовался, откуда у меня немецкий карабин, и когда я сказал, что мне его подарил наш Николка, то был в шоке, и произнёс целую тираду по этому поводу: «Ну ты парень похоже спец втираться к людям в доверие. Этот малыш всех нас одинаково недолюбливает, каждый день клянётся, что у него есть винторез и гранатки, осталось только найти рыжего фашиста, что его мамку закопал, и прикончить того гада. Уж как его мы не сторожим тут всем отрядом, обязательно найдёт лазейку и в деревню на могилку к мамке сбежит. Может хоть ты на него сможешь повлиять?»

- Уже.

- Что уже?

- Повлиял уже на него. Больше сбегать не будет.

- Ну ты прям волшебник парень какой-то. И как тебе это чудо удалось?

- Так я ему объяснил, что мамки его там в могиле и нет уже, а она на Небесах давно. Он меня послушал, согласился, и даже пообещал, что больше туда не пойдёт.

- Ну ты парень и артист. И ещё аферист, одновременно. И мракобес в придачу ко всем своим недостаткам. Какие небеса? Какой Бог? Ты что, белены объелся? Я старый коммунист, а ты мне лапшу тут на уши вешаешь, как приблудившийся к нам отец Василий, бывший поп из Севастополя. Хотя, как я тут убедился, попов бывших не бывает.

- Ну так это я образно ему сказал – стушевался я. - Ну как малышу по-другому объяснить, почему туда ходить не надо больше? А то ведь неровен час, фрицы по следу его и до отряда доберутся, и это лишь вопрос времени, ни сегодня, так завтра. Или мне ему надо было какой нибудь дежурный лозунг протрещать, типа: «Под знаменем марксизма - ленинизма, вперёд к торжеству пролетарского интернационализма?" - ехидно спросил я.

Аргумент был железным, и командир, звали которого Иван Степанович, сначала неодобряюще взглянув на меня, потом, немного поразмыслив, обречённо согласился: «Да. Ты похоже тут прав, парень. Может оно так и лучше для всех нас будет».

- Дмитрий.., ты коммунист? - спросил он, настороженно, после долгого молчания.

- Да, с 1919 года, член партии. В армии приняли, аккурат перед тем как меня на крымском фронте ранило, и в Гурзуфский военный госпиталь попал на излечение.

- Это хорошо, а то нас всего двое здесь, членов партии. Я, да комиссар мой Петрович, сейчас он болен, но вообще хоть и старенький, но шустрый.

- И партбилет есть? – снова, после минутного молчания, подозрительно спросил Степаныч.

- Глупый вопрос задаёте. Откуда партбилету после лагеря остаться?

- Да уж. Действительно глупый. Ну да ладно. Вроде ты наш, местный, да обстрелянный, судя по числу дырок в твоём потрёпанном организме, будет руководить нам теперь втроём веселее.

- А как вы фашиста того бьёте, с бабами и детишками, то? Или он вас больше бьёт?

- Пока что они нас гоняют по лесу - фрицы с полицаями. Леса то наши крымские, они только лесами называются, а в реальности больше на парк какой похожи: «Пять деревьев – два куста». А фашисты, когда облаву на нас организовывают, то народа нагоняют сюда, за каждым кустом фриц с румыном прячутся, за каждым деревом - полицай. Мы тогда разбиваемся на мелкие группы и просачиваясь по балкам и оврагам, уходим от погони. Благо что у нас в отряде есть два местных татарина, каждую былинку и тропинку тут знают, только благодаря им мы и живы до сих пор. Немцы нас половят денёк-другой, и не солона хлебавши до дому, до хаты отправляются. А мы снова собираемся в группу и бьём их поодиночке, из-за угла. Так вот в кошки-мышки с ними и играем. Ну всё, хватит, замучил я тебя похоже своими рассказами, да страшилками, вижу еле на ногах ты держишься.

Располагайся в свободном шалаше на левом фланге, скоро обед будет. Сегодня на обед суп из двух ложек муки на кастрюлю, приправленных липовой корой с одуванчиками, да со свежими личинками жука короеда.

Меня чуть не вырвало от такого экстравагантного меню. Поблагодарил командира со словами: «Я не голоден особо, меня пацан грушами обкормил». И покачиваясь от усталости поковылял в дарованный мне, личный шалаш. Где с дикой радостью растянувшись на душистых ветках, тут же, счастливо и вырубился.

Сколько я проспал, о том мне неведомо до сих пор. Так сладко очевидно только после расстрела и спится. По крайней мере, ни «до», ни «после», мне так не удавалось расслабиться. Проснулся, когда солнце уже вовсю взошло, и вокруг яростно щебетали птички.

Кряхтя выполз из своего шалаша и понял, что с рукой моей простреленной дела плохи. Видать пока в той гниющей яме валялся, какую-то гадость всё же подцепил инфекционную. Рука неимоверно распухла, посинела и страшно дёргала.

Встретившая меня повариха Настя, та что всегда плакала, пока моего Николку отчитывала, приветливо улыбнулась и весело протараторила: «Ну наконец то проснулся – пожарник, а то мы уже было подумали, что помер ты там».

- Ну не совсем конечно помер, но где-то на грани этого, - пробурчал я, показывая свою распухшую руку.

- Ох ты ж Боженька же мой, как же тебя разнесло, - пробормотала с ужасом Настя и всплеснула руками.

- Врача бы мне, боюсь как бы гангрена не началась.

- Дык и где ж его радёмого в этом диком лесу взять то?

- Ну кто-то же вас лечит здесь?

- Ну да. Бывает, что и лечимся. Лекарей у нас тут двое: одна – колдунья Тоська, та с помощью нечистой силы и заговоров всяких лечит. Второй лекарь – поп, батюшка Василий. Тот лечит травками, мазями да молитвой. Ну тебе, как коммунисту конечно же к Тоське надо. Без веры в Бога поп тот тебя точно не вылечит. Но только имей ввиду, что после Тоськиного «волшебного врачевания», черти тебя потом будут весь остаток твоей жизни по ночам на свои шабаши за уши таскать.

- А нет ли у вас простого доктора, обыкновенного эскулапа. Служителя Гиппократа - так сказать? Что бы чисто лечил, а не мОзги компостировал?

- Такая есть – докториха, но она у военных, наверху, на яйле. Туда пока ты со своей рукой доберёшься, так и без обеих ног останешься. Там у них всё по-взрослому. Все подступы заминированы, муха не пролетит.

- Спасибо на добром слове. Буду думать как решить эту проблему – сказал я, и пошёл к ручью, немного освежиться.

Тут навстречу мне выскочил некий взъерошенный, белёсый зверёк, в котором я с трудом узнал своего напарника Николку. Он был настолько стерилен, что совсем утратил свой имидж кровожадного рубаки-парня, и охотника на рыжих, и других: серо-буро-малиновых фрицев.

- Дядько Митяй! – радостно взвизгнул он, но увидев мою синюю, распухшую руку, осёкся, и скороговоркой пропищал: «Тебе надо срочно к батюшке Василию, он тебя обязательно вылечит».

И не дожидаясь моего согласия, он потащил меня в дальний угол лагеря, где отдельно от всех еле возвышался над землёй маленький шалашик, откуда при нашем появлении и выглянул тщедушный старичок в выцветшей серой рясе, и гладко зачёсанными назад седыми волосами, ловко стянутыми на затылке в жидкий хвостик и очень добрыми глазами.

- Спаси Господи тебя Дмитрий – поприветствовал он меня. «Быстренько залазь в мой шалашик, буду смотреть твою рану, бодро произнёс батюшка, как будто давным-давно меня уже здесь ожидал для излечения.

Я на четвереньках заполз туда и был одурманен непередаваемыми запахами детства. Тут, наверное, были и ладан, и розовое масло, свечной воск, и ещё неизвестно что, обволакивающие душу и вселяющие в неё полнейшее спокойствие и умиротворение.

Видимо от боли в руке, я снова отключился, и как бы сквозь сон видел, как старичок, размотав тряпки, скрывающие мою гниющую рану, тщательно очищает её от лишнего мусора и натирает какими-то мазями, при этом бормоча себе под нос, какие-то еле слышимые молитвы, тоже выплывшие из моей памяти далёкого детства, когда с бабусей своей мы ещё ходили в церковь.

Я снова метался в беспамятстве. Снова меня прикладом и пинками гнал на расстрел главный полицай Исмаил, снова мелькал, куда-то яростно спешащий Яшка. Потом, уже повзрослевший Николка из нашего общего карабина стрелял в рыжего фрица с частично выпущенными кишками – всё это слилось в какой-то дикий, сумасшедший калейдоскоп.

Иногда выныривая из беспамятства в реальность, я ощущал дикую боль в своей раненой руке, и снова терял сознание. Однажды придя в себя снова, я услышал, как батюшка с кем-то беседует, и говорит: «Надо завязать на руке верёвку, если к утру она натянется, останется лишь отрезать руку». И тут я снова провалился в чёрный колодец кошмаров.

Придя в себя следующий раз, я первым делом попытался нащупать одетую на раненую руку верёвку, из последних сил дотянулся до неё здоровой рукой, и с дикой радостью смог легко просунуть под неё палец, поняв, что это победа, я снова отключился, но теперь уже это было не диким кошмаром, а спокойным сном выздоравливающего человека.

Сколько дней и ночей я приходил в себя, опять не помню. Явно это были не одни сутки, потому что иногда мне смутно виделась у моей лежанки тётька Настя, заливающая мне в рот из ложечки какое-то горячее пойло, да ещё с привкусом курицы, как это ни странно. Мне почему-то всегда казалось, что личинки жука-короеда должны быть гораздо отвратительнее на вкус.

Но однажды, меня разбудил далёкий взрыв, а следом за ним стрекотание немецких автоматов, да буханье винтовок. Я сразу догадался, что дела наши плохи, и даже попытался встать на ноги. Немного поднялся, но перед глазами поплыли чёрные круги, и сознание снова меня покинуло.

Как в тумане, я почувствовал, что меня кто-то поддерживает под руки и настойчиво тащит по лесу, а я лишь механически переставляю свои непослушные ноги. Стрельба уже звучала со всех сторон, и пули яростно сбивали ветки у нас над головами. Чуть придя в себя, я понял, что меня ведут под руки отец Василий и дед Стефанос, а мой напарник Николка расчищает от веток перед нами дорогу. Батюшка повесил на плечо свою берданку и мой карабин, а пацан в свободной руке держал подсумок с патронами. Малыш жалобно поскуливал: «Быстрише дядька Митяй, быстрише, догоняют гады ужо, давай родненький, убьют же фашисты кляты».

От этой мольбы я окончательно пришёл в себя, и встрепенулся. Нас осталось только трое и малыш, из всего отряда, видимо остальные, как и рассказывал мне когда-то командир, кинулись врассыпную при приближении немцев, а мы замыкали эту россыпь, потому что плелись очень уж медленно.

От настигающей нас опасности все мои силы собрались в кулак, и рассудок просветлился. Я даже попытался идти сам, но снова чуть не рухнул на землю, почти потеряв сознание от слабости. Погоня всё приближалась, пули всё ниже и ниже сбивали ветки у нас над головами. Шли мы долго, пока я и не начал узнавать знакомые места, где меня подобрал Николка совсем недавно. Я с ужасом понял, что немцы нас гонят по ущелью на открытое место, чтобы там перещёлкать как зайцев в тире. Решительно остановившись, я прохрипел: «Всё братцы! Я больше в эти игры не играю. Отдайте мою винтовку и патронташ, а сами бегите в разные стороны. Ещё совсем немного и бежать вам будет уже некуда. А со мной вам точно никуда не уйти. И это не обсуждается. Я постараюсь их хоть немного притормозить здесь».

Батюшка недоуменно остановился, тяжело дыша, и тут же охнув присел, схватившись за сердце.

Пацан, озираясь как загнанный зверёныш сквозь зубы процедил: «Ты шо, дядько Митяй, очумев, чи шоо? Где это видано, что бы напарник кинул своего напарника? Мы чи оба помрём, чи оба утечём. Я без тебя уж точно никуда не собираюсь тикать!»

Схватив свою винтовку, я плюхнулся на землю, и скоро сквозь просветы между кустами выхватив ближайшего немца, нажал на спуск. От отдачи, моя, ещё не полностью зажившая рана, отозвалась дичайшей болью, аж чёрные круги поплыли перед глазами. Но я был к этому готов, и ожидал даже гораздо худшей реакции. Попал, не попал - не знаю, но все враги залегли с перепугу, и у нас появилась возможность слегка отлежаться да осмотреться, пока те поймут откуда стреляли, и посекут нас из автоматов. Я окончательно оклемался и даже попытался по старой памяти организовывать оборону.

Своим помощникам я предложил следующий план: «Стреляем по команде, и все одновременно, что бы они не смогли сосчитать сколько нас тут всего, и тяжелее вычислили наше местоположение. Начинаем с тех фрицев, что левее, и движемся к центру. Приготовились: «Огонь!» Залп прозвучал оглушительно, видимо отразившись от скал он многократно усилился и сильно дезориентировал немцев, как я и предполагал. Второй выстрел рана приняла легче первого и лишь слегка заныла, но вполне терпимо. Фрицы с перепугу снова залегли, и больше пока не высовывались. Так мы выторговали ещё немного времени у смерти.

Батюшка с дедом о чём-то пошептались, и попрощавшись со мной, разошлись в разные стороны. «Ну вот и молодцы ребята, так оно будет правильнее» - проскочила у меня грустная мысль. «Пока я немчуру тут попугаю немного напоследок, мужики может и успеют вырваться из ловушки».

Николка смачно плюнул на землю им вслед, и яростно заявил, что он меня никогда не бросит, хотя бы потому, что ему самому с рыжим фрицем сложно будет справиться. Но мне категорически не хотелось, чтобы и он остался тут лежать рядом со мной навеки, поэтому мой мозг усиленно варил мысли, как бы его красиво отправить отсюда, да подальше. И таки нужная мысль всё же пришла. Я, стараясь быть совершенно спокойным и правдоподобным, задумчиво произнёс: «Ты помнишь Николка, как ты мне когда-то заливал про неправильные немецкие гранатки?

- Ага, помню. Их ещё кидаешь, а они чавой то не взрываются.

- Врал небось?

- Да шоб мне провалиться на этом месте! Не врал я!

- И где они эти, твои подпорченные колотушки?

- Так рядом тут, недалече, они и припрятаны. Но они же не взрываются? На что они тебе сдались дядько?

- А ты крышечки снизу ручки откручивал?

- Нее. А что, надо было?

- Ну ты б сбегал, поискал их, там разберёмся по обстановке, пока я тут солнечные ванны попринимаю и лесным воздухом подышу.

- Так я зараз дядько Митяй, птицей и слетаю.

- Неее. Птицей не надо. Лучше змейкой ползи. Голову только не поднимай над землёй, на раз срежут. И по сторонам смотри внимательно, старайся как гадючка, бесшумно ползти, а если фрица вдруг увидишь, ползи в другую сторону сразу, и догоняй деда с батюшкой. Главное не торопись там, смотри у меня. Не вздумай меня надурить, и побежать в полный рост. Я проверю.

- Всё дядька, побёг я, одна нога здесь, другая там – прошептал пацан и действительно как какой-то ужик, бесшумно растворился в кустарнике.

Оставшись один, я счастливо втянул ноздрями свежий, влажный лесной воздух. Эххх! Красотища то какая! В таком лесу и помирать приятно, наверное, будет.

Прикинул сколько патронов у меня ещё осталось в наличии, насчитал пять обойм в патронташе, плюс те что в магазине. Два я уже выстрелил, значит всего двадцать восемь патронов. Маловато конечно. Фрицы обычно повзводно бродят, человек тридцать. Значит кому-то похоже не достанется. Хотя конечно трезво осознавал, что они мне не дадут расстрелять и половины моего боезапаса.

Ну что ж: «Бог не выдаст, свинья не съест» - как говорится, главное не дать им меня обойти и живым взять. Ещё раз лагерь я точно не перенесу, скучно там".

Заняв удобную позицию под крепким огромным дубом, я ловко лупанул самого шустрого, но недальновидного из врагов. Уж больно тот опрометчиво подобрался ко мне слишком близко, и даже не посчитал нужным спрятаться, за что и поплатился своей поганой шкурой. Немецкая винтовка оказалась на удивление точной, в отличии от моей старинной трехлинейки 1907 года выпуска, и это меня изрядно обрадовало. А то мне там на Мекензиевых горах показалось было, что это у меня глаз скривился. А ведь когда то в гражданскую легко мог засадить в пятикопеечную монету метров со ста, к удивлению и восторгу сотоварищей.

Я успел высадить всю обойму до конца, когда фашисты подтянули пулемёт.

Мне пришлось срочно менять позицию. Хотя меня тот пулемёт достать пока не мог, но головы поднять не давал, а остальные гады, похоже стали обходить меня с тыла по дну балки. Немного отползя в сторону, я их сразу увидел, прямо как на ладони, хотя они и усиленно пытались маскироваться. Вставив новую обойму, пересчитал сколько клиентов крадётся в мою сторону. Насчитал человек десять. Это плохо. Многовато для одного раза. Не задержу я их долго здесь, как это ни прискорбно. С автоматов они меня быстро покрошат, едва ли одну обойму успею отстрелять.

Тут сзади меня зашуршали кусты, и я чуть было не лупанул туда, резко развернувшись, из винтовки. Лишь по дикой случайности я не успел это сделать, зацепившись стволом за ветку дерева, что его и спасло, а это оказался мой маленький напарник, который кряхтя и пыхтя волок из последних сил железный ящик с немецкими гранатами.

- Ну ты малец и шустрый парень! – восхищённо произнёс я, открывая цинк.

- Я ж тебе дядько казав: «Смышлёный я, и не дурень – покровительственно и не по-детски рассудительно проворчал Николка.

Открыл коробку, она была полна, все 15 штук на месте.

«Эх, красотище! Сейчас мы вам фрицы фейерверк с кордебалетом и устроим!» - пробормотал я, выдернув из ручки верёвку с кольцом, и бросая со всей дури колотушку прямо в середину этих ползучих гадов…

Когда одна рванула, фрицы, наложив полные портки вскочили в полный рост и давай тикать в ритме вальса, но я ещё парочку успел им добавить для повышения скорости, когда пулемётчики, поменяв позицию, полоснули по нам в упор. Меня снова долбануло вскользь по голове, да похоже весьма прилично долбануло, были бы мозги, наверняка вылетели, и я рухнул на землю, последним усилием угасающей воли затянув под себя пацанёнка.

Сознание вернулось от того, что кто-то перевязывает мою многострадальную башку под чьё-то жалобное скуление и всхлипывание. Приоткрыв глаза, увидел, как батюшка Василий ловко меня обматывает бинтами, а дед Стефанос стоит грустно над нами и гладит по головке моего маленького напарника.

«А вот напарникам плакать не положено по штату» - прохрипел я, заплетающимся языком, даже делая попытку улыбнуться. «Бросьте меня братцы, займитесь лучше фрицами» - обратился к деду.

- Дык нетути поганых тех больше, только пятки засверкали, когда мы с батюшкой ихних пулемётчиков с тыла в два ствола к земле пригвоздили, - довольно просиял дед, ласково поглаживая стоящий возле него пулемёт системы МГ 34, как у моего Яшки когда-то был. Это последнее, что я увидел, перед тем как счастливо отключился с приятным ощущением до конца выполненного долга.

Глава 4 "Юнга с "Армании"

Как, и кто меня тащил в беспамятстве я не представляю даже. Ощущал я лишь лёгкое покачивание самодельных носилок и приглушённые голоса вокруг. Вернувшись в лагерь, наши поспешно принялись разбредаться по своим шалашам, и тут же поплатились за свою торопливость.

Первый же шалаш, в который попытались войти ребята, взлетел на воздух, разнеся несколько человек в клочья. Эти гады похоже заминировали всю округу. Среди нас оказался дедушка, в прошлом сапёр, и он попытался было разминировать лагерь, но обнаружив перед входом в следующий шалаш мину, выкрутив из неё взрыватель, он начал вытягивать её из земли... это оказалась огромная противотанковая мина, и она похоже была поставлена на неизвлечение, под ней сработала мина-ловушка и дед рухнул на землю замертво, посечённый осколками.

Больше партизаны решили не рисковать, и крайне аккуратно, ступая след в след, покинули свою коварную базу. На небольшом совете было принято решение переместится подальше от проезжих дорог и жилья, но поближе к партизанам-военным в горы. Долго мы туда шли, лишь к вечеру нашли подходящее место, и стали там оборудовать новую базу.

Меня снова перевязали, опять это делала тётка Настя, и опять она рыдала, развернув окровавленные бинты на моей голове, поливая мои раны горьким слезами и причитая: «Да сколько ж у тебя дырок в твоей бедненькой головушке, уже больше на дуршлаг какой-то похожа, места нет живого на ней».

На что я, с максимально возможным в этой ситуации юмором, провозгласил: «Та не плачьте титка, це так и было задумано. Что бы мозги лучше думали, им обязательно надо давать побольше кислорода, так оно и получилось, как было запланировано заранее».

Она улыбнулась сквозь слёзы, потом что-то снова залила мне в рот жидкого-горячего. Я смиренно у неё поинтересовался: «Наверное, сегодня у нас отвар из свежих, жирненьких личинок дождевого червя?»

На что она не менее смиренно ответила: «Ошибаешься милок, сегодня бульончик из симпатичных, зелёненьких, болотных жаб. Мужики наши набрели на озерцо, и пол ведра их наловили. Пару дней царювать теперь будем».

Я, с трудом подавив рвотный рефлекс, сначала настороженно, а потом с огромным аппетитом стал уплетать бульончик из этих зловредных тварей, отваренных как обычно: в кипятке с одуванчиками, и листьями дикого щавеля, а мой желудок благодарно заурчал и даже возрадовался продолжающейся жизни.

«Похоже сегодня у нас в отряде таки получился отличный рыбный день» - произнёс я счастливо, выхлебав до конца свою миску. На что повариха резонно возразила: «Так жабы они ж вроде и не рыбы, а земноводные всегда были».

- Как скажете мадам – пусть будет сегодня не рыбный, а земноводный день. И это тоже, даже очень хорошо. Значит и наша земноводная жизнь продолжается дальше.

Я окончательно пришёл в себя, и рука практически не болела, потому что теперь зверски трещала моя голова. Но «хрен редьки ненамного слаще», как ехидно оценил я эти перемены в своём изрядно потрёпанном организме.

Ребята почти все вырвались живыми из лап фашистов, кроме троих подорвавшихся на первой мине в лагере, и одного, раненого осколками мины в руку, той, второй мины, убившей нашего старого минёра.

А вот в боестолкновение с противником вступила лишь одна наша группа, и даже вышла оттуда с оглушительной победой, о которой теперь все дружно расспрашивали деда Стефаноса, а тот важно поглаживая усы рассказывал о ней, в первую очередь прославляя конечно же свой стратегический гений, ну и мимоходом вспоминая как ему в этом немного посодействовали мы с Николкой.

В конечном итоге он великодушно провозгласил, что мы с пацаном конечно тоже в некоторой степени герои, почти что такие же, как и он, (а как по мне так особого нашего героизма там и не было, на передовой это были бы обычные фронтовые будни).

Ребята дружно принялись за устройство быта на новом месте. Место в этот раз было выбрано вроде бы получше прежнего. С одной стороны, к нашему лагерю вела узенькая тропка между обрывами. Если бы там пошёл немчура, то за раздачей трындюлей, ему пришлось бы долго стоять в порядке живой очереди, двоим там было не протиснуться уж точно.

Со второй стороны – отвесная скала уходящая вертикально в серые тучи, с весьма вместительной пещерой у подножья, которая неизвестно на сколько уходила вглубь земных недр, многочисленными карстовыми туннелями. А с двух остальных сторон, похоже были неприступные скалы, как мне тогда показалось.

Нас, раненых было всего двое. Я и молодой парнишка, которого все почему-то звали «юнга армянин», хотя ни на юнгу, а уж тем более на армянина он совершенно не был похож. Зато через всё его лицо проходил жуткий шрам, какие я в огромном количестве видел в гражданскую, и нанести его можно было лишь одним оружием - казацкой шашкой. Самое странное было то, что он, после такого удара ещё остался жив, ибо от меньших ран люди обычно падали замертво.

Нам соорудили в пещере мягкие лежанки из еловых веток, выдали одеяла, и оставили в покое, не мешая нашему скорейшему выздоровлению. В качестве обезболивающего, а ещё «За проявленные мною отвагу и героизм» (как об этом торжественно объявил наш командир), нам, с раненым парнем, было выделено по стакану самогонки из личных стратегических запасов командования.

После плотного контакта с «зелёным змием» боль куда-то улетучилась, зато появилась лёгкость мысли, и захотелось просто о чём-нибудь потрещать, забыв хоть на миг о войне, и прочих досадных недоразумениях этой нашей такой опасной и сложной, но такой кратковременной жизни.

Мы познакомились с коллегой по несчастью. Парнишка был никакой ни армянин, но юнгой таки когда-то всё же был. «Армянином» его назвали по имени судна, на котором он когда-то ходил юнгой. Это был большой санитарный транспорт под названием «Армания».

Звали паренька Игорем, и то ли «питие определило его сознание», то ли был он разговорчивым по жизни, но поведанная им жуткая история, уничтожила все мои устоявшиеся представления об окружающем меня мире. И окончательно добила мою веру в то, что "Человек - звучит гордо". Оказывается бывают люди, которых людьми можно назвать, чисто по принадлежности к виду человекообразных, а внутри у них суть - хищные волки, коварные и кровожадные.

Когда он назвал судно «Армания», я сразу перебил его вопросом: «Уж не тот ли это транспорт, который немцы в большой праздник одной лишь торпедой на дно отправили?»

Это помню в нашей какой-то газете писали. Да в таких страшных багровых тонах, что аж дух захватывало от некоего мистицизма и кровожадности проклятых фашистских кровососов, но одновременно терзали смутные сомненья в правдивости самого этого повествования.

Там было что то, типа: «Один-единственный фашистский самолёт-торпедоносец НЕ - 111, выскочив из облаков со стороны берега, сбросил две торпеды на транспорт Армания, который шёл под конвоем двух сторожевых катеров. Одна из выпущенных торпед попала этому транспорту в носовую часть, и оно всего за четыре минуты пошло ко дну. При этом погибло пять тысяч раненых красноармейцев, находившихся на борту, а на воде, подоспевшие катера сопровождения, подобрали лишь шесть человек спасшихся».

Я слишком долго работал на морском заводе и слишком хорошо знал внутреннюю конструкцию кораблей, чтобы поверить в эту страшную, сказочную липу, и почему-то был твёрдо уверен, что даже если бы не одна, а три торпеды в судно такого тоннажа попали, то оно бы и тогда тонуло подольше, чем четыре минуты.

И спаслось бы наверняка не шесть человек, а побольше. Шлюпок там должно было быть не меньше десятка, и по пятьдесят человек в каждую точно бы влезло. Значит несмотря на ноябрь месяц и холодное, штормящее море, спасённых должно было быть хотя бы человек пятьсот-семьсот, и не меньше. До берега оттуда было всего лишь около пятнадцати миль, а для спасательной шлюпки это совсем и не расстояние.

Эти то свои сомненья я и изложил юнге Игорю «армянину».

На что он только хмыкнул, и поведал мне события, от которых встали волосы у меня не только на голове, но и на всех остальных местах, где они ещё случайно смогли сохраниться.

И вот что он мне рассказал: - «Сначала по поводу твоей, (думаю она и была официальной), версии, скажу следующее: «В этот день я лично получал сводку погоды, и она гласила, что на море был шторм семь баллов, а в воздухе восемь баллов ветер. Если ты не представляешь, что это такое, то объясню: «Это на море убийственная волна, выше шести-семи метров, а на воздухе ветер, который легко ломает ветки на деревьях».

Чёрное море оно обладает редкой спецификой. Тут и при шести-бальном шторме любому судну плыть весьма проблематично. В иностранных справочниках судовождения оно вообще считается несудоходным при таких сложных погодных условиях, особенно с октября по апрель месяц. А уж мелким сторожевикам, сопровождающим нас, это и вообще было в принципе невозможно. Хотя они отчаянно и боролись со стихией, но силы были явно неравные.

Сначала не выдержал СКА №151 из нашего сопровождения, и черпая воду бортами повернул обратно в Севастополь. Второй сторожевик СКА №022, отважно борясь с волной, продолжал героически нас сопровождать, хотя и отстал безнадёжно, а о его присутствии мы могли знать, лишь общаясь с ним по радио. Короткая, но мощная черноморская волна бьёт судно с такой силой, что оно всё время пытается развалиться на части.

Облачность была практически максимально-возможной, тучи касались верхушек мачт, и для полётов самолётов это наверняка был полный минимум. Если бы какой-то сумасшедший лётчик и рискнул бы вылететь в такую погоду, и даже нашёл нас в этом облачном киселе, то ни какая торпеда в шестиметровую волну уж точно бы не пошла, и тем более не смогла бы попасть в наше судно».

А вот теперь я тебе расскажу, что с нами произошло на самом деле, но надо начинать рассказывать с момента загрузки нас в Севастополе. И так, слушай:

"Нас загрузили в основном богемой: артисты, певцы, медработники в больших чинах, а также ответственные парт-работники всех мастей и калибров. Попытались было втиснуться потом в Ялте раненые, которых на пирсе было огромное количество разложено на носилках, но ответственный товарищ, командующей погрузкой, категорически отказался их загружать, а капитану приказал отдать швартовы и отойти от пирса."

Этот рейс был явно не для простых смертных. На нём спасалась лишь белая кость, потому что фриц так резко приближался, что уже сходу проскочил Бахчисарай, и уверенно мчался к Севастополю, в котором тогда и войск то почти никаких не было, и если бы не случилось чудо, то через день, максимум два, немцы должны были войти в город. Это прекрасно понимало наше руководство всех уровней и даже не планировало оборонять город, а просто решило дать дёру.

Исключение при погрузке произошло, лишь когда на погрузочный трап выскочил какой-то ещё более ответственный работник, чем тот, который руководил погрузкой.

В одной руке он держал пистолет, в другой какую ту бумажку от высочайшего руководства, где было предписано погрузить с десяток особо привилегированных раненых при больших чинах. Он при этом дико кричал что-то на чистейшем русско-флотском-матерном языке, и яростно размахивал у нашего главного товарища под носом пистолетом, пока тот и великодушно согласился принять их всех на борт.

А было их человек десять, все с ног до головы, перевязанные свежими бинтами, и бездыханно возлегающие на носилках почти как среднестатистические покойники.

По окончании погрузки, мы вышли в море полным ходом и уже было направились в Туапсе, когда нас нагнала радиограмма: «Срочно вернуться на внешний рейд Балаклавы для приёма какого-то спец груза».

Мы тормознулись на траверзе Балаклавской бухты и к нам, невзирая на сумасшедшую волну, вскоре каким-то чудом не разбившись о наш борт, пришвартовался сторожевой катер, с которого суровые ребята со знаками различия войск НКВД и в васильковых фуражках, резво стали перегружать на борт через грузовой люк, прямиком в наши каюты, какие-то тяжеленные, опечатанные со всех сторон деревянные ящики. Когда они всё перегрузили, их начальник, собрал всю нашу команду на палубе, и устрашающе прохрипел, размахивая наганом у нас перед носом: «В этих ящиках находится наша победа. Тут как минимум три танковые армии и четыре воздушные. Ящики закрыты и опечатаны. Я вылетаю следом за вами самолётом, и буду вас встречать в Туапсе. Охранять сей ценный груз останутся мои ребятишки, - он указал на двоих гориллоподобных "ребяток", от одного вида которых сразу появлялось желание опустошить желудок не снимая штанов.

"Если хоть на одном из ящиков будет повреждена печать", - продолжил этот тип, - или будет хотя бы малейшая попытка проявить преступное любопытство, и их вскрыть, я вам всем до одного, там же, прямо на пирсе торжественно выпущу кишкИ. Вам, граждане-товарищи, матросы всё понятно?

- Понятней некуда, гражданин начальник – грустно пробурчал кто-то из наших

- Может у кого есть вопросы, или может даже возражения какие случайно имеются? – вызывающе прошипел этот гражданин-товарищ, демонстративно взводя курок.

Как это ни странно, но ни вопросов, а тем более возражений, ни у кого из команды не возникло. И мы снова вышли в открытое море.

Загрузка судна почти была полной. Где то человек 800 пассажиров из положенных 980 были растыканы по каютам и кубрикам, когда нас догнала новая радиограмма. Дословно не помню, но смысл примерно такой: «В связи с прорывом немцев к славному городу Ялте, срочно зайти в ялтинский порт, и загрузить весь крымский парт-актив, который туда со всего Крыма сбежался».

Капитан, громогласно разразился самыми последними связками слов, от которых, наверное, даже черти в аду заливались краской стыда, а некоторые, самые впечатлительные из них, наверняка попадали в обморок, но всё же приказал вахтенному сменить курс, потому что этот крюк был равносилен самоубийству. Хотя у нас на транспорте и установили две небольшие зенитные пушечки-сорокапятки с огромным запасом снарядов, и два зенитных пулемёта, хоть и сопровождали нас два сторожевых катера, и время от времени из тучек выскакивали два, или три наших истребителя И-16, но при первой же встрече с немецкими самолётами у нашего неповоротливого корыта было слишком мало шансов уцелеть, особенно с таким большим перегрузом, который нам обещали дать в ялтинском порту.

Пришвартовавшись к ялтинскому причалу, мы, команда, были шокированы количеством народа, который там собрался. Если бы они все вдруг прорвались к нам на борт, мы бы просто тупо погрузились прямо там же под воду, и больше уже никогда и не всплыли.

Не знаю точно, но по виду, их тысяч пять-десять, а может быть и больше даже в несколько раз было. Поперек мола стояли в три ряда бойцы НКВД с винтовками наизготовку и пропускали только ответственных работников с их жёнами и детьми. Всех, пытающихся прорваться с наглой мордой, без разрешения на это, расстреливали на месте, чтобы предотвратить панику.

Грузили только тех, кто имел посадочные талоны, либо был в списках, либо кого они знали лично. Остальных охрана отгоняла всех, в том числе и раненых. Простому смертному тут опять же как и в Севастополе не было ни малейших шансов проникнуть на борт.

Загрузив двойную норму пассажиров, несмотря на бушевавший шторм и наступивший рассвет, мы пыхтя и скрипя поползли к кавказскому побережью. Перегруженное судно с трудом карабкалось на волну, и жалобно трещало, готовое в любой момент развалится на мелкие фрагменты.

С огромным трудом нам удалось разместить весь этот, избалованный вниманием, контингент, по нашим вонючим трюмам и каютам, потому что на палубе находится было категорически невозможно, из-за постоянно перекатывающихся через неё гигантских волн.

После такой каторжной погрузки, и моральной перегрузки, я незаметно прокрался в рубку управления на капитанский мостик, и там, забившись в пустой силовой шкаф, расположенный рядом с дымоходной трубой, прогревающей этот ящик, сладко захрапел.

Разбудили меня какие-то крики и вопли на мостике. Потом раздались звуки яростной борьбы и наконец громкий стук падающего тела. Приоткрыв слегка дверь своего шкафа, я был поражён увиденным.

На мостике спокойно стояло двое, из вчерашних, напрочь перевязанных раненых, загруженных в Севастополе, которые больше напоминали какие-то мумии фараонов, и отличались от них только наличием пистолетов в руках.

На палубе, в луже крови, лежал вахтенный матрос, без признаков жизни, а к голове капитана один из этих зомби приставил пистолет и спокойно диктовал текст радиограммы следующего содержания: «Капитанам, сопровождающим судно Армания, катеров СКА №022 и СКА № 151. Приказываю вам, в связи с ухудшением погодных условий, а также с передачей обязанностей по сопровождению Армании военно-воздушным силам, срочно вернуться в порт назначения. Доложите, как поняли приказ, и начинайте его выполнение немедленно».

Капитан попытался было вяло возразить, что радиорубка закрыта и опечатана руководством порта, потому что гражданским судам на переходе запрещено пользоваться радиосвязью, дабы не выдать своё местоположение немцам. На что, видимо, их главарь со зловещей ухмылочкой ответил, что радиорубка уже предусмотрительно открыта, радист сидит наготове и с нетерпением ждёт команды капитана с текстом радиограммы. После чего повторил содержимое этой радиограммы.

Капитан механически повторял каждое продиктованное ему слово по внутрикорабельной связи, и меланхолично передавал его радисту в радиорубку.

Буквально через пару минут радист сообщил о подтверждение приёма, и начале выполнения приказа, капитанами сторожевиков.

Перевязанный поблагодарил перепуганного до смерти капитана словами: «Молодец. Всё ты сделал правильно. Получи свою награду». И спокойно загнал ему в спину огромный тесак.

Капитан как подкошенный рухнул рядом с вахтенным, а эти двое бандитов спокойно, как ни в чём не бывало, вышли на палубу нашего корабля.

Я тихонько выполз из своего убежища, и стал незаметно наблюдать за их дальнейшими действиями, чтобы при первой возможности предупредить нашу команду об опасности. Но похоже предупреждать было уже некого, наши все уже лежали на палубе, истекая кровью без признаков жизни.

И даже пулемётчиков у зенитных пулемётов видно не было, а на месте где они ещё совсем недавно стояли, остались лишь кровавые пятна. Похоже тела успели отправить за борт. Пушка же на юте судна, как была в походном положении, зачехлённым стволом к носу корабля, так и осталась. Пушкарей возле неё тоже не наблюдалось.

Постепенно я увидел всех перевязанных, суетящихся на шлюпочной палубе. Они вытаскивали из наших кают через лацпорты — такой вырез в наружной обшивке судна для проведения грузовых операций, опечатанные ящики и грузили их в две спущенные на воду шлюпки, которые яростно бились о борт нашего корабля, готовые в любой мир рассыпаться вдребезги. Эти лацпорты были нами в Балаклаве наглухо задраены на все шесть запоров и даже сложно представить как они смогли их открыть. Все остальные шлюпки были сброшены ими за борт, а на канифас-блоках где эти шлюпки когда то висели, лишь болтались обрубки канатов.

Эти твари уже заканчивали погрузку, когда остановился наш главный двигатель, и судно стало быстро терять ход, опасно разворачиваясь бортом к волне. Как это ни странно бандиты видимо оказались моряками-профессионалами, и несмотря на страшный шторм, сумели не только ловко спустить шлюпки на воду, но даже благополучно отчалить в сторону берега, хотя на такой волне шансы уцелеть у них были ничтожные.

Я выскочил на дико раскачивающуюся от бортовой качки палубу, там повсюду лежали клубки из окровавленных тел членов нашей команды и случайно вышедших на палубу высокопоставленных пассажиров, со своими ещё более высокопоставленными жёнами. Люки ведущие в глубь судна были тщательно задраены, что бы никто из находящихся там случайно не вылез наружу.

Похоже эти гады были не только профессиональными моряками, но и профессиональными убийцами по совместительству, потому что никто из наших даже крикнуть, или выстрелить не успел.

Неожиданно я увидел, что лежащий в луже крови боцман подаёт ещё признаки жизни. Его видно резанули в лёгкое, и он хоть плохо мог говорить, а лишь что-то мычал, и с присвистом хрипел, но из его хрипов я всё же понял, что эти перевязанные, заминировали снарядные погреба под нашими зенитными орудиями, и наше судно с минуты на минуту взлетит на воздух.

Я помог боцману подняться, и мы побрели по выскальзывающей из-под ног палубе, искать целую шлюпку. Откинули брезент на последней, чудом сохранившейся, небольшой лодке, а оттуда на нас вдруг яростно кинулся наш корабельный кок Петюня.

Он, когда увидел мясорубку, которая заварилась на корабле, юркнул под брезент внештатной шлюпки, и когда мы подняли тот брезент, чуть не убил нас какой-то железякой с перепугу.

Эта шлюпка, единственная осталась целой. На счастье, наше, и особенно Петюнино, бандиты сюда не добрались, и это нас почти что спасло. Втроём мы смогли, несмотря на ужасную качку, спустить шлюпку на воду, и принялись усиленно грести подальше от нашего судна, каждую секунду ожидая взрыва. На такой огромной волне наше спасение было очень сомнительным, но в последний момент перед взрывом мы поймали-таки гребень волны, и она отнесла нас на безопасное расстояние.

Судно взорвалось одновременно с обоих бортов. Взрывы снарядных погребов, а там было примерно по тысяче снарядов на пушку, не оставил ему ни малейших шансов, палуба вздыбилась и треснула обшивка борта. Буквально через пару секунд оно переломилось ближе к корме и там раздался третий взрыв. Ещё через какое то время под дикий свист выходящего из трещин в борту воздуха корабль скрылся под волнами.

Мы были в шоке, отчаянно орудуя вёслами, пятнадцать миль проскочили чуть ли не на одном дыхании и на полном ходу выбросились на песчаный берег недалеко от Гурзуфа.

Мы уже радовались, что спаслись, но тут к нам подбежали какие-то люди, в форме красноармейцев, но без знаков различия, вооружённые саблями, и автоматами ППШ. Они нас сурово спросили кто мы такие и куда путь держим. На что болтливый Петюня ляпнул, что мы со взорванной Армании, матросы советского военно-морского флота.

Главный из ихнего отряда недобрым взглядом смерил нас со словами: «Значит красные пролетарские матросы? А мы вот белые антипролетарские казаки будем». И тут же шашкой рубанул меня с плеча. Я видимо успел чуть вывернутся, и удар этот оказался не смертельным. Когда я пришёл в себя, то увидел бредущую по берегу старушку, собирающую дрова, выброшенные волнами на берег. Рядом со мной лежали порубленные, бездыханные тела моих товарищей. Бабушка оказалась старенькой татаркой из прибрежной деревеньки. Она меня подобрала, спрятала у себя в подвале и буквально вытащила за уши с того света. А когда я смог ходить, отвела в лес к партизанам. Вот такая невесёлая история со мной приключилась».

Я первым нарушил затянувшуюся паузу словами: «Так кто же эти, гады перевязанные, были?

- А кто ж их разберёт то теперь? Судя по их слаженной работе, и профессиональной выучке во всём, начиная от управления судном и спуску спасательных шлюпок, до не менее профессиональных убийств, это скорее всего какое-то специальное подразделение фашистов.

Хотя, может быть и наши матёрые бандиты решили поживиться народным добром, и себе приханырить три танковые и четыре воздушные армии.

Но не думаю, что кроме меня, эти бандиты, ещё оставили свидетелей, волнение шибко сильным было, вода слишком была холодная, а шлюпки все уничтожены ими были. Да и само судно камнем под воду ушло, с задраенными люками. Думаю, те, которые в нём остались, даже и испугаться не успели. Проснулись уже на небесах.

Я был под впечатлением от всего услышанного, и первым делом подумал, что если кому рассказать эту историю, то ни один человек не поверит в её достоверность. И с этой мыслью меня сморил кошмарный сон ужасов.

Глава 5 "Огонь, вода и медные(золотые) трубы"

Спалось в этот раз, мне весьма тревожно. Пол ночи меня пытались выпотрошить острыми шашками белогвардейские казаки, командовал которыми белый офицерик, зарубленный мною первым в гражданскую войну, чисто так, со злости и по дурости зарубленный, на всякий случай.

А вторую половину ночи на меня устраивали облаву различные бандитские группировки. Иногда - отчаянно догоняли перевязанные бинтами зомби, иногда вожделенно тянулись к моему горлу своими жёлтыми зубами - кровожадные мумии. Время от времени они вступали в дикие, кровавые разборки между собой, за право первыми получить доступ к моей изрядно потрёпанной организьме.

Пока я наконец и проснулся от своего истерического, душераздирающего вопля, который ещё долго блуждал эхом по многочисленным лабиринтам нашей пещеры.

Игорёк же мирно храпел рядом, сладко посапывая.

Вот же счастливчик. После всего пережитого его даже особо и кошмары не терзают. Не нервы, а какие-то стальные канаты у этого юнги, похоже. Хотя конечно молодость, она такая и должна быть: безбашенная и презирающая опасность.

У них похоже чувство самосохранения ещё не сформировалось просто.

Насколько вчера было хорошо после алко-наркоза, настолько же сегодня стало тошно с алко-похмелоза.

От головной боли хотелось бодренько так карабкаться по совершенно гладким и скользким, вертикальным стенам нашей пещеры. Вот ведь незадача, забыл уже сколько времени я не нюхал эту заразу, а тут угораздило героически подлечиться, да ещё самогонкой, да небось с повышенным содержанием сивушных масел, превышающих предельно-допустимую, смертельную для человека, концентрацию, во много раз.

Но увы! За всё в этом мире приходится платить. А больше всего приходится платить именно за бесплатное удовольствие.

В проёме входа в нашу пещеру просматривалось кроваво-красное зарево рассвета. Вспомнились слова моей любимой бабуси, что такие кровавые рассветы бывают только к большой крови наяву. Ну это глупости конечно, просто детские воспоминания нахлынули, а снаружи уже вовсю кипела бурная партизанская деятельность.

Ну и к нам, в наш импровизированный лазарет, зачастили посетители. Первым, нас осчастливил своим визитом, дед Стефанос.

Пока мы, раненые, тут прохлаждались, да наслаждались больничной жизнью, этот престарелый изобретатель и рационализатор, изготовил и принёс нам охапку очень полезных в нашем горизонтальном положении вещей.

Это было ни больше ни меньше, а самые настоящие факелы.

Я был поражён, где в лесу можно было умудриться добыть такое богатство, а он ехидно улыбнулся и открыл мне эту страшную тайну.

Оказывается, для хорошего факела надо всего то ничего: крепких, сырых, плохо-горючих веток, грубый мешок, и сосновая смола, то есть канифоль, разбавленная воском, да проволока железная, что бы всё это безобразие не развалилось при горении.

Канифоли в сосновом лесу, как известно – море.

Воск нашёлся на разграбленной кем-то давным-давно пасеке.

Палки дед нарезал из мокрой осины, и примотал это всё кусками колючей проволоки, снятой со столбиков ограждения переднего края, которых тут, на местах давних боёв, было предостаточно. Всё это расплавляется, смешивается, пропитывается и приматывается.

И в наших апартаментах появляется великолепное, экологически-чистое освещение.

Мы ему подарили «большое человеческое спасибо», он его принял с благодарностью, и счастливо понёс с гордым видом, наслаждаясь нашей бесконечной щедростью.

Следом за дедом пришёл меня проведать батюшка Василий. Он поблагодарил за мой героический поступок, чем меня очень смутил. Я не припомню что бы кто-то меня и за бОльшее хотя бы раз поблагодарил. И хотя бы одно, маленькое спасибо пожаловал.

Тут я, видимо от избытка чувств, задал ему, похоже, совершенно неожиданный для него вопрос. Не знаю, как это получилось, но оно у меня как бы само вырвалось, откуда-то из дальних глубин, моей тёмной израненной души.

Я его спросил: «Отец Василий, я давно хотел поинтересоваться у вас об одной, давно терзающей мою душу, вещи. Вот, похоже что Бог, думаю самому человеку такое не под силу, меня столько раз спасал, и не просто спасал, а даже вытаскивал чуть ли не за уши, из казалось бы, безвыходных ситуаций, а я даже поблагодарить не знаю, как Его за это. Подскажите, как научиться молиться Богу? И особенно, как благодарить Его за всё, что он даёт? Я с детства в церкви не был, и все молитвы, что даже когда-то и знал, уже давным-давно растерял, да позабыл».

Он немного помолчал, видимо собираясь с мыслями, а потом ласково-нравоучительно произнёс: «Начну с ответа на твой первый вопрос: "А зачем тебе учиться молитве? Ведь молитва, это не то, что выходит из твоих уст, и уж точно, это не какие-нибудь заученные наизусть фразы из какой нибудь умной и старинной книги, написанной людьми.

Истинная молитва, это то, о чём молит сердце человека. И лишь когда твоё сердце этой переполняется мольбой через край, тогда лишь только рождаются слова, которые потом и выплёскиваются наружу, слетая с уст твоих. А если в твоём сердце молитва истинная, так сказать, от чистого сердца, то и безо всяких слов, она прямиком попадает Ему на престол, и Бог тут же спешит прийти тебе на помощь, или принимает твою благодарность, если твоя мольба уже благодарственная, а не с просьбой о заступлении.

Ну а если появится у тебя всё же нужда и в словесной молитве, то можно ограничится всего несколькими словами, всего лишь несколько слов, но главное, что бы от всей своей души, и этого будет вполне достаточно.

И будет это примерно так выглядеть - от короткого: «Господи помилуй», до более пространного: «Господи Иисусе Христе сыне Божий, милостив бУди мне грешному».

Ну а по поводу второго вопроса: «Как поблагодарить Его?», так там вообще всё очень просто. Скажи коротко: «Благодарю тебя, Отец наш Небесный, за всё что Ты мне дал, а особенно за то, что нЕдал» - и в этой одной короткой фразе будет сокрыт весь двухтысячелетний смысл и потаённый принцип всего нашего христианского учения.

Ну и от себя лично, вот что я тебе ещё хочу сказать сынок:

"А если вдруг пакость какую ты сотворишь - то старайся сильно не убиваться. Всегда помни, что за всё время существования нашей Земли был лишь один на ней, который был без малейшего греха, и того изверги на кресте распяли. И ты, как вспомнишь этот свой, совершённый тобою грешный проступок, глянь на небо, и смиренно произнеси: " Прости меня Господи за грех сей. Спаси, сохрани, и помилуй мя грешного. Излечи от раны, которую я себе нанёс грехом сим ".

Сказав это, он спросил меня сочувственно: «Как твоя раненая головушка поживает»?

Я постарался улыбнуться, но вышло это, как мне показалось, не совсем правдоподобно, а весьма даже кисло. Наверное, и он это заметил, ласково произнеся: «Ну ничего, мы это сейчас подправим с Божьей помощью».

Положив обе свои руки мне на свежую рану, он начал произносить вполголоса молитву, и у меня появилось такое устойчивое ощущение, что боль из черепной коробки стекает куда-то вниз и вытекает наружу, на каменный пол пещеры. А заодно туда же стекает и тот весь душевный мусор, который накопился в моей душе за бОльшую часть моей безалаберной жизни.

От рук его исходило какое-то неземное тепло и спокойствие, что я аж забылся, в этот раз спокойным и глубоким сном, безо всяких сновидений.

Очнулся я от того, что кто-то мне снова вливал тёплое питательное пойло в полузакрытый рот. Это конечно же была наша общая с Николкой подруга, титка Настя. В этот раз лягушачий супчик мне смутно напомнил куриный бульончик, и я даже позавидовал французам, которые каждые день балуют себе сим изысканным деликатесом.

Подкрепился, и силы стали понемногу возвращаться, даже попытался было привстать, но тут заявился мой напарник, тожественно таща за собой наш общий карабин на плече, который яростно стучал прикладом по земле, но парнишка мой был реально смышлёным, и что бы не портить сей драгоценный аппарат, он просто замотал тот приклад тряпками.

Он просиял своей фирменной, лучезарной улыбкой, растянув свои девчачьи губки-бантики почти до самых ушей, и гордо произнёс: «Ну мы с тобой дядька Митяй им и врезали, теперь больше к нам долго не сунутся, гады».

На что ему ответил недавно проснувшийся Игорь: «А может даже и наоборот. Фрицы - твари злопамятные. Наверняка захотят поквитаться с нами за своих покойничков».

И было такое впечатление что он накаркал на нас беду, потому что снаружи, очень даже скоро, послышалось далёкое стрекотание немецких автоматов.

Николка пулей выскочил наружу, а навстречу ему, оттуда к нам прибежала тётка Настя, охая и причитая, что-то типа: «Догнали-таки гады распроклятые, по нашим следам похоже и догнали. Надо вам хлопци тикать отседова. Поднимайтесь, я вас сейчас выведу.

Мы, с горем пополам поднялись, голова немного ещё кружилась, но уже терпимо. Игорь был ранен в руку, но ходить мог, и Настя уже повела нас к выходу, когда стрельба стала слышна гораздо отчётливей. Она попыталась выскочить первой, но тут же сражённая автоматной очередью, выкатилась наружу, а мы успели отскочить обратно, в глубь нашей пещеры.

«Ну вот и конец» - в который раз пронеслась паническая мысль, в моём покалеченном мозгу. Хотя нет, нам надо только лишь дождаться темноты.

Бой, там наверху шёл на всю катушку, а учитывая, что тропинка к нашему лагерю вела узенькая, фрицам, наверняка, приходилось на ней совсем не сладко.

Похоже, что теперь накаркал я, потому что немцы, понимая бесперспективность штурма в лоб, подтянули миномёты. И вскоре мины стали рваться прямо у входа в наше убежище. После очередного разрыва, свод пещеры на входе не выдержал, и рухнул, завалив нас здесь похоже на веки-вечные.

Мы молчали, до глубины души, потрясённые произошедшим. Вот тебе и спаслись. Из огня, да в полымя. Засыпало нас похоже тут конкретно, потому что звуки боя снаружи пещеры сюда почти что не проникали.

Первым делом трясущимися руками я нашёл зажигалку, и зажёг факел, так предусмотрительно принесённый дедом совсем недавно. Огонь жизнерадостно затрещал и осветил завал, который почему то не внушал нам ни малейшего оптимизма.

Если бы была у нас хоть какая то, завалящая кирка, или лом был под рукой, можно было попробовать выбраться, а так не просматривалось у нас ни одного шанса сдвинуть эти огромные глыбы.

У Игорька началась истерика: «Из стольких смертей я выбрался, и так глупо погибнуть здесь, погребённым заживо!!!»

На что я его попросил просто заткнуться и не паниковать, а напомнил, что из любого безвыходного тупика всегда есть хотя бы один выход.

Мы грустно посчитали наши факелы, их оказалось кроме зажжённого ещё двенадцать штук. Пораскинув мозгами мы решили рискнуть, пойти по туннелям, чтобы поискать запасной выход.

Но твёрдо для себя решили, что, когда прогорят первые шесть, сразу же повернём обратно, и возвратимся сюда-же.

Здесь помирать вроде бы покомфортнее будет, и не так грустно, наверное. Да и всё же была некоторая вероятность, что за нами вернутся именно сюда, если там кто-то остался живой конечно, и будет кому вернуться.

И мы пошли помолившись. Первый же ход очень быстро привёл нас в тупик. Нет, может быть там и было какое-то продолжение, но оно плавно уходило вниз, в озерцо с кристально чистой водой. Это оказалось не так уж и плохо, потому что мы вдоволь напились, а я даже налил доверху свою полупустую фляжку.

Мой напарник даже вспомнил по этому поводу морское правило, которое гласило: «Американские торговые моряки вывели простую и страшную формулу для спасшихся,

которую называли «правилом трёх»: «Вы можете прожить три недели без пищи, три дня

без воды и три минуты без воздуха».

Поскольку воздуха у нас пока хватало, вода нашлась, то у нас в запасе было как минимум двадцать один день на поиск выхода из этой подземной ловушки, прежде чем мы помрём от голода.

Вернувшись в пещеру, мы погасили факел и начали думу думать, что же нам делать дальше.

И тут меня осенило: «Надо попробовать пойти туда, откуда потянет сквозняком». И эта мысль, похоже, вселила в нас новую надежду.

Снова мы зажгли первый недогоревший факел и начали подносить его поочерёдно к каждому из множества выходящих сюда туннелей.

И ооо, чудо! В одном из ходов, пламя сначала робко дёрнулось, а потом неожиданно резво затрепетало, указывая нам реальный путь к спасению.

Воодушевлённые, мы резко рванули вперёд, чуть ли не побежали, но вовремя спохватились, когда из-под наших ног вдруг выскочил камень и громко тарабаня по стенкам бездонного колодца устремился в чёрную бездну. Мы снова висели на волоске от смерти, и снова какая-то высшая сила нас уберегла от гибели.

Дальше мы пошли гораздо осторожнее и спокойнее. Факел так же активно чуял сквозняк, пока и совсем не прогорел.

Мы успели поджечь следующий, и мурашки побежали по телу, потому что шансы наши снова немного уменьшились, ровно на один спасительный факел, а ведь тот сквозняк мог сюда доставать и на расстоянии всех двенадцати факелов.

Туннель усиленно петлял, то превращаясь в узенькую норку, куда мы с трудом пролазили ползком, то снова расширяясь до невероятных карстовых полостей, а факел трепетал всё активнее и активнее, и настроение наше так же активно повышалось. Наконец, мы вышли в огромную карстовую пещеру, в которой погибли все наши надежды на спасение.

Факел трепетал как сумасшедший, но нам от этого было совсем не радостно, потому что это трепетание происходило от отверстия в самом своде пещеры, огромным куполом, уходящей ввысь.

Похоже это был старинный заброшенный колодец, но выбраться из него можно было лишь летучим мышам, которые бесшумно скользили под сводом, потревоженные нашим присутствием.

С полной безнадёгой мы грустно загасили факел в надежде посидеть в полумраке и что-либо умное придумать, что смогло бы всё таки спасти наши шкуры. Или на крайний случай просто успокоиться и смириться со своей незавидной участью.

Но ничего умного опять категорически не лезло в голову, только кровь истерично пульсировала в висках, выдавала странную рифму в мозгу: «Это всё, - это всё, - это всё… это конец.»

Понемногу наши глаза уже даже привыкли к полумраку пещеры, тем более что вставшее в зенит солнце, проникнув через колодец, выхватило своим светом кусок нашего последнего пристанища, а в дальнем углу даже заблестели какие-то блёски, на их то блеск мы с парнем и побрели, еле передвигая ноги от постигшего нас разочарования.

Блестящей кучей оказалась гора каких-то сокровищ, которые видать здесь покоились уже не одно столетие, потому что обитые медью, деревянные сундуки почти истлели, и сквозь трухлявые остатки досок, кучками просыпались наружу кольца, перстни, бусы, и другие непонятные безделушки, а сверху были насыпаны золотые кубки, блеск от которых нас и привёл сюда. А гнилые дубовые бочки, стянутые тоже медными обручами, доверху были наполнены золотыми монетами.

У моего напарника похоже реально сорвало крышу от вида этого несметного богатства, и тот начал напяливать на свои трясущиеся пальцы и дрожащие руки всё это драгоценное барахло. При этом он истерично хохотал, и я даже стал опасаться за сохранность его молодой, неокрепшей психики.

Пока наконец я и не хлестанул его по щеке, а он, немного придя в себя страшно прошептал: «Дядя Митя, я не сошёл с ума, не бойся, я просто счастлив своему везению, я не зря умирал столько раз и выживал, я наконец то достиг цели всей своей жизни. Об этом я мечтал все пятнадцать лет, пока жил впроголодь в детдоме, и даже видел сны про этот величайший момент в моей жизни».

Вот примерно так он и бормотал бессмысленные фразы, трясущимися руками, продолжая цеплять на себя перстни с бусами, да натягивать на руки женские браслеты.

«Похоже пацан – того – сбрендил», - пришла мне грустная мысль, хотя я и сам начал за компанию лениво рыться в очередном полуистлевшем сундуке.

Мне вспомнилось, как я в его возрасте, может чуть помоложе пытался отыскать что то похожее. Мне тогда так же как и ему это было крайне необходимо, а сегодня же вид этой блестящей мишуры не внушал ни малейшей радости.

"Как же всё таки меняется у человека мировоззрение, в зависимости он безвыходности его положения" - пришла мне на ум горькая мысль.

Моё внимание привлекли симпатичные золотые монетки, лежащие особняком, в одной из бочек. По крайней мере они мне показались симпатичными сначала. Там была отчеканена приятная на вид, стройная девчушка, стоящая рядом с какой-то трепетной ланью.

Но первое впечатление изрядно подпортила вторая сторона, где был увековечен мужик с гнусной, перекошенной, видимо от жадности, рожей, но зато в короне и верхом на какой-то дряхлой кляче. Я подумал, что если вдруг случится чудо, и мы сможем отсюда выбраться, то такая монетка пригодится что бы бросать жребий. Вместо «орёл» или «решка», можно будет говорить что-то типа «мужик», или «баба».

Игорь уже изрядно походил на новогоднюю ёлку, или на мумию египетского фараона только что вытащенную из любимого саркофага, а всё ещё энергично ханырил всё, что попадалось ему под руку.

Я долго и грустно смотрел на всё это форменное безобразие, и таки вылил бочку дёгтя в его празднично-похоронную ложку мёда: «И нафига тебе весь этот золотоносный металлолом сдался?"

- Ты ничего не понимаешь дядя Митя! Я теперь буду сказочно богат! Я буду самый богатый человек в мире!

- Ты теперь будешь самый богатый покойник в мире, и похоже очень скоро ты в этом убедишься лично.

- Нееет! Взвизгнул парень. С таким богатством нельзя умереть, это попросту невозможно. Потом он сквозь слёзы добавил: «Это будет совершенно несправедливо!»

- Я бы на твоём месте попробовал сменять это всё блестящее барахло на один небольшой экскаватор, ну или хотя бы на пожарную лестницу.

Как тебе такая перспектива? Конечно это неравноценный обмен, если чисто по весу сравнивать. Но ты всегда можешь по базару походить, и немного поторговаться, да поэкономить, может кто и подешевле предложит – съехидничал я, оставив его предаваться бесплотным фантазиям, а сам зажёгши последний из выделенных на путь «туда» факел, принялся обследовать нашу золотую ловушку.

Увы. Шансов у нас не было ни малейших. Стены колодца были гладкие как стекло, да и сама дыра начиналась слишком высоко - в десятке метров над нашими головами, под самым куполом этой пещеры. В дальнем углу, я обнаружил на земле чьи-то кости, обильно припорошенные всякой золото-бриллиантовой мишурой.

Рядом лежала какая то хитрая сабля. Я взял её в руки, в надежде использовать для расчистки нашего завала. Но она была почти невесомой. Лезвие, толщиной чуть больше бумажного листа, хотя и острое как бритва, несмотря на годы, проведённые здесь, было без единой ржавчинки. Я вспомнил, как старики рассказывали про какие то сабли булатные, и их неестественную прочность и гибкость. Тогда мне казалось, что это сказки. Но вот я держу в руках, видимо одну из них, и увы, не испытываю от этого ни малейшей радости. При всей своей отчаянной остроте, она совершенного не годилась для расчистки каменных завалов. Грустно согнув клинок напоследок в дугу, после чего он со свистом распрямился, я, ещё более грустно засунул саблю в расселину между камнями, и занялся изучением скелета её хозяина.

«О! Ещё один счастливый миллионщик похоже тут отпраздновал своё внезапное обогащение» - грустно пронеслось в моём мозгу.

«Может быть попробовать покричать погромче в колодец наверху?» - проскочила весьма сомнительная мысль.

Но сразу её сменила другая: «Даже, если бы мы принялись тут кричать как недорезанные, вполне возможно спасатели на нас может быть и вышли. Но произошло бы это, по всей вероятности, лишь в следующем столетии. Слишком уж места тут дикие вокруг».

Как это ни прискорбно, но надо было возвращаться обратно не солоно хлебавши. Может быть кто-то из наших партизан остался в живых и вернувшись решит нас когда-то откопать, чтобы почтить последнюю память героев, торжественным погребением.

- Игорь! Всё! Обогащение окончено. Надо возвращаться в исходную точку. Факелов осталось впритык. Тут у нас один шанс из миллиона, а там как минимум раза в два больше, и мне та, вторая, светлая перспектива, нравится гораздо больше.

- Нееет! Я никуда не пойду! Я останусь здееееесь! Это всё моёёёё! Я никогда это богатство никому не отдам! - пронзительно завывал он.

- Ну как знаешь. Дело хозяйское. Много только золота, смотри, не жри, можешь какую-нибудь золотуху подхватить, потом срать бриллиантами трудно будет – напутствовал я этого свеже-свихнувшегося от золотой лихорадки отрока.

- К тому же на этих побрякушках, как говаривала когда-то, моя бабка, столько крови, что если её собрать всю в одну посуду, и слить ту посуду потом в Чёрное море, то её вполне хватило бы, чтобы из чёрного, то море превратилось, как минимум в бледно-розовое.

Да и она всегда нас, пацанов, ругала, когда мы уходили на очередные поиски сокровищ. Бабуся постоянно твердила, что всё, что было предано когда-то земле, уже людям и не принадлежит больше, а всё это добыча земляных бесов, а кто покусится на их законную добычу, того они к себе в преисподнюю тут же с великой радостью и утащат.

Поджегши факел, я грустно побрёл в обратный путь. Но успел только лишь зайти в туннель, и тут же сзади послышались спотыкающиеся, шаркающие шаги, и это золотисто-пёрое человекообразное побрело понуро за мной следом, уныло склонив голову под невыносимой тяжестью нагруженных на него миллионов. Мы уже почти что добрались до своего лазарета, когда сзади меня раздался истеричный крик, плавно затухающий по мере приближения этой золотоносной отравленной породы к своему концу, который его с нетерпение ожидал на дне бездонного колодца, который мы удачно проскочили когда шли туда, но не смогли проскочить идя обратно. По крайней мере это не смог сделать один из нас, он не выдержал это сложнейшее из всех испытаний - испытание богатством, худшее из всех испытаний, какие только могут быть в этой нашей, кратковременной, земной жизни.

Дальше я полз на каком-то автопилоте. Ноги едва слушались, мысли путались в дико болевшей голове, хотя я с трудом соображал, и смог вернуться назад лишь потому, что заблаговременно делал отметки сажей от факела на стенах. Всё же я почти что дополз до своей родной лежанки возле завала. Оставалось пройти совсем ещё чуть-чуть, но тут, предательски щёлкнув напоследок, погас оставшийся факел. Остался я один на один со своей клаустрофобией. И это похоже был уже окончательный конец.

Глава 6 "Наедине с собою и своими гадами"

На своё счастье, уходя на поиски запасного выхода, я взглядом, как бы сфотографировал отправную точку, и, хотя факел меня немного подвёл, напоследок громко треснув, он предательски погас, я смог наощупь доползти до лежанки, и рухнул на неё как убитый.

От дикой усталости голова плохо соображала, но первое что пришло на ум, это: «Вот и ни осталось ни одного живого свидетеля гибели той Армании. Слаб человек. И огонь под силу пройти ему, и даже воду проплыть ему по силам, а вот в золотых трубах застрял бедняга и погиб. Грустно это».

С этой невесёлой мыслью, после всего, что мне недавно пришлось пережить, я мгновенно заснул как убитый, как бы и сам провалившись в тёмный колодец сновидений.

На мою радость, тут же возле моего ложа появился Яков Моисеич. Он грустно так произнёс: «Ну ты..., как бы тебе это помягче сказать... ты крепись Дмитрич. Предстоит тебе сейчас хлебнуть по полной программе, но главное ты помни, что никому Господь не попускает испытаний выше его сил. Значит ты настолько силён, что тебе именно это испытание и послано было.

Я, по мере своих скромных возможностей, конечно же тебе подсоблю, только, к сожалению, моё время приходит лишь когда ты очи свои смыкаешь, да засыпаешь, хотя как мне кажется это тебе скоро сложно будет сделать. А как проснёшься, то мне и не пробиться к тебе будет сквозь толпы черномазых, которые, тебя тут ожидают, нетерпеливо потирая свои лохматые конечности».

После этих, полных грусти и сострадания слов, он как обычно растворился в эфире, а для меня наступило тяжкое время борьбы, побед, и разочарований.

Пришёл я в себя, неизвестно через сколько времени, ибо гармошка времени для меня снова видоизменилась, и времени как такового больше не существовало, но и обещанная, когда-то Яшкой вечность похоже тоже, так пока и не наступила.

Ну и, как любой слабый человечишка, оказавшийся бы на моём месте, я попытался снова начать строить планы на ближайшее будущее. На более отдалённую перспективу планов у меня конечно же не было, по вполне понятным причинам. В связи с полным отсутствием этой далёкой перспективы.

Первым делом, мне вспомнилась совсем недавно сказанная, повесившимся на золотой верёвке, Игорьком, фраза про «правило трёх»: «Вы можете прожить три недели без пищи, три дня без воды и три минуты без воздуха».

В этом правиле ничего не было сказано про освещение, но я как-то поначалу не особо придал значения этому моменту, и как потом оказалось - совершенно напрасно. Воздух здесь был свеж и чист, как слеза мамонта. Чистой, нехлорированной, насыщенной радоном, воды у меня была полная фляга в запасе. В общем жить можно, хотя наверное и недолго, но вполне счастливо. Три недели, это минимум, что у меня осталось в запасе.

Правда, где-то совсем рядом, плескалось ещё целое озеро воды, но без света туда добраться не было ни малейших шансов, поэтому я принял твёрдое решение, что лучше подольше растягивать драгоценную влагу из фляги, лишь изредка смачивая ею губы, чем помереть где-то в сыром туннеле, или провалиться в бездонный колодец, где уже обитал один мой знакомый любитель халявного богатства.

Тишина здесь стояла первозданная, лишь изредка откуда-то сверху срывалась со звоном капля и эхо от её падения ещё долго блуждало в многочисленных карстовых лабиринтах. Под одним одеялом было очень даже не жарко, и я, сползав наощупь, взял второе, у своего безвременно почившего коллеги по несчастью. Ему вроде бы как уже без надобности, а мне оно шибко пригодится ближайшие три недели.

Никогда не думал, что гробовая тишина — это так жутко. Как только она тебя окончательно укутает и придавит, так сразу из всех щелей выползает разнокалиберная нечистая сила.

В связи с бесполезностью обычного зрения, глаза, переключаются на зрение внутреннее и начинают то ли создавать, то ли реально видеть мир потусторонний, сверхъестественный.

А лучше бы его, этот самый зловреднейший из миров, никому, никогда, и нигде, не видеть, чтобы случайно не свихнуться. Нечисть та, то тихонько перешёптывалась в коридорах, то весело хихикала, а иногда даже, довольно отчётливо радостно похрюкивала. Но было очевидно, что у неё на меня имелись какие то грандиозные планы.

Прошло совсем немного времени, и из туннеля, неестественно медленно и неправдоподобно, вышел наш Игорёк. Он шёл на несгибающихся ногах и отчаянно протягивал вперёд прямые руки, с дико растопыренными костлявыми пальцами, со словами: «Верниии гад, то что ты у меня похитил. Это всё принадлежит мне одному, я о нём всю жизнь мечтал, и тебе не отдам ни за что".

- И что ж я у тебя, бедолага, похитил? – спросил я его, заикающимся и изрядно дрожащим голосом.

- Ты свистнул мой золотой динарий, верни гад, иначе я за себя не ручаюсь.

- Аааа, так это ты про монетку с гнусной харей в короне, что ли? – уже веселее спросил я его.

- Дааа. Это моя монета, третьего века до нашей эры выпуска, отдай её немедленно, сволочь!

Я, уже гораздо спокойнее, порылся в кармане, нащупал деньгу и даже хотел было кинуть ему, но потом, немного подумав, передумал, и ответил так: «Ну ты вааще парень, похоже осатанел и свихнулся в том колодце окончательно. Я ж тебе и так все сундуки там оставил на вечную память, а ты за сраную копейку удавиться готов, гнида. Фиг тебе, а не этот динарий. Мне и самому он пригодится, когда я отсюда выберусь. Пивка куплю себе, где-нибудь в лавке, дабы обмыть своё спасение".

Он хищно оскалил свои жёлтые клыки, неожиданно появившиеся у него изо рта, и одним огромным прыжком, с разбегу вцепился мне руками в горло. Я совершенно не ожидал такого поворота событий, и даже в первый миг немного растерялся. Уже начиная задыхаться, вспомнил недавний совет батюшки Василия, и робко подумал про себя: «Господи помилуй». Тут же хватка немного подослабла, но через секунду его клешни сжались с удесятерённой энергией.

И тогда я со всей дури истерично заорал: «Спаси меня, Господиии!!!». Тот отпрянул от меня, как от удара током, но чуть придя в себя, с ехидной рожей продолжил: «Не пыжься, придурок, не спасёт Он тебя, ты уже почти что мой!»

И тут я неожиданно вспомнил как меня бабуся учила в детстве отгонять нечистую силу, осеняя её КрЕстным ЗнАмением.

Я, трясущейся рукой перекрестил эту нечисть трижды, при чём сразу во всех плоскостях и проекциях, и тут же, у него выскочили из-под шапки на голове рога, а сзади, из штанов вывалился длиннющий хвостяра, после чего эта рогатая субстанция принялась бодро тикать вприпрыжку откуда пришла, энергично махая волосатыми копытцами.

Я вытер холодный пот со лба, и громко, типа на публику, торжественно произнёс: «Первый раунд в мою пользу. Пока что один-ноль. Слава Тебе Господи! Трепещите рогатые твари!»

Ответом мне было лишь недовольное ворчание и жалобное повизгивание из глубины туннеля.

Передышка была недолгой. Видимо, после небольшого совещания, в самом большом туннеле, сопровождающегося уже недовольными выкриками, злобными воплями и вопросительными похрюкиваниями, их шайка сменила тактику, и перегруппировавшись, вышла оттуда всем колхозом, и даже взяла мня в полукольцо.

Самый здоровенный из них был, видимо среднего пола, вроде и мужик, но больше на бабу похож. Начал он меня агитировать первым.

И начал он очень даже официально-почтительно и издалека: «Уважаемый!.. Нет… не так. Дорогой ты наш Дмитрий Дмитриевич! Мы тебе верой и правдой служили все сорок три года твоей поганой жизни. При чём заранее зная, что первые пятьдесят лет в жизни младенца мужского пола всегда самые сложные и ответственные, и не ждали от тебя всё это время никакой благодарности. Но мы-таки справились, и не покинули тебя в это тяжёлое для всех нас время. Чем же теперь мы тебе вдруг стали не милы – мерзавец ты эдакий!?»

- Ну ты даёшь, гермафродит, недоделанный. Так хорошо начал было сначала – за здравие, и так грубо кончил – типа за упокой. Не припомню что бы наши с тобой пути, там, когда-то пересекались. Ну напомни-ка мне, длинное недоразумение рогатое, откуда меня знаешь.

- Так я и не гермафродит совсем – обиженно надуло губки сие форменное безобразие.

«У нас тут просто нет разделения на женский и мужской пол, зато есть пятьдесят четыре гендера - по степени вредности отличающиеся, как и у вас это скоро будет. С просвещённой Европы, эдак лет через пятьдесят и начнётся.

А я есть - твоя любимая «ненависть». Мы с тобою всю жисть твою мерзкую, нога в ногу шагаем, да в дёсны целуемся, радёмый ты мой дружок-шалунишка.

Ты меня не бросаешь, да в сердце своём хранишь, а я тебе регулярно помогаю правильно ненавидеть. В основном конечно врагов, но когда их нет поблизости, то всех остальных тоже, чисто, чтобы форму не терять.

- И кого ж я в той жизни ненавидел, чмо ты болотное? Ну ка напомни мне этот факт, рогато-хвостатое ты недоразумение.

- Так енто я запросто. У меня бухгалтерский учёт завсегда в полном порядке. Все гроссбухи подшиты и опечатаны. У нас за этим аудиторы строго следят, не сачканёшь сильно, штрафами задушат, – произнесло оно, довольно доставая откуда-то из своих шерстяных складок огромный бумажный свиток.

«Вооот. Пожалуйте. Могу начать с крупнейших наших с тобой побед и так пойдём дальше по нисходящей, аж до самой бездны пока и докатимся.

Запись от 19. 08. 1918 года: «Ты взял в плен тогда молоденького юнкера и вёл его в штаб красных на допрос, а он тебе и говорит: «Брат, очнись! Сколько ж мы будем убивать друг-дружку, на радость тем большевикам-иудеям?» - вспомнил?

- Нееет. Не помню…, нннаверное, не было такого. Брешешь ты гад всё!

- А ты ему тогда в зубы, кулаком, хряяяясь, со словами: «Заткнись сволочь, белогвардейская!» - вспомнил?

- Нееет!

- А он тебе: «Неужели ты настолько слеп, что не видишь, что они нас развели, как лохов, разделили на два враждующих лагеря и столкнули лбами, что бы мы своими же руками истребили друг друга, а они на наших костях новый Хазарский Каганат построили?

-Ты ему в ответ: «Заткнись гнида!» - и ногой по почкам ему слёту: "Нааа!" (ногу я подправила немного, прямо на лету, а то ведь и промахнуться мог, так ты разнервничался, любимый).

- Он тебе: «Неужели ты настолько глуп, чтобы поверить, что рабочим кто-то отдаст заводы, а крестьянам подарит землю, каждой бабе по мужику, а каждому мужику по пузырю?»

- Ты ему: «Никшни сволочь!» - щяя порешу, ГААД!

- Он тебе: «Вы, обманутые, наивные глупцы, когда-нибудь, через много лет, проснётесь на руинах великой Российской империи, и горько плакать будете, когда наконец прозреете (если конечно когда-то прозреете).

- И тут мы с тобою вместе, каааак дали ему саблей по лбу! Так на две половинки его и разделили. Да так симпатишно у нас с тобой это вышло, как вроде через пилораму пропустили».

- Так это твоих рук дело? Гадина! - вскричал я, сгорая от ненависти.

- Да, да, Митюня! И я тебя люблю, родной ты мой, единственный и неповторимый, - и оно полезло ко мне целоваться своими слюнявыми, вонючими губами, так, что меня чуть не вырвало.

- «Кишь! Кишь! Кишь! Бесятина поганая! – истерично прокричал я, осеняя и эту мерзость Крестным Знамением. Отчего вся пещера наполнилась запахом палёной шерсти и горящей серы.

- Сволочь ты, Дима! Неблагодарная при чём сволочь! Даже я бы сказала: «Сволочная сволочь. А я тебя порядочным человеком ещё считала» – проворчала укоризненно эта зараза, боком, боком, покидая поле битвы, при этом демонстративно прихрамывая. Видимо всё ещё надеясь пробудить во мне жалость к ней, или даже сострадание.

«Это ж надо» – удивился я. «Как по мне, так я сам себе чуть ли не святым казался, ан нет. Были похоже и грешки кое какие. Всё пытался забыть, а эта гадость всё фиксировала в письменном виде, и вот даже предъяву накатала, сволочь»!

Вон я чего наворотил. Сволочь я последняя. И чего ради? Что бы первая волна тех большевиков, моими руками, перебила пол страны. Потом новая волна, смыла эту первую мутную волну, и ещё кучу невинного люда к стенке поставила. Потом третья – смыла вторую. И так далее, пока последняя волна, наверное, смоет остатки и самОй нашей некогда Великой империи?

За этими грустными мыслями, я не заметил, как шайка снова пошла на приступ меня любимого. В этот раз штурм возглавлял, какой-то весь прыщавый, отвратительного вида хлыщ, с огромным змеиным языком, волочащимся за ним по земле.

«Ты чьих будешь – языкатое ты недоразумение»? – уже нагло, поборов свой первый страх, начал я оборону с контр-атаки.

- Ты шооо, радёмый?! Не ужнал меня, яжыка своего родного не ужнал? Я ж твой любимый и родной. Великий и могучий – «русский-матерный».

Ну ка зафиндюрь родненький что-то, круто-навороченное, чтобы сразу и мама, и папа были, а ещё бабку с дедкой сюда присовокупи – порадуй меня, дружище – прошепелявило это языко-образное чудище.

Я немного стушевался, и начал припоминать, когда я в последний раз матерился. Вспоминал-вспоминал, но так и не смог припомнить. Потом презрительно ответил этой гадине: «Ты похоже прямо с конопляного поля сюда приползло, чудище ты членисто-язычное, гальюники у тебя похоже, либо ломка началась. Не матерюсь я… особо.

На что оно ехидно ухмыльнулось, достало из своих анналов огромный свиток, и начало читать, чуть ли не с самого моего дня рождения. Там был перечень моих перлов, высказываний и афоризмов. И делало оно это с таким садистским удовольствием, что у меня, примерно годам к десяти, начиная от даты моего рождения, уши начали вянуть от всего услышанного.

- Всёёёё! Простонал я. Да. Было такое, вспомнил я. Но теперь каюсь я в этом. Прости меня, за это, Господь, и помилуй! – поднял я руки к небу. – Опять, тот же, знакомый запах палёной шерсти, и горелой серы. Это увесистый свиток в клешнях языкатой кракозябры полыхнул синим пламенем. И оно с дикими криками и истеричными визгами, унеслось куда-то вдаль. Похоже в туннель, выводящий в самый глубокий из здешних колодцев.

Воодушевлённый своими первыми победами, я начал развивать стратегическую инициативу, уже не переставая повторять в уме спасительные два слова: «Господи помилуй».

Это им, похоже, причиняло какие-то болезненные ощущения, и твари решили пойти на военную хитрость.

В этот раз они не попёрли на мои пулемёты сомкнутым строем, а решили зайти с фланга. Причём, что бы наверняка меня добить, пошли сразу с двух флангов. Они передвигались где ползком, где короткими перебежками, маскируясь в складках местности.

Слева заходил какой-то синюшный бесяра, с сине-красным носом-пяточком, с жёлтыми, болезненными мешками под глазами и недопитым пузырём в руке. От его застарелого, хронического перегара, меня даже с большого расстояния начало слегка подташнивать. Но несмотря на это, я лишь усилил защитную молитву.

И даже впервые вывел на поле боя тяжёлую артиллерию. На смену простому: «Господи помилуй», я накрыл его крупным калибром, полною молитвою, данною мне недавно отцом Василием.

Алкаш явно не был готов к такому повороту событий, и из-за камня показалась белая тряпка. Я догадался, что он готов начать переговорный процесс.

Меня такой вариант пока вполне устраивал, тяжело воевать сразу на два фронта.

Я подумал, что время играет на меня, и решив пока его потянуть, занялся заходящим с другого фланга. Этот был тощим скрюченным бесёнышом, с одним горящим глазом, и шибко напомнил мне мою любимую самокрутку. С ним я решил не церемониться и сразу же полоснул его в упор Крестным Знамением.

В последний момент он успел увернуться и юркнуть под камень, это его и спасло, он больше решил не рисковать, и не высовываясь оттуда тоже начал мирные переговоры.

- ДимОн! – начал он по-дружески вкрадчиво.

- За что так подло со мною поступаешь?

- А чем ты гадина, остальных своих коллег, лучше, то?

- Да! Да! Я наверняка получше их всех буду. Они тебе хоть немного радости доставляли иногда своими пакостями.

А мною ты давился, задыхался, кашлял, и никогда, ни малейшего удовольствия от меня так и не получил.

У нас с тобою была чистая и непорочная любовь платоническая, и совсем даже без обмана. По утрам у тебя во рту всегда было как кошки насрали, но ты вновь самоотверженно и беззаветно скручивал самокрутку и наслаждался моей вонью аж до рыготины.

Это ли не чистое и светлое чувство бескорыстной любви с твоей стороны? И где ж оно нынче то подевалось?

Ты разбил моё любящее сердце, дрянь ты неблагодарная».

Он так раздухерился, видимо, от избытка обманутых чувств, что слегонца высунул свою блестящую лысину из укрытия, а я успел её зверски перекрестить, этот окурок недокуренный, полыхнув серой и завоняв смесью кизяка с горелыми куриными перьями, растворился сизым, вонючим облачком в ближайшем туннеле.

Я так увлёкся этой ядовитой курительной смесью, вернее борьбой с нею, что упустил из вида синюшного беса, а он вместо обещанного мне перемирия, коварно продолжал ползти в мою сторону. Когда я это наконец заметил, было слишком поздно. Он так дыхнул на меня ядрёными сивушными маслами, что я начал терять сознание, но падая на каменный пол, успел в воздухе перекрутиться, и полоснул по нему Крестным Знамением прямо в упор.

Он взорвался с диким грохотом, сивушные пары оказались на редкость взрывоопасными, шансов у него не оставалось спастись ни одного. Я мягко приземлился на землю, и даже особо не побился, видимо приток адреналина смягчил боль от падения.

Я залёг там же где и рухнул, не высовываясь больше без лишней нужды. Слишком уж их много было, а меня слишком мало. Это была явно кровавая, неравная, жестокая битва, не на жизнь, а на смерть.

Шайка, видимо не ожидая, что со мной будут такие серьёзные проблемы и непредвиденные сложности, собрала в большом туннеле новый стратегический совет, и начала даже бурную дискуссию с прениями.

Они, совсем потеряли нюх и даже меня особо не стесняясь, обсуждали слабые и сильные стороны моей стратегической и обороной инициативы, приводили примеры из древних историй, когда такие проблемы уже у них имели место случаться. От их криков и визгов у меня снова разболелась голова, и спас меня лишь пришедший на помощь сладкий сон с приятным привкусом полной победы.

Я ему усиленно противился из последних сил, боясь, что, потеряв бдительность, прерву спасительную ниточку молитвы, и эта свора растерзает меня на молекулы, так я им похоже поперёк горла уже встал.

Но мои опасения оказались напрасными, потому что вместе со сном, ко мне снова явился мой Яшка.

Довольный и сияющий от моей блистательной победы, со словами: «Ну ты подремай пока, герой-победитель, силёнок наберись, а я посижу тут, посторожу тебя. Со мной они к тебе не подберутся. Насильно они ничего сделать не смогут. В их силах тебя лишь пугать до усёра, пока ты с перепугу к ним прямо в объятья сам и кинешься, как это бывало раньше».

В этот раз, заснув, мне что-то совсем не хотелось спать, но появилось, зато огромное желание побеседовать с Яков Моисеичем, по душам, обо всём понемногу. И я начал с восхваления себя любимого: «Видал Яшка, какую я трёпку этим рогаликам задал?»

На что он грустно мне ответил: «Вот ентого я больше всего и боялся, родной».

- Чего ж ты боялся?

- Ну, что ты после первой малюсенькой победки, в лапы их мамаши прямиком и угодишь.

- И кто ж у них маман будет?

- Известно кто – «Гордость» её кличут.

- И чем она так страшна, бабёнка эта?

- Дык хитростью да коварством своим и страшна. Уж скольких она отшельников да монахов в сети свои словила, да сожрала, так и счесть их невозможно. А уж ты им совсем не ровня будешь.

Справиться с ней удавалось лишь одному из миллиона. И то, не самому справиться, а лишь получив стратегическую помощь с самого Верха. Из ставки Главнокомандующего.

Без этой помощи и рассчитывать ни на что, никому не приходится. Вот ей примерно восемь тысяч лет отроду, тебе же Дмитрич – примерно сорок. Если пропорционально эти сроки разделить, и переложить на срок средней человеческой жизни, то получается, что умудрённая житейским опытом, профессиональная ведьма, шестидесяти лет отроду, борется с младенцем, которому всего три с половиной месяца от рождения.

О какой борьбе, а тем более о какой победе, тут можно говорить? Да ты только что-то подумаешь против неё возразить, а у неё уже готова сотня вариантов, как тебя облапошить. Это как раз тот случай, который и назвали: «Избиение младенцев»

- И как этой твари такое злодейство удаётся?

- Длинная история, но я тебе поведаю: «У них, рогатых, очень строгая специализация. Каждый отвечает только за вверенное ему одно лишь направление пакостей. Если он по питейной части искуситель, то курить он тебя точно не сможет соблазнить, и наоборот тоже.

Если вдруг один бывает не справляется с твоим противодействием, то выходит из себя, ну и из тебя соответственно, тоже. И идёт скитаться по лесам да болотам.

Но шибко грустно ему скитаться по тем лесам да болотам. И в конце концов его мысля посещает: «А не пора ли вернуться мне до дома, до хаты»?

А ты как раз накануне только расслабился, подумал, что победил его, и эта победа навечно. Тут то эта зараза обратно и заявляется. Типа: "Драсьте, я ваша тётя!"

И видит радостную картину там, в доме твоём, то есть в душе твоей, симпатичную такую обстановочку: «Чистенько всё и даже почти что стерильно. А главное ни какой благодетелью пространство не заполнено. А свободное место, как известно, пусто не бывает, и любая пустота рано или поздно обязательно чем то заполнится».

И тогда эта гадость с радостью поселяется в твоей душе снова, визжа и похрюкивая от счастья. А что бы не скучно ей в этот раз было радоваться одной, ещё семерых с собою приводит сотоварищей, во сто крат злейших себя.

И рвут они тебя по всем швам, покуда в петлю и загонят. А там уж подсобят по полной программе: и верёвочку любезно намылят, и табуреточку из-под тебя выбьют услужливо. Сервис абсолютный у них. Чувствуется костлявая рука профессионалов. Всё это у них на поток поставлено и веками отработано.

С этой мелочёвкой всё думаю тебе понятно. Сами они весьма примитивные индивиды. Тупиковая ветвь развития эфирных тел. Думаю ты и сам в этом уже успел убедиться. Их сила лишь в том, что они, сидя у человека на левом плече напевают ему всякие гадости, а человеку тому кажется, что это его собственные мысли и желания. Пока тот их с радостью и примет, как родных, да в душу к себе пропишет, на постоянное место жительства. А если вдруг человек понял, откуда ветер дует, да шуганул их крестом, то как горох рассыпаются в разные стороны.

У мамаши их совсем другой стиль работы. Она, видимо из чисто гуманистических соображений, не даёт детишкам своим бродить где попало, а просто их пожирает когда те засветятся, утилизирует в желудок, так сказать к себе, но свойства их себе оставляет, и действует уже широко-направленно, сразу по всем фронтам одновременно.

Вот и ты на её удочку, похоже, попался.

После этих слов, откуда-то из туннеля раздался протяжный, жалобный и весьма грустный вой, вперемежку с яростным шкарябаньем и скрежетом, от которого я и проснулся, а соответственно и Яшка мой мгновенно растворился, в очередной, пролетающей мимо, тучке.

Я уже было приготовился к своей последней битве с этой главной рогатой нечистью, когда, неожиданно осознал, что скрежет мне этот не приснился и кто-то интенсивно разгребает завал в мою пещеру, пока оттуда стрельнул ярчайший из ярких, но такой родной, лучик солнечного света. И знакомый до боли голосишка не пропищал нашу дежурную, отрядную фразу: «Дяяядько! Дядько Митяй! Ты там жив, чи ни жив?»

Я чуть не потерял сознание от счастья, и от слабости, наверное, тоже. Сколько я в этом склепе провалялся мне было неведомо. Гармошка времени была в этот раз в непонятном мне, промежуточном состоянии.

Увидев меня, лежащим рядом с проделанным им лазом, малыш навзрыд заплакал, причитая: «Живой! Живой! Я же вам всем говорил! А вы мне не верили!»

Тут, видимо кто-то его вытащил обратно за ноги, а мне истерично прокричали: «Ползите ребята сюда скорее, грунт начинает осыпаться, сейчас всё снова рухнет».

Я попытался было вскочить на ноги, но не тут-то было. Похоже я лежал тут не один день и все мои мышцы, или атрофировались, или одрябли с голодухи.

Сделав над собой невероятное усилие, я всё-таки встал на четвереньки и шатаясь пополз в сторону светящейся дыры, осыпаемый градом мелких камушков, летящих на меня сверху.

Увы. Дыра получилась слишком узкой, чтобы мне туда можно было просунутся, по крайней мере, мне так показалось сначала. Но увидев при ярком солнечном свете свои руки-костяшки, обтянутые прозрачной шкурой, я возрадовался что так удачно, а главное вовремя, сбросил лишнюю мышечную массу, и скорректировал свою фигуру.

Уже осыпаемый градом падающих камней, я просунул свои прутики в дыру и даже протиснул туда свою голову, но то ли от пьянящего воздуха, то ли от яркого солнечного света, видимо, на долю секунды потерял сознание...

Глава 7  «Новое качество жизни»

В последнюю долю секунды перед обрушением, я вылетел из дыры, как пробка из бутылки, яростно выдернутый крепкими руками братьев-партизан.

Я лежал, оглушённый, на земле и даже через плотно закрытые веки, солнце яростно резало мои полуослепшие глаза.

Тут раздался девичий крик: «Глаза! Глаза быстрее замотайте ему чем-нибудь. Они не выдержат такого удара". И мне тут же, это "что-нибудь" накинули на голову, чем, наверное, и спасли её от дикой боли и возможно даже от саморазрушения.

Снова в себя я пришёл лишь от знакомого тихого скуления над моим ухом вперемежку с жалобным всхлипыванием: «Ну не надо ж так дядько! Не помирай дядько Митяй! Я ж тебя так долго раскапывал, а ты помирать надумал. Не правильно цэ. Так не честно. Я так не хОчу! Ты такий худючий и совсем холодный, прям як та ледышка».

Пересохшими, растрескавшимися губами, и невесомым, мумифицированным языком, я выдавил из себя всего лишь одну фразу: «Как скажешь, напарник. Уговорил. Не буду я больше помирать.., - потом немного помолчал, и добавил - и меньше не буду тоже» - чем вызвал, похоже, в нём бурю положительных эмоций.

Женский голос меня спросил: «Игорь тоже жив?»

Я долго вспоминал кто такой Игорь, и почему он должен обязательно быть живим, пока из глубин моей изрядно покалеченной психики всплыл дикий вопль, прозвучавший из бездонного колодца, и яростное позвякивание падающих туда безделушек. Вспомнив всё, я пробормотал не вдаваясь в подробности: «Нет его. В колодец провалился, пока мы другой выход оттуда пытались найти».

Снова мягкое покачивание носилок. Снова меня кто-то нёс и вполголоса переговаривался между собой мужскими голосами:

- Это ж надо. Три недели там пробыл. Без еды, воды. В полной темноте. И живым остался. Невероятно!

- Похоже в живых только скелет, обтянутый шкурой, от него остался, и где-то между рёбрами, совсем случайно, душа за что-то зацепилась – ответил женский голос.

- А я что вам, дядьки, говорил?! Я всегда знал, что он там, ещё живой лежит. Я бы и сам его откопал, если бы вы не пришли на помощь. А вы мне не верили, всё за брехуна держали. А я не вру никогда. Он мой напарник. Мы с ним ещё должны с рыжим фрицем за мамку поквитаться. Он не може помереть – произнёс, сквозь слёзы, детский голос.

- Судя по тому, что у него ещё половина фляжки воды осталась в запасе, он бы ещё, к этим трём неделям, недельку-другую мог бы подождать высвобождения, запросто, так что ты напрасно нас так сильно торопил, пацан. Ничего с нашим отрядным юмористом не могло там плохого приключиться. Я б сам с удовольствием так повалялся недельку-другую, как в санатории – ехидно проворчал другой мужской голос.

«Жуууть» - это что, я там, целых три недели провоевал с нечистью? – Проскочила у меня в голове жуткая, нереальная в своей неправдоподобности, мысль. А для меня гармошка времени сжалась до десятка минут. И это был ещё и санаторий??? - Если это так и есть, тогда я, наверняка тогда, папа римский. И эти ехидосы мне ещё мечтают добавить пару недель такой «весёленькой» санаторной жизни? Вот же гады! Вас бы туда хоть на минутку, типа на экскурсию в ад!

А если бы я за эти две недели, всю бесятину уже окончательно там порешил, и со скуки, или от своей клаустрофобии сам подох? – подумал я грустно. Ну да ладно, хорошо, что наша жизнь не имеет сослагательного наклонения, хоть не приходится пАрить себе мОзги над параллельной реальностью. Всё хорошо, что хорошо кончается и в этой, нашей, реальности.

Но похоже, человек, пробывший три недели между жизнью и смертью в каменном саркофаге, да ещё яростно боровшийся при этом с многоплановой, породистой нечистью, это уже совершенно другой человек, он превращается в нечто отличающееся от среднестатистического индивида, в чём я довольно скоро и убедился. И что самое интересное, это то, что окружающим людям это было совершенно незаметно, зато, как это выяснилось позже, все животные чувствовали эту перемену во мне уже с огромного расстояния. Они похоже чуяли жуткий, убивающий их запах, "нечистой силы", пропитавший насквозь все фибры моего потрёпанного организма. И от этого ядовитого дурмана их охватывал животный ужас, едва лишь они чуяли моё приближение. Видать: "С кем поведёшься - у того и наберёшься" - чистая истина, и никто её пока так и не отменял.

Мягко качаясь на носилках, я с невероятной радостью втягивал в себя бесчисленное множество неизвестных мне до сей поры запахов. Я никогда не думал, что их в мире так много, они такие совершенно разные, и они так жутко, до умопомрачения, прекрасны. Я даже игру такую придумал. Под ехидным названием: «Угадай нюхом запах»:

- Это ромашка.

- А это - наверняка мята.

- Это полынь…

- О! А это что-то до боли знакомое, родное-российское, но название никак не складывалось в моей больной голове. Покопавшись в картотеке памяти, я таки понял, что это натуральный коровий кизяк. А так сразу и не определишь. Вроде и мята, вроде и ромашка, но уже после переработки, похоже.

Ребята, видимо, выдохнувшись тащить мои кости, присели отдохнуть и один даже затянул самокрутку, на что я еле слышно пробормотал: «Курить – здоровью вредить».

В ответ они дружно хохотнули, и кто-то даже поучительно ответил: «Весьма разумный совет, но также весьма странно слышать его от полу-покойника, каким ты сейчас и являешься. Твоему здоровью дым точно уж не повредит, он просто между рёбрами у тебя просочится».

Тут к мерзкому, отвратному запаху табачного самосада примешался ещё более противнючий смрад, похожий на горелую коноплю. Возможно она случайно попала в махорку, а может где-то конопляная плантация загорелась, неважно, но так или иначе, это гибридное отравляющее вещество, пробило мой, новый, уже нежный и лирический организм на неожиданную рифму, и я тихо продекларировал:

«Смеялись белки, ползая под ёлкой,

Хихикал, заяц, рыготала тля,

Стояло жаркое засушливое лето,

Горели конопляные поля»

Видимо эта сатирическая поэма, да ещё в исполнении полупокойника средней упитанности, выглядела весьма комично, потому что, когда бойцы поняли смысл моего поэтического перла, они плашмя рухнули как подкошенные и начали истерично ржать, прямо как дикие кони.

Когда они проржались окончательно, я решил сделать им контрольный выстрел в голову, и выпалил:

«Смеялся дятел, бился головою,

От смеха перекинулся сверчок,

Хихикал суслик, дрыгая ногою.

Совсем видать свихнулся – дурачок».

В этот раз у них начались конвульсии от смеха, но зато напрочь прошла усталость, и вернулось горячее желание тащить меня дальше, а не бросить где-нибудь под кустиком за ненадобностью. Тем более это желание усилилось, после того как я, дополнительно простимулировав его, выдавил из себя последнюю каплю лекарства: «Одна минута смеха заменяет двести грамм тёртой морковки». Видать с морковкой в отряде было совсем туго, поэтому подкрепившись, они бодренько поволокли меня дальше, но уже с удвоенной энергией.

В отряде меня встретили снова как свеже-воскресшего героического героя. В результате того кровавого боя у моей злосчастной пещеры, после которого в отряде от семидесяти человек, осталось лишь пятьдесят два, остальные погибли либо от фашистских пуль и мин, либо сорвались в пропасть, когда пытались вырваться из ловушки, в которую сами себя и загнали по своей неопытности, ещё один лишний живой герой доставил всем великую радость. Очевидно только так и приходит партизанский опыт. Жаль конечно, что опыт этот приходит лишь после чьих-то смертей.

После тех трагических событий трехнедельной давности, базу перенесли на яйлу, впритык к партизанам из военных. Жизнь в нашем отряде стала чуть полегче. Военным иногда сбрасывали с самолётов продукты, и нам случалось, правда по большим праздникам, тоже, перепадали кости с их барского стола, в виде консервов «второй фронт», и других диковинных чудес цивилизации.

Но увы, в этой жизни халявный сыр всегда расположен в строго отведённом для этого месте, а именно в мышеловке, и к нам зачастили в отряд их особист с политинформатором. Оба были с какими-то озлобленно-озабоченными лицами, как в той русской поговорке: «Двое из ларца, одинаковых с лица». Первый всё вынюхивал, второй всё выслушивал. Но выбора особого у нас не было, всё же лучше терпеть их, чем кушать личинок бедных жучков-короедов, заедая несчастными зелёными лягушатами.

Меня теперь выхаживала красавица Клава, вместо погибшей в том бою тётки Насти. Именно голос Клавы я слышал там у пещеры, когда ребята меня в последний момент выдернули из лап смерти, и именно Клава спасла мои глаза. Теперь она отпаивала меня бульоном из «второго фронта», который нам подкидывали наши новые товарищи, в обмен на то что мы терпим их нудных засланников. Хотя мы и без политинформаций знали, что Красная армия начала лупить фрица и в хвост, и в гриву. Об этом как мне кажется знали все в нашем лесу и его окрестностях.

«Сарафанное радио» - это самый правдивый и проверенный веками источник политинформации на Руси.

Клава сама вызвалась идти с ребятами откапывать мои кости, когда отрядный быт уже относительно наладился после разгрома. И командир послал-таки бойцов на раскопки меня, уступив настоятельным просьбам моего напарника, а может просто побоявшись, что тот рано, или поздно приведёт за собой хвост после очередной из своих отлучек на раскопки моего тела. Но так или иначе они сделали это, за что им всем большое человеческое спасибо.

Николка не отходил от меня ни на шаг, и яростно начищал наш карабин, чтобы вернуть торжественно его мне по выздоровлению. Сам же обзавёлся дамским Вальтером, который ребята притащили из очередной вылазки, найдя его на убитом немецком офицере.

Частенько захаживал ко мне и батюшка Василий, принося целебные отвары, которые быстро наполняли энергией каркас моего обезжиренного организма. Ему единственному я рискнул рассказать, как там было на самом деле. Я ожидал, что он меня поднимет на смех, и назовёт сумасшедшим, но он выслушал всю эту фантастическую историю крайне внимательно, и даже уточнил кое какие нюансы. Потом долго думал и высказал своё мнение по поводу всего произошедшего со мною в пещере:

«То, что ты мне поведал, сынок, легко укладывается в старинные христианские трактаты и послания святых отцов древности. Похоже твоя душа там не до конца вышла из тела, а где-то застряла на пол пути, между небом и землёй, и приняла участие в этой битве вместе с твоим телом, что хотя и очень редко, но случается. Потому что голая душа не имеет уже воли. Она лишь пожинает плоды того, что посеяла во время своей земной жизни, а уж бороться с нечистой силой ей точно там не под силу. Нет у ней уже воли для этого.

Есть даже такое высказывание у святых отцов: "За гробом уже нет покаяния". Вышедшая из тела душа, лишь, как подобное тянется к подобному прилепляется к тому, к чему была привязана здесь, при земной жизни.

Но ты больше никому об этом не рассказывай сынок, а то твои же, чересчур "просвещённые" соратники по партии, объявят тебя мракобесом, и в психиатрическую лечебницу отправят при первой же возможности."

Понемногу придя в себя, я начал выходить с ребятами на задания. Мы сдружились с пулемётчиком Георгием Грузиновым. Который в отличии от покойного «юнги армянина» был настоящим грузином. А фамилию свою получил в детдоме, куда попал после того как с его именитыми грузинскими родителями расправились некие компетентные органы. И история его мне сильно напомнила историю, рассказанную мне однажды полицаем Исмаилом. Только вместо маленькой девочки там - тут был маленький мальчик, но был он чуть постарше. И забрал его не "добрый" дядя-конюх, а сдали его в детский дом, на правильное воспитание в духе марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма.

У Жорика был смешной грузинский акцент, огромный орлиный нос с горбинкой, из-за которого он не пользовался особой популярностью у особей женского пола, что его катастрофически огорчало и даже приводило порой в уныние. Но главное, у него ещё был удивительно точный, орлиный глаз, который ему хорошо помогал при стрельбе из пулемёта системы Дегтярёва.

Мне кажется, что если бы он задался целью, то смог бы отстреливать мух, летающих в зоне прямой видимости. Видимо, национальная особенность по склонности к маскарадным костюмам его не покидала, и он носил каракулевую шапку с красной полосой по диагонали и медаль "За отвагу", на самом видном месте, на груди своей роскошной бурки. Всеми этими славными атрибутами доблести кавказской он сильно гордился и как страшное ругательство повторял нерадивым коллегам такое проклятье: «Да нэ останэтся в вашэм роду мужчины, достойного носить бурку».

Окончательно придя в себя, я смог наконец принимать участие в вылазках, которые стали проводиться гораздо регулярнее, с тех пор как мы объединились с военными, и стали питаться немного получше. Хроническая болезнь с гнусным названием "дистрофия" стала понемногу растворяться в первых, робких складочках на наших вопукло-вогнутых животах. И мы даже перестали качаться от малейшего дуновения ветра.

В первой нашей вылазке, в которую наконец-то взяли и меня, мы с треском разгромили румынский обоз, и нагруженные богатой добычей жратвы еле ползли обратно в лес.

На нашем пути попался маленький хуторок, одиноко притулившийся на полянке, в чаще леса, возле просёлочной дороги. После небольшой разведки, выяснив, что ни немцев, ни полицаев нет, мы решили здесь и заночевать. Ибо силы нас покинули окончательно.

На хуторке жила одинокая солдатка, неопределённого возраста, с двумя девчушками, чумазыми до безобразия. Похоже, что мамаша искусственно их припудривала сажей с грязью, как я в своё время сделал это и со своими дочками.

Муж её, местный лесник, как она нам рассказала, ушёл добровольцем в первый день войны, и больше о нём не было ни слуху ни духу. Она сварила нам какой-то мутный кондёр из неизвестных мне ингредиентов.

По крайней мере я не смог определить на нюх, что это, но видимо так оно и было задумано ею, что бы не портить нам аппетит. Но добавленные нами туда трофейные концентраты, реквизированные накануне у румын, превратили его в фантастическое национальное грузинское блюдо, под названием "суп-харчо - остроперчёный» типа "языкпроглотишь", как сказал наш грузин Жора, истекая слюной от предвкушения неожиданного обжорства.

Но что-то здесь было явно не так, тревога витала в воздухе, я её чувствовал всеми фибрами свой израненной души. Выйдя на порог, я со всей дури втянул носом воздух и начал раскладывать запахи по полочкам. Один из них, адреналиновый, мне таки показался немного подозрительным. Я, взяв карабин наизготовку, крадучись, пошёл искать его источник. Заглянув за сарай, увидел хозяйского пёсика, лежащего на земле и закрывшего голову лапами, видно уже приготовившегося к страшной смерти. От него похоже и исходил этот смрад трусости с привкусом адреналина.

Видимо трёхнедельное пребывание наедине с нечистой силой всё же оставило во мне некие неизгладимы следы, незаметные человеку, но отчётливо видимые животным. Как мне это уже однажды показалось. Этот пёсик явно готовился умереть от моей карающей десницы, и уже даже почти смирился со своей горькой участью, грустно закрыв морду лапками, и жалобно поскуливая при этом. Видимо всё ещё немного надеясь на амнистию.

Я нагнулся над ним, и стал выглаживать его по шерсти, при этом ласково успокаивая. Когда тот почуял прощение, то уменьшил выработку адреналина, пока и перестал его производить окончательно, потом даже истерично завилял хвостом от чувства благодарности за дарованную мною ему жизнь.

Я уже собрался возвращаться, когда неожиданно снова пахнуло этой же ядовитой смесью адреналиновых ароматов. С удивлением обернувшись, я понял, что это не мой новый четвероногий друг, а откуда то чуть подальше, скорее всего тянет из лесу. Войдя в гущу леса, я явственно учуял источник этого смрада, клубами поднимающийся над кучей валежника, что само по себе выглядело весьма подозрительным.

Проверив патрон в патроннике, я обошёл коряги кругом и увидел замаскированную в них дверцу погреба.

Оттуда мне навстречу ударил столб самого мерзкого из запахов – запах человеческого страха. Наведя ствол на вход, я грозно произнёс: «На счёт «три», стреляю, если не выходишь».

Я успел досчитать да двух, когда крышка дрогнула и оттуда показалась перекошенная рябая рожа в красноармейской пилотке. Теперь к адреналину прибавился ещё запах аммиака и сероводорода. Видать с геройством у этого индивида были серьёзные проблемы, и он был готов на всё, что бы только спасти свою облезлую шкуру

- Кто ты и откуда тут взялось – задал я вопрос этому человекообразному существу

- А ввввы, кто? - ответило оно мне, всё трясясь и заикаясь

- Ну что? Мне надо обязательно прострелить тебе коленку, дабы получить ответ, на вопрос, который я задал тебе первым?

- Нееет! Не стреляйте! Я всё скажу. Я Жихарь. Сергей Жихарев вернее. Я живу тут, с бабой этой живу, с солдатской вдовой. Я не военный, я полностью лояльный новой власти и добропорядочный гражданин. Я ненавижу коммунистов и их вождя. Только не убивайте, пожааалуста!

Похоже немецкий карабин в моих руках ввёл его в заблуждение, и он принял меня за местного полицая.

- Хорошо. Пока живи гнида… но пока что – прошипел я сквозь зубы, усилив у него этими словами приток сероводорода с адреналином: «Но выползай оттуда гадина, высоко подняв руки над головой».

- Спасибо… герр полицай. Только не стреляйте – проплакало дрожащим голосом это трусливое безобразие, высоко задирая трясущиеся руки.

- Пошёл, пошёл вперёд молча, херрр дезертир. Ещё слово, и я с огромной радостью тебе сделаю дополнительное отверстие для проветривания твоих тухлых кишок.

Зайдя в хату и увидев нашего Георгия в папахе со звездой и медалью на груди, этот хамелеон дико взвизгнув упал на колени и принялся целовать руки грузину, истерично причитая: «Наши. Наши вернулись!» На что Жора, брезгливо оттолкнув его, вскочил и вопросительно глянул на меня: «Где ты брат откопал… енто недоразумение»?

- Дык известно где – в лесу. В берлоге спало это человекообразное. Весны видать дожидалось, а также победы, да светлого коммунистического будущего, вместе с приходом той весны.

- Ура! Товарищи, я так вас ждал, так ждал. Все глаза просмотрел. Я ведь тоже член нашей дорогой коммунистической партии.

Я сплюнул, услышав причитания этого хамелеона, сквозь зубы, и вышел за порог. Стыдно стало, что в наши стройные ряды борцов за светлое народное счастье затесалось это женоподобное, трусливое, человекообразное животное.

Спали мы как убитые после сытной трапезы. Во сне ко мне пришла, впервые с момента нашей последней встречи, моя Олюшка, держа девчонок за руки, и я уже почти что поцеловал её в губы, но в последний момент кто-то над ухом громко прошипел: «Фрицы», и я подскочил как ужаленный.

Выглянув в окно мне стало понятно, что немцы пока что нас не заметили, и сюда пришли скорее всего дабы поймать кого-нибудь из местных жителей для отчётности. Возможно это была обычная, плановая облава, или акция возмездия, которые они всегда устраивали после очередной нашей вылазки.

Они спокойно, безбоязненно выпрыгивали из кузовов четырёх крытых грузовиков, и строились рядом на дороге в колонну.

"Их рота, нас в десять раз меньше – хорошенький расклад, но мы будем биться. Жрачка, она того стоит» - пронеслось в моей голове.

Но Георгий, как старший нашей группы, молча, аккуратно, открыл окошко и тихо прошептав:"Делай как я", первым, щучкой нырнул туда, при чём это он сделал с пулемётом в руках, что само по себе было очень похоже на цирковой, или даже на каскадёрский, трюк.

Мы, все, ночевавшие в доме, дружно, теми же щучками выпрыгнули в это же оконце, и тихонько подняв на ноги, остальных наших, мирно храпевших в сарае, товарищей, понеслись к ближнему лесу под прикрытием дома.

Мы бы, наверное, ушли незамеченными, если бы с немцами не было двух проводников с собаками. От этой неприятности шансы наши на спасение значительно сократились. Мы были сами, уставшие как собаки, а фрицы выглядели хорошо отдохнувшими и полными оптимизма. Ребята осторожно поползли в лес, а мы втроём, вместе с пулемётчиком Жорой Грузиновым и нашей Клавой, залегли на опушке. Насильно, чуть ли не пинками, мы выпроводили девушку вслед за остальными. Со своим пистолетиком, она явно не прибавила бы нам лишних возможностей, и та, вся в слезах, обняв нас напоследок, уползла догонять ребят.

Как я это и предполагал, собаки сходу взяли наш след и дико натянув поводки, рванулись вдогонку. Следом понеслась галопом вся их рота. И это был похоже конец.

Жорик, как я уже сказал, был пулемётчиком-виртуозом, и любимой его поговоркой было: «Патронов бывает всего два количества: «мало» и «очень мало». Поскольку в этот раз патронов было беспрецедентно мало – всего один диск, он немного заскучал.

Грустно глядя на приближающуюся свору, он тихо бормотал себе под нос: "Ну как можно раздэлит пятьдесят патронов на сто немцев, а главное, это как сдэлат так, что бы никто из них не обыдэлся?"

Хотя, как-то страха ни у него, ни у меня, не было совсем. Мой напарник, бросив свои математические операции с делением немцев на патроны и отниманием у них последнего здоровья, тихонечко стал насвистывал грустную песенку, в которой было так же как и в супе-харчо, что то острое-национальное, типа: «… ох и где же ты моя Сулико»?

Он уже прикидывал с кого бы начать отстрел, чтобы подороже продать наши жизни, выбирая по паре клиентов на одной линии, дабы побольше подпортить их шкур. И уже чуть было не нажал на спусковой крючок, но я его в последний миг решительно остановил. Он с изумлением, зверски глянул на меня, но сказать ничего не успел.

Я уже начал явственно ощущать знакомый запах моей старинной подруги «ненависти», так надоевший мне за время плотного общения с ней в пещере. Единственное отличие от моей мучительницы, было в том, что теперь эта мерзкая барышня была с каким-то животным душком, и шибко воняла псиной.

Принюхавшись получше, я понял, что она исходит от бежавших перед солдатами, двух серых овчарок-сук, натасканных рвать живую человеческую плоть, и получать от этого процесса дьявольское удовольствие (эххх бабы, они и в Африке бабы).

Но похоже не только я их унюхал, но и они меня учуяли тоже. Потому что их дикая ненависть, мгновенно сменилась на панический, истеричный страх, и эти кровожадные бестии, зажав хвосты межу ног, дико визжа и жалобно потявкивая, как последние дворняги, развернулись на сто восемьдесят градусов и рванули обратно с ещё бОльшей скоростью, чем бежали сюда, увлекая за собой всех своих сопровождающих.

Отпавшая, от этого неожиданного происшествия, у Жорика, его нижняя челюсть звонко грюкнула по диску его пулемёта. Потом, видимо немного придя в себя, он грустно произнёс со смешным грузинским акцентом: «Ну паачэму меня так жэнщины не любят, даже если они последние суки, причём натуральные?»

Мы оба прыснули со смеху, и поняв, что сегодня нам помереть явно не придётся, бодренько побежали догонять наших.

Мы уже отошли довольно далеко, когда фрицы, пришли в себя, и поняв, что их надурили, начали истерично палить из миномётов по квадратам. Как говорится: «На все четыре стороны». Одна мина долбанула почти над нашими головами, серьёзно пропоров осколком мне руку и немного оглушив. Жорик меня подхватил под здоровую руку, и мы ломанулись дальше с ещё бОльшим энтузиазмом.

Глава 8 «Людоед людоеду – друг, товарищ и… источник высококалорийного белка».

Мы с Георгием, несмотря на моё ранение, так резво ломанулись на радостях, что остались живы, в лес, что очень скоро догнали своих. Они еле ползли, нагруженные тюками с провизией, и если бы фрицы, там на опушке, нас смяли и погнались за остальными, то у наших товарищей не было бы ни малейших шансов на спасение.

Увидев нас живыми-невредимыми, ребята ахнули, а Клава, да, да, та самая, гордая красавица Клава, которая чуть не прикончила меня(при чём совершенно заслуженно), за мою пошлость при первой нашей встрече, кинулась мне на шею, с глазищами, круглыми от переполнившего её счастья, смачно поцеловала и радостно закричала: «Ребятки! Вы живы! Уж и не чаяла вас когда-то снова увидеть, родненькие вы мои, и растянула свои симпатичные губки в улыбке аж до самых ушей!»

Чем очень меня смутила, так что мне стало даже неудобно перед ребятами, а особенно перед Жоркой, который давно подбивал к ней клинья, но та обходила его десятой дорогой. Видимо его огромный с горбинкой, орлиный нос, не внушал ей ни малейшего доверия в искренности и натуральности его неестественно-горячих южных чувств и инстинктов.

- Как же вы выкрутились то, герои вы мои, драгоценные? – радостно затараторила она, обуздав наконец свою дикую радость.

- Эти настоящие суки, собачьей национальности, похоже испугались мой баалшой, гаарбатый носа, и драпанули от него как угорелые – самокритично, с колоритным южным акцентом юморнул Георгий.

- Прекрасный, даже очень симпатишный носик у тебя, не комплексуй родной – весело смеясь ответила Клава и смачно чмокнула его в эту выдающуюся часть его лица, отчего она мгновенно окрасилась в цвет спелого, даже переспелого помидора, и покрылась ярким, нездоровым румянцем. Причём зарделся не только этот орлиный нос, но и весь остальной горячий грузинский организм, намертво прикреплённый к этому сказочному шнобелю.

- Да не, Георгий, нос твой точно не мог так отрицательно повлиять на этих сучек. Скорее всего кошку какую знакомую увидели, и решили наконец с ней свести счёты, бабы они вообще зловредные, и конкуренции не терпят, а на подписку всю роту зондеркоманды за собой увели, чтобы наверняка её там и зарыть.

А может кобеля породистого где-то учуяли, и плюнули на свои служебные обязанности. «Любовь - зла – полюбишь не только кобелька, но иногда даже и начинающего лысеть, старого раненого козла» - ехидно смеясь, резюмировал я, обращаясь к Клаве (в некоторой степени имея себя-любимого ввиду).

Уже повеселее мы двинулись дальше, и я вскоре, с удивлением, увидел в наших рядах горделиво вышагивающего прыщавого, вчерашнего дезертира Жихаря, с презрением и подчёркнуто свысока смотрящего на меня, хотя ещё совсем недавно обосравшегося при одном лишь моём приближении, и самозабвенно клянущегося мне в любви к фашистскому режиму и ненависти к нашей коммунистической партии.

И где-то в глубине его души я даже узрел маленькую рогато-хвостатую заразу по имени «ненависть». Правда она там пока лишь зарождалась, но вполне могла развиться до невероятных размеров, особенно при нашем дальнейшем общении.

Похоже, что истину: «Ненависть - это ответная реакция труса на перенесённый страх» - так пока и не отменил никто.

И это мне как-то сразу не понравилось. В этот раз шестое чувство меня не подвело, к большому моему сожалению, и я потом не раз пожалел, что не пристрелил эту гадину как бешеную собаку, пока она пела дифирамбы фашистам.

Вернувшись на базу, меня засунули в санитарный шалаш, не обращая ни малейшего внимания на мой яростный протест, и больше всех на этой экзекуции настаивала самая смешливая из женщин - Клавдия.

Она мотивировала своё поведение тем, что, если со мной снова что-то случится, ещё хотя бы один раз, то она уже не переживёт этой неприятности. Но всё же она больше предпочитает помереть от смеха, нежели захлебнувшись своими горькими слезами.

Я на неё похоже имел наркотическое воздействие. Девочка так подсела на мои разнокалиберные, плоские и не очень, шутки, что даже на всякую тухлую пошлятину, или пошлую тухлятину (как я ни пытался в себе её искоренить, но горбатого видать можно лишь выправить единственным способом, закопать и не откапывать больше) за которую она когда-то меня чуть не проткнула насквозь своим любимым кинжалом, она всегда отвечала мне истеричным хохотом.

И в конце концов она уже начинала смеяться от того, что я показывал ей один лишь указательный палец. Но я как порядочный человек, и в некотором роде даже джЕнтльмен, а также понимая, что мы в ответе за тех, кого приручили, внял её мольбам, и честно завалился в лазарет, что даже доставило мне некоторую радость, после такого сложного похода.

Но я рано радовался и расслаблялся, что так легко в этот раз отделался, и неприятности как обычно встретили меня, ласково распахнув свои дружеские объятия.

На утро моя многострадальная рука снова дико распухла и посинела. Видимо ей надоело, что я так часто доставляю ей проблемы и проделываю в ней новые нестерильные отверстия, потому что больше чем в ней дырок, не было нигде, разве что только в моей голове, и наверняка, если там когда-то и были какие-то завалящие мозги, они давно уже вытекли через эти самые лишние отверстия.

Всё повторилось по тому же сценарию, как было и при первом моём появлении в отряде. И как обычно на выручку пришёл отец Василий, со своими целебными снадобьями и лечебными молитвами. Он не уставал повторять, что у Господа Бога всегда от любой болезни имеется нужная травка, надо всего лишь Ему довериться, сорвать эту травку и правильно приготовить, причём обязательно с молитвой, и тогда всё обязательно исцелится.

Хотя в этот раз всё наладилось не сразу, а я ещё пометался в бреду и доставил массу неприятностей своей смешливой сиделке. Она круглосуточно дежурила у моей лежанки потому-что постоянно приходилось менять компрессы, что бы я не сгорел от дико поднявшейся температуры. И она так вошла в эту роль мучительницы бедненьких, раненых юмористов, что как-то раз, видимо думая, что я без сознания, даже поцеловала меня в горячие губы, возможно исключительно лишь в лечебных целях. Но я, как порядочный человек, конечно же не заострил внимание на этой лечебно-спасательной процедуре, и даже сделал вид, что ничего не заметил.

Я конечно слышал, и не раз, что женщины, как существа, сделанные из ребра, а это единственная кость у человека не имеющая костного мозга, создания весьма своеобразные, и большое, но светлое чувство к ним приходит именно через их уши, и как правило в следствии навешивания на эти уши юмористической лапши. Но тут я, похоже, коварно переборщил, и дал этому чистому и непорочному существу женского пола, какие-то иллюзорные надежды на взаимность. В чём потом неоднократно раскаялся, но сделать с этим уже ничего было нельзя.

Семечка моего ядовитого юмора упала на благодатную почву её лирической души и коварно успела дать пышные романтические всходы.

Она не знала, да и не могла конечно этого знать, что у меня всегда стояла перед глазами моя любимая, единственная и неповторимая жена, Олюшка. Которую я больше самой жизни любил при её жизни. Но и после смерти не стал любить меньше, ни её, ни своих малышек.

И сердце моё было заперто на огромный амбарный замок, а ключ от него на веки-вечные выброшен в самое глубокое место в нашем родном Чёрном море.

Не знаю, какое из волшебных лечебных снадобий помогло мне больше, (чистая девичья любовь, или же лекарственные отвары с молитвою), но в конечном итоге я стал приходить в себя. Горячка пошла на убыль, осталась лишь дикая слабость.

И тут то меня решила добить моя любимая и родная, честнейшая и правдивейшая, безгрешная и непорочная - наша радёмая партия большевиков. Ну конечно не сразу всем своим личным составом, а лишь два её, явно выродившиеся представителя.

Похоже свеже-спасённый мною от позора быть обвинённым в дезертирстве Жихарь сразу по прибытии в наш отряд нашёл общий язык с нашим кровожадным особистом.

Присказка: «Свой свояка – видит издалека» - очень подошла бы именно к этому моменту.

И похоже Серёжа Жихарев решил конкретно избавиться от моего присутствия в отряде, как единственного свидетеля его позора и предательства. Для этого он прибегнул к старому доброму, и годами проверенному на практике средству – к доносу.

Уж не знаю, как и где он раскопал лже-подробности моих злоключений в той пещере, но похоже, что всё это фантастическое повествование, написанное в кровавых тонах приключенческого романа, а ля «Робинзон Крузо», разложенное по разным статьям уголовного кодекса нашей великой державы, таки попало на стол к нашему особисту в виде тревожного сигнала от сознательной и особо-активной группы товарищей.

И этот ярый борец с оппортунистами, троцкистами, лево-право-задне-центристами и прочими отклонистами, пришёл наконец то и по мою грешную душу.

Меня уже выпустили на волю из санитарного шалаша, хотя слабость ещё оставалась изрядная, поэтому я возлегал на лежанке из еловых веток на полянке, и счастливо принимал солнечные ванны, а дабы не терять свою партийную бдительность, вяло считал низко пролетающих, подозрительных в своей не политкорректности, ворон. Их карканье очень уж мне напоминало голос нашего особиста, и это приводило меня в некоторое уныние.

И похоже, что эти серые, подлые, летающие гадюки, его мне и накаркали.

Он подошёл ко мне чётким строевым шагом, хотя скорее это было похоже на походку пеликана, с фирменной НКВДшной папочкой под мышкой, и плотно уселся возле моей лежанки. По его решительному поведению я понял, что хорошего мне ничего уже в этой жизни не светит, и наконец то для меня настал последний и решительный… миг расправы.

И пришёл этот гусь лапчатый по мою душу, дабы довершить чёрное дело своего дедушки Адольфа, который как ни старался, но так и не смог меня прикончить ни под Севастополем, ни потом, в лагере. Но особист видимо был уверен, что у него это наверняка сегодня должно получиться, и обязательно лучше, чем у того фюрера.

Я лежал на лежанке не в силах пока встать, а он как суслик в стойке, а скорее, как его небезызвестный прадедушка Прокруст, шмыгал носом возле моего ложа. И уже даже прикидывал, с какой стороны меня будет по полит-корректней укоротить ровно на одну, выступающую из шеи, лишнюю голову.

Первый же его вопрос меня ошарашил как обухом по голове: "Расскажите, как вы съели гражданина Петровского?!"

- Кем был тот гражданин Петровский, которого я съел, а главное зачем я его схарчил? – заикаясь и чувствуя себя полным идиотом, спросил я.

- Не прикидывайтесь круглым дураком, гражданин. Всё вы прекрасно поняли - Игорь Петровский, это тот несчастный, который остался с вами один на один в той пещере, и которого вы жестоко умертвили, а потом жрали в три горла все три недели, пока вас не откопали ваши товарищи. У меня есть на этот счёт чёткий сигал, полученный от ваших, наиболее сознательных и честных товарищей.

Я чуть было не взорвался от ужаса, а потом и от смеха, когда представил себе в чёрных, кровавых красках эту сюрреалистичную картину, как я жадно глодаю здоровенную, плохо прожаренную на коптящем факеле ляжку Игорька, счастливо визжа и довольно похрюкивая, а вся тамошняя бесовщина жалобно повизгивает вокруг, истекая слюной и глядя с дикой завистью на то, как ловко у меня это получается.

Но я сдержался в этот раз, в надежде что меня в благодарность снова не поставят к стенке, по крайней мере не сделают это сегодня. В такой яркий и солнечный день. В который, нормальный человек, не должен помирать по определению.

- Так..., это. Не ел я его. Я вообще то полусырое человеческое мясо «не очень» … даже «очень не», если быть точным. Да и за три то недели, недоеденный мною гражданин Петровский наверняка бы немного протух и потерял бы свои гастрономические качества.

- Не придуривайтесь, гражданин, расскажите лучше это своей двоюродной тёте, что вы три недели маковой росинки во рту не держали. Лучше сознавайтесь добровольно: «Вы зверски убили своего соседа и питались его несчастной плотью всё это время».

Потом он даже мне как бы вроде подмигнул, и уже каким-то немного жалобным, почти что дружелюбным тоном добавил: «Ну давайте, смелее сознавайтесь гражданин. Чистосердечное признание может значительно облегчить вашу, и так незавидную участь."

- Ну допустим, съел я его – выдавил я из себя, уже еле сдерживая смех при виде этого пыжащегося от своей прозорливости сыщика-Пинкертона. «Но тогда почему я оттуда выполз как средней упитанности скелет? Если следовать вашей придурковатой логике, то я должен был выкатиться оттуда круглым колобком, от такого обилия высококалорийной белково-протеиновой пищи".

- Ну уж нет! Не обманывайте, гражданин! Откуда я знаю каким вы были пока вас не засыпало в той пещере? Может на вас тогда и скелета того даже не было. А всего через каких-то три недели, он у вас неожиданно, ни с того, ни с сего, вдруг появился, и это весьма странно выглядит. Вы не находите?

- Гражданин начальник! - решительно, насколько мне позволял это сделать душащий меня истеричный смех, сказал я и поманил его пальцем, что бы он поближе ко мне нагнулся. - "Вам бы не стоило так близко ко мне приближаться, а то ведь тот, кто раз уже попробовал человеченки, тот уже без этого и жить не сможет больше! Рррррррр!!!

Резко произнеся эту тираду, я громко клацнул зубами, зверски рыкнул на него, аки дикий зверь, и дабы доказать серьёзность своих намерений резко дёрнулся в его сторону и попытался ухватиться зубами за его галифе.

Особист, от неожиданности и с перепугу, громко стрельнул в штаны, как мне показалось. По крайней мере я уловил неожиданный всплеск сероводородной активности вокруг него, особенно в нижней его части, отпрянув от меня он потерял равновесие, упал на карачки и сначала на четвереньках, а потом вскочил на ноги и вприпрыжку кинулся бежать к своим, дико матерясь при этом на всю округу.

При этом он, диким фальцетом верещал: «Ну всёёёё, гад людоедский! Не жить тебе больше на этом свете! Паааадонок!"

Партизаны, видевшие лишь развязку этой трагикомедии, упали на землю, и снова стали дружно кататься по ней со смеху, держась за животы. Мне было не особо до юмора, я уже снова отчётливо ощущал «дамоклов меч», висящий над моей дырявой головой на тонкой волосинке, готовый оборваться в любой момент, но всё равно я грустно улыбнулся с ними за компанию.

В этот раз меня спасло от очередной расправы чужое горе. Хотя горе оно чужим и не бывает, конечно, если быть объективным.

Как я уже отметил выше, партизанам-военным, иногда сбрасывали с самолётов мешки с провизией. В этот раз один из таких мешков, неудачно отнесло ветром в сторону нашего лагеря, и его с ловкостью акробатов подхватили на лету двое родных братьев. Молодые пацаны, лет, наверное, пятнадцати отроду. Это как раз тот возраст, когда есть хочется всегда. При чём особенно хочется жрать, когда жрать нечего, от слова «совсем нечего».

Ну и эти бедняги проявили минутную слабость, подхватив на лету этот мешок, бодренько поволокли его в укромное место, чтобы там торжественно струбить в гордом одиночестве.

Но еда на тот момент была не тем предметом, от которого кто-то был готов отказаться без боя, и когда они случайно нарвались на двух партизан-военных в камуфляже и с автоматами ППШ в руках, те ни секунды не раздумывая, полоснули свинцом по братьям. Потом совершенно бесстрастно подобрали свой мешок, и спокойно, с чувством выполненного долга побрели в свой лагерь.

Это всё произошло на глазах у матери погибших братьев, она прямо на месте рухнула, и умерла от разрыва сердца. Весь наш маленький отряд был в шоке, от этого кровавого злодеяния.

Мы в своё время умирали от голода, но ни у кого не появлялось даже мысли, что можно ради жратвы убить кого-то из своих. На общем собрании, мы единогласно решили снова отделиться от этой банды кровососов. Проголосовали все, кроме сознательнейшего из коммунистов – Жихаря, выкопавшего откуда-то свой партийный билет и тыкавшего его в нос всем, кому ни пОпадя при любом удобном и неудобном случае. И нашего комиссара отряда - Петровича. Тот скромно потупившись, сделал вид, что мол ничего не знаю, моя хата с краю.

И я смутно вспомнил, что он на гражданке был каким то, не помню каким по счёту, секретарём нашей великой и могучей партии, под руководством которой мы и свершали свои великие победы. Как раньше свершали, так и сейчас похоже продолжаем совершать.

Собрав свои нехитрые пожитки, похоронив наших троих сотоварищей, так бессмысленно погибших, мы осторожно выступили в путь, под недобрыми взглядами особиста, и стоящего рядом с ним плечом к плечу Серёжи Жихарева, верного коммуниста-ленинца, из славного города Горького, окружённых нашими вчерашними соседями - «товарищами-военными», которые как оказалось и не товарищи нам вовсе, а «крысы позорные», как изволил выразиться один из наших экспертов по этому щекотливому вопросу.

Военные настороженно провожали нас стволами автоматов, и я в любой момент ожидал порцию свинца, протискивающуюся между моими худыми рёбрами. Я даже уже почувствовал запах адреналина от них исходящий. Но они всё же не рискнули, а может быть с патронами у них напряженка просто была, но стрелять они так, или иначе, не стали.

Особенно долго нас сопровождал стволом своего новенького ППШ, наш наиболее сознательный «товарищ», который как я и предполагал, в дальнейшем тоже оказался нам совсем не товарищем - Жихарь. И на лице его я узрел арену дикой гладиаторской борьбы. На которой не на жизнь, а на смерть бились две козырные дамы с рогами. Одна, щуплая девица по имени «ненависть», пыталась одолеть жирную ленивую престарелую бабу, по имени «трусость».

Но весовые категории у них явно пока были не равны, и «трусость» легко положила на лопатки свою хилую соперницу. А мне даровала соответственно ещё некоторое время жизни на этой грешной планете под названием Земля.

А может быть военные просто понадеялись, что мы останемся лежать на их минном поле, картой которого они так и не решились с нами поделится, видимо боясь утечки информации. Но Господь милостив, и мы, аккуратно ступая след – вслед вышли оттуда благополучно.

Раздумывая над бренностью бытия, я понял откуда у этой сладкой парочки появилась идея обвинить меня в людоедстве. Ведь окажись любой из них на моём месте, они бы именно так и поступили, и ни секунды даже не задумались над аморальностью своего поступка.

Для них не существовало верхнего этажа под названием: «Небо». Это были обычные приземлённые номенклатурные животные, и основной целью своей гнилой жизни они видели лишь единственную цель: «Выжить здесь и сейчас. При чём выжить любой ценой. А дальше хоть трава не расти. Как повторяла моя иностранная бабушка, глядя на то, что творят мои собратья по партии: «А прэ ну, ля дэ люжь (после нас хоть потоп)», как когда-то продекларировал и их предшественник, тоже большой любитель выпустить кому-нибудь кишки и испить свежей кровушки - Людовик ковырнадцатый.

По поводу людоедской темы красиво когда-то высказался великий европейский учёный и философ по имени Робинзон Крузо: «Опасайтесь оставаться на необитаемом острове с людоедом. Он вас обязательно опустит до своего падшего состояния, а потом он вас непременно сожрёт. Просто потому что у него опыта людоедского побольше вашего будет».

Какое счастье что мы наконец то благополучно покинули этот рассадник великих гуманистических и каннибалистических идей. Всё же даже самая лучшая из тушёнок под названием «второй фронт» не стоит того, чтобы ради неё превратиться в подлое, мерзкое, кровожадное человекообразное животное.

Но вот интересно, кто из этих двоих соратников по человеко-едению сожрёт другого первым, оказавшись на необитаемом острове? Меня так плотно зацепила эта заковыристая проблема, что я даже не выдержал, остановился, присел на корточки и кинул жребий.

Я подкинул свой золотой динарий, так любезно мне предоставленный «юнгой армянином» в нашей пещере. И он многократно прокрутившись-таки выпал бабой.

Я не поверил, что такое возможно. И решил-таки перегадать. Снова кинул, и снова она, радёмая, вертит перед моим носом своим голым задом.

Тут я уже конкретно психанул. Остановился, сел на обочину дороги и стал с наглой мордой метать эту непослушную деньгу.

Но увы, сколько я её не отправлял в полёт, она всегда приносила «добрую» весть. Хитрый женоподобный людоед Жихарь всегда схарчит железного, но тупого как сибирский валенок "особиста", борца за народное счастье людоедов всего мира.

Я грустно сидел на обочине дороги, отстав от всего нашего отряда, когда меня нагнал наш батюшка Василий, и кряхтя присел рядом со мною.

«Как он в свои неизвестно сколько лет выдерживает все тяготы нашего партизанского быта, да ещё умудряется всегда выглядеть спокойно и опрятно в своей старенькой серой рясе, да ещё тащить на плече двустволку, а за спиной вещмешок, со всем своим нехитрым скарбом?

И главное то, что я ни разу, даже в самых безвыходных ситуациях не видел его унывающим» - пронеслось в моём недостреленном мозгу.

И мне стало сразу очень стыдно, за то, что я молодой и почти что здоровый, расселся тут на обочине и предался дьявольскому унынию.

Мы поняли друг друга без слов, помогли друг другу подняться и уже гораздо бодрее кинулись догонять остальных ребят.

Куда теперь нам идти? Впереди звери-фашисты, сзади звери-свои. «Некуда податься бедному крестьянину»,- снова грустно пронеслось в моём мозгу. На что батюшка, как вроде бы прочитав мои мысли, поучительно ответил: «Главное, чтобы Господь Бог нас не оставил своею помощью и заступничеством, а остальное всё приложится само-собой, и по вере нашей обязательно дано нам будет».

Глава 9 Иулиания

После того как Митя умчался на мотоцикле в неизвестность, я грустно присела за самодельный стол, уронила голову на руки, и тщательно утирая горькую, непослушную слезу, что бы не увидели проснувшиеся девчонки, задумалась.

Днём здесь уже наверняка будут фашисты. Что же это будет? - Страшно подумать. Наслышана об их зверствах. Жуть! Руки опускаются. Спаси нас Господи!

Что же делать теперь? Если найдут раненого Мешкова, всех нас наверняка расстреляют. Что же делать? Что делать? - Надо что-то немедленно предпринять, нельзя же вот так сидеть сложа руки, и тупо ждать смерти. И как назло ничего не приходило на ум, пока я себя чуть ли не за шкирку подняла, стиснула зубы и начала действовать.

В первую очередь надо избавится от упаковок галет. Немцы спросят откуда у меня появился их спец паёк. «Какие-то они странные эти пайки, «бутер-кекс» - вот на одном написано, что-то типа хлебного кекса, а по вкусу как бумага. Да вот ещё какая-то «сахарина» - вроде нашего сахара, но сладкая до рвоты. Видимо любители сладенького эти фрицы, похоже. Извращенцы какие-то. Но когда мне попался пакетик с сухим лимонадом, то вообще противно стало. Пришли сюда твари как на прогулку, с полным набором для ублажения своих поганых желудков.

"Ну вам там мой Митя веселье устроит, даже я думаю вечное, вечное веселье будет вам в аду. Может быть даже музыка для вас играть будет, только вам её из-под земли будет уже плохо слышно. Гааады!» - так я бормотала себе под нос, истерично разрывая упаковки, сжигая их в костре, высыпая всё содержимое в одну кучу, чтобы потом всё измельчить и сохранить про запас.

Когда дело было сделано, размочила немного этого съедобного порошка в кипятке, зажгла керосинку, разорвала новую простынь на бинты, и поползла в соседнюю пещеру к раненному Серёге, пока ещё не рассвело окончательно.

Увидев меня, он грустно улыбнулся и стиснув, видимо от боли зубы, произнёс: «Уличка, ты замуруй меня тут, засыпь вход в пещеру камнями и не приходи больше, мне недолго уж осталось мучиться, силы меня оставляют, а если сюда фрицы нагрянут, то всех вас не пощадят».

- Серёга! Ты прям как барышня кисейная расклеился, да ещё и сопли распустил. Кончай паниковать и не ной, не делай мене нэрвы - как говорят в Одессе, - сейчас мы с тобой перевяжемся, подкрепимся, и будешь снова здоров, как и раньше. Главное не паникуй. Бог не выдаст – фашистская свинья не съест – бодро протрещала я, а у самой поджилки все затряслись от вида его смертельной раны, которая не внушала ни малейшего оптимизма.

Я только лишь успела всё сделать, немного присыпать вход в его пещеру и вернуться к себе, как взошло солнце. Только обессиленно села, безжизненно свесив руки, на том же ящике от снарядов, когда снаружи началась какая-то возня, послышались тяжелая поступь кованых сапогов и перед входом кто-то гортанно прокричал: «Выходить все бистро-бистро наружу, иначе буду бросайт граната».

Я, как бывшая учительница немецкого, быстро припомнила весь словарный запас своего немецкого, и хрипло прокричала в ответ по-немецки: «Не стреляйте немецкие солдаты, здесь только женщины и дети, и мы выходим наружу с поднятыми руками». В ответ мне прозвучало довольное: «Яволь», и мы, с истерично рыдающими от страха девочками, вышли на яркий солнечный свет высоко задрав руки.

Здесь, в окружении десятка солдат с винтовками, стоял офицер с пистолетом в руке. Лица солдат в зелёной форме были почти что чёрными, видимо от пыли, или от порохового дыма, и лишь лицо офицера было нереально светлым на их фоне, что особо подчёркивалось белой прядью волос, выпадающей из-под его фуражки.

Мои девочки, увидев эту чёрно-зелёную банду ещё громче зарыдали, и уткнулись носами мне в руки. Офицер сделал жест солдату войти в пещеру, тот, после осмотра вышел и сказал лишь одно слово по-немецки: "Чисто".

С лица офицера спала напряжённость и он нарочито приветливо улыбнувшись, присел на корточки перед малышками, вытащил шоколадку и разломив её надвое отдал моим девочкам, со словами: «Не плачь маленький дэффочки, мы ни есть страшный звери, мы цивилизованные люди, нация Шиллера и Гёте, Бетховена и Баха. Мы не сделать вам ничего плохо, мы пришли вас спасать от кровососов иудейских большевиков. Не плачьте либен, всё будет карашо. У дядя немец есть дома, в Германия, два такой же красавицы, они тоже плакайт без свой папа» - и вытащив откуда-то из-за пазухи фотографию своей фройлен с киндерами, смачно поцеловал её.

Потрепав на-прощанье моих малышек по волосам, он повёл своих солдат дальше. Чуть отойдя от нас, белобрысый остановился, резко обернулся и судорожно помахал нам рукой на прощанье. И на его глазах, как мне показалось, я даже увидела подобие слёз.

«Вот тебе и фашисты. И тебе Шиллер, и тебе Вагнер, а в итоге бомбы с самолётов нам на голову» - как-то сумбурно всё перемешалось у меня в голове. Время от времени в нашей балке продолжал взрываться боезапас, и я с ужасом представила сколько ж можно было им бить ещё этих немцев, и как-то глупо всё получилось у нас, что склады те догорают, а фрицы уже здесь, да нам ещё ручкой приветливо машут, вроде как и не враги они нам вовсе.

Остальной день прошёл спокойно, если не считать время от времени возникающих вокруг перестрелок, и взрывов в нашей балке.

Ночью я снова отрыла лаз и проползла в пещеру проведать раненого. Он был без сознания. Кое как удалось влить ему в горло тёплого питательного пойла, и немного поменяв его пропитанные кровью бинты, я вернулась обратно.

После ужасов сегодняшнего дня, сон не приходил никак. Девочки вовсю храпели в своих ящиках от снарядов, а я всё думала, что-то видать тут не так, с немцами этими, не такие уж они и звери, как нам постоянно наши тут втирали. По крайней мере, не все они звери. Ну да первое впечатление часто бывает обманчивым, значит будем посмотреть, как оно будет дальше.

Наутро снова послышалось шарканье множества ног по дороге и в этот раз без предупреждения, резко распахнулся полог и раздался русский голос: «Кто здесь есть – выходи наружу». Я обняла дочек, и мы вышли на яркий свет. Тут уже в центре группы мужиков стоял упитанный офицер в очках, но в чёрной, а не в зелёной форме, как вчерашний. И вокруг него суетилось несколько таких же солдат, и гражданских, видимо наших, которые пошли прислуживать немцам, с белыми повязками на рукаве. Один из гражданских грозно спросил меня: «Солдаты есть тут русские»?

- Нееет - ответила я, слегка заикаясь, и он похоже усомнился в правдивости моего ответа, потому что завёл почти всю свою банду в пещеру и принялся там что-то искать.

Выйдя на улицу, он держал в руках окровавленные бинты, и гневно спросил: «А кого же ты стерва тогда здесь перевязывала»?

Я, снова заикаясь от предчувствия неминуемой беды, скороговоркой пробормотала: «Яяя, я, ничего не знаааю, мы только что пришли сюда. Наш дом разбомбили, мы только утром пришли сюда, а следом пришли вы".

Офицер дал команду искать дальше, и они быстро раскидав мусор у входа во вторую пещеру, залезли туда, матерясь от того как это сложно было сделать.

У меня остановилась сердце, замерло дыхание, и я приготовилась к смерти. Про себя я очень быстро лишь повторяла: «Господи помилуй, господи помилуй», и приготовилась к худшему.

Полицаи вылезли оттуда, таща за ноги мёртвого Мешкова. Глаза его были открыты и на лице замерла гримаса страдания. Офицер гневно посмотрел на меня и начал расстёгивать кобуру.

«Это конец»! - пронеслось в мозгу. Я закрыла глаза, притянула дочек к себе, и с ужасом ожидала выстрела, когда почувствовала какое-то движение, и между нами явно кто-то вклинился.

Открыв глаза, я увидела своего соседа Махмуда с повязкой полицая на рукаве. Тот сбивчиво начал рассказывать немцу, что я его соседка, учительница немецкого языка, и я действительно только что сюда пришла, потому что только вчера в наш дом попала бомба.

Фриц вроде бы всё понял, поверил, и даже успокоился, спрятав пистолет обратно в кобуру.

А мне строго сказал: «Вы, фрау иметь в течении трёх дней явиться в комендатура на регистрация, иначе вас будут расстрелять вместе с ваши дочки. Ночью ходить нельзя, - комендантский час».

Сказав это, они пошагали дальше. А я опустилась прямо на землю где стояла и громко зарыдала от пережитого ужаса.

Девчонки меня успокаивали как могли, но истерика долго ещё колотила меня как в лихорадке. Наконец я встала и на негнущихся ногах подошла к телу Серёги. Он умер похоже давно, потому что, остыл полностью.

Девочки, глядя на него, снова заплакали навзрыд. «Сколько ж им бедным пришлось повидать этих убитых, а так и не огрубели, снова увидели, и снова зарыдали» - грустно пронеслось в голове.

Какой-то железякой, я выцарапала в земле небольшую канаву и закатила туда мёртвое тело. Общими усилиями, мы с девочками выложили из камней на холмике православный крест, дабы отметить могилку. Девочки, глядя на меня выложили и от себя дяде Серёже два маленьких крестика в нижней части могилы. Потом, рыдая во весь голос, мы все втроём, обнявшись вернулись в нашу пещеру, и принялись есть толчёный питательный порошок запивая кипятком, обильно разбавленным нашими солёными слезами.

Мне ничего не лезло в горло, но девочки всё же немного поели. Мы ещё не закончили свою скромную трапезу, когда полог резко отодвинулся и там появился мой спаситель Махмуд.

Он прямо с порога заявил: «Ты хоть поняла дура-баба, что я вас спас от смерти всех?"

- Да. Да. Я всё, всё поняла. Спасибо тебе огромное, сосед - пробормотала я скороговоркой.

- Спасибы мне некуда складывать уже, мне бы чего нибудь к ним ещё подкинуть, чтобы совесть мою легкоранимую, перед новой властью успокоить

- У меня нет денег. Митя вернётся, он с тобой он за всё рассчитается.

- Ха, ха, ха! Вернётся он, твой муженёк. Держи карман шире. Их всех на Феоленте либо постреляли, либо в море утопили. Не думаю, что твой Митя пуленепробиваемый, и в море непотопляемый.

Ненути его больше. Размечталась. Забудь. А вот я есть, и буду есть. Давай мне что у тебя есть, и давай это сейчас.

- У меня ничего нет, все деньги остались под развалинами дома.

- Врёёёшь! У вас баб всегда для хорошего мужичка кое-что припасено. Я давненько на тебя через забор заглядывался, да всё случая не представлялось как-то. Хотя раньше ты, с вершин свой политической подкованности и срать бы на одном гектаре со мной небось не села, а оно вон как неожиданно дело повернулось» - весело сказал он, и наведя свою винтовку на забившихся в угол девочек, пробормотал: «Пуух! И нету» - после чего гнусно рассмеялся.

- Я, с ужасом понимая, что загнана в угол, и от безвыходности своего положения начала непослушными пальцами расстёгивать верхнюю пуговку на кофте, на что он, увидев это, презрительно засмеялся: «С этим ты не торопись особо, у нас ещё будет для этого уйма времени. Фриц сюда на веки-вечные пришёл, успеешь ещё не раз поблагодарить своего нового господина.

Мне вот пока что серёжки твои гораздо более интересны с камушками зелёными. Я на них себе таких как ты, штук пять смогу заполучить, и ещё на водку половина останется.

Я, трясущимися руками стала снимать серьги, и с огромным трудом вырвав их из ушей с кровью, так не разу их и не снимала с тех пор как Митя их подарил, похоже они вросли в уши, и протянула ему на трясущейся ладони.

Тот удовлетворённо хмыкнул, и счастливо пробурчал: «Ну вот так-то оно будет лучше, и правильнее. Но ты не расслабляй булки, я завтра снова зайду к вам в гости, а то фрицы требуют разыскивать всех жён коммунистов с детьми, а у меня совесть не безразмерная, как я тебе уже говорил, а очень даже легкоранимая, да и боязно перед новыми хозяевами немного, вдруг чего пронюхают, мало не покажется мне. Так что ты пока тут хорошенько подумай, чем ты мне можешь быть ещё полезна».

С этими словами, он, довольный и счастливый, выскочил из пещеры, потрепав девчонок по головам перед этим, как и тот первый фриц. При этом меня прошиб холодный пот от предчувствия, какую участь этот гад нам уготовил.

Я металась в ужасе по пещере. «Что делать? Что же делать? Как спасти девчонок?» Что будет со мной меня уже не волновало – только дети.

Пойти завтра на регистрацию – этот гад в покое всё равно не оставит. Пол города знает что мой Митя коммунист и даже секретарь парторганизации литейного цеха был. А уж этот гад первый побежит нас сдавать, когда всё вытянет. И когда он решит меня сдать, думаю, это лишь вопрос времени.

Ну а если не он, так доброжелателей и без него хватает. Надо бежать. - Но куда? Я перебирала варианты, пока вспомнила про свою тётю Марию, мамину сестру. Вдову морского офицера царского флота, которая после того, как мужа чекисты утопили в бухте, уехала жить в село Сокологорье, за Крым. Но захочет ли она меня принять? Она всегда ненавидела коммунистов, и презирала моего мужа, который был не просто коммунистом для галочки, но и идейным членом партии.

И если честно, то ей было за что коммунистов ненавидеть. Когда белые ушли из Севастополя, они с мужем остались здесь, мотивируя это тем, что власти меняются, а Родина лишь одна и они будут ей служить честно, какая бы больная она ни была.

После прихода советской власти, всех бывших офицеров вызвали в комендатуру как бы вроде для регистрации. Там их взяли под конвой, вывезли на барже на центр бухты и привязав на ноги грузы, утопили как слепых щенят.

Тётушка вроде бы умом двинулась после этого, и у неё появилась навязчивая идея вытащить тело мужа из воды, чтобы похоронить на кладбище по-христиански.

Она долго искала кто бы на это согласился, пока всё же нашла смельчака, и за все свои сбережения наняла его. Это был какой-то отчаянный, молодой парнишка-водолаз, и сама она вышла в море на его ботике вместе с обеспечивающими его погружение.

Уже через пару минут после того, как тот спустился под воду, оттуда стали истерично поступать сигналы по сигнальному фалу на срочный подъём.

Когда водолаза выдернули из скафандра, он выглядел полностью свихнувшимся. Лишь залив в него пол бутылки спирта, смогли получить какой-то более-менее связный рассказ о произошедшем с ним под водой.

«Я спускался вниз, вода в бухте мутная, и тут перед самым дном я увидел их собрание, сколько видно было глазу, они стояли как живые, на ногах были грузы, и как бы вроде что-то даже рассказывали, жестикулируя руками, которые видимо двигало течение воды. У меня в ушах даже послышались их голоса, и я не представляю, как я не чокнулся от этого зрелища окончательно» - всё это он рассказал с истеричным видом, и с дико горящими глазами.

После этого, тётя собрала свои пожитки и отправилась жить в деревню, в домишко оставшейся от нашей покойной бабушки. Вот к ней то мне и предстояло ехать, при чём не было ни малейших гарантий, что она не сдаст нас первому встречному полицаю, как семью коммуниста. Но выбора другого не было, и я решила с утра отправиться туда с девчонками.

Но всё получилось не так как я планировала. Среди ночи ко мне ворвалась наша соседка Фарида, жена вчерашнего гнуса-полицая, выдурившего у меня серьги, и горячим шёпотом, что бы не разбудить дочек, прошептала: «Девочка! Тебе надо срочно бежать и спасать малышек! Эта гадина – мой муж, что б его Аллах покарал, и что б ему сдохнуть на этом месте, нажрался самогонки и рассказал, как вчера снял с тебя серьги, и потом пообещал, что прямо с рассветом приведёт к тебе немчуру, как к семье коммунистов, что бы вас всех повесили. Она развернула тряпочку, которую держала в руках, там лежали мои серьги, ещё какое-то золотое колечко и пачка денег»

- Вот, бери дорогая, и беги, спасайся немедленно, дождись рассвета где нибудь в другом месте, а с утра, как закончится комендантский час, бегите куда глаза глядят. Только идите пешком, потому что на вокзале тебя сразу же арестуют фрицы, да и гражданских всё равно в поезд никто не пропустит.

- Спасибо вам тётя Фарида, вы меня спасли, но я ничего не возьму, кроме своих серёжек, у вас.

- Бери, бери детка, не придуривайся. Не то время, чтобы харчами перебирать. Ты ещё сможешь спастись, а моя песенка спета. Даже если он, когда проспится и не убьёт меня, обнаружив пропажу своей добычи, я всё равно этого гада сегодня-завтра крысиным ядом накормлю. Не думаю, что ему в аду это пригодится, а меня за эту тварь скорее всего немцы повесят, но так мне и надо, честно заслужила.

Мы кинулись друг-другу в объятья и долго рыдали, обливаясь горючими слезами. Она помогла мне одеть девочек, мы все вместе крадучись выбрались из пещеры, опасаясь напороться на фашистский патруль, и залегли в балке, недалеко от своей пещеры.

Девчонки тряслись от утреннего холода, и тихо скулили от страха. Совсем рядом ещё взрывались боеприпасы, но у нас не было другого выбора, кроме как спрятаться именно здесь. Фрицы явно не станут тут нас искать, да и вообще побоятся сюда лезть, а у нас хоть маленький шанс на спасение, но будет.

Я, попрощалась со своей спасительницей, и она, прячась в тени деревьев, ночь была лунная, и светло было как днём, побрела домой, в надежде вернуться до того, как её урод-муж проснётся и расправится с ней, обнаружив пропажу. Прошло всего пару минут, и с той стороны куда она только что ушла, раздались гортанные крики, автоматная очередь и женский душераздирающий крик. Мы все, ещё более съёжилась и беззвучно рыдая стали дожидаться рассвета.

И тут меня как вроде ударило током жуткая мысль: «А если Митя вернётся, а нас там нет? Он подумает, что мы погибли и неизвестно как это переживёт. Надо срочно вернуться в пещеру и оставить ему записку там.

Наказав девочкам лежать беззвучно и не шевелиться, я, сняла с себя кофту и укутала ею малышек, на свой страх и риск побежала обратно. Заскочив в пещеру, я принялась лихорадочно искать на чём бы написать ту записку, и где оставить, что бы он её сразу нашёл, а немцы не нашли раньше. Часики громко тикали в мозгу отсчитывая последние секунды моей жизни, а ничего умного так и не лезло в мой воспалённый мозг.

И тогда меня осенило. Стены были дико закопчены от горевшей здесь самодельной печки без дымохода. Я нашла какую-то железяку и нашкарябала большими буквами прямо напротив входа: «Мы живы, уехали к тёте Марине, найдёшь нас там».

Но возникла новая проблема, как подписать это послание. Дело в том, что я по паспорту Иулиания, а муж моё имя сначала сократил до Ули, а потом и вовсе стал Олюшкой называть.

Но я не придумала ничего умнее как подписаться всё же: «Иулиания».

Покончив с этим, я, загасив керосинку, кинулась обратно в балку к своим девочкам, взяв с собою кусок маскировочной сетки, чтобы хоть как-то защититься от холода. Вернувшись, я застала детей в предобморочном состоянии, и начала себя дико корить, за свой истеричный поступок, с ужасом представляя, что было бы, если бы у них не выдержали нервы, или вздумай они пойти на поиски меня. Или же их побило тут осколками.

Замотавшись в маскировочную сеть, мы после бессонной ночи заснули как убитые, плотно прижавшись друг к другу.

Нас разбудили громкие крики, доносящиеся со стороны нашей пещеры. Похоже эта тварь привела-таки фашистов, и те, не найдя нас в пещере, били ему морду за обман, а он клался что мы далеко не могли уйти, и он с полицаями нас обязательно разыщет.

На наше дикое счастье я захватила для согрева эту маскировочную сеть и мы, слившись с местностью оказались для них невидимыми, да и к тому же ни у одного мужика в здравом уме похоже в голове не могло уместиться, что баба с детьми может спрятаться в месте, где постоянно что-то взрывается.

Но Господь милостив, и нас даже не зацепило. Мы лежали под сеткой не шевелясь, а вся их шайка обшаривала в это время округу, пока кто-то громко и заявил, что нас надо уже ловить на вокзале и они все ломанулись туда.

Подождав с пол часа после их ухода, мы выползли из своего укрытия и направились к выходу из города. Проходя через площадь, увидели повешенную на дереве знакомую врачиху и висящими рядом с ней двумя дочками, на груди её была навешена табличка: «Она прятала большевиков. И так будет с каждым». Мои девочки были в шоке от увиденного, а у меня почти отнялись ноги, и мне стоило огромного труда их переставлять. Мы уже почти что вышли из города, когда сзади раздался мужской крик: «Уля! Подожди минутку. Ты куда так торопишься?»

Глава 10 «Иногда они возвращаются»

Колесница победы, управляемая самой Никой, уже конкретно начала двигаться в нашу сторону. После того как фрицу надрали бейцы в славном городе Сталинграде, победный дух явственно витал в воздухе. О грядущей победе нашей судачили птички, сидя на ветках, о ней весело стрекотали кузнечики, прыгая в траве. Одни лишь возмущённые зелёные жабы, недоеденные нами, недовольно хрюкали, пытаясь видимо нас робко пристыдить: «Вот уже и победа не за горами, а вы всё нас жрёте в три горла. Кто после Великого того дня будет вам мух с комарами на болотах ловить, ежали вы так всех нас и схарчите»?

И даже низшие формы жизни, глупые человекообразные иуды, наконец то поняли, что фюреру осталось недолго кровь русскую пить, и никому из них он таки не даст: ни землю, ни волю, ни автономию. Как это совсем недавно всем обещала его обезьянка Геббельс. Но зато очень даже скоро вернутся наши, и все свои, мягко говоря, заблуждения и ошибки, придётся как обычно смывать своей собственной кровью.

И потянулись в лес вереницы вчерашних самооборонцев деревенских, полицаев с дезертирами, да бывших ярых сторонников да поклонников «великой» арийской расы.

Наверное, были среди них и те гады, которые, когда-то не задумываясь пристрелили двух наших подрывников, когда те, возвращаясь с диверсии, с голодухи залезли к ним в сад, чтобы нарвать там груш.

Ну да Бог им судья. Слаб человек, и легко попадается на всякие пропагандонские наживки. А уж у Геббельса этого добра из блесен с наживками, да с жирными, аппетитными крючками, для ловли тупых хатаскрайников, был огромный набор.

Я влился в наш отряд окончательно и бесповоротно, и стал для него как бы неотъемлемой частью, наверное, если перекладывать на человеческий организм, то я таки стал его мозгом, ну как минимум мозжечком, если быть немного поскромнее (хотя смерть от скромности, это думаю была бы самая последняя из причин моей безвременной кончины).

По крайней мере наш командир, один из немногих оставшихся в нашей стране истинных, идейных, коммунистов, и к тому же, как когда-то был и его дедушка-Суворов – настоящий «слуга царю, отец солдатам», постоянно приглашал меня искать выходы из множества безвыходных ситуаций, из которых мы регулярно пытались выбраться.

А после того как его, подхватившего воспаление лёгких, вытащил из могилы наш славный «Воин Христов» - батюшка Василий, то и его тоже частенько приглашали на военный совет. Уже не называя попа как раньше «мракобесом», а почтительно величая «честью и совестью» нашего отряда, чему шибко противился, и неадекватно воспринимал это редкое в наше время явление, наш комиссар Петрович, со словами: «Не может быть в одном отряде сразу две совести, это уже что-то типа двойной морали будет».

На что командир смеясь отвечал: «Совести, Алексей Петрович, не может быть много по определению, так же, как и не бывает осетрины второй свежести, и как нельзя быть немножечко беременным. Совесть - она либо присутствует, либо отсутствует. И третьего не дано.»

Новое место для стоянки было выбрано с учётом всего нашего, уже к этому времени приличного, партизанского опыта, и моего воинского, кстати тоже. В этот раз у нас для отхода было три стороны на выбор, и лишь с одной стороны возвышался почти что гладкий монолит неприступной скалы.

К высотке, на которой мы обустроили свой лагерь, незаметно не подкрался бы даже солнечный зайчик. Отряд увеличился вдвое, появились даже двое словаков: Павел Лилка и Тони Ланчарик. Которые в отличие от кровожадных чехов, один из которых, когда-то выдавил из нашей колонны пленных, кучу ребят, были нам поближе по славянскому менталитету, и ненавидели фрицев похлеще нашего. И эти ребята, при первой же представившейся им возможности, перебежали к нам с оружием в руках и ящиком патронов на горбах.

Форма на них была немецкая, переодеть их было не во что, и вышел с ними один раз курьёзный случай, когда они только-только пришли в отряд. Возвращается как-то из разведки наш великий стратег - дед Стефанос, а посреди леса, двое симпатишных, в меру упитанных фрица, в куртках, но без штанов, наивно и доверчиво отложив в сторону свои винтовки, стирают свои же портки.

Ну тот видать вспомнил как с Суворовым в италийский поход хаживал когда то, и решил проявить мужеству да героизьму, а может быть даже как когда-то, в Куликовской битве участвовал, когда он с Александром Невским с рогатиной на Мамая ходил. Короче, истинные причины сего злодейства так и не были достоверно установлены. Но решил наш дедусь геройски пристрелить сразу двух фрицев одновременно, да не обычных фрицев, а извращенцев с голыми задницами. Уже было даже прицелился, но тут один из них его таки увидал, да кааак заорёт, да почти что по-русски: «Товвварисч командир Парфёнов - на помощь!!!», и сразу же нырнул в воду.

Дед, видимо с перепугу, но всё же пальнул по ним, и к счастью сослепу не попал. Начал было перезаряжать, а потом смекнул, что ежали эти голозадые фрицы нашего командира на помощь себе кличут, то может это и не настоящие фрицы, а может и не фрицы совсем даже.

Но на всякий случай он их взял в плен и привёл голыми в отряд, так что бабы его чуть не прибили за этот отвратительный с их точки зрения поступок. Но зато смеялись ещё неделю над его геройством потом всем отрядом.

Стало полегче в отряде и с продуктами. Котлетки из куроподобных жаб, и личинки шелкопряда, остались лишь для гурманов и ценителей китайско-французской кухни, остальные же средние индивиды, принципиально завязали с истреблением земноводных и прочих членистокрылых, братьев наших меньших.

Местные, которые раньше были готовы за краюху хлеба удавиться, а за пару груш перестрелять нас всех до единого, стали подлизываться к нам, и даже усиленно нас прикармливать, делая вид что это не они такие гниды, это жисть такая, типа «хочешь жить – умей вертеться, и главное в процессе верчения, это вовремя новой власти нежно зад подлизнуть.»

И видимо даже нашим старшим братьям, партизанам из военных, их командование сделало большой втык, за то, что они не сотрудничают с нами – народными мстителями, и от них прибыла внушительная делегация для ведения мирных переговоров о налаживании братских отношений и возобновлении любви, но уже без обмана.

Мы, (в лице нашего командира Ивана Степановича, истинного борца за счастье партизанского народа), для начала, как это и положено в таких случаях, поломались маленько, но милостиво позволили себя соблазнить «вторым фронтом» в полном объёме, и автоматами системы ППШ, с неограниченным запасом патронов к ним. То есть от пуза еды, и автоматами с патронами, в необходимом для полного счастья, количестве. Ну оружие и патроны они нам таки дали по полной, а вот со жратвой немного пожадничали. Но мы были людьми, не особо избалованными вниманием и заботой, и на том спасибо вам братишки. Короче, кроме жаб-обыкновенных, крово-жадных фрицев, и просто-жадных румын, все остались довольными.

Один лишь мой носатый дружище, находящийся в вечном поиске любительниц мужчин с длинными носами, постоянно бурчал: «Хотя патронов сейчас и много, но их всё равно мало.» Но все привыкли к постоянному брюзжанию этого недоувлетворённого, горячего южного парня.

Ну и настали для нас времена более-менее сытые. А оно как известно: «Чем дальше в лес, тем толще партизаны». И мы стали даже накапливать некоторые социальные накопления в складках своих обезжиренных организмов, где-то в районе пуза живота.

Но эту, витающую в воздухе, победную эйфорию похоже почуяли и различные фашистские гады. При чём если немцы это как-то принимали полегче, а для румын это была огромная досада, те себя возомнили похоже великими наследниками великой Римской Империи. А если короче, то просто звезду словили. И решила вся их шайка напоследок покончить с нами окончательно да бесповоротно. И опять настали для нас новые тяжёлые времена.

Но мы были уже не те, что в сорок втором году, когда нас гоняли по всему лесу как зайцев. Под моим (без ложной скромности) грамотным руководством была возведена здесь, в скалах, новая линия Мажино, а ля «крымский вал», которую пробить было бы гадам совсем не просто. Зная их подлые повадки, набили мы в скалах нор для укрытия от мин снарядов и бомб, не хуже, чем когда-то на фронте под Севастополем было. И приготовились к обороне.

Всю эту нашу фортификационную линию окропил отец Василий, и теперь мы не победить не могли в принципе, особенно после его слов: «В любой битве побеждает Дух, и конечно же не без помощи Свыше».

Разведка принесла недобрую весть, что передовые части фашистов уже втягиваются на грузовиках в лес, и даже полевую кухню тащат на прицепе, и сразу делятся на две колонны. Румыны заходят справа – немцы слева.

Ну когда-то я в пещере на два фронта уже воевал с одной нечистью, так что особо то и не испугался, у этих даже и рогов почти что не было – слабаки, одним словом. Но некоторые меры всё же предпринял. В первую очередь я деактивировал самых горячих борцов с рыжими фрицами, а также с серыми, и особенно сер-бур-малиновыми. Для этих целей двух самых нудных и неблагонадёжных в смысле самосохранения партизан, то есть Клаву и Николку, я скрепил честным словом и оставил в середине нашей обороны, в импровизированном бункере под огромным валуном. Так мне было как-то поспокойнее на сердце.

И вот наконец, прямо с утречка фрицы пошли на нас в атаку. Робко прячась за деревьями, потом всё смелея и смелея, пока наши пулемётчики начали им портить шкурки. А пулемётов к тому времени у нас уже было несколько штук, и пулемётчиков тоже. Причём портили мы им эти шкурки весьма капитально и основательно, всерьёз и надолго.

Как обычно потеряв немного народу, немцы бодренько повернули назад, и начали забрасывать нас минами. В этот раз всё было у них по-взрослому, над нами висела рама и корректировала огонь. Хотя не думаю, что ей было что корректировать, между скалами тут и не увидишь ничего особо. К обеду, теперь уже очень робко, прикрываясь наименее ценными членами «Бессмертного Рейха» – полицаями, они продолжили атаку. Ну этих мы легко шуганули. Всего пару очередей и дёрнули наши бывшие соотечественники, как зайцы, сминая на своём пути и более полноценных членов ихнего дойчленда.

Снова артобстрел, и даже прилетело пара Юнкерсов с бомбами, которые не столько сами нам навредили, сколько камни, падающие сверху после взрыва, побили нас немного. Третий штурм был уже конкретным. Их пулемёты не давали нам поднять головы, и я даже чуть испугался, что народ наш, гражданский, начнёт давать дёру, или даже делать ноги, что в принципе почти что тоже самое. Хотя тикать то особо и некуда было, с другой стороны нас подпёрли уже румыны, остался лишь один путь для отхода - вниз.

Но я боялся напрасно. Видимо мы с Жориком внушали нашим ребятам оптимизм своим олимпийским спокойствием, деловито, безо всякой спешки то и дело меняя позиции.

Тут, неожиданно оглянувшись назад, я увидел, как ко мне бежит наша Клава, а вокруг неё вьются фонтанчики разрывов пуль. Она похоже совсем сдурела и летела как бульдозер, напролом, без остановки. Пока и плюхнулась в окоп рядом со мной, живая и невредимая.

Первые же её слова меня почти что убили: «Митя улыбнись.»

Я покрутил пальцем у виска, а она объяснила: «Народ немного паникует, надо бы поднять боевой дух».

Я через силу растянул губы в улыбке.

- Нет, не так, давай по-честному. Я растянул рот до ушей и типа хохотнул: «Ха, ха»

- Громче, громче, народ тебя не слышит. Ты что чахоточный что ли?

- Ну ты и нудная же баба, девушка Клава, ну ладно, лови: «Ха-ха-ха-ха»! – так я заржал в полный голос, что похоже сквозь грохот выстрелов даже фрицы это услыхали. И стрельба неожиданно, немного притихла.

Я повторил, но уже громче: «Ха-ха-ха»! Эхо многочисленно повторило и усилило моё радостное ржание. И снова чуть притихло. Пока и наступила полная, вопросительно-напряжённая тишина окончательно. Вот что творит смех животворящий. Похоже не только лишь морковку он заменяет, но и фрицев даже иногда, гнусных прагматиков, пугает своей таинственностью.

А может подумали: «Если эти гады хохочут там как кони, то пока не поздно, надо когти рвать на всякий пожарный, кабы чего не вышло.»

Когда всё стихло, я спросил у этой сумасшедшей девицы, почему она не выполнила мой приказ, и оставила Николку в гордом одиночестве?

На что у той округлились глаза, и она с удивлением произнесла:

- Так ты ж его сам и вызвал к себе, он так мне и сказал об этом по крайней мере, и сразу же уполз выполнять твой приказ.

- Дууура! Если с ним что-то случиться, я откручу тебе бошку, если тебе не повезёт, и фрицы не сделают это раньше меня!

- Бе-бе-бе! Сам дурак! Огрызнулась Клавдия и обиженно надула губки.

Стрельба прекратилась, и мы решили немного подкрепиться, впервые за весь день. Кусок в горло не лез, из-за этого сорванца-афериста: «Ну вот куда его понесла нелёгкая? Неужто снова к мамке на могилку побёг, или за очередными где-то прикопанными гранатками?»

Когда стемнело окончательно этот паршивец приполз сам, весь грязный как трубочист, но довольный как верблюд, и пыхтя от собственной важности пропищал: «Разрешите доложить, товарищ дядька Митяй?» Я треснул ему шолбан по лбу, от радости, но он даже не обидевшись продолжал: «Я тут до фрица сползал, так он там совсем нюх потерял похоже – кашу варит с наглой рожей на полянке, прямо в лощинке, и даже столы поставил там же, видать шамкать всем отрядом поутру придут туда.»

- Ииии?

- И мы его подкормим с пулемётиков своих, прям с двух сторон и подкормим, дорожку я знаю тудась.

- Ну ты стратиг, парень, великий! Не по годам смышлёный. Медаль с меня. А может даже орден. Орден Ярослава Хитрого устроит?

- Вполне устроит. Хотя я, дядько Митяй, даже и на медальку согласный.

- Значит по рукам. Садись подкрепись и будем выдвигаться – сказал я, довольно поглаживая ствол своего новенького автомата ППШ, присланного нам с Большой земли родной партией и правительством.

Поели мы впервые за день, и тут новая беда – сон сморил. Прям как на курорте. До обеда боролись с голодом, после обеда со сном. Хорошо хоть фриц тоже спит по ночам, а так бы как куропаток перещёлкал нас здесь.

Но ледяной ночной туман стекающий с вершин гор вскоре разбудил меня, как холодным душем окатив. Растолкав Георгия и второго нашего пулемётчика с тем МГ, который дед Стефанос захватил когда-то в первом бою, я поставил задачу пулемётчику, Ване Ицуненко, бравому малому, хулиганского вида, и такого же характера, что нам предстоит с утра совершить великий и славный подвиг.

Этот парнишка когда-то был военным, попал в окружение и подался к партизанам, но те забрали у всей их группы оружие и патроны, а потом выгнали восвояси со словами: «Катитесь куда хотите, нам самим тут жрать нечего».

Из всей той группы он один только и остался тогда в живых, остальных фрицы порешили на месте, когда обнаружили в лесу безоружными. После этого и попал к нам, этот случайно спасшийся. Так что зуб на фрица, и не только на него, у Ивана был заострён как надо, до состояния лезвия бритвы.

Задача ему была поставлена не простая, но выполнимая. Залезть на скалу над той кухней, и когда немцы с утра соберутся пожрать, добавить немного свинца им в кашу для пущего аппетита. Местность эту хорошо знали только дед и малыш, поэтому нам с Георгием ничего не осталось, как взять пацана себе в проводники, а Ивана с его вторым номером повёл на противоположную сторону дед Стефанос.

Клава всё ещё дулась на меня, но в последний момент, типа простила, и даже чмокнула в небритую щёку и жалобно спросила: "Ты хоть живым вернёшься, козя бебекин, слегка начинающий лысеть? Мне без тебя шибко грустно дальше жить будет".

- Не грусти детка. Не только вернусь, но тебе ещё так надоем, что ты меня наконец то прирежешь, как собиралась это когда то сделать при первой нашей встрече - ответил я расплывшись в ехидной улыбке и смачно, по-отечески, чмокнув её в горячий лоб.

Договорились действовать по обстановке, но их группа начнёт первой, когда фрицы поплотнее усядутся жрать, а как только после первых выстрелов напугаются и побегут с перепугу срать в кусты на нашей стороне, мы им посодействуем в этом и со своего фланга, и к их диарее ещё энурез по возможности добавим.

Идея была использовать их же железный порядок, которым они так кичились, в наших, корыстных, целях. Когда те сядут за столы и начнут жадно наворачивать свою кашу, досчитать до десяти, пока набьют полные рты, и долбануть, в надежде что половина из них подавится этой кашей.

Наш маленький проводник, как какой-то пронырливый мышонок, на ощупь, в полной темноте, крался по лесу, да так шустро, что мы с Жорой еле поспевали за ним, брели пока и влезли на вершину своей скалы. Отсюда даже в темноте легко просматривалась поляна с полевой кухней на прицепе у грузовика, из трубы которой валил дым и шёл умопомрачительный запах пшеничной каши со шкварками.

Заняв позицию поудобнее, мы принялись ожидать дружеского завтрака, и как мне показалось, для кого-то он будет последним.

С рассветом они не заставили себя долго ждать. Как я и предполагал, этот оrdnung (порядок), рано или поздно их же самих обязательно и погубит. Они аккуратно как в тире выстроились перед нами. Думаю, если бы даже очень захотелось, то Ване сложно было бы промахнуться с противоположной скалы. Главное, чтобы они туда благополучно добрались, как это сделали мы, а дед Стефанос, не оказался бы по совместительству ещё и дедом Сусаниным.

Когда главный фриц гортанно произнёс setzen (садиться), гансы плюхнулись на лавки и начали плотно набивать кашу за обе щёки, а я с трепетом в душе начал обратный отсчёт… и тут на счёт десять с противоположной стороны полоснула долгожданная очередь! Ох, что там началось!

Енти супчики, снося столы и лавки ломанулись как недорезанные хряки в нашу с Джорджем сторону. И когда они плотно поднабились за кустами и деревьями подставив нам свои задницы, тут уж мы повеселились по полной программе. Наверное, ни одна наша пуля тоже не пропала даром, потому что половина их там и осталась лежать, а вторая половина, поднимая клубы белой пыли, бодренько так, рванула по дороге, откуда недавно прибыла автомобильным транспортом, при чём в этот раз они почему предпочли проделать этот путь пешком. Странные люди – одним словом. Когда наконец стрельба стихла, мой маленький напарник стремглав полетел вниз со всех ног.

«Кудааа!? Гадёныш! Убьют же! – взревел я и кинулся следом за ним, достреливая коротким очередями из автомата тех фрицев, которые ещё не поняли, что это конец, и неосмотрительно пытались пошевелиться.

Пацан влетел на полянку, схватил большую кастрюлю со жратвой и кинулся наутёк. Я тяжело и грустно вздохнув, подумал: «Вот что голод треклятый с детишками делает, совсем пролетарскую гордость теряют, бедняги».

Сам же бодренько вскочил в кабину машины, которая привезла сюда их полевую кухню и включил зажигание...

Пацан успел забежать лишь за поворот дороги, пыхтя под тяжестью здоровенной кастрюли с кашей, когда я его настиг, и приоткрыв дверцу крикнул ему: «Алёёё! Молодой симпатишный! Может быть нам с вами таки по пути? Так вы присели бы, в ногах правды нет, как говорится».

Тот с ужасом обернувшись назад, подумал, что его сейчас будут давить, но увидев меня за рулём, довольно осклабился и покровительственно так пропищал: «Ну ты дядько Митяй и жулик же ж, похлеще меня поди будешь.»

Народ партизанский кушал кашу как подорванный, а некоторые, наиболее сознательные, большое человеческое спасибо их дедушке Адольфу передали, что так щедро поделился с нами. И даже подступившие к нам с тылу румыны теперь не вызывали у нас особого раздражения, тем более что вояки они были не ахти какие, и без немцев ставили главной своей задачей лишь только спасти свои чумазые задницы.

Отряд ликовал, яростно уплетая халявную жратву и сквозь набитые рты я даже улавливал благодарное урчание их желудков, но мне как-то было не до радости.

Я почему-то был уверен, что фрицы слишком злопамятны, что бы нам это безобразие просто так сошло с рук. Ну и как обычно я не ошибся, к глубокому моему сожалению.

Уже к обеду над нами зависла рама, а значит скоро здесь будут и бомбардировщики. Пришлось срочно заканчивать это праздник желудочно-кишечного тракта, и возвращаться на грешную землю. Сейчас нам явно радости будет мало.

Юнкерсы в этот раз налетели стаей. Последний раз я такое видал на английском кладбище, и как бы глубоко мы не зарылись в землю, но появились первые убитые и раненые.

После бомбёжки начался артобстрел и дальше пошли фрицы как умалишённые в атаку. Они явно горели диким желанием поквитаться с нами за недоеденную ими кашу. По мере возможностей мы конечно их мочили, а они всё пёрли и пёрли как бешенные, пока первые из них и начали просачиваться сквозь нашу оборону. И тут какое-то подсознательное чувство опасности заставило меня резко обернуться, после чего у меня зашевелились волосы на голове от увиденного там.

А там действительно было чему ужаснуться. С той самой неприступной скалы к которой примыкал наш лагерь, спрыгивали два каких то мужика в чёрных одеждах, с немецкими автоматами в руках, и я узнал в одном из них Исмаила, недострелившего меня тогда в лагере, но обещавшего рано, или поздно вернуться по мою душу. Я начал разворачивать свой автомат назад, но как-то это получалось слишком медленно, а они бежали слишком быстро ко мне с автоматами наизготовку, но стрелять не торопились почему то, видать планировали взять нас с Жорой живыми, а когда я наконец то развернулся и выстрелил, раздался всего лишь один выстрел, это закончились в барабане моего автомата патроны, но Исмаил успел дать очередь на долю секунды раньше меня.

Глава 11 "Исмаил"

Пули из его автомата просвистели прямо у меня над ухом, даже не задев меня, и это было более чем странным, потому что стрелял он метров с десяти и не попасть в меня было в принципе невозможно. Зато моя последняя пуля попала ему в руку выше локтя, которая держала автомат, и эта рука тут же повисла как плеть. Но он, без всякой суеты и нервозности, перехватив автомат в другую руку, начал коротким очередями стрелять куда-то за меня. Я резко обернулся назад, а там с десяток фрицев, просочившихся сквозь нашу оборону уже должны были давно меня прикончить, если бы эти двое не покрошили их в капусту. Подбежав ко мне, после того как с немцами было всё кончено, Исмаил сквозь зубы, видимо от боли в раненой руке прохрипел: «Ну вот мы с тобой и в расчёте. Рука за руку. Дырка за дырку. Но сейчас не до полного сведения счётов, надо отбить их атаку, потом будем выяснять отношения дальше».

Сказав это, он, потерял сознание и рухнул прямо мне под ноги, видимо рана была посерьёзней чем это ему показалось сначала. Тут неожиданно к нам подползла Клава, и вопросительно посмотрела на него и на меня, и в глазах её я прочитал немой вопрос, что-то типа: «Откуда здесь эти двое взялись?» На что я ей грубо ответил: «Хватит лыбиться, перевяжи человека, если бы не он, то от меня одни запчасти уже бы сейчас остались».

Его напарник, которого я как-то совсем упустил из виду, змейкой прополз между валунами к трупам убитых ими немцев, и под ураганным огнём с вражеских позиций, стал потрошить патронташи в поисках магазинов для своего автомата. Когда он благополучно вернулся обратно, то пошлёпал по щекам Исмаила и жалобно простонал: «Братишка, держись! Не раскисай.»

И глядя на меня добавил: «Все расспросы потом, сейчас надо их отбить, потом будем думать, как жить дальше.»

Клава тщательно перебинтовала руку полицая и таки спросила меня вслух: «Как эти двое здесь смогли оказаться?»

- Главное, что они на нашей стороне. Не знаю с чем это связано, но факт остаётся фактом – ответил я ей задумчиво.

Мы ещё немного подырявили прорвавшихся немцев, пока они и побежали восвояси откуда пришли, а нас снова накрыли артогнём. Затащив раненого в щель, там в безопасности, я услышал его исповедь.

Он говорил урывками, видимо от боли в руке, но из его бессвязной речи я понял, что фрицы не просто убили, а на его глазах, сожгли живьём его приёмную дочь, в которой он души не чаял, за то, что она спрятала в подвале двух раненых партизан, пока его не было дома. И посетовал, что наша, советская пропаганда до его девочки дотянулась своими костлявыми лапами, и обрекла её на гибель.

И что это его покарал Аллах, за то, что он пытаясь отомстить небезызвестным мне чекистам: Розе и Белле, порешил кучу невинного народа. И хотя на прощение от советской власти он ни при каком раскладе не рассчитывает, но напоследок хочет поквитаться с фашистами по полной программе.

Сознание снова его покинуло, и в себя он пришёл лишь когда уже начало вечереть. Первым делом он поманил меня к себе и хрипло произнёс: «Вам всем надо срочно уходить отсюда. Против вашего отряда фрицы нагнали сюда под двадцать тысяч войск. Но это ещё не самое страшное. Они расчистили дорогу в горах и уже утром сюда подойдут их танки. Они проползут по вам без особого труда, и остановить вы их точно не сможете…»

Потом, чуть полежав с закрытыми глазами, и видимо собравшись с силами продолжил:

«Также, немцам известно, что вы собираетесь отходить низом, по расщелине, но там вас тоже уже ждёт засада, ни при каком раскладе вам там не прорваться. Единственный путь, это вверх по скале, откуда мы с братом и спустились. Это мой брат тебя спас тогда в расстрельной яме, так что ты ему жизнью обязан, имей это ввиду."

- Назови хотя бы одну причину, по которой я должен тебе верить?

- Нет таких причин. Можешь мне не верить, но у тебя просто нет другого выхода. Я рассказал, что меня сюда привело. Решайте сами что с нами делать. Я мог бы при желании привести с собой немцев, и вы бы все уже лежали тут замертво. И хотя я знаю, что нет мне от вас прощения, да и быть не может конечно же, но в этот момент мы ваши союзники.

- Нам надо подумать.

- Только быстрее думайте, путь на верх непростым будет, и тяжело раненых придётся оставить здесь, туда их по верёвке не затащить вам, даже при всём вашем желании, да и времени на это не будет у вас.

- Об этом не может быть даже и речи, мы своих не бросаем.

- Это как минимум глупо. С утра вас всех намотают на гусеницы и раненых и здоровых, а так вы бы могли ещё не одного фашиста прикончить. Хотя решать конечно вам самим. Лично я останусь здесь, прикрывать ваш отход, если решите уходить, либо умру вместе со всеми вами, если решите остаться.

- Нам надо посоветоваться с командиром.

- Валяйте, только поторопитесь с этим, путь на гору не лёгким будет, как я уже сказал. Мой брат Эльдар проведёт вас по тропинке, которую кроме нас двоих ни один человек не знает.

На сегодня, похоже, уже война была закончена. Немцы хотя и постреливали с перепугу во все стороны, памятуя как мы им недавно аппетит подпортили за завтраком, но на серьёзные действия запала уже у них не осталось.

Тем более, что если сюда завтра действительно пробьются через горы танки, то подавят они нас легко, и быстро. У нас и гранат то противотанковых не было для них, не говоря уж про другие средства борьбы.

Мы собрались на совет у командира в пещерке и стали решать, что делать дальше. Было нас пятеро: командир, комиссар, батюшка, Георгий Грузинов и я. Рассказав, что поведал мне Исмаил, я предложил голосовать о наших дальнейших действиях – уходим без раненых и спасаем отряд, либо остаёмся и гибнем все вместе.

Это был слишком тяжёлый выбор, и мы долго все молчали. Нарушил молчание отец Василий, он грустным голосом произнёс: «В этой кратковременной жизни человеку всегда приходится делать выбор между плохим и очень плохим. Оставить наших товарищей на растерзание извергам – это плохой вариант. Погибнуть всем вместе – это очень плохой вариант. Поэтому я предлагаю вам уходить, но я останусь здесь прикрывать ваш отход и проводить в последний путь ребят».

Дальше горячий грузинский парень, разразился проклятиями на всех, и на вся и категорически заявил, что сам он никуда не пойдёт, и никому не советует этого делать. Мы все должны здесь остаться лежать, иначе нас будет остаток жизни совесть мучить.

Комиссар немного помолчав произнёс: «Погибнуть мы всегда успеем, но сначала бы неплохо ещё чуть гадов попотрошить. Я за то, чтобы уходить.»

Ну и я конечно же был за то, чтобы всем здесь остаться и погибнуть. Хотя я, наверное, был необъективен. Мне моя жизнь давно уже, ещё после гибели моих девчонок, была в тягость, и окончание её для меня не было ни малейшей проблемой. Получилось два на два. Все замолчали и стали ждать решающего голоса товарища Парфёнова.

Я не выдержал и напомнил, как когда-то Евпатий Коловрат с дружиной в 500 мечей порубал половину стотысячного татарского войска. На что командир грустно мне возразил: «Согласен, соотношение войск у нас такое же, как и у Коловрата когда-то было, но увы, один бы захудалый танк в те времена проутюжил всю его дружину вдоль и поперёк, как и с нами это завтра произойдёт.»

И потом он, каким-то неестественно-надтреснутым голосом добавил: «Минируем всё, что только можно заминировать и уходим на гору. Причём уходим все ходячие. Без малейшего исключения, и это мой приказ. У нас пол отряда баб и легкораненых. Каждому здоровому мужику придётся их страховать и поддерживать, чтобы те не сорвались в пропасть. И не рвите мне душу, решение окончательное и бесповоротное. Отряд должен быть сохранён. Раненым оставить все гранаты, что есть в наличии.»

Сердце моё сжала какая-то невидимая железная рука и мы обречённо разошлись выполнять его приказ. Раненых неходячих было восемнадцать человек. В основном они были либо без сознания, либо с перебитыми ногами. Поднять их по отвесной стене было бы, наверное, и можно, если бы у нас было побольше времени, и не острые пики, торчащие оттуда не распороли их при подъёме. Я избегал им смотреть в глаза. Это просто было выше моих сил. Я много видел смертей, но никого ещё никогда не оставлял умирать на поле боя. Неожиданно ко мне подошёл Эльдар, брат Исмаила, и категорически произнёс: «Я без брата никуда не пойду. Мы свяжемся ремнями и полезем туда вместе, но сначала мне нужно что-то типа стропы, чтобы протянуть ещё одну верёвку через отвесный участок, иначе ни одна баба туда не заберётся, да и мужик не каждый осилит, если его не страховать.»

Мне это показалось немного подозрительным, но потом пришла мысль, что это слишком сложная комбинация для того, чтобы с нами разделаться. Достаточно было им привести с собой отряд немцев.

Строп у нас в запасе от грузовых парашютов было предостаточно, и он, связав их в единый канат, как кошка полез по почти отвесной скале вверх, по пути, по которому они к нам недавно спустились. Прошло совсем немного времени, он вернулся, легко скользя по протянутой второй, страховочной, верёвке, видимо проверяя её на прочность. Потом он связался с братом ремнями и потащил его по скале вверх. Следом пошли наши по парам в связке. Сверху их тоже страховали.

Наш командир стоял внизу с маузером, и чуть ли не насильно загонял наверх тех, кто был не согласен с его решением, в том числе и отца Василия с моим другой Жорой.

Поднялись уже почти все, когда пришла и моя очередь. Уже начинал слегка брезжить рассвет, и скоро нас можно было бы увидеть с немецких позиций, но не думаю, что фрицы могли подумать, что туда по отвесной скале кто-то рискнёт забраться. Я вынужден был пойти в связке с Клавой и Николкой. Выбора особого не оставалось, больше сделать это было просто некому.

Пацана я засунул себе за пояс, чтобы тот не сорвался, Клаву привязал за поясной ремень. И пока карабкался, раз десять они оба пыталась меня утянуть в пропасть, но всё же мы благополучно выбрались на первый уступ. Там уже стоял один из наших и указывал тоненькую тропочку по над самым обрывом, по которой надо было боком идти дальше, и так повторялось раз десять, пока мы и выбрались на вершину плато.

Последним поднялся командир отряда и затянул наверх верёвки. Мы успели впритык, ещё немного и немцы могли бы нас заметить, и возможно даже выслать наперерез погоню.

Уже окончательно рассвело, когда далеко внизу стали раздаваться звуки канонады и рёв танковых двигателей. Мы стараясь не смотреть друг другу в глаза, молча брели по глубоким расщелинам, пока в самом глухом месте и остановились на днёвку.

Все молчали, как оглушённые. Наше неожиданное спасение было похоже никому не в радость, из-за цены, которую пришлось за него заплатить. Каждый чувствовал себя подонком. Правильно Жора сказал, что они будут нам до конца жизни сниться.

Вспомнился Яшка, а ведь его точно так же мы когда-то бросили умирать. Можно было при желании забрать у него револьвер и тащить на горбах к своим. Но тогда бы он через бухту явно не переплыл, и по минному полю не прошёл бы, где Верещагин подорвался, а уж дальше вообще без вариантов.

Так я, разбирая все свои предыдущие злоключения пришёл к выводу, что, как и сказал когда-то Яков Моисеевич, уже находясь Там: «Ни один не проживёт на секунду дольше, чем ему отведено здесь прожить.»

Всё равно грустно это как-то. Пришла на ум рифма:

«Я знаю, - нет в том никакой моей вины, Что не придут они теперь с войны. И в том, что все они — кто старше, кто моложе — Остались там лежать, но не об этом речь.

А речь о том, что я возможно мог, Но не сумел сберечь, Не виноват я вроде в том, но горько это всё же…»

С этими грустными мыслями я и вырубился после кошмарных дней и ночей, проведённых без сна. Сразу заявился Яшка. Давненько его не было видно, и я уже подумал, что он про меня забыл совсем. На что тот, прочитав мои мысли, ответил: «Не дождёшься, Дмитрич. Мы с тобой теперь одной верёвочкой связаны, аж до последнего твоего вздоха.»

- И когда ж тот вздох уже наконец то наступит? Нет сил хоронить народ больше.

- Какой же ты стал нытик. Сколько раньше в тебе оптимизма было. Из худших неприятностей выпутывался. И меня там учил постоянно не унывать.

- Ну похоже всё когда-то кончается. И мой оптимизм тоже к концу подошёл.

- И это плохо. Без оптимизма человек жить не может, и это закон земной жизни. И даже если не помирает, то и не живёт больше, а существует. Так что прекращай там сопли распускать.

Так, в грустных мыслях и горьких воспоминаниях наступил вечер, и мы выслали разведку в деревеньку, расположившуюся недалеко от нашей новой стоянки, где, по нашим сведениям, был расквартирован партизанский отряд некого Каплана.

До войны он был секретарём Карасурского райкома партии. Это был жестокий садист. В 1937-38 годах он давал колхозам "разнарядки" на выявление стольких-то "врагов народа". Но видимо с приходом фашистов решил поменять себе хозяина, хотя особо и не афишировал это. И к 44-му году в лесу по его приказу были расстреляны восемьдесят человек из местных колхозников, в месте базирования его отряда, тогда как немцы за годы оккупации убили там меньше семидесяти человек. Так по крайней мере нам рассказывали о нём местные жители.

Когда наши разведчики приблизились к этой деревне, по ним был открыт ураганный огонь из нескольких дотов, находившихся на околице. Из троих разведчиков двое были легко ранены, и мы решили, что этому псевдопартизану с рук нельзя спускать сие злодеяние. Ночью к нам пришёл из этой деревни наш связной, Павлик Кузьмин и рассказал, о том, что творил там этот гад примерно следующее:

«Хачик с сестренкой Розой ушел в партизаны в семнадцать лет, и пошли в отряд Каплана. Они были хорошими бойцами. Хачику доверили таскать на горбах миномет без мин. Однажды, убегая от карателей, вместе с товарищами, он вынужден был бросить этот бесполезный миномет. За это его расстреляли свои же партизаны по приказу этого Каплана. Роза просто исчезла, и о ней больше никто не слышал. Поговаривали, что Каплан и до девчушки дотянулся той.

По его же приказу его «партизаны» увели в лес и расстреляли Ивана Вельского, Ованеса Овсепяна, Гаврила Галактеева. За что их убили? Никто не знает.»

И тут я вспомнил, о том, что наши рассказывали как-то, вернувшись с задания: «Илюша из Грузии был убит по возвращении из села Танагельды именно этими гадами.

Он вместе с двумя ребятами был послан за продуктами в село Кабурчак. Ночью, когда он возвращался с продуктами на место сборов у леса, его подкараулили каплановцы и выстрелили в него, а потом уже добили раненого на глазах у остальных наших, у которых кончились патроны, и они лишь молча наблюдали что творят эти изверги».

Павлик продолжал рассказывать: «Недавно этот Каплан пристрелил Матевоса Егикяна, члена своего отряда, который на их партизанском собрании попросил для своих троих детей и восьми племянников немного хлеба, которым в том отряде свиней выкармливали. Это посчитали за "непростительное преступление", и он поплатился жизнью. Его лично пристрелил сам Каплан.»

Мы собрали совет отряда и решили раздавить этот гнойник, позорящий всех настоящих партизан. Но поскольку силёнок у нас было явно маловато для такой операции, заслали делегацию к партизанам из военных, и те с радостью пришли к нам на помощь, поскольку и сами давно хотели разделаться с этой бандой.

Послали снова в деревню разведку, и та принесла неутешительные сведения.

Этот хитро сделанный псевдокомандир, псевдоотряда организовал в месте своего базирования целый опорный пункт, с ДОТами, ДЗОТами, и полевыми орудиями, любезно предоставленными ему для этого фашистами.

Соединившись с военными в один отряд, я снова увидел там гнусную харю Жихаря, и в сердце что-то кольнуло при этом, но выбора особого не было, и мы все вместе пошли на приступ.

Если бы среди нас не затесался предатель, то можно было бы, наверное, обойтись без больших жертв, но, когда мы подкрались к околице села, нас уже там ждали, и сразу ударили пулемёты из всех огневых точек.

Мы, забросав некоторые грантами, заставили их замолчать, кроме одного, подойти к которой незаметно было невозможно. ДОТ стоял на открытой со всех сторон высотке и амбразуры его были расположены на все четыре стороны.

Нам ничего не осталось как отступить, оставив лежать там многих ребят. Что-то надо было срочно решать с этой проблемой, потому что кроме убитых, там наверняка лежали и раненые наши товарищи, а дедушка Суворов говаривал: «Сам погибай, а товарища выручай».

Эту то фразу и произнёс наш командир отряда, когда вызвал нас с грузином к себе на наблюдательный пункт, и твёрдо сказал: «Делайте вы братцы что хотите, хоть пальцем ствол ему затыкайте, но он должен замолчать, иначе всем нам будет кирдык, скоро сюда наверняка подтянутся фрицы».

И тут я вспомнил, как когда-то на 35 батарее под Севастополем, сумел из нагана продырявить кишки фрицу с огромного расстояния и решил снова повторить этот эксперимент.

Но в этот раз, дело было даже попроще. У меня был для этой цели специально обученный «зоркий сокол» с огромным горбатым клювом и прекрасным пулемётом.

И я снова решил попробовать. Мы залегли втроём с нашим командиром за большим камнем. Я удобно уложил Жорика с максимальными удобствами для стрельбы, и мы начали.

После того как их пулемёт выпустил очередь, Георгий полоснул его по амбразуре в ответ. Пулемёт на некоторое время примолк, и я даже подумал, что мы его одолели, но как только наши снова пошли на приступ, он неожиданно ожил, скосив ещё нескольких партизан.

Георгий в ответ полоснул по амбразуре, но похоже новый гад был более опытнее предыдущего и сразу после очереди, прятался, и мы его никак не могли прикончить.

Тогда я взял свой бинокль и начал корректировать. Когда глаза привыкли к полумраку внутри дота, я различил там какое-то шевеление и скомандовал: «Огонь». После этой снайперской очереди, ствол пулемёта окончательно задрался к небу и больше уже не шевелился, почти одновременно с этим наш командир меня дико толкнул в бок, так что я покатился кувырком, и почти сразу же над ухом протрещала автоматная очередь.

Вскочив на ноги после падения, я понял, что эта очередь предназначена была лично для меня. Похоже девочка «ненависть» у кого-то в душе изрядно подросла и окрепла, и я даже стал догадываться у кого, но вместо меня эта очередь прошила нашего славного командира.

Степаныч был ещё жив и отрывисто, с присвистом произнёс: «Это был Жихарь. Я его поздно заметил, прости. Возьми мой «маузер» и пристрели эту гниду, иначе он, пока в конце концов доберётся до тебя, ещё половину нашего отряда замочит.»

После этих слов он попросил позвать к нему отца Василия. Георгий побежал разыскивать нашего батюшку. Я стоял перед раненым Степанычем на коленях и молил Бога о прощении за то, что откопал эту прыщавую гадину из его берлоги, и люто клял себя за то, что не пристрелил его прямо там же на месте. Весь запыхавшийся прибежал отец Василий. Он тоже участвовал в той атаке, и его видимо зацепило пулей, левая рука была у него перевязана выше локтя, и кровь проступала сквозь бинты. Батюшка склонился низко над раненым и тот стал ему горячо и быстро шептать, вроде как боялся что-то не успеть рассказать. Батюшка только грустно кивал ему в ответ. Похоже наш славный командир решил исповедаться напоследок, дабы разгрузить воз своих грехов здесь, и не тащить их туда для воздаяния.

Он закончил говорить. Последний раз глубоко вздохнул, и голова безвольно склонилась набок. Батюшка перекрестился, и закрыл ему глаза.

Потом встал с колен, и произнёс: «Прими благословенный Отче, светлую душу новопреставленного раба твоего Ивана, прости ему все грехи и прегрешения вольныя и невольныя, и даруй ему Царствия Небесного. Упокой душу его в месте светлом, в месте покойном, где же несть тоска, печаль, и воздыхание, а жизнь бесконечная». Мы все сняли шапки, и я как-то непроизвольно для себя произнёс: «Аминь».

Наши снова поднялись в атаку, добежали до того злосчастного дота, благо что пулемёт его уже молчал, и окончательно угомонили гранатами тех, кто там может быть остался ещё в живых. Деревня была наконец то взята, а я всё стоял на коленях перед телом одного из последних настоящих коммунистов, и тупо рассматривал табличку на его маузере, гласящую: «Настоящему Командиру и Коммунисту товарищу Парфёнову Ивану Степановичу, от товарища Будённого. За проявленные Мужество и Героизм».

Я и не заметил, как к нам подскочила Клава. Она, увидев меня в прострации, обречённо стоящего на коленях, принялась лихорадочно ощупывать, и искать на мне новые отверстия, но потом поняла, что отверстия эти принял на себя сегодня другой человек, грустно опустилась рядом с командиром, пытаясь прощупать у него пульс. Но лишь обречённо покачала головой. Всё было кончено с ним.

Дальше всё было как в тумане. Мы собрали своих убитых и раненых. Убитых похоронили на высотке в братской могиле, раненых на носилках понесли на базу. Мы победили. Но радости от победы над этой гнилой бандой не было ни малейшей, а лишь только горечь от наших утрат.

Вернувшись, мы единодушно избрали новым командиром нашего комиссара, хотя он был категорически против, мотивируя тем что он был всю жизнь тактиком, а в стратегии дуб-дубом. Но мы не оставили ему выбора, и он подчинился. По такому случаю новый командир вытянул откуда-то из заначки канистру спирта, и мы сели помянуть наших погибших. Мне тоже налили пол стана, я уже было поднёс его ко рту, но тут вспомнил гнусную харю прыщавого беса из пещеры, с недопитым пузырём, и отшатнулся как от змеи, от этой дряни. Остальные, кроме нас с отцом Василием осушили стаканы.

Дед Стефанос затянул старую солдатскую песню, которую он похоже когда-то ещё в первую крымскую компанию выучил:

«Отгремели пушки нашего полка, Отстучали яростно копыта. Пулями пробиты фляга с котелком, Маркитантка милая убита.»

На что захмелевшая Клава заплетающимся языком прошепелявила: «Ну ты накаркаешь мне, неприятности, старый пенёк».

Мы с батюшкой отошли в сторонку, чтобы не учувствовать этой тризне, и я его спросил про мучащий меня давно вопрос: «Вот мы – коммунисты, разоряли ваши храмы, закапывали живьём ваших попов, не было такой гадости, которой бы мы вам не сделали. Вон, даже безбожную пятилетку накануне войны объявили, чтобы окончательно с вами покончить. А вы нам за это Царствия Небесного желаете?»

На что батюшка спокойно ответил: «А кто сынок в этом мире без греха? Христианство — это религия великого оптимизма, и согласно ей, первым в рай вообще вошёл разбойник, распятый справа от Христа, а у того, ты уж поверь мне, руки в крови были побольше вашего. Да видать душа была у него чистая, запутался человек в хитросплетениях жизни, как это и сегодня часто случается, но в последний миг, уже прибитый гвоздями к кресту, решил во всём покаяться, и первым в рай попал».

Я под впечатлением от всего пережитого завалился спать, но сон категорически не шёл. Тут ко мне в наглую завалилась в шалаш Клавдия, дыша свежим перегаром. Она демонстративно уселась на мою лежанку и принялась, расстёгивать пуговку на гимнастёрке. Я резко перехватил её руку и тихо произнёс: «Не надо детка делать глупости. Есть такие вещи, которые люди делают по пьяной лавочке, а потом всю жизнь жалеют об этом. К тому же, хоть моя жена и погибла, но в сердце моём она останется живой на веки вечные.»

- Ну и дурак же ты Митя! Самый настоящий дурак! - с надрывам в голосе произнесла она.

После этих слов, взяв ставший уже моим, командирский маузер, я решительно выскочил из шалаша.

Клавдия что-то бормотала, даже вроде бы шумела и ругалась, из глаз её катились слёзы, а из уст проклятия, но я уже этого ничего не слышал.

У меня в голове стучала лишь одна мысль: «Раздавить эту ядовитую гадюку - Жихаря. Любой ценой раздавить, а дальше будь что будет. Мне было уже всё равно».

Я подошёл к нашему новому командиру и обрисовал ему свои планы. Он был категорически против, и лишь когда я сказал, что это последняя воля Степаныча, как-то весь обмяк и грустно сказал: «Только давай на свой страх и риск. В случае чего, я буду утверждать, что ты давно дезертировал из нашего отряда.»

- Хорошо. Я согласен.

- Ну ты там всё равно поосторожней смотри. Мне тебя очень будет не хватать, твоих советов.

- Я постараюсь вернуться.

- Да, вот ещё, забыл. Мы, всеми мужиками с утра пойдём скот у фашистов отбивать, они его конфисковали по сёлам, и завтра погонят в Симферополь, так что ты не пугайся, когда вернёшься, если нас не будет какое-то время. Бабы не будут знать где мы делись, что бы утечки информации не получилось. Кто-то же нас Каплану сдал совсем недавно.

- Да я и не особо пугливый. Удачи вам там. Не подставляйтесь под пули без необходимости.

С этими словами, я, вооружившись верёвками и взяв лишь маузер с финкой отправился рассчитаться с предателем.

Глава 12 "Клавдия"

Едва лишь выйдя из лагеря, я неожиданно столкнулся, нос к носу, с одним нашим весьма подозрительным товарищем из местных жителей. Он, сколько я его видел в отряде, всегда и везде всё высматривал и вынюхивал. Хитрость и мутность были написаны у него на лбу большими буквами, и даже чувствовалась какая-то гнилая изнанка, но я как-то особо не обращал на это внимания, списывая на то, что у меня в связи с последними событиями развилась мания преследования в остро выраженной форме. Мало ли куда человеку на ночь глядя приспичило по лесу прогуляться. Да и мысли мои были заняты совершенно другими вещами.

Новое место расположения военных на вершине яйлы я знал весьма приблизительно. А ночью туда добраться было вообще нереально. Но меня уверенно подгоняло вперёд чувство мести. Хотя бабуся моя и говорила, что это блюдо, которое надо подавать только холодным, но я не так боялся за себя, как за наших ребятишек, которых я в любой момент мог подставить под новые пули этого негодяй.

Я почему-то был уверен, что все подходы к их базе снова в три ряда заминированы, и там мышь не проскользнёт незаметно. Но как обычно где-то должна была быть и неучтённая лазейка. Правило партизана номер один: "Из любой безвыходной ситуации всегда есть хотя бы один выход."

«И как обычно снова придётся карабкаться по отвесным скалам» - грустно этак мне подсказало моё шестое чувство.

«Но твоя дурацкая привычка, держать слово данное тобою, рано или поздно тебя и погубит» - гнусно заикнулась "трусость". - Вот зараза, я и не думал, что ей осталось место где то в потаённых складках моей израненной души. Ан нет, где-то всё же притаилась, гадюка.

С этими невесёлыми мыслями я подошёл к неприступной скале, с вершиной, теряющейся где то в облаках, на которую мне предстояло забраться, чтобы выйти в тыл лагеря военных.

«Но я выполню своё обещание, чего бы мне это не стоило» - твёрдо сказал я самому себе.

Тем более, что в этот раз я давал обещание прекрасному человеку, я бы даже сказал одному из последних настоящих коммунистов, нашему командиру, товарищу Парфёнову, и уж это обещание я буду выполнять до последнего своего вздоха.

Перекрестившись, я двинулся в путь. Как это ни странно, но и на вертикальной скале всегда есть за что зацепиться. Просто никогда нельзя паниковать, храбриться, и бояться идти в обход, если прямой маршрут становится непреодолимым, что я и делал постоянно, поэтому моё восхождение изрядно затянулось.

Уже начинало светать, когда я, преодолев только лишь половину пути, решил передохнуть перед штурмом последнего, самого сложного участка, притулившись на небольшом уступе.

Я глянул вниз, в долину, расстилающуюся у моих ног, и ахнул. Там, внизу, в просветах между деревьями мне почудилось мелькание каких-то зелёных теней. Приложив бинокль к глазам, удалось чётко рассмотреть вереницу фрицев в пятнистых маскхалатах, примерно человек десять, которые быстро продвигались в направлении нашего лагеря, откуда я только недавно пришёл сюда. А самое страшное, это то, что впереди фашистов боком, как какой-то паук, двигался недавно встреченный мною хитрожопый товарищ, который как выяснилось и не товарищ совсем нам, а немецкая подстилка.

Я с ужасом представил, что там может скоро начаться, ведь наши мужики все ушли на задание, а в расположении отряда остались лишь бабы с детьми, да раненые.

Вспомнился также рассказ нашего связного, что в Бахчисарай недавно какая-то «Ягдкоманда» прибыла сверхсекретная, из конченых австрийских бандитов собранная, дабы профессионально расправиться с нами - партизанами напоследок. И волосы зашевелились у меня на голове от мысли, что это были именно они, эти самые гады.

Недолго думая я начал спускаться с максимально возможной скоростью, рискуя в любой момент сорваться и свернуть себе шею.

Но увы, быстро у меня сделать это не получилось, и лишь к обеду я, ступив на твёрдую землю, кинулся бежать в ту же сторону, куда пару часов назад прошли немцы во главе с предателем.

Как я ни торопился, но всё же опоздал. Уже на подходе к базе я каким-то звериным чутьём унюхал стойкий запах крови, и что меня больше всего смутило, так это то, что вокруг всё было подозрительно тихо, спокойно и без всяких изменений.

Оказавшись на месте, в глухих зарослях, где должен был прятаться наш часовой, о том, что он когда-то был там, напоминала лишь примятая трава, и пару засохших капелек крови. Идя по едва заметным следам, я нашёл недалеко, под кучей хвороста, спрятанное тело этого дозорного, профессионально убитого одним точным ударом финки в сердце. При чём дырка от лезвия ножа имела форму треугольного лепестка. Такими ножами любили пользоваться немецкие диверсанты, как когда-то рассказывали наши ребята ещё в Севастополе.

Я выхватил свой маузер и крадучись, осторожно ступая с пятки на носок, пошёл дальше. В лагере тоже стояла неестественная тишина, ни единого звука не доносилось оттуда, даже птицы молчали, вроде как все вымерли. Это ещё больше меня насторожило, и я почему-то вспомнил как когда-то уже наш лагерь был заминирован. И это меня спасло, потому что прямо на тропинке, аккуратно убрав невесть откуда там взявшуюся сухую траву, я обнаружил противопехотную немецкую мину.

Теперь всё стало на свои места. Наших либо убили, либо увели в плен, лагерь заминировали. Я, осторожно пятясь назад по своим же следам, вернулся откуда входил в лагерь, и буквально через пару минут увидел наших ребят, возвращающихся с задания.

Выслушав рассказ обо всём мною увиденном, ребята, мгновенно разделившись на несколько групп, кинулись в погоню, в лес, на перехват врагов. Со мной пошли наши двое словаков: Павел и Тони. Жорик, и Смелович (имени его я не знал, все его называли по фамилии, видимо за его смелость, граничащую порой с безумием), и брат Исмаила - Эльдар.

Нам повезло, что татарин знал эту местность как свои пять пальцев и мы рванули коротким путём через лес, чтобы обогнать немцев. Так же нам сыграло на руку и то, что фрицы не могли идти быстро, они вели пленных, среди которых было много раненых, и женщин с детьми, а они сильно снижали темп движения.

Наконец перевалив через гребень горы, мы увидели идущую далеко внизу эту процессию. Немцев оказалось восемь человек. Двое со снайперским винтовками шли впереди, просматривая местность в оптический прицел, двое с автоматами шли сзади, и по два конвоира с винтовками - по обеим бокам колонны пленных.

Расклад в принципе нормальный, если учесть, что на нашей стороне внезапность, но наше положение осложнялось тем, что дальних двух гадов можно было достать лишь, стреляя сквозь строй наших, а немцы думаю этим преимуществом не преминут воспользоваться, и пока мы до них доберёмся фрицы нас там всех и положат. А мы перебьём половину наших похоже.

Поэтому мы рванули бегом по лесу, чтобы опередить их, и выйти из-за поворота навстречу, а также если получится зайти и со второго фланга.

Но как мы ни быстро бежали, местность была сильно пересечённой, и изрядно запыхавшись, подошли к развилке дорог почти одновременно с немцами. Ни о каком обходе со второго фланга не могло уже быть и речи. Надо было срочно что-то решать.

И тогда этот сумасшедший Смелович, снял с себя ремень, передал мне свой автомат, и забрав у Жоры его пулемёт, также передал его татарину, а сам огласил такой план: «Мы будем с грузином Георгием изображать двух пленных евреев, которых ведут на расправу двое немцев, которых будут изображать словаки. Фрицы как махровые антисемиты могут на это клюнуть и подпустить нас поближе, а нам кроме этого больше ничего и не надо.»

- Это плохой план, - возразил я.

- Почему?

- Потому что это не простые немцы, а диверсанты - бандиты конченые, они стрелять начнут по вам раньше, чем вы к ним приблизитесь на пушечный выстрел.

- У тебя есть другой план?

- Нет у меня ничего.

- Тогда вперёд, как только мы сможем достать дальних и откроем по ним огонь, мочите всех остальных. Ну, или если они нас прикончат сразу, как ты тут пытаешься накаркать, то тут уж сами решайте, что вам делать дальше. Тогда уж до встречи в следующей жизни – типа пошутил парень.

- Ты сумасшедший.

- Согласен. Есть немного. Но потом обсудим эту мою проблему, если ты не против.

- Ну тогда делайте как считаете нужным, - сказал я ребятам, и заткнул Смеловичу сзади, за брюки, свой маузер.

Они бегом добежали до развилки дорог по ходу движения колонны, и Георгий со Смеловичем, высоко задрав руки вверх, вышли из-за поворота навстречу фрицам в сопровождении словаков.

Немцы, как я и предполагал, оказались совсем не дураками, и идущие впереди припав на одно колено, навели винтовки на наших, так решительно, что у меня затряслись поджилки. Ещё немного и они бы начали стрелять. Но тут словак Тони демонстративно толкнул Смеловича в спину, да так сильно, что тот упал на землю, а сам громко прокричал по-немецки на публику: «Не стреляйте, немецкие солдаты, мы тут в лесу ещё двух евреев поймали».

Получилось у него это весьма правдоподобно, и немцы бодро вскочили на ноги, опустив винтовки, и довольно отозвались: «Ооо! Я, я. Юдэ. Гуд!»

Это был похоже переломный момент. Мы их таки сделали.

Смелович, вроде бы еле поднялся на ноги и типа у него ноги снова заплелись, опять упал с другой стороны дороги и остался там лежать, закрыв голову руками, а словак вроде как его прикладом огрел, и за шкирку поднял да потащил волоком в сторону дальних фрицев, и так он сделал это артистично, что немцы успокоились окончательно.

Одна лишь Клава, идущая в середине колонны, видимо обо всём догадалась, узнав горбоносого Жорика, и стала крутить головой по сторонам, пока и заметила меня в засаде за валуном.

Я ей дал знак, приложив палец к губам, и показал ладонью, что, когда мы начнём стрелять, они все должны упасть на землю. Похоже она меня поняла и что-то передала остальным нашим.

До немцев осталось всего десяток шагов, когда Смелович снова упал, но в этот раз, уже лёжа на земле выхватил из-за пояса мой пистолет и двумя точными выстрелами прикончил дальних фрицев.

Словаки так же ловко порешили передних, мы с Эльдаром ударили одновременно по задним, и только ближние к нам оказались в мёртвой зоне, прикрытые со всех сторон нашими.

Они тут же не преминули этим воспользоваться, и один из словаков упал сражённый их пулей. Я выскочил из своего укрытия и вихрем понёсся на немцев. Мне в лицо смотрел ствол винтовки одного из них, но видимо я так резко петлял, что его пуля, чиркнув меня по щеке, лишь дико её обожгла, но я продолжал нестись дальше как сумасшедший. Второй немец видимо попал точно, потому что татарин, бегущий рядом со мной, как бы споткнулся, покатился кувырком, пока и не застыл неподвижно возле самой дороги.

Мой немец начал быстро перезаряжать винтовку, но тут Клава как кошка прыгнула на него сверху, и они покатились по дороге. Ещё пару прыжков и я размозжил фрицу голову прикладом своего автомата, он отлетел как сломанная кукла в сторону, а Клава осталась лежать на дороге неестественно согнувшись и с кинжалом, торчащим из её бока.

Она держала рукоятку кинжала рукой и грустно смотрела на меня, стиснув, видимо от боли зубы, потом умоляюще выдавила из себя фразу: «Только финку не вытаскивай, это продлит мою жизнь на пару секунд. Я всё-таки медсестра, и знаю, что такое артериальное кровотечение.»

Потом как-то обречённо, и совсем ни к месту добавила: «Митя. Ты считаешь меня распутной женщиной?»

- Не о том ты сейчас детка, ой не о том, сейчас я тебя перевяжу, всё будет хорошо.

- Нет. Не надо ничего перевязывать, бессмысленно это. Ты мне ответь коротко: «Да», или «Нет», у меня мало времени – продолжила она уже шёпотом.

- Нет…конечно же нет Клава. Прости меня, - еле смог выдавить я из своей пересохшей глотки.

- Тогда поцелуй меня на прощанье. Люб ты мне Митя. Прости, если чем обидела тебя и осквернила память о твоей погибшей жене.

- Нееет. Малышка. Не в чем тебе извиняться. Ты ни в чём не виновата. Ты будешь жить. Нельзя так. Ты не права…- начал я в шоке бормотать что-то несуразное.

- Давай быстрее, иначе тебе придётся целовать уже покойницу, а мне будет, наверное, легче, если ты меня ещё живой запомнишь – уже еле слышно прошептала девушка.

Я прильнул своими окровавленными, от раны на щеке, губами к горячим губам девушки. Она нежно меня погладила по щеке, и выдохнула последнюю фразу: «Ты же ранен любимый... кровь у тебя.»

На лице её пропала гримаса страдания, а появилась счастливая, но грустная улыбка, которая навечно застыла на её красивых губах и в остекленевших глазах.

Меня вывели из шока лишь рыдания моего напарника Николки, стоявшего над безжизненным телом Клавдии.

«Значит жив пацанчик, и это радует» - как-то меланхолично прозвучало в моём сознании.

Потом я увидел рядом с собой героя-Смеловича и так же грустно констатировал: «Смелого пуля похоже всё же боится, и даже штык его не берёт.»

Я осторожно, как бы боясь причинить ей лишние страдания, взял обмякшее тело девушки на руки, и на негнущихся ногах пошел в лес.

Клавдию и погибших вместе с ней Эльдара, и словака Тони похоронили на вершине утёса. Опять кровь, опять смерть. Сколько ж это будет продолжаться? Проклятая война! Когда же ты наконец закончишься?

Дальше всё было как в тумане. Снова какие-то переходы, снова кто-то меня что-то спрашивал, я ему отвечал невпопад. Как это ни прискорбно, но снова надо было жить, хотя сил для этого не осталось ни моральных, ни физических больше. С каждым погибшим я, наверное, закапывал кусок своего сердца, и похоже от моего сердца не осталось уже и воспоминаний даже.

Поскольку наша база была разграблена и заминирована нам ничего больше не осталось, как снова вернуться к партизанам военным. Тем более, что наши войска уже приближались к нам вплотную, а немец драпал на всех парах мимо, и у нас оставался последний шанс с ним поквитаться. А ещё накануне с Большой земли всем отрядам пришёл приказ перерезать дорогу немецкого отступления к Севастополю, чем мы с огромным энтузиазмом и занялись. Разработали план действий и выбрали весьма удачное место для засады в ущелье.

Выйдя к месту засады, расположенному над узкой горной дорогой, которая вилась над самой пропастью, мы увидели невероятное зрелище. Колонна разношёрстной, потрёпанной немецкой техники, окружённая измученными фрицами, ползла нескончаемым потоком мимо нас, там внизу.

«Эх. Нам бы пушчёнку какую завалящую, мы бы этим гадам тут устроили мэрву» - в сердцах выматерился наш командир. На что резво откликнулся наш последний словак Павел Лилка:

- Я иметь возможность это пробовать сделать.

- Что ты собрался пробовать? Недоразумение ты чехословацкое – грустно крякнул Петрович.

- Я ни есть чех. Чехи сидят в немецкий танки механиками-водителями, а словаки ненавидеть Гитлера и этих чехов.

- А как по мне, так вы все на одно лицо, и ваш хрен не слаще ихней редьки.

- Я есть попробовать раздобыть несколько пушка.

- И где ты их в лесу в нашем найдёшь? Ты чай с подберёзовиками пушку не попутал случайно?

- Никак нет. Я есть добыть пушка у наши словаки, которые там внизу, недалеко отсюда остановились на перекур в тупике возле дороги. Только вы есть их не стрелять, если я их приведу сюда.

- Ну ты, Паша фантазёр европейский. Как же ты их приведёшь сюда? Они ж тебя кыкнут по старой дружбе, как дезертира. И на этом твоё партизанство закончится.

- Я есть попробовать.

- Ну пробуй болезный. Но если убьют тебя там твои земляки, то лучше мне на глаза не попадайся больше.

- Есть товарисч командир! – просиял наш Павел и отдав ребятам свою винтовку, кинулся вниз, туда где остановилась их воинская часть.

- Мы на всякий пожарный приготовились отомстить за товарища, если его там пришьют собратья по оружию, но дело выгорело на редкость успешно.

Всего пару минут дружеской беседы и словаки, вскочив на коней, погнали их в гору, по просёлочной дороге в нашем направлении, таща за собой на передках три противотанковые пушки. На что наш ярый атеист командир поднял руки к Небу и демонстративно, на публику, произнёс: «Благодарю Тебя, что Ты меня услышал, и дал мене в три раза больше чем я у Тебя просил.»

И сделал это он так комично, что наш народ попадал со смеху.

Словаки, поднявшись к нам на позицию через десяток минут, все дружно, во главе со своим поручиком, отметились перед командиром словами: «Гитлер капут. Русска рулит. Словенска и русска братья есть», и принялись бодренько устанавливать свои орудия на прямую наводку. Когда все приготовления были закончены, их командир скомандовал: «По головной фашистский танк, бронебойным. Огонь!» Раздался залп, многократно усиленный горным эхом, и этот танк мгновенно вспыхнув, застопорил всё движение на узкой дороге.

Поручик снова дал команду: «По последний танк – Огонь!» И последний танк, едва только выехав из-за дальней скалы, вспыхнул, напоследок проехав ещё с десяток метров остановился, и из его открытого люка, показался танкист и вырвались клубы дыма.

Уж тут то мы на радостях и отвели душу. Фрицы метались внизу как жареные зайцы, и ни о каком сопротивлении уже не мечтали, только бы спасти свои шкуры поганые. А мы всё били и били, пока и не успокоили большинство из них окончательно.

И тут сзади последнего подбитого нами танка высунулся ствол какого-то непонятного, здоровенного танка, и стал хищно крутить башней, выискивая цель. Он довольно-таки быстро нашёл свою цель и первым же выстрелом разворотил одну из наших пушек. Убить, никого не убил, но ранил поручика и одного из словаков.

Раненый поручик истерично вскричал: «По последний танк беглый огонь, бронебойный заряжай!» Пушки гавкнули почти одновременно, и танк закрутился на месте с подбитой гусеницей, и как только он повернулся к нам бортом… мы с ужасом увидели огромную звезду, нарисованную на его башне.

Челюсти отвисли одновременно у всех, и молчание продолжалось похоже целую вечность, хотя может быть и всего долю секунды, а это гармошка времени так широко растянула свои меха.

Пока кто-то из наших и истерично заорал: «Нааааши! Наши пришли!». Все как бы очнулись ото сна и с огромной скоростью ринулись вниз, где на дороге ещё копошились недобитые фрицы. Немцы иногда вяло постреливали, но в основном старались на полной скорости уносить ноги.

Их пытался остановить, и собрать в кучу для обороны, молоденький немецкий офицер, с непокрытой головой, потерявший видимо в пылу боя свою фуражку, с развевающимися белыми волосами. Когда он наконец то понял, что остановить никого из своих не удастся, то вскочил в брошенный бронетранспортёр, и оттуда огромной нескончаемой очередью ударил по нашим цепям, прорежая их вполовину.

Он бы наверняка положил нас там всех, но его пулемёт жалобно хрустнув напоследок, неожиданно замолк, то ли кончились патроны, то ли заклинило затвор. И сколько он не пытался его оживить, у него это так и не получилось.

Я летел в первых рядах атакующих, и уже видел его перекошенное от напряжения лицо, закопченное пороховыми газами и обрамленное чёлкой белых волос. Наконец поняв, что выхода нет, фриц вытащил откуда-то из-за пазухи фотографию своей фрау и киндеров, и выставив её перед собой стал истерично кричать: Гитлер капут! Нихт шиссен! Сдаюся! Плэн! Не стреляйт!»

На что я, в дикой злобе, практически не целясь всадив ему пулю из своего маузера прямо между глаз, понёсся дальше, достреливая тех, кто ещё хоть немного пытался шевелиться. Я первым долетел до подбитого нами, нашего танка, и истерично заорал: «Браааатцы! Мы свои!». Люк на башне танка приоткрылся и оттуда высунулся чёрный от гари танкист в шлемофоне с автоматом ППШ в руках, и проворчал: «Ну свои, так свои. Чего так орать громко? Глухой что ли? И вам, «свои», наше здрасьте с кисточкой.»

Меня догнал запыхавшийся командир и прошептал горячо на ухо: «Митя. Не вздумай ляпнуть, что это мы его долбанули.» На что я ему весело прокричал: «Ну что ты, Петрович. Мы тут совсем и не при делах. Главное, что это уже наша победа». Подоспевшие партизаны внаглую вытянули танкиста чуть ли не за уши из люка, и принялись подкидывать как мячик над головами.

На что тот только и смог, смеясь прокричать: «Шооо ж вы творите гады-фашисты! УрОните ж меня падлюки! Положте где взяли, живодёры партизанские!»

Глава 13 «Здравствуй, Родина, прощай печаль»

Вдоволь намучив несчастного, недостреленого нами танкиста, мы, с чувством выполненного долга, расположились на отдых, на опушке леса, возле дороги, и оттуда с наслаждением наблюдали, как мимо, грозным потоком, двигалась наша техника. Это уже была не та армия голодных оборванцев, которую когда-то бросили умирать в Севастополе, в дырявых портянках и с царскими трёхлинейками без патронов.

Это были настоящие орёлики, да нет, даже, наверное, настоящие породистые орлы. С обветренными, суровыми и мужественными лицами, но с непонятными, типа царскими, погонами на плечах.

Это новшество меня почему-то очень сильно задело. И за что же мы тогда в гражданскую боролись, если всё вернулось обратно? Вспомнился юнкер, которого моя «ненависть» когда-то зверски прикончила моими же руками. Тот тоже был с такими же погонами. И вот снова, на тебе, они вернулись.

Неожиданно в памяти возникла Клава. Совсем немного не дожила она до этого светлого, солнечного дня. А ещё почему-то припомнился недавний немецкий офицер, до последнего мочивший наших из пулемёта, а потом пытавшийся прикрыться фотографией своей фройлены с киндерами.

Может и не стоило его тогда убивать безоружного, уже сдающегося в плен?

Может опять эта рогатая «ненависть» моя напела страшную песню, и на курок помогла нажать, да точно в лоб прицелиться на бегу? – А ведь вполне возможно, что этот самый белокурый и моих девчонок повесил когда-то. Хотя нет, тот кто каждую секунду в окопах рядом со смертью мыкается не сможет бабу с детишками удавить. Хотя тоже очень спорный вопрос. Прикажет его фюрер всех нас повесить на одной верёвке, и повесит как миленький, и не потому что кровожадный, а потому что в противном случае его самого на этой верёвке вздёрнут.

«Эх девчонки вы мои, девочки, и Клава теперь тоже с ними, наверное,» - подумалось мне.

Как будто прочитав мои мысли, ко мне подсел наш словак, Павел, и грустно спросил: «Клава, это есть какое настоящее имя?»

- Что значит настоящее?

- Ну есть у ней большое имя? Вот вы менья Паша называете, а я Павел зовусь у себя дома.

- Аааа, вот ты о чём. Да есть у неё, вернее было (грустно подсказала память). Полное имя её - Клавдия. А зачем тебе это?

- Я хотеть, если у меня когда-то родится дочка, назвать её героический имья этот девушка Клавдия.

- Понятно. А если пацан родится случайно?

- Пацан если, я называть его буду Николька.

- Нет такого имени. Правильно будет Николас, или Николай. Если ты по имени моего героического товарища конечно хочешь сына назвать.

- Да. Я так и буду называть свой сын: «Николас – герой».

«Алё, напарник, просыпайся лентяй, твоим именем скоро будет вся Словакия называть своих отпрысков, а ты всё дрыхнешь, герой доморощенный. Эдак ты всю славу проспишь свою, смотри» - толкнул я в бок своего напарника.

- Дядько Митяй! Отстань, дай поспать малёха, нам с тобой сегодня ещё рыжего ловить надо идти гада. Он наверняка в Севастополь уже смылся, главное, чтобы его кто-то там случайно не кыкнул без нас, по ошибке.

«Эээх! Разойдутся похоже пацан наши с тобой пути-дорожки скоро. Кто ж тебя, доходягу, в действующую армию то пустит?» - опять взгрустнулось мне. Привязался я к этому чумазому недоразумению, да оно и понятно, он как минимум дважды жизнь мне спасал, если не считать нашей первой встречи, когда я так коварно у него карабинчик выдурил. И гранатки его шибко ко двору пришлись в другой раз.

Мы уже совсем изжарились на ярком весеннем солнышке, когда возле нашего импровизированного лагеря остановился запыленный «виллис», из которого бодро выскочил высокий, плечистый майор с голубыми погонами в сопровождении двух, сурового вида автоматчиков, с ППШ наизготовку, и решительно направился к нам. Офицер, подойдя вплотную обвёл всех внимательным взглядом, и громогласным голосом пробасил: «Привет славяне! Вы чьих будете?».

- Дык мы местные все тута. Проездом здеся, вон фрицев между делом наколотили кучу, теперича отдохнём немного, да по домам разойдёмся – весело ответил ему дед Стефанос.

- А почему у вас пленные фрицы с оружием, и без охраны, тут солнечные ванны принимают?

- Дык какие ж они пленные, и тем паче какие же из них фрицы? Славяне они тоже, словацкие правда немного, но от этого не меньше нашего славяне. И духу нашего они - антифашистского. Они что ни на есть партизаны натуральные. Половина побитых фрицев в этой колонне на ихней совести мабуть. Их к медалям всех надоти представить, да к орденам, а не в плен брать.

- Ну тогда это принципиально меняет суть дела. А кто командует вашей интернациональной шайкой, антифашисткой? Не батька ли Махно случаем воскрес?

- Неее. У нас командир коммунистом был, да и остался им нынче, его кличут Дехтярёв Алексей Петрович. Вон он на плащ-палатке дрыхнет после последних суток боя, а также двух лет партизанщины, отсыпается.

- А вы дядько командир, лётчиком будете? - вмешался в наш разговор любопытный Николка.

- С чего ты взял это, пацан?

- Так погоны у вас голубые, да фуражка, как само небо синяя, я таких и не видал никогда.

- Экие вы тут дикие люди. Ничего то вы не видали похоже. Уже в нашей рабоче-крестьянской красной армии больше года, как погоны ввели, а вы тут одичали совсем. Но я не лётчик, к сожалению. Скорее налётчик, наверное. СМЕРШ – не слышали такое слово?

- Нее. Не слыхали. Это вроде ерша что-то? Рыба такая есть. А с чем его едят этого самого смерша? – съехидничал дед.

- Так его не едят! – смеясь ответил майор, а потом ехидно добавил: «Он сам кого хочешь сожрёт, хищник он. Особливо любит шпионов фашистских ловить да жрать, причём любит их живьём глотать, не пережёвывая даже. Так прямо и расшифровывается: «Смерть шпионам» - всяким разным, вредным и не очень, большим и маленьким, худым и жирным. Нет ли у вас тут лишних шпионов случайно, нам на обед?» - спросил он ехидно улыбаясь. - Да откуда у нас им тут взяться, то? Они все домой ужо от нас подались давно, с вечерней лошадью, в Лапландию свою, к папе Гитлеру ихнему – ответил дед Стефанос, тоже хитро улыбаясь.

- И это не шибко радует, что удрать успели. Хотя, хорошо было бы, если бы всё так просто складывалось.

Мне бы тогда в Красной армии и делать нечего было бы. Разбудите-ка мне вашего батьку Махно, надо прощупать его на вшивость. Может он в курсе, где шпиёны супостатские водятся в вашем лесу.

Но будить Петровича не пришлось, он уже сам подскочил как на пружинах и бодро подойдя к майору чуть ли не строевым шагом, но изрядно прихрамывая после ранения, приложил руку к фуражке, и даже попытался рапортовать: «Товарищ майор…» Но тот с улыбкой опустил его руку и обняв за плечи, дружески произнёс: «Расслабься отец. Героев видно и без доклада, по почерку. Достаточно на плоды их бурной жизнедеятельности глянуть» - и обвёл рукой догорающие груды немецкой техники вокруг.

Они уединились в машине, и долго беседовали о чём-то. После этого тепло распрощались, и машина уехала, а наш командир повёл нас к месту нашего нового базирования в городе Бахчисарае, как это и приказал, встреченный нами майор.

Там нас провели строем по центральной улице, как на параде. Вручили партизанское знамя и торжественно сфотографировали для центральной газеты, дабы Родина знала своих героев в лицо. Наш командир, у которого открылись старые раны, опираясь на палочку, грустно прошёл перед строем, молча вглядываясь в лицо каждого из нас, и кажется даже пустил грустную слезу.

Братьев-словаков, во главе с последним нашим выжившим из старичков, Павлом Лилко, построили и отправили в формирующуюся бригаду их генерала Людвига Свободы, биться с фашистами до победного конца. Мы все тепло попрощались с нашим Пашей и остальными, торжественно пообещав, когда-нибудь после войны обязательно снова встретиться и пройтись по местам боевой славы, да помянуть погибших боевых товарищей.

Остальных нас поместили в большой полуразрушенный барак с разбитыми окнами, но это особо никого не смутило. После стольких мучений, скитаний и голодовок, поесть вволю пшённой каши, вытянуть чистые ноги без портянок, было каким-то нереальным, и давно забытым счастьем.

Я только что гладко выбрился и готовый снова к труду и обороне стоял у окна, созерцая полную ярких красок, просыпающуюся природу, находясь в какой-то неестественной эйфории. Когда возле нашего барака вдруг резко тормознула чёрная «эмка», которые перед войной небезосновательно именовали «чёрный воронок», и которые увезли в никуда великое множество людей.

Эйфорию мою как ветром сдуло, когда из передней двери бодренько выскочил мой старый знакомый особист из лагеря военных партизан, в новенькой с иголочки форме с синими погонами капитана, в синей же фуражке, и с револьвером в кобуре на боку. Следом за ним из задней двери, как двое из ларца, выпорхнули два детины, одинаковых с лица, с лейтенантскими погонами такого же небесного цвета.

«Ну наконец то и по мою душу нелёгкая примчалась» - подумал я как мне показалось про себя, но видимо сказал это вслух, потому что наполовину побрившийся за моей спиной Исмаил, грустно мне ответил: «Похоже по мою всё же, а не по твою прибыли они, как я и предполагал это с самого начала нашего сотрудничества с тобой. Ну что же, я давно готов к смерти. Моя девочка там слишком долго меня дожидается. Не получилось сдохнуть от фашистской пули, так добрые люди завсегда готовы подсобить мне с этим.»

Они чуть ли не ворвались в наш барак и сразу подошли к татарину со словами: «Гражданин Ильясов, следуйте за нами»

- Я готов. Разрешите хотя бы добриться?

- Там тебя добреют гад – недобро улыбнувшись, осклабился один из лейтенантов, а потом с гнусной ухмылкой, добавил: «В морге».

И все они трое весело хохотнули. Исмаил, грустно глянул на меня, и нарочито спокойно произнёс: «Прощай Дмитрий. Прости меня, за всё.»

- Прощай Исмаил, не поминай лихом.

- А ты! Людоедина, недобитая! Ты у меня следующий на очереди, если конечно тебе не повезёт, и фрицы тебя раньше на Сапун-горе не прикончат, куда вас завтра погонят, минные поля своими задницами разминировать – эдак жизнерадостно, и очень даже дружелюбно произнёс особист.

Они вывели татарина без обуви с наполовину побритым лицом на улицу, и уже подводили к машине, когда тот резко оттолкнув своих конвойных, как тигр, длинными прыжками, бросился бежать вдоль нашего барака. Но бежал он не как заяц спасается от волков, согнувшись в три погибели, а как орёл, широко расправив плечи и высоко подняв голову. Видимо, чтобы стервятникам было легче целиться, а ему поменьше мучиться.

Его конвоиры, неспешно, демонстративно вытянув пистолеты из кобуры и заложив свободную руку за спину, принялись хладнокровно, как в тире, лупасить по бегущему...

Где-то после третьего залпа Исмаил как бы споткнулся, и слёта, плашмя безжизненно рухнул на дорогу. Те, вразвалочку, подошли к нему и весело гогоча схватили за ноги, как это когда-то делали румыны на английском кладбище, и потащили тело к машине. Закинули его в багажник и бодренько, с чувством выполненного долга, рванули восвояси.

«Здравствую Родина, прощай печаль» – грустно произнёс, наблюдавший рядом со мной за всей этой расправой, Ваня Ицуненко. Гробовое молчание воцарилось в нашем бараке, лишь было слышно, как где-то в углу, злобный паук, поймавший в свои сети жалобно визжащую муху, громко чавкая высасывает из неё остатки крови.

Вспомнились слова отца Василия, сказанные когда-то: «Запутался человек в хитросплетениях этой жизни и погиб, а душа его была чистая, несмотря ни на что.»

Отмывшись и отоспавшись, мы прибыли в отдел кадров 51 армии. Что мне сразу бросилось там в глаза, так это огромное количество офицерского состава с блестящим новенькими погонами. Было такое чувство, что я попал в плен к белогвардейцам, и теперь то они со мной за всё намерены поквитаться. Горькая мысль: «За что же мы тогда боролись, если всё вернулось обратно?» - не покидала меня ни на секунду. При чём это были уже даже не те офицеры, что во времена обороны мне встречались. В отличии от времён 41-42 годов, эти были все пухленькие, нарядные и полные оптимизма. А лица их излучали завидное довольство, в отличии от тех, которые мне встречались при обороне Севастополя. Почти все они куда-то, что-то волокли, кто консервы, кто какие-то бутылки, кто ещё что-то непонятное, но явно бытового назначения. Просто праздник жизни какой то, либо пир во время чумы. Такое чувство было что здесь у них офицерский санаторий, а война та уже давным-давно закончилась.

Нужно сказать, что в отделе кадров нас встретили не совсем ласково. Скорее всего, мы не укладывались в их представления о прекрасном, и это товарищей изрядно раздражало. Мы прибыли с разношёрстными автоматами и пистолетами, и обмундирование на нас было довольно своеобразное.

Одни были одеты на половину, другие полностью в немецкое, третьи вообще в гражданской одежде. Возможно, именно наш неприглядный вид не понравился напыщенным кадровикам. А может быть отсутствие холуйской преданности и заискивающих взоров на наших суровых лицах не внушало доверия этим «бравым» воякам. А лысый подполковник, командующий этим всем мероприятием чуть ли нас не принял за изменников Родины и дезертиров, и даже предложил наш отряд разоружить и отправить под арест до выяснения, хотя мы имели оформленные документы и предписания.

Естественно, по адресу этого лысого, несмотря на его звёзды и напыщенность, мы отпустили нелестные словечки, а потом грозно предупредили: «Оружия никому не отдадим. Мы с этим оружием воевали в тылу врага, будем продолжать воевать и на фронте".

Не знаю, чем бы закончилась наша перепалка с кадровиками, если бы не появился тот майор с голубыми погонами, встретивший нас на дороге. Несмотря на меньшее чем у кадровика количество звёзд, он произвёл на подполковника такое же впечатление, какое бы, наверное, произвёл удав на кролика.

Он мгновенно прекратил нашу перепалку, дав понять кадровикам, что перед ними настоящие герои, в бою не единожды проверенные, и те с перепугу быстренько нас поставили на временное довольствие и распределили по частям.

Мы попали в 267 стрелковую дивизию. Нам повезло, и мы попали в одну роту: Ваня Ицуненко, Жорик, Смелович (который оказался Женя, по имени), и я.

Совсем недавно мы распрощались с дедом Стефаносом и Николкой. Пацан плакал навзрыд, клялся, что как бы его не привязывали верёвками, и в какую бы тюрьму не закрывали, он зубами перегрызёт все решётки и побежит за мной, где бы я ни находился, потому что я без него наверняка сгину, а он Клаве обещал за мной присматривать.

Накануне вечером мы прощались с нашим командиром, его возвращали на партийную работу в горком Симферополя, поднимать народное хозяйство. А также распрощались со всеми нашими гражданскими, и негодными к строевой службе.

Дед Стефанос, изрядно приняв на грудь, затянул нашу отрядную:

"Отгремели пушки нашего полка, Отстучали яростно копыта. Пулями пробиты фляга с котелком, Маркитантка юная убита."

Я вспомнил последний взгляд и слова Клавы, и захотелось громко завыть во весь свой охрипший голос, и ещё захотелось залезть в петлю, чтобы не было больше этой невыносимой боли в груди, и горькой памяти обо всех их, зарытых мною вот этими, своими руками.

Видя это упадническое настроение, меня успокоил батюшка Василий, ласково произнеся: «Не грусти сынок. Господь никому не посылает испытаний выше его сил. Значит сила твоя богатырская, раз весь этот ужас ты пережил и не свихнулся. Спасения тебе, терпения и разумения. И конечно же: «Храни тебя Господь!» - сказал он мне напоследок, перед уходом в управление своей епархии, и размашисто, видимо от чистого сердца, осенил меня Крестным Знамением.

Наш, уже теперь бывший командир, Петрович, обнял меня на прощанье и грустно произнёс: «Митя! Ты конечно же герой. Тут вроде как бы без вариантов. Но напоследок тебе отеческий совет: Держи свой острый язык за зубами. Мы тут все к твоему зубоскальству привыкли и даже немного подсели на него, чего греха таить, а вот в регулярной армии это добром для тебя точно не кончится.»

- Спасибо товарищ командир! И мне вас будет сильно не хватать. Не один пуд соли за это время съели вместе. А с языком своим я не знаю, что и делать даже. Лучше бы мне его тот фриц отстрелил совсем. Имеет этот гад ползучий два забора. И губы его держат, и зубы. А он, падлюка, всё равно умудряется выскользнуть, и накликать кучу неприятностей на мою тощую задницу – ответил я смеясь.

Нас снабдили всем необходимым для того, чтобы помереть с максимальной пользой для Родины: и патронами, и гранатами, и добрыми напутствиями. И отправили в пешем порядке на передовую.

Возглавлял нашу колонну седой капитан, видимо после серьёзного ранения сильно хромавший и поэтому трусивший впереди нас на гнедой кобыле.

Нашей же ротой командовал краснощекий лейтенант Кулинич, с «Жмэринки, що под Киевом» - как он сам любил всем рассказывать. Он не шел как мы пешком, а сидел на санитарной повозке. Наступило утро, а мы все идём и идём. Подошло время обеда, у всех в животах урчание с голодухи, бойцы ворчат: «Когда же уже дойдем и поедим?»

Только наш лейтенант не унывает, презрительно, по-барски, покрикивает на нас, чтобы не растягивались. Потом он достал из сидора кусок сала, хлеб, луковицу и начал с большим аппетитом всё это наяривать, звонко чавкая при этом. У всех нас в животах ещё больше заурчало от такой душераздирающей картины. Мы проходили мимо сожженного хутора, а справа от дороги было поле с турнепсом, это такой подвид репы, но рода капусты.

Я дал, (по старой партизанской привычке совать свой нос куда не надо), команду с каждого ряда крайнему бойцу добежать до поля и на всё отделение принести по корнеплоду на рыло, что и было ими с удовольствием выполнено.

Все бойцы дружно захрустели сочным турнепсом, вся рота последовала нашему примеру. Краснощекий лейтенант соскочил с повозки и закричал: «Кто дал команду, сволочи?!»

Я бодро доложил: «Рядовой Тузов! Корнеплоды сочные, симпатичные, и жажду утоляют и голод у рядовых бойцов, которые тоже люди в некотором роде, хотя и не из Жмэринки.»

Лейтенант с размаху ударил меня в лицо, я упал и залился кровью из ещё не до конца зажившей раны на щеке.

В ярости я вскочил, щёлкнул затвором автомата, и бросился на этого розовощёкого гада. Он как заяц отскочил к повозке, а я, уперев ствол автомата в его жирное пузо, прижал этого хрячка к телеге. Лейтенант из розового стал белым, и на всякий случай обоссался. На шум прискакал ведущий нас на передовую, капитан. Разобравшись в чем дело, он сказал: «Лейтенант, ты ещё пороха не нюхал, а ударил бойца, у которого двадцать два ранения. Засиделся ты на сборном пункте, сопровождая маршевые роты, пойдешь в бой вместе с рядовым этим! Причём будешь впереди него бежать, правильное направление ему показывать, и от новых ранений его закрывать своей жирной задницей.»

Уже глубокой ночью мы прибыли к подножью нашей Сапун-горы под моим славным городом Севастополем, который вроде бы ещё вчера я защищал с той стороны этой горы, а сегодня в бесчисленных, оставшихся ещё с тех пор, бетонных бункерах, прочно засел фриц и косил густые цепи наших бойцов свинцом по полной программе.

О количестве тех скошенных бойцов можно было судить по трупному запаху, обильно доносившемуся от проволочных заграждений, где эти бойцы в основном и висели на этих самых проволочных заграждениях, остановленные в своём последнем броске, огнём врага.

Да и чёрных, обгоревших коробок подбитых наших танков на переднем крае наблюдалось несметное множество.

Сменить мы должны были штрафной батальон, хотя батальоном его можно было назвать уже чисто номинально. После недельных попыток штурма этой неприступной горы, с тремя ярусами обороны, от батальона того остался лишь неполный взвод. Остальные уже кровью искупили свою вину. Все земные заботы их уже не волновали, и они счастливо благоухали на нейтральной полосе, рядом с сапёрами, которых раз за разом туда загоняли, дабы обезвредить мины и порезать проволочные заграждения для наступающей пехоты. А происходило это потому что снаряды надо было экономить, артиллеристы категорически отказывались пробивать в этих заграждениях бреши из своих орудий, а потери личного состава пехоты их совсем не интересовали.

И авиаторам тоже было не до этих проволочных заграждений, потому что результаты попадания по ним сложно было зафиксировать фотопулемётом, и можно было получить взыскание за бесцельное расходование боеприпасов. А если вспомнить, что один осколочно-фугасный снаряд пушки «ШВАК» стоил в 1936 г. 20 рублей, то дешевле было пару пехотинцев туда кинуть на убой, чем этот один снаряд. Бабы нарожают потом этого добра забесплатно сколько хочешь.

Так что потери пехоты никого не волновали, кроме самой этой пехоты, у всех своих проблем по горло хватало.

А фрица похоже наши атаки особо не пугали. Здесь у него был основательно пристрелян каждый клочок земли, и единственная надежда у наших была лишь на то, что у фашистов рано или поздно закончатся патроны да снаряды, которые можно было подвести только морем, а над ним безраздельно хозяйничала наша авиация.

Обо всём этом нам и поведали остатки личного состава штрафбата, которые неожиданно узрели в нас родственные уши и прочитали нам целую лекцию о состоянии текущего момента на отдельно взятом участке фронта военных действий.

Остатки штрафбатовцев, все как один, были кончеными оптимистами. К смерти относились исключительно философски. Особо её не искали, но и боязни ни малейшей перед ней не испытывали. Мы, своей четвёркой, решили держаться вместе, и немного пообщавшись с недобитыми смертниками, вскоре были приглашены к ним в землянку для совместного распития наркомовских граммов, которые в связи с большим количеством безвременно почивших, превратились теперь в наркомовские килограммы.

Слово за слово, завязалась дружеская беседа и через часик уже нас и на песни стало пробивать даже. Как у нас, русских, обычно это и бывает, всё опасное дружно шагает рядом с чем-то весёлым. А иначе, если нам не смеяться ещё, то тогда остаётся лишь повеситься.

Наши дружеские посиделки, совмещённые с поминками, совсем не к месту, прервал визит командира роты, товарища лейтенанта Кулинича, который нас попытался робко пристыдить, типа: «Без году неделю в окопах, а уже борзеть начали, салаги. Привыкли там куролесить, в своей банде партизанской, забыли, что такое дисциплина, похоже.»

Мы вняли его горьким стенаниям, душевно попрощались с остатками штрафбатовцев и принялись осваивать новую для себя среду обитания. Хотя и более надёжную с тыла, впрочем, если судить по недавним событиям с почившим Исмаилом, в этом можно были и усомниться, но более опасную с фронта, который нам надо было прорвать завтра любой ценой. А пока надо было просто вздремнуть, дабы восстановить силы, которые завтра нам должны были сильно пригодиться. Возможно даже и в последний раз.

На утро дико болела голова и я как обычно клял себя, что опять поддался тому рогатому с синей рожей, и с пузырём в передних конечностях, из пещеры, но сделать уже нельзя было ничего. Слаб человек и постоянно пытается свернуть на скользкую дорожку, да заблудиться там, если вовремя не остановится. А за всё в этой жизни приходится платить, и дороже всего за халявное удовольствие.

Похоже партизанство наше закончилось. И похоже также, что это не худшее время в нашей жизни было, ибо всё познаётся в сравнении. Брезжило мутное утро нового дня, и похоже не предвещало нам оно ничего хорошего.

P.S. Теперь несколько исторических фактов: "В рамках реализации плана «Михель» немцами началась подготовка к насильственной «эвакуации» населения. СД, по традиции, начала «эвакуацию» с Бахчисарайского района, в связи с чем восстание произошло в 149 Бахчисарайском батальоне «Шума», и одна рота этого батальона в составе 87 человек полностью ушла к партизанам.

Это была рота того самого А. Раимова, которого ныне предают анафеме. Парадокс заключается в том, что именно эта рота сыграла важную роль в партизанском движении в Бахчисарайском районе. В описании легендарного Бешуйского боя, безусловно, нет упоминания о том, что на стороне партизан сражались бывшие бойцы батальона «шума», но так было. А. Раимов был арестован органами НКВД и приговорён судом к высшей мере наказания (ВМН), несмотря на то, что его отряд достаточно долго был активной боевой единицей партизан. Его вина заключается в том, что сначала он был партийным работником, а затем служил в батальоне самообороны. Он был осуждён только за то, что предал партию."(А. Неменко)

Глава 14 "Штурм"

"Мне гнев покоя не даёт: Я не забыл, пруссак, Как ты спокойно самолёт Навёл на мой очаг...

В дыму, у рухнувшей стены Я постарел с лица, Когда увидел труп жены И сына - мертвеца...

Мне сила праведной руки Отчизною дана: Я за тебя пойду в штыки, Любимая жена!

Я под землёю разыщу Убийцу твоего. Я втрое немцу отомщу За сына своего.

Он никуда, кровавый гад, От смерти не уйдёт... - В штыки! - кричит лихой комбат. И я бегу вперёд..."

Оказывается, за два года моего партизанства в тактике нашей родной армии много чего поменялось. Теперь в атаку уже не кидались всем колхозом, как это было в сорок втором, плотно засевая окрестности телами наших погибших бойцов, а окопники оставались на своих местах, в основном за пулемётами, а в атаку шли специальные штурмовые группы смертников, напялив на себя, как когда то это наверное делали средневековые рыцари, железные нагрудники. По этим группам фрицы и начинали пулять со всех стволов, а окопники и артиллеристы из тыла, ответным огнём гасили уже засвеченные огневые точки противника. Короче, как говорят рыбаки, это была ловля на живца. И этим самым живцом как раз и был назначен я, со товарищи партизаны.

В принципе, конечно, грамотный ход со стороны нашего командования. При таком раскладе потери будут минимальны, потому что мы, партизаны, на временном довольствии, в общих потерях просто не будем указаны. Такая чепуха как четыре тысячи партизанских трупов особо никого и не волнует, ибо "нефиг было в тылу под бабскими юбками отсиживаться", как это говаривали недавно встреченные нами снабженцы. Зато медали с орденами кто-то наверняка отхватит по полной программе. А на самом верху номенклатурной пирамиды небось и Героев Советского Союза поприбавится. Ну, впрочем, всё, как оно и было раньше. Ничего нового не придумано в стране советской. Проблемы пушечного мяса командование не интересовали особо и тогда, а сегодня, когда кругом царила победная эйфория, так и подавно, а сохранится ли твоя шкура или нет, так это твои проблемы, исключительно личного характера.

Едва лишь забрезжил рассвет, я змейкой выполз на нейтралку, под укоризненными взглядами местных ветеранов-окопников, которым снайпера фрицев и головы высунуть за бруствер не давали, по своей старинной привычке совать свой нос не в своё дело. Но основательно замаскировавшись пучками травы и на всякий пожарный притулив рядом чучело бойца, для успокоения совести этих снайперов, я начал усиленно всматриваться в поле боя. И оно, мне, честно говоря, совсем не внушило оптимизма. Столько бетона и железа как здесь я ни до, ни после, нигде не встречал. И мне почему-то показалось что только полный неадекват, пропивший последние мозги, смог придумать прорывать тут оборону противника. Немцы, мало того, что восстановили наши бункеры и доты со времён нашей же обороны, но ещё столько же добавили бетонных и железных новых.

Хотя, немного поразмыслив, я таки понял почему именно здесь наши командиры наметили прорвать фронт. Когда-то в далёком сорок втором, именно здесь прорвали нашу оборону румыны, и наши горе - командиры тупо решили собезьянничать и пойти по проторенной дорожке. Типа они смогли, а мы смогём и подавно.

Однако разница между тем случаем и этим была огромна. Немцы создали тут мощнейший укрепрайон из трёх ярусов обороны, огонь с которых можно было вести одновременно. Но это не самое страшное. Гораздо страшнее, это то, что когда-то не освоенные нами две высотки внизу были залиты толстым слоем бетона и утыканы круглыми стальными колпаками, пробить такой дот похоже можно было лишь прямым попаданием из мортиры. Это были капитальные сооружения с круговым обзором, к которым незамеченной и мышь не могла бы подобраться, к тому же плотно опутанные колючей проволокой.

Получалась круговая порука. К нижним высоткам нельзя было подойти, потому что подступы к ним были сверху как на ладони, а если попытаться полезть на верх, на саму Сабун-гору, то снизу и сбоку расстреливать нас можно было как в тире с тех нижних высоток. Но наше командование, не считаясь с потерями планомерно гнало народ на эту высоту под перекрёстным огнём, хотя похоже начало уже догадываться, что боезапас у немцев кончится позже, чем у нас кончатся пехота и танки, коих здесь уже стояло сожжённых немеряно.

Как и те наши предшественники, штрафбатовцы, смерти я не боялся, просто не хотелось помереть бессмысленно как поросёнку на бойне, ради того, чтобы директору той бойни вручили премию за сданное мясо. Тем более что мяса в моём потрёпанном организме было очень мало, в основном кости, но и те мне были дОроги как память.

И начали мы горькую думу думать после моего возвращения обратно всем коллективом. Наш ротный особо не вмешивался в эту стратегию, его кроме конечного результата и куска сала похоже мало что интересовало, и это развязало нам руки. Вместо того, чтобы идти в лоб на гору, мы решили пойти в атаку в сторону, на маленькую высотку в центре, а если с ней будет покончено, то и сама гора будет для нас не проблемной, потому что там было множество мёртвых зон, по которым, наверное, и те румыны в своё время просочились, когда прогрызали нашу оборону. Крайнюю, дальнюю от нас высоту, мы оставим у себя в тылу, чтобы артиллерия тупо сравняла её с землёй без лишних жертв, когда гребень будет нами взят и оттуда огневая поддержка прекратится. Но для этого надо было решить вопрос с артиллеристами. Всё дело в том, что они начинали бить сразу по верху и по низу одновременно. Немцы пересиживали этот момент в бункерах, и когда после этого мы поднимались в атаку, практически все их огневые точки оживали одновременно, не оставляя нам ни малейших шансов на победу.

Однако, эти мои стратегические изыскания прервал жалобный голос ротного, который обречённо сообщил, что нам приказано сейчас отдыхать, а атака запланирована на час ночи. И пойдём мы без артподготовки, в надежде что фриц будет крепко спать в это время.

Вспомнился рассказ штрафбатовцев про такую же атаку, когда половина их там же и осталось лежать на поле боя. Тогда фрицы подождали, пока наши выйдут на открытое место и накрыли их таким огнём, что мало кто оттуда уполз невредимым. Но приказ есть приказ, и мы пообедав завалились спать, в надежде что до атаки что-то успеем умное придумать.

В наследство от того штрафбата нам перепала санчасть во главе с медсестрой Женей, хотя её половую принадлежность было сложно идентифицировать, особенно когда она, засовывая в рот до половины папиросу поливала матом всю округу, смачно сплёвывая сквозь остатки зубов, и громогласно называла нас никчемными импотентами, видимо поражаясь тому, что мы совсем не спешим начинать её домогаться всем личным составом нашей роты. Но мы за время партизанства не только были избалованы женским вниманием, но даже изрядно утомлены им, чего-чего, а уж этого добра у нас было девать некуда. Невольно вспомнилась красавица Клава, и её последний поцелуй, и жуткие мурашки побежали по спине, а глаза предательски защипало почему-то.

Проснулись мы когда начало вечереть и стали нервно готовиться да составлять план наших дальнейших действий. Ротный был согласен на всё, лишь бы остаться в живых. Жорик начищал свой пулемёт и как обычно ворчал, что патронов много на себе не утащишь, а их понадобится в этот раз не просто много, а очень много, ну это он всегда так бормотал и никто особого внимания не обращал на это. Потом засунул себе диск за пазуху, типа на всякий пожарный. Потом подумал и перепрятал его, засунув сзади под гимнастёрку. При этом пробормотал: «Двигаться придётся ползком, а это будет мой, типа щит. Если он будет на пузе, то как те греки говорили я буду «на щите», и мне это не очень подходит, а если на спине, то получится вроде «под щитом», или даже «со щитом». А вот так мне больше нравится.»

- Да ты похоже философ греческий - Георгий Великий – съязвил я.

- Хвилософ, не хвилософ, а патронов много не бывает – прошептал себе под нос грузин дежурную бурчалку.

Перед самой атакой я собрал ребят и обрисовал нашу ситуацию как решение задачи с двумя неизвестными. Одно неизвестное надо было сокращать первым. Нам необходимо было выползти на нейтралку, там залечь на середине подъёма, и развернув стволы назад дать отпор фрицам со средней высотки, которые обязательно начнут косить нас с тыла, как только увидят наши спины в свете осветительных ракет.

Ровно в час ночи мы выползли из окопов и бесшумно двинулись в неизвестность. Похоже немцы были к этому готовы, но лишь терпеливо выжидали, когда мы подальше отползём от своих окопов и будем для них как на ладони, а что-бы нас случайно не спугнуть, даже перестали пускать осветительные ракеты. Мне даже почудились вокруг яркие точки их глаз, хищно горящие в темноте и ждущие лишь сигнал на открытие огня.

Когда мы немного заползли на высоту и стали видны как на ладони с высотки в нашем тылу, я понял, что сейчас нас тут всех и положат. Поэтому выбрав глубокую расщелину в скале, мы с Георгием залегли в ожидании стрельбы с тыла нам в спины. И эта стрельба не заставила себя долго ждать.

Взлетела красная ракета и всё вокруг превратилось в бушующее море огня. Мой снайперский товарищ короткими очередями гасил вспышки выстрелов из дотов внизу, и у него это отлично получалось, мы изрядно проредили ряды тех огоньков. Видимо фрицы привыкли, что на тыл особо никто не обращает внимания, а наши продолжают тупо ползти вперёд, пока их там всех положат, и расслабились. И теперь поплатились за свою самоуверенность.

Расстреляв весь свой боезапас, мы просто поглубже прижались к земле и стали ждать, когда немцы успокоятся. Только стрельба стихла окончательно, ползком вернулись обратно в свои окопы, где уже нас ждали почти все наши. Убитых оказалось всего трое и ещё семь человек тяжело раненых, остальные хоть и были слегка покоцаны битым камнем, и мелкими осколками, но остались в строю.

Утром нас неожиданно собрали и вывели во второй эшелон. Когда мы построились, появился подполковник, исполняющий обязанности командира полка с застарелым перегаром, красным лицом, и видимо огромным желанием получить очередной орден. Он с места в карьер кинулся нас материть на чём свет стоит, а Кулиничу грозно задал вопрос: «Почему в вашей штурмовой группе такие маленькие потери? Вы что, трусы, в окопах отсиделись вместо того что бы идти в атаку? Почему Сабун-гора не взята до сих пор, а вы все живы-здоровы при этом? Почему до вас, у штрафников, потери были в десять раз больше?»

Наш ротный начал что-то бессвязное бормотать в своё оправдание, но полковник резко выхватил из кобуры пистолет и разрядил всю обойму в грудь лейтенанту. Тот как ребёнок пытался защититься от пуль подставляя ладошки, но упал бездыханным под ноги этому зверюге, пару раз дёрнулся и затих.

Мы были в шоке. Красномордый ещё что-то орал о долге и чести, о каком-то приказе, вроде бы № 227, про который мы наверняка не слышали, пока прятались в лесах под бабскими юбками, потом показал нам нового ротного и недвусмысленно дал понять, что завтра, сразу после атаки, придёт к нам на передовую сам, но уже со взводом автоматчиков, если гора взята не будет, и изрядно скорректирует наши потери в бОльшую сторону. Потому что он уже отрапортовал в ставку что Сабун-гора была взята этой ночью. Завтра в 9 утра, после часовой артподготовки, мы должны были решить эту его проблему.

Новый ротный был из бывших штрафбатовцев, капитаном, и рубахой-парнем по совместительству. Хотя в штрафбате другие выжить, наверное, и не смогли бы по определению. Он, без всякого высокомерия, предложил нам высказать свои мысли по поводу грядущего штурма.

Женя Смелович оказался не только храбрецом, но ещё и великим стратегом, поэтому предложил, вопреки угрозам комполка, начать всё же со средней высотки. Единственное, он ещё посоветовал скорректировать работу артиллеристов, что бы те ровно 60 секунд били по центру средней высоты, пока мы рванём к ней через нейтралку, пробежим до неё 200-300 метров, и когда фрицы вылезут из бункеров своих мы их тёпленькими там и положим всех. Правда существовал огромный риск попасть под дружеский огонь, но эту проблему он предложил решить следующим образом: «У артиллеристов наверняка есть ассы-снайперы. Вот их то надо и подключить к работе по этой высоте, а остальные просто пусть лупят по квадратам, или куда захотят, лишь бы от нас подальше, в общей канонаде и клубах пыли и гари фрицы не должны ничего заподозрить. А что бы дело выгорело наверняка, неплохо бы включить личную заинтересованность у бога войны-артиллериста. Для уговора рядовых артиллеристов, у нас от штрафбата осталось три фляжки спирта, а вот командиру придётся кое-что посерьёзнее отстегнуть. И он предложил мне отдать свой подарочный маузер на эти гуманные цели. Я конечно же возмутился, но народ проголосовал единогласно, мотивируя это тем, что, если наше дело завтра не выгорит, тот маузер мне больше не понадобится по любому, и мне лишь пришлось грустно подчиниться коллективу.

Собрав всё необходимое, Женя двинул в тыл договариваться с артиллерией. Мы все примолкли в тревожном ожидании, когда примерно через час противно зазуммерил телефон и связист дал трубку ротному, с удивлением произнеся: «Вас требует какой-то капитан из охраны тыла по поводу дезертира Смеловича.»

Тот взял трубку и произнёс: «На связи». Потом ответил кому-то в трубку: «Да, есть у нас такой, и это я его послал в тыл для согласования совместных действий с артиллеристами.»

-…

- Спирт ему нужен для протирания оптических приборов у артиллеристов для улучшения качества артподготовки

- …

- Маузер - это его личное оружие, подаренное ему командиром его партизанского отряда

-…

Если вы его ещё пять минут продержите у себя, я вынужден буду сообщить в штаб армии, вы будете виновными в срыве наступления и пойдёте под трибунал, это я вам гарантирую.

-…

- Какие письменные приказы? Вы что на Луне живёте? Тут у нас ни куска бумаги, ни карандаша не найдёшь на передовой.

-…

- Короче, я жду ещё пол часа, если Смелович не выходит на связь, и не убедит меня что с ним всё в порядке, и вы его отпустили, извинились, и вернули ему всё у него украденное, то я связываюсь с командармом, и минимум что вас ожидает, это штрафной батальон!

-…

- А как вы хотели, чтобы с вами, с тыловыми крысами, боевой офицер разговаривал?

-…

- Ну так бы и сразу... Ладно, извинения приняты. Ждём нашего бойца здесь с нетерпением.

Положив трубку на аппарат, капитан вытер пот со лба и скороговоркой пробормотал: «Ну вот не зря я похоже в триньку всё детство своё беспризорное проиграл. Хоть блефовать научился в совершенстве.» И мы все дружно, с облегчением, прыснули со смеху.

Вернулся наш гонец через пару часов, счастливый и с лёгким перегаром, но заверил нас, что всё договорено, схвачено, и дело гарантированно в шляпе, а также поблагодарил, что не дали ему бесславно помереть дезертиром, а в последний момент вырвали из зубов ретивых защитников тыла.

Только артиллеристы чуть скорректировали наш план, видимо личный интерес пробудил в них бурную фантазию, и добавили ещё одну, первую минуту, когда почти весь их огонь будет сосредоточен на нашей высоте, для пущего психологического давления на фрицев, и создания дымовой завесы. А вторую минуту будут туда бить только двое лучших из их снайперов. В эту то минуту мы и должны пробежать всю нейтральную полосу, пока фрицы не вернулись к пулемётам и не порезали нас там всех на портянки.

Нам будет дана ровно эта минута чтобы пробежать под шумок нейтралку, пару минут, чтобы разобраться там с фрицами, и несколько минут на зарыться в землю, или спрятаться в немецкие бункера, так как через 10 минут весь огонь нашей артиллерии будет перенесён на пространство между захваченной нами высотой и основной высотой, потому что фрицы гарантированно пойдут на нас в контратаку, прекрасно понимая, что без средней высоты их дальнейшее сопротивление бессмысленно.

План конечно весьма витиеватый, и вилами по воде писаный, но он единственный нам хоть что-то обещал кроме бессмысленной кончины, поэтому мы его приняли без возражений.

Утро выдалось на удивление солнечным и ярким. Дико верещали кузнечики и цикады, порхали бабочки, и стояла полнейшая тишина над будущим полем боя, на миг мне даже показалось, что и войны нет никакой, а это какой-то страшный, кошмарный сон.

До артподготовки оставалось пол часа, когда ротный нас расположил повзводно, и приказал бежать каждому взводу цепочкой, след в след, дабы вероятность погибнуть всем на минном поле свести к минимуму. В крайнем случае погиб бы только ведущий, а тем ведущим в нашем взводе он будет сам.

Ровно в девять часов земля задрожала под ногами, и вся средняя высотка превратилась в месиво из дыма, огня, и фонтанов земли, поднимаемыми снарядами крупного калибра. Ребята-пушкари оказались крайне благодарны и пунктуальны, так как ровно через минуту фонтаны разрывов перенеслись на пространство между нашей высоткой и Сапун-горой, создав там сплошную завесу из дыма, огня и пыли, за которой нас не увидел бы даже самый зоркий из фрицев с главной высоты. На нашу высотку, ровно по её центру, каждые пять секунд прилетал очередной снаряд, и было такое чувство, что он копает одну и ту же яму, потому что ложился точно в предыдущую воронку, мешая дальнему разлёту осколков.

Ротный вдохнул полную грудь воздуха и как птица выпорхнул за бруствер, увлекая бойцов своим примером. Я бежал со всей дури за ним, и единственная мысль которая меня не покидала всю дорогу, это: «Как же можно так быстро бегать»?

Похоже, что мы уложились даже быстрее чем в одну минуту, пришлось под конец даже притормозить, а когда ровно через шестьдесят секунд грохнул последний разрыв, мы ворвались на ту высоту, и первым делом стали закидывать в амбразуры фашистских дотов гранаты.

Фрицы видимо так и не успели понять, что случилось, когда с ними уже было всё покончено. Мы забрались в их бункеры, добили там пленных и раненых, дабы не путались под ногами, сейчас нам станет явно не до них, и залегли в ожидании контратаки, когда неожиданно подтянулись связисты с катушкой провода и соединили нас со вчерашним красномордым подполковником.

Ротный зажав рукой трубку, шепотом спросил меня: «Сколько фрицев дохлых было?» Я тихонько ответил: «Человек пятнадцать, насчитали, и шесть пулемётов», после чего наш капитан бодро отрапортовал: «Уничтожено шестьдесят фашистов, и шестнадцать пулемётов» - потом подмигнул мне и улыбаясь прошептал: "Да что их, супостатов, экономить, то."

Потом снова заткнул рукой трубку, и снова спросил меня шёпотом: «Наши потери?»

На что я ответил: «Трое раненых».

Капитан бодро прохрипел в трубку: «Шестнадцать убитых и тридцать пять раненых.»

После чего гордо просиял в трубку и торжественно, уже пытаясь перекричать грохот разрывов прокричал: «Служу Советскому Союзу». Потом аккуратно положил трубку и объявил: «Всем пообещал дать «За отвагу», а мне «Ленина». Потом немного помолчал, и грустно добавил: «Вот так они и жили…спали врозь, а дети были. Не надуришь, не поедешь.»

Потом видимо вспомнив подробности разговора, продолжил: «Но это ещё не всё. Сейчас сюда доставят знамя полка, кто водрузит его на главной высоте, получит «Героя», а кто первым вернётся сюда и доложит ему об этом - «Красное знамя». Вот такой расклад вышел у нас братцы. Но для начала неплохо бы отбить грядущую контратаку и выжить при этом.»

Пока артиллеристы долбили нейтралку в надежде остановить контратакующих фрицев, к нам действительно прибыло знамя, и в его охранении я узнал небезызвестного мне Жихаря, перепуганного до смерти с перекошенной от страха рябой мордой и ничего не видящего вокруг, видимо предвкушающего свою скорую погибель.

Пока была телефонная связь, мы пытались корректировать огонь нашей артиллерии, потому что между высотками была мёртвая зона за которой могли наблюдать только мы. Но с вершины горы фриц поднял такую истеричную стрельбу, что провод вскоре был перебит, связь кончилась и мы остались с атакующими ордами один на один.

А было их, наверное, раз в десять больше нашего, хотя вполне возможно, что это у страха глаза велики. Мы уже начали подниматься и приготовились отразить атаку, когда неожиданно из под коробок наших, сгоревших танков пошли бить их снайперы, и любой, кто только пытался приподнять голову над бруствером, тут же падал, со свежей дыркой во лбу.

Фрицы приближались, нещадно стреляя из винтовок и автоматов. Артиллеристы с обеих сторон умолкли, опасаясь накрыть своих, и мы, лёжа на дне окопов ожидали чем это всё закончится. Неожиданно я вспомнил как когда-то успевал выкидывать их гранаты с длинной ручкой обратно, и прокричал ребятам, чтобы были готовы сделать сейчас тоже самое. И действительно, по прошествии некоторого времени, эти гранаты начали шлёпаться вокруг, как мне показалось даже, издавая какое-то злобное шипение.

Мы успели вернуть по паре штук, когда, уже не в силах выдержать нервное напряжение, выскочили из окопов в рукопашную. Фрицы были видимо сильно пьяны, потому что, хотя и были храбры до безобразия, стреляли очень криво, и наши цепи почти без потерь столкнулись с диким рёвом стенка на стенку. Над полем боя стоял какой-то дикий вой и стон непонятного содержания, но мне показалось что это было нечто типа: «Маааать!!!»

Рубились страшно. Всё происходило как в тёмном тумане и не со мною. Даже не помню, что там и было, помню на кого-то кидался с финкой, яростно тыкая его в грудь ею, кто-то потом меня яростно душил, я почти что терял уже сознание, потом тот гад обмякал, хватка ослаблялась, я вскакивал, вдыхал воздух полной грудью и опять кидался в самое пекло. Кровь хлестала отовсюду ручьями и капли её, попадая в рот, отдавали вкусом пересоленного томатного сока.

Не знаю сколько прошло времени, но они наконец дрогнули и как зайцы побежали обратно. Мы же, как кровожадные хищники кинулись следом, выхватывая самых нерасторопных, или раненых, и добивая их, тем, что только под руку попадётся. Пробегая мимо наших сгоревших танков, памятуя о бивших оттуда снайперах, под каждый кидали гранату, и почти каждый раз нам отвечали оттуда предсмертными криками. Так мы бежали в каком-то неистовстве, на плечах отступающих фрицев, пока и упёрлись наконец в непреодолимое препятствие почти что на самой вершине.

Это был огромный бетонный бункер со множеством бойниц, из которых постоянно извергалось пламя и косило наши ряды. Дальше идти по открытому пространству было бессмысленно, или только разве что на верную гибель. Наша четвёрка пока что была ещё жива, хотя все и были окровавлены с ног до головы, не ясно только чья это кровь была на нас, и в пылу боя это не имело особого значения. Пули так плотно свистели над головами, что не было ни одного шанса не нарваться на них.

Женя Смелович, отбросил автомат, что бы тот ему не мешал, выдернул зубами кольца из двух лимонок, зажатых в обеих руках, и решительно пополз под шквальным огнём противника вперёд. Каким то чудом ему удалось доползти да этого дота и просунуться в щель, пробитую в его стене нашим снарядом крупного калибра. Прошло несколько секунд, изнутри амбразур вырвалось яркое пламя, пулемёты замолчали, но и нашего героя Смеловича похоже не стало тоже.

Я толканул Жорика в бок, типа: «Что развалился, давай пошли», но он даже не шевельнулся. Пуля попала ему прямо в лицо, и не оставила ни малейших шансов на жизнь.

Мне уже было показалось, что я остался совсем один, когда рядом увидел Ваню Ицуненко, толкающего перед собой полковое знамя, тоже всего окровавленного, но почему-то со счастливой улыбкой на лице.

«Жихарю, этому уроду, снарядом, башку срезало, как вроде казнил кто его» - счастливо улыбаясь, пробормотал он.

«Да туда ему и дорога» - смачно сплюнул я. Потом добавил: «Есть всё же Бог на свете и похоже он таки шельму метит.»

Мы скатились в неглубокий немецкий ход сообщения и поползли по нему на самую вершину. Что меня больше всего удивило, что там не было ни одной стреляной гильзы. Это означало, что фрицев здесь было очень мало и сидели все они по дотам, оттуда и выкашивали наши ряды.

Доползя до самой вершины, Иван воткнул на высоком бруствере окопа знамя, и облегчённо вытер пот с кровью со лба. Он был не один раз ранен, а на мне, как это ни странно, кроме мелких ссадин не добавилось ни одной дырки.

Судя по тому, что вокруг не было ни одного, ни живого, ни мёртвого фрица, те видимо поняли, что их карта бита и планомерно отошли на тыловой рубеж унося убитых и раненых.

Иван залёг недалеко от развевающегося полотнища, дабы защитить знамя, если кто-то надумает его снять, а меня отправил вниз, в поисках санитаров, пока он не истёк кровью окончательно. Я, сколько хватило бинтов, быстро перевязал его раны и рванул бегом обратно.

Недалеко от гребня я увидел сидящую на земле нашу санитарку Женю, и кинулся к ней в надежде что та сможет помочь раненому Ивану, но помочь она уже никому не могла, и даже самой себе не могла похоже помочь, сидя в луже крови она не переставала неистово материться и причитать: «Как любить, так всем подразделением, а как перевязать девушку, так ни одного желающего не найдётся. Кобели подлые!»

Я, вырвав из её трясущихся рук перевязочный пакет, ловко перевязал её раненую ногу, выше колена и перетянув жгутом, ринулся дальше, на поиски санитаров для Вани. Что меня поразило, так это разноцветный ковёр из тел вчерашних партизан, плотно устилающий склоны Сабун-горы. Похоже они все тут и остались на веки вечные. Так, полный грустных размышлений, я добрёл, аккуратно ступая что бы не наступить на покойника, до средней высотки, откуда мы совсем недавно ринулись в контратаку, где и обнаружил вчерашнего подполковника и стоящего рядом с ним хлипкого очкарика с фотоаппаратом, наверное, корреспондента. Красномордый меня грозно окрикнул, и пафосно произнёс: «Рядовой! Кто установил знамя над взятой нами Сабун-горой?»

- Наше знамя установил Иван Ицуненко.

- Понятно. Значит теперь он Герой Советского Союза будет, а ты у меня «Красное Знамя» получишь.

- Спасибо конечно, товарищ подполковник, только вместо меня вы лучше Жене Смеловичу отдайте тот орден… посмертно. Если бы не он, то ни меня, ни знамени никакого бы не было сейчас.

- Ты что! Козёл! Совсем нюх потерял - проревел красномордый. «От ордена отказываешься гад! Ну сдох тот жид порхатый, туда ему и дорога, никто и не расстроится особо.»

У меня от ненависти к этому подонку на долю секунды потемнело в глазах и помутился рассудок…

Когда я вновь пришёл в себя этот гад уже лежал на дне окопа с мордой, залитой кровью, а я хладнокровно прицеливался ему между глаз из автомата, под истеричный визг очкарика.

Глава 15 «В этом мире опять всё не так…»

Неожиданно мутная пелена с моих глаз спала, и я ошалело обратился к трясущемуся очкарику с весьма глупым вопросом, непроизвольно направив на него ствол своего автомата: «Что тут произошло?»

Тот, трусясь мелкой дрожью, заплетающимся языком, жалобно пробормотал, звонко клацая зубами:

- Только…только не стреляйте, пожалуйста! Я никому, ничего не расскажу! Клянусь... мамой клянусь, не расскажу никому!

- Я тебя ещё раз спрашиваю: «Что тут случилось?»

- Вы…вы, ударили его кулаком в лицо со всей силы, и пока он падал, ещё пару раз успели его ударить.

- Понятно. Похоже психанул я немного. Нервы видать совсем сдали. Но в любом случае я никому не позволю оскорблять моего геройски погибшего друга Женю.

Я наклонился над лежащим здоровяком, и взяв его за шкирку, с трудом приподнял со словами: «Это тебе подлец, привет, от моего погибшего друга Евгения Смеловича. Он не был жидом, как ты тут выразился только что. Он даже не был евреем, как этот корреспондентик твой, трясущийся от страха очкарик. Он был русским былинным богатырём, точно таким же как до него был и Яков Моисеевич Цигель, героически погибший обороняя Севастополь когда-то.

А погиб Женя, как и положено русскому богатырю, крайне героически, подорвав себя и фашистов в том доте, двумя оборонительными гранатами, системы Ф-1. Я бы даже сказал, что положил он душу свою за дрУги своя. А осталось из всех тех дрУгов, по твоей кстати милости, всего то полтора человека. Я, да раненый Ваня Ицуненко.

- Яяяяя, я тебя убью – яростно прошипел красномордый, приходя в себя и пытаясь расстегнуть трясущейся рукой кобуру на поясе.

- Обязательно убьёшь. Я в этом даже не сомневаюсь ни секунды. Но произойдёт это точно не сегодня – сказал я, яростно выкручивая его руку с пистолетом ТТ, а когда забрал, вытащив обойму, отбросил оружие далеко за бруствер.

Он с ненавистью посмотрел на меня и похоже даже грозно скрипнул зубами от злобы и бессилия. Но я лишь недобро ухмыльнулся, и от всей души приложил его ещё разок промежду глаз, своей засушенной кувалдой со словами: «А это тебе лейтенант Кулинич, с Того света, просил передать, лично, с занесением на морду лица, точно под правый глаз. И хотя он мне, при жизни, тоже не очень нравился, но это явно не повод, чтобы пристрелить его как бродячую собаку.

Ладно… Живите дальше спокойно, герои доморощенные. Уйду я от вас. Злые вы тут шибко все.»

Сказав это, я, повесив автомат на плечо, грустно побрёл обратно в гору, аккуратно выискивая место, куда бы поставить ногу, чтобы не наступить на одного из бесчисленных покойников, лежащих тут повсюду. Это была похоже «пиррова» победа. Мы вроде бы и победили, но все наши бывшие партизаны остались лежать тут навсегда.

Скоро сюда подтянется похоронная команда, равномерно распределит их всех по самым большим воронкам, и хорошо если хотя бы памятный знак сверху какой-нибудь поставят, а скорее всего просто прикопают, и так сойдёт. Потом политработнички будут с пеной у рта втирать, что взяли ту Сапун-гору малой кровью, исключительно за счёт чьего-то полководческого таланта. Ну да «Бог им судья», как говорила моя бабуся.

Редкие трупы немцев перемежались с огромным количеством моих боевых товарищей. Вглядываясь в застывшие в последнем крике лица, некоторых я даже узнавал, хотя возможно, что гримаса смерти так исказила их облик, что иных уже нельзя было и в принципе опознать.

Так я доплёлся и до лежащего Жорика. Вместо лица у него было кровавое месиво, а на спине чётко вырисовывался круг пулемётного диска под гимнастёркой. Увы. Так и не помог тебе, брат, твой древнегреческий щит. Хоть и не на нём ты, а под ним, но это уже особо ничего не меняет. И даже патронов оказалось в первый раз вполне достаточно...

Вон, даже последний, нетронутый диск у тебя друг сегодня остался. Спи спокойно боевой ты мой брат и товарищ, и не поминай меня лихом за то, что жив я остался. Всё бы отдал, чтобы лежать мне сейчас вместо тебя здесь, а не продолжать делать глупости в этой своей гнусной жизни. Но увы. Нет той смерти на меня подлой.

«Смерти... нееет… ребята!!!» - эту фразу я похоже в полузабытьи громогласно и истерично прокричал на всю долину, расстилающуюся внизу ковром из мёртвых тел и умывающуюся слезами тысяч жён и матерей, рыдающих по своим погибшим мужьям и сыновьям.

В горле дико пересохло и оглядевшись, я приметил убитого фрица с фляжкой на поясе. Одним рывком содрав с него эту флягу, я жадно прильнул к горлышку, но после первого же глотка, мои глаза вылезли на лоб, как у того речного рака, и из них кажется даже посыпались искры. Это, похоже была не вода, а шнапс, или даже спирт, который им скорее всего выдали для храбрости, и таки немного добавил он им этой самой храбрости, и храбрость та, им даже немного помогла поскорее сдохнуть, а за компанию с ними и я чуть было не захлебнулся.

Еле отдышался, голова резко закружилась, видимо от усталости, и попрощавшись с Жоркой мысленно, как обычно я многократно делал в таких случаях, так же, мысленно закрыл, его, уже несуществующие глаза, побрёл я туда где совсем недавно оставил раненого Ивана.

Там его уже не было, но зато стояли два автоматчика, с оружием наизготовку, в карауле у простреленного и посечённого осколками, сильно обгоревшего полкового знамени. Они мне и сообщили, что санитары подоспели вовремя, и когда моего друга уносили, тот точно был ещё жив, хотя и без сознания. Я поблагодарив, за добрую весть, побрёл дальше вперёд, под их недоумевающими взглядами.

- Ты куда это собрался, эй… военный? Там же фрицы недалеко окопались - робко окликнул меня один из них.

- Ааа, наплевать, мне это уже как-то по барабану я и так уже многократно покойник – еле прошепелявил я заплетающимся языком себе под нос.

- Похоже рехнулся паря – шепотом сказал один из них другому.

- Может пристрелить гада, вдруг он в плен идёт сдаваться? – спросил его второй.

- Думаю, что не надо. Откуда ты знаешь, кто он такой и куда направляется? Может это разведчик наш какой, во вражеский тыл, брать языка отправился. Да и знамя они, с тем раненым, сюда приволокли наше, тут как минимум орденом пахнет, а ты сразу пристрелить, и гадом его окрестил – эх ты – дерёвня – услышал я за своей спиной их горячий шёпот.

Но было мне это всё уже совершенно безразлично. Наступило полное отупение. Уже начинало темнеть. А я куда-то всё брёл и брёл по лесам и оврагам, еле волоча ноги, изредка отхлёбывая из фляжки. Как то всё у меня пошло задом наперёд, делаю что не хочу, а то что надо, не хочу делать. Нафига я сорвался и рожу расквасил этому красномордому подонку? Теперь то мне уж точно вышка гарантирована. Запутался я в этих хитросплетениях жизни, как в своё время отец Василий сказал про Исмаила, и похоже теперь мне уж гарантированно кранты.

Такое чувство появилось, что в голове моей образовался вакуум, в котором мозгов совершенно не осталось, а все они стекли в мои ноги, и теперь эти самые ноги направляли весь мой изрядно потрёпанный организм в известном лишь им одним направлении.

Уже окончательно стемнело, а я всё продолжал брести, пока силы меня и покинули окончательно в каком то, то ли лесочке, то ли в лесополосе, и я рухнул там в кустах, мгновенно отрубившись.

Тут же явился передо мной Яшка, подчёркнуто строгий, грустный и даже вроде бы немного обиженный. Как обычно стыдил, что смерть усиленно ищу, а это очень плохо и неправильно, в нужный момент она меня сама обязательно найдёт, и мимо точно не прошмыгнёт.

Затем припомнил про нашу первую с ним встречу после его гибели, когда меня пытался поставить к стенке наш же товарищ, который совсем нам и не товарищем оказался, и тихо произнёс: «Я тебе тогда русским языком сказал, что в этом мире всё совсем не так, как оно может показаться на первый взгляд, и нет справедливости как таковой в человеческом понимании её смысла».

Потом, немного помолчав, ещё более грустно спросил: «Кто тебя назначил судьёй к этому подполковнику?»

- Да никто меня не назначал. Хотя, может быть, это моя совесть меня назначила, а может быть у меня просто обострённое чувство справедливости имеется.

- Обострённое чувство гордости и гамнистости у тебя точно имеется, а вот той справедливости, за которую ты меня агитируешь, и на всей Земле не сыскать. Да её и в принципе быть не может. Эту справедливость придумал глава падших ангелов, чтобы придать легитимность своим тёмным делишкам. А у Бога есть только Любовь, и к справедливости она никаким боком не касается.

Будь наш Бог хотя бы на каплю «справедливым», он за все наши пакости тут же размазал бы всех нас по стенке, при чём всех без исключения, столько мерзости в наших душах накоплено.

Да будет тебе дураку известно, что у этого подполковника, Мерецкова Петра Семёновича, а тогда он был лейтенантом ещё, в первый же день войны, в военном городке у самой границы, прямо на его глазах, двое эсэсовцев надругались и зарезали его жену, которая на последнем месяце беременности была.

А перед этим они в него выстрелили, попали в голову, но не убили, пуля прошла по касательной и лишь оглушила, и он потом, немного придя в себя это всё видел, но как бы сквозь сон.

И потом, придя в себя окончательно, да осознав, что это не кошмарный сон, а творят эти гады свои злодеяния наяву, этот Пётр Семёнович за одну секунду стал полностью седым, и нечеловеческим усилием воли, как у вас модно тут говорить: «Будучи в состоянии аффекта» заставил себя вскочить, и буквально разодрал на куски этих двух фашистов голыми руками.

И с тех пор, вот уже почти что три года, если он не затуманит свой рассудок алкоголем, тут же видит перед глазами всю эту жуткую картину, и рука сама тянется к пистолету, чтобы застрелиться, потому что будет он себя винить весь остаток своей жизни в гибели своей жены и неродившегося ребёнка.

И если в один ужасный миг, он не успеет затушить пожар своей памяти этой огненной водой, то летальный исход ему гарантирован. И не за ордена и медали он теперь воюет, а, как и ты в надежде, что смерть его наконец то скосит, и закончится этот его кошмар, ан не тут-то было. Пули его стороной облетают, потому что не вышло пока время жизни его на Земле.

А если не будет воли Свыше, ни один волос не сможет упасть с головы любого человека.

Но это ещё не всё.

А вот для того лейтенанта Кулинича уже закончилось время его земной жизни, и то что его застрелил Мерецков, это есть самый лучший вариант исхода для него. Семье скоро придёт похоронка с одной лишь скупой строчкой: «Ваш супруг геройски погиб при взятии города Севастополя».

Которая и является основанием для назначения пенсии родственникам погибших на фронтах, и где на стандартном бланке будет указано: «...является документом о назначении пенсии». После этого письма будет жене назначена пенсия по потере кормильца, благодаря которой выживет эта самая жена-инвалид, и не умрёт от дистрофии его маленькая дочка в той самой Жмеринке откуда он и был родом.

А если бы его тогда не пристрелил этот подполковник Мерецков, то трусливо драпанул бы тот лейтенант с перепугу с отбитой вами высотки при контратаке немцев, но его бы потом поймали в тылу, судили как дезертира и расстреляли с позором, а дочь его-малышка от недоедания померла бы, а жена его инвалид, сама в петлю залезла бы.

Как тебе такой расклад?

-Я, я, я… в шоке, Яков Моисеич - пробормотал я заикаясь. «Мне нечего тебе сказать в своё оправдание. Я понял лишь одно - нет мне прощения. И ещё я понял, что баран я тупорылый» – скороговоркой, смущённо пробормотал я через силу – но он продолжал казнить меня, гневно пронзая своими словами, как острыми стрелами.

- И за Женю Смеловича ты зря заступился. Его срок на Земле, тоже кончился. Да, да, такое иногда случается, если ты не в курсе. Выполнил он свою миссию по взятию той высоты, чистой воды он герой. Поэтому то душу его и приняли здесь как душу истинного праведника. В лучшем виде приняли, ты уж поверь мне на слово. Пётр с Павлом, что хранят ключи от рая, едва завидев эту светлую душу, навстречу из ворот вышли и провели её в самые лучшие покои райские, и уж конечно же без всяких мытарств поселили в лучших обителях, потому что, как ты сам это недавно сказал: «…нет больше той любви, как если кто душу свою положит за дрУги своя» , а эту аксиому никто не отменял, и скорее Небо и Земля прЕйдут, чем эта истина один раз не сбудется.

Ну обозвал он его. И что с того? От этого Смелович не стал меньше героем. Товарищ Мерецков просто слегка свихнулся на своём горе и мало сам понимает, что и кому говорит, а ты ему в двух местах ни за что, ни про что челюсть сломал. А у него медалей тех с орденами столько, что можно грудь его богатырскую в три слоя ими покрыть, а он их как получил, так и не одевал с тех пор ни разу. И в будущем оденет всего лишь один, единственный раз и тебе вполне возможно ещё выпадет счастье их увидеть напоследок."

Теперь я уже чувствовал себя как выжатый лимон, на котором сохранилась снаружи одна лишь гнилая шкурка, а внутри звенящая, кислая пустота, и даже не осталось сил с Яковом Моисеевичем больше общаться.

Яшка видимо понял это, и лишь укоризненно покачал головой, прежде чем растаять в тумане.

Прошло ещё немного времени и теперь появился Николка. Грустно погладив меня по голове, он сочувственно произнёс: «Слабак ты дядько Митяй, раскис тут без меня, как барышня кисейная. Но я справился и без твоей помощи. Вон рыжего гада таки поймал, и теперь веду на могилку к нашим. Там его живым и прикопаю падлюку, пусть подольше помучается» - гордо произнёс он, указывая моим маузером, на вяло бредущего впереди небритого рыжего детину.

Идущий впереди него бугай, резко обернулся и хищно ощерившись, вытянул автомат откуда-то из-за пазухи, и принялся длинными очередями косить вокруг всё что шевелится.

В ужасе я вскочил на ноги, и тут оказалось, что треск выстрелов мне всё же не приснился, а уже настало утро, и это совсем недалеко, на дороге, наш штурмовик загоняет немецкого мотоциклиста, упорно его обстреливая из пулемётов, а тот петляя как заяц умудряется увернуться. В последний миг успевает он нырнуть в мою лесопосадку и тут, соскочив с ещё работающего мотоцикла на ходу, падает под деревом, в десяти шагах от меня, и там начинает истерично смеяться, видимо от радости, что в этот раз надурил судьбу. Мотоцикл его упёрся в кусты, и пару раз чихнув, заглох.

Самолёт же наш, яростно завывая мотором, носился над самыми деревьями, надеясь дострелить этого фашиста, а тот лежал себе под кустом, закинув руки за голову и довольно ухмылялся, типа как он того русского надурил, да и судьбу-злодейку за компанию с ним.

Я не торопясь поднял автомат, передёрнув затвор. Увидев меня, немец почему-то резко перестал смеяться и потянулся за пистолетом на поясе, но я в сердцах засадил этому гаду в пузо длинную очередь, со словами: «А ты наивный дурачок рано радовался, думал, что спасся, и что судьбу свою сможешь обмануть? – Мне кажется теперь только до тебя дошло, как сильно ты заблуждался», - и смачно сплюнув сквозь сжатые губы, я подошёл к его заглохшему мотоциклу.

Это ж надо. Прямо дежавю какое-то. Точно такой же мотоцикл был однажды уже в моей жизни пару лет назад, и на нём я прокатился тогда по дорогам, забитым до отказа фашистскими войсками и техникой, да через весь город, аж до той самой нашей противобомбовой пещеры, и потом до «карантинной бухты», где мы с покойным Василием на плот и пересели потом – всколыхнули мою душу воспоминания.

Видимо это знак судьбы, что надо мне напоследок опять навестить ту же самую пещеру, и там же рядом с моими девчонками, пусть меня и прикопают, то ли те, то ли эти, мне теперь это как-то совсем без разницы. Я честно заслужил свои десять лет расстрела, и восемь бочек арестантов, и это как минимум.

Резво дёрнув заводную лапку, я снова услышал знакомое сердитое урчание двигателя, и снова, как и тогда в первый раз, на радостях чуть было не вскочил в седло, но потом вернулся к убитому фрицу, содрал с него каску, а заодно и очки, закрывающие сразу пол лица, благо что форма на мне была наполовину немецкой, и в каске с этими очками я смотрелся вылитым Гансом откуда-то из-под Мюнхена, с перекошенной и помятой мордой, видимо изрядно перебравшего с вечера тёмного «баварского» пива.

Подождав, пока штурмовик улетит, и бодренько вырулив из лесополосы, я неожиданно понял, что за ночь прошёл через немецкие позиции, хотя вполне возможно, что линии фронта как таковой уже и не существовало здесь, а были лишь отдельные укрепления по высоткам, мимо которых я случайно и просочился ночью, но эти самые опорные пункты не давали пока нашим войскам войти в город.

Короче, оказался я на окраине своего любимого Севастополя, уже почти что на Красной горке, что нависает над самим вокзалом, и глянув сверху на полностью разрушенный город, увидел там уныло бредущие со всех сторон колонны фрицев, сливающиеся в одну серую человеческую реку и упорно ползущие куда-то в сторону Казачьей бухты. Там похоже немцы, в отличии от наших, смогли наладить эвакуацию своих войск, куда-нибудь в Румынию, до которой тут расстояние, совсем чепуха по морю было, где-то три лаптя по карте десятиверстовке.

При этом, что меня поразило больше всего, это то что фрицы хотя и весьма потрёпанные, но шли строем и во главе со своими командирами. А вот наши, после того как почти все командиры приказом адмирала Ноябрьского были отозваны на 35 батарею, типа для эвакуации, просто бежали толпами, как какое-то стадо, к той же бухте. Правда лично я сам этого не видел, но немногие выжившие тогда, именно такую историю и рассказывали про наше отступление.

Но так, или иначе, мне надо было попасть на нашу гору Матюшенко, а для этого самый короткий путь пролегал прямо через центр города, и я решил снова рискнуть как это уже проделал когда-то давным-давно, но только тогда это было ночью.

И так я с наглой рожей, как и в прошлый раз, не спеша направился на своём новом мотоцикле, резко выкручивая руль на поворотах, шустро спускаясь по серпантину, с этой самой Красной горки.

Моя хроническая наглость как всегда сыграла не последнюю роль, и я, спустившись наконец то вниз, плавно влился в колонну понурых, почерневших от пыли и пороховых газов фрицев, вяло бредущих на заплетающихся ногах и не обращающих никакого внимания на своего коллегу в каске, хотя и с автоматом ППШ на пузе.

Правда некоторые, особенно из их командиров бросали подозрительные взгляды в мою сторону, а иные, даже хватались за оружие, при виде советского автомата у меня на груди, но видимо успокоенные тем, что я не проявляю ни малейшего волнения при этом, замирали в нерешительности, а я за это время уже успевал проскочить далеко вперёд.

Так я и полз в их колонне, но при первой же возможности ловко вырывался вперёд, упорно двигаясь к намеченной цели, пока и выскочил на площадь Пушкина. Тут у меня замерло сердце, прямо по центру этой площади я увидел три виселицы с висящими на них телами.

В предобморочном состоянии остановил я мотоцикл на середине этой площади, и на негнущихся ногах подошёл к ним, мало что соображая при этом, с ужасом надеясь увидеть, наверное, самый страшный кошмар в своей жизни.

Но эти трое были подростками с надписями на груди «Партизан», а никак не моими девчонками, как мне это показалось издалека. Да и не мудрено, ведь прошло с тех пор целых два года.

Больше не обращая внимания на понуро бредущих мимо фрицев, я снова вскочил за руль и рванул по уже свободной от них улице Ленина, прямо к центральной площади, через которую вёл кратчайший путь к моей цели.

Вдоль этой дороги творилось что-то невообразимое. Повсюду видны были следы беспорядочного бегства, а встречающиеся мне на пути редкие немцы были поглощены исключительно своими проблемами, и до меня им не было ни малейшего дела. Одни сидели на обочине и жадно глотали напоследок свой шнапс, горланя какие-то несуразные песни, другие грустно игрались своими пистолетами, видимо примеряясь как посимпатичнее пустить себе пулю в лоб, сознавая безысходность своего положения.

Так, в этом нереальном, фантастическом кошмаре я и доехал до главной городской площади, на которой когда-то гордо возвышался Ленин, гневно указывая многочисленным врагам своей правой рукой направление на запад, куда им и следовало бы давно отправиться, а сейчас сиротливо возвышались только лишь развалины от его постамента.

Вспомнилось как у нас когда-то, примерно в тридцатом году, на заседании «Комиссии при Горсовете по сбору лома цветных металлов», было принято решение наряду с другими объектами, такими как памятники Лазареву и Остен-Сакину сдать в лом бронзовую фигуру Нахимова: «Для литья памятника В.И. Ленину». Помню, что тогда для этого огромного Ленина металла все равно не хватило, и поэтому даже был использован колокол из Херсонесского музея - монастыря. Похоже не на пользу нашему Ильичу тот монастырский колокол пошёл, всего то 10 лет и простоял он тут.

В глубине этой площади уже просматривалась Графская пристань, и это грустное зрелище невольно снова вытащило из моей памяти горькие воспоминаниям о том параде, который тут чуть больше двух лет назад наши очковтиратели проводили вместо того, чтобы достраивать укрепления на передовой, половина которых так и не были закончены к началу третьего штурма, но которые потом очень удачно достроили фашисты и это позволило им уменьшить число нашей дивизии как минимум на пару тысяч человек.

Тут уж я был окончательно сражён той вакханалией, которую здесь увидел. Немецкие офицеры, обычно опрятные и подтянутые, сейчас, видимо от предвкушения предстоящего плена или даже смерти, почти все без кителей, в одних брюках, как сумасшедшие веселились и выплясывали с местными барышнями, похоже лёгкого поведения, яростно вальсируя прямо по площади и с горла допивая остатки иностранных виски, из открытых ящиков, стоящих прямо здесь же на земле.

Обрывки недогоревших бумаг носило яростным ветром, поднимая удушливую гарь, от которой жутко першило в горле. Везде, сколько мог видеть глаз, кучами была свалена их военная амуниция и вопросительно задрав стволы в небо, стояли брошенные артиллерийские орудия крупного калибра.

Тут же, на этой площади, с нескрываемым злорадством, я заметил слегка обгоревшее немецкое самоходное орудие, кажется «Штуг», назывались они. Из которых немцы когда-то, во время третьего штурма, со второго-третьего выстрела выжигали наши хлипкие доты, размазывая их защитников равномерным слоем по внутренним стенам.

Ещё завидев меня издалека, один из немецких офицеров, похоже заподозрил что-то неладное, возможно узрев мой ППШ на груди, но вместо того, чтобы открыть по мне стрельбу, стал нарочито приветливо махать мне руками, и кричать: «Рус, комин к нам кашайт шнапс. Гитлер капут, и ми тоже есть капут, и ти есть капут. Иди выпить с нами шнапс, русский, и мы тебя будем немножко убивать.»

И при этом он истерично ржал, видимо, умиляясь от своего искромётного, как ему по пьяни показалось, юмора. Я уже чуть было в сердцах не нажал на спусковой крючок своего автомата, возгорев сильным желанием помочь им в их дикой радости, но спохватился, от того что мне сначала надо было узнать, что случилось с моими девчонками, и лишь потом, на их могиле, если конечно таковая имеется, я наконец то имею право спокойно подохнуть с чувством выполненного долга.

А эти все здесь и так уже покойники, в крайнем случае пленные, и не стоят они того, чтобы тратить на них последние патроны в барабане. Поэтому я молча проехал мимо этого фонтана безудержного веселья и истеричной радости для них, и грустных воспоминаний для себя, и напрямую рванул через морской причал в нашу «Карантинную балку».

На набережной, как это ни странно вообще никого из фрицев уже не было видно, похоже отсюда эвакуироваться было невозможно, наши уже вышли на противоположную сторону бухты, и оттуда из пушек как сумасшедшие били сюда со всех калибров, хотя и с недолётом изрядным.

Правда, как я скоро понял, долбили они всё же не по берегу, а по пытавшимися прорваться к выходу из бухты нескольким вражеским судам, которые вскоре на всех парах вынырнули из-за мыса, и в конце концов работа наших артиллеристов увенчалась успехом, одно из этих судов - самое большое, похожее на танкер, таки рвануло чёрным дымом, прямо возле «Памятника затопленным кораблям», и с его борта, как крысы кинулись в воду фигурки зелёного цвета в тщетной надежде спастись. Снова очень захотелось им подсобить в этом деле, как тому фрицу в лесополосе.

Но тут я почуял что-то неладное. А это, похоже, на левом плече у меня снова присела та рогатая «ненависть» из пещеры и истерично капала на мозги, причитая: «Что ты медлишь придурок! Стреляй не раздумывая! Это ж твои враги. Уж они тебя точно бы не пощадили, окажись ты на их месте». И я, почти поддавшись на её увещевания, уже было навел на них ствол своего автомата, но потом всё же опустил его, грустно подумав, что врагами они были пока шли на меня в атаку, а сейчас просто это крысы, бегущие с тонущего корабля, потенциальные пленные, либо покойники, и повесив на шею автомат, я снова надавил на газ, надеясь быстро проскочить последний километр до своей последней цели.

А этой рогатой своей «ненависти», я сказал: «Если я начну добивать утопающих, кем бы они ни были, то чем я буду тогда лучше этих фашистов?» Видимо это возымело на неё некое магическое действо, и она больше особо не требовала от меня кому-то выпустить кишки.

То, что я уже доехал сюда, причём среди бела дня, да по тылам врага, уже было великим чудом, но шансы проехать последний участок были весьма невысокими, потому что тут надо было пересечь главную магистраль, которая уже просматривалась впереди, и по которой сплошным потоком брели фрицы на эвакуацию, и повсюду стояли группы прикрытия на случай внезапного прорыва наших войск и тщательно проверяли у всех вливающихся в эту колонну документы.

Глава 16 "Конец"

Я набрал полные лёгкие воздуха, приготовившись отчаянно нырнуть в этот смертельный омут, но потом передумал и выдохнув, снял с плеча ППШ, чтобы заранее не нервировать фрицев, и припрятал в коляске, но так, чтобы легко можно было выхватить его в нужный момент. Снова набрал воздуха и теперь уже без малейших колебаний, со скрежетом воткнув передачу, на огромной скорости рванул прямо на фашистский пост, с яростной пробуксовкой ведущего колеса.

Оттуда меня быстро заметили, и несмотря на мою маскарадную форму видимо почуяли что то неладное. Здоровенный эсэсовец в каске и с красным, пропитым лицом, что-то прокричав своим помощникам, как мне показалось, рывками, почти что как в старинном синематографе принялся опускать шлагбаум, одновременно, на всякий случай расстёгивая кобуру и вытаскивая оттуда свой парабеллум.

Тормозить уже было слишком поздно, до моей цели оставалось всего лишь пару десятков метров, и я только пригнулся к рулю насколько это было возможно, почти что лёг на него, и продолжал яростно нестись вперёд.

"Может быть оно так даже и лучше будет, и сейчас всё наконец то закончится",- это последняя осознанная мысль, которая пронеслась в моём истерзанном мозгу.

Дальше всё происходило как по писаному сценарию, чисто на уровне животных рефлексов, и всё моё нутро подчинялось лишь чувству самосохранения и лишь ему одному служило. Ну и похоже конечно же, что мой ангел-хранитель Яков Моисеевич всё это срежиссировал чётко, по одному лишь ему известному плану.

Немец, наконец-то окончательно опустив шлагбаум, уже было выхватил пистолет и даже начал в меня прицеливаться, когда внезапно из облачка, как, наверное, когда-то и трёхголовый Змей-Горыныч проказничал, бойко выпорхнула тройка наших, таких же зелёненьких, как и, наверное, был сам Горыныч, штурмовиков ИЛ – 2, и на бреющем залили огнём своих пушек и реактивных снарядов всю фашистскую колонну, вяло бредущую к морю.

Увидев эту, яркую, красочную картину, я на радостях, как говорится, «добавил газу до отказу» и лишь сильнее ухватился за руль, отчаянно несясь прямо на шлагбаум и красномордого фрица, который всего на долю секунды отвлёкся на самолёты и тем самым лишил себя последнего шанса на спасение.

Я срезал его коляской, через которую он лихо перелетел как розовый колобок, кувырком, но своей тушей чуть не выбил у меня из рук руль, чем изрядно поменял направление движения мотоцикла, поэтому я не врезался в закрытый шлагбаум, а проскочив мимо него по непроходимым буеракам, нырнул в огромную придорожную канаву. Вынырнув уже с другой стороны, я оказался в самой гуще той неразберихи, которая началась у фашистов после бомбёжки.

Нагло перескочив, давя колёсами всё что шевелится, на противоположную сторону дороги, я тут же свернул к городскому кладбищу, которое изучил в своё время как свои пять пальцев, когда пешком через него каждое утро ходил на свой завод.

Прорвался и отчаянно понёсся вдоль каменной стены, ограждающей кладбище, в надежде найти в ней пролом, в который планировал нырнуть, бросив мотоцикл прямо на дороге, потому что там сразу же начинался крутой спуск, проехать по которому никакому транспорту было невозможно.

Мне уже начало казаться что прорыв удался, но тут у меня над ухом засвистели пули и резко обернувшись, я увидел, что преследуют меня фашисты на мотоциклах с пулемётами на колясках, из которых меня и поливали свинцом.

Когда долгожданный пролом в стене наконец то появился, тормозить уже было поздно, промедление – смерти подобно, и я на полной скорости завернул мотоцикл в эту дыру. Это конечно было полным безрассудством, шансов выжить после падения с такой высоты было очень мало.

Мотоцикл на миг завис в воздухе, я бросил руль и отчаянно оттолкнувшись, кувырком полетел в сторону, а мотоцикл сделав немыслимый кульбит, смачно грохнулся внизу, среди могилок, и видимо выстреливший от столкновения с землёй мой автомат поджёг бензин в баке, потому что вся эта куча металлолома внезапно взорвалась со страшным грохотом, взрывной волной отбросив меня в сторону деревьев.

Моё жёсткое приземление смягчил огромный кладбищенский кипарис, за который я каким-то чудом зацепился при падении, и только лишь слегка ободравшись, свалился на землю. Сразу же резво вскочил и ломанулся в кусты сирени, которой вокруг был целый лес, продрался сквозь густые заросли до ближайшего полуразрушенного склепа и заполз туда, как какая-то ящерица.

Тут только до меня дошло, что остался я почти что безоружным, прозевав свой автомат, хотя там уже и патронов почти не оставалось, но хоть финка привычно натирала мне ногу в сапоге, внушая этим некоторый оптимизм.

Я едва успел спрятаться, когда сверху, в проломе раздался рокот двигателей и в место падения моего мотоцикла устремились яркие трассеры пулемётных очередей. Они порубили вокруг все ветки и, наверное, уничтожили, всё живое, что только там могло бы уцелеть после взрыва.

Немного постояв, и полюбовавшись как они зверски со мной расправились, немцы не стали лезть в пекло, а повернули обратно, а я, лёжа в тёмной прохладе склепа, почему-то снова радовался жизни, которой совсем недавно так бессовестно разбрасывался налево и направо.

Прямо надо мной, по веткам деревьев, возмущённо стрекоча проскакала кладбищенская белка, из последних сил таща, видимо на прокорм своих отпрысков, огромный, аппетитный орех.

Я зашвырнул от нечего делать в неё кирпичом, и та с перепугу чуть не потеряла свою добычу, на что ответила яростным матерным стрекотанием в мой адрес.

Мой желудок возмущённо заурчал ей в ответ, наверное, даже громче чем та стрекотала, представив видимо, как тот орех в него проваливается. И его урчание было совершенно не двусмысленным, что-то типа: «Война войной, но со вчерашнего дня, кроме шнапса меня так и не побаловали ничем.» Под возмущённый стрекот этих двоих, я побрёл на поиски чего-нибудь съестного. Хвостатая продолжала яростно что-то бормотать и мне даже по старой привычке понимать голоса животных стал понятен смысл её возмущения: «Тащила я, тащила орех от самой сторожки, а этот шкилет чуть нагло не сожрал мою добычу. Да шоб ты гад перекинулся там!»

На что я ехидно ей ответил: "И тебе хвостатая не хворать" - и побрёл дальше.

Подойдя к сторожке, я нашёл на земле целый ковёр из этих подгнивших прошлогодних орехов и набив их с десяток, наполнил свой любимый желудок почти под завязку.

Но тут появилась новая проблема, после того шнапса, страшно хотелось пить, а воды кроме как в зелёной луже не наблюдалось нигде. Там живности плавало, наверное, больше чем было этой самой воды. Любопытные жабы явно нервничали, справедливо опасаясь, что я ими закушу свои орехи, и истерично квакали в тине, видимо распознав во мне профессионального жабоеда с приличным партизанским стажем.

Вспомнив как моя бабуся говаривала, что крест убивает всю заразу, я перекрестил лужу и напился оттуда до отвала. Но кваканье жаб мне почему-то отдалённо напомнило сказку про братца - Иванушку, где его сестрица примерно так же каркала своему братцу: «Не пеееей из лужицы – козлёночком будешь». Вспомнив эту душещипательную историю, я сначала было улыбнулся, но потом, непроизвольно провёл рукой у себя по голове, не проклюнулись ли там свеженькие рожки. К счастью, не обнаружив там никаких новообразований, я довольный и счастливый, осмотрелся наконец-то вокруг.

Оказалось, что нахожусь я прямо напротив нашей кладбищенской церквушки, которая была сильно повреждена обстрелами, но хоть и на голом энтузиазме, но всё-таки горделиво возвышалась над окружающими её могилками.

Неожиданно вспыхнуло в душе у меня непреодолимое, острое желание войти во внутрь, но одновременно я и заменжевался на пороге в нерешительности. Тут же "рогатая нечисть", удобно пристроившаяся всем своим творческим коллективом на моём левом плече, яростно заголосила, пронзительно завизжала и возмущённо захрюкала. Похоже они были категорически против этого душеспасительного мероприятия.

Первой как обычно взбунтовалась «ненависть». Она так прямо, бескомпромиссно и заявила: «Все эти жирные ненавистные мракобесы в рясах врут, нет никакого Бога, они чисто деньги на этом зарабатывают, опутывая трудящихся своими сказочными сетями. Партия твоя тебе это сколько раз говорила? А ведь она, и только она, «ум, честь и совесть» нашей эпохи, если ты это случайно забыл.»

- А вот Яков Моисеевич об обратном сказывал мне совсем недавно - бойко возразил я этой гадине.

- Ну так это не обязательно был именно он. Это один из наших, под него косил, дабы тебя подурачить, да поприкалываться немного.

- И батюшка Василий из отряда нашего тоже косил, вытащив меня из могилы когда-то своими травами и молитвами?

- Ну травы травами, а к Богу отношения они никакого не имеют. Тот же мракобес, только замаскировался получше, втирался так сказать в доверие к тебе окольными путями, чтобы потом с тебя, как обычно у них это и заведено, тоже тянуть деньги.

- Что-то ты рогатая похоже совсем заговариваться начала. Какие деньги, какое доверие, когда я после того уже сто раз погибнуть мог?

- Ну не знаю, может тот и был исключением, но исключения лишь подтверждают общее правило, а все они, те что здесь прячутся в развалинах, наверняка фашистам прислуживали. Самые настоящие фашистские холуи и прислужники. Да и у самих немцев написано на пряжках: «С нами Бог». Вот видишь какой тот бог кровожадный, оказывается.

- Так ты ж зараза только что утверждала, что Бога нет никакого – поймал я её за язык.

- И кто же из них служил фашистам??? - уже чуть не вскричал я. - Отец Василий, в старенькой штопаной рясе с трехлинейкой на плече и многократно раненный теми гадами? – Да они мне, если ты, гадина забыла, с дедом Стефаносом жизнь тогда спасли, замочив немецких пулемётчиков и вытащив меня раненого - прорычал я, как отрезал, и закончил препирательства.

Эта пакость, обиженно надула губки, и уныло отвалила в сторону, но на смену ей явился крупный, породистый черт. Он был с красно-синим носом и с дежурным пузырём в передних конечностях, тот самый из пещеры. И тут же с ходу начал наезжать на меня: «Да как ты смеешь подлец-тире-негодяй, в Дом Божий входить, когда я тебя вчера шнапсом накачал под завязку? Ты там один раз только выдохнешь и от твоего ядрёного перегара все тамошние ангелочки попадают замертво, а ведь за это злодеяние тебе наверняка ответить придётся по полной программе."

- Ну где-то ты и прав конечно, синюшная твоя рожа, но я таки рискну, - спокойно сказал я, осеняя себя Крестным знаменем, под укоризненное хрюканье и возмущённый визг моих "доброжелателей", дружно спрыгивающих с моего плеча в последний момент, перед тем как я открыл обгоревшую скрипучую дверь в эту церковь.

Оттуда приятно пахнуло дурманяще-сладким запахом ладана, - почти забытым запахом детства, прохладой и спокойствием. Стёкла были видимо давно выбиты взрывной волной, а оконные проёмы заколочены снаружи грубыми досками, через щели между которыми сюда проникали лишь тоненькие лучики света. Я зашёл и замер, ошарашенный сказочной, неземной благодатью обитающей здесь.

Когда глаза немного попривыкли к полумраку, возле алтаря я различил стоящую на коленях чью-то щуплую фигурку, видимо священника, в тёмной рясе. От его волос вроде бы даже какое то свечение исходило, немного освещающее церковь. Тихонько, на цыпочках, подойдя к нему, я опустился на колени рядом. Краем глаза я, то ли увидел, то ли ощутил его чистое светлое лицо, как мне показалось даже, тоже излучающее какой-то неестественный, мягкий свет, и чем-то напомнившее мне лицо нашего батюшки Василия, но обрамлённое копной белых как снег, пышных волос.

Так мы постояли, помолчали, наверное, несколько минут и тут фигурка, не поворачивая ко мне головы, неожиданно приятным, ласковым, и совсем не старческим голосом задала мне вопрос: «Зачем ты пришёл солдатик сюда, ведь партия тебя столько лет убеждала что этого делать не следует?»

- Не знаю батюшка. Ноги сами принесли. Наверное Богу помолиться.

- Так ведь неизвестно, есть ли тот Бог или нет, а все попы жирные, ленивые, денег хотят, и фашистам служат.

- Ну зачем вы так?

- Это не я так, но ты так подумал, прежде чем вошёл сюда.

- А, ну да, было дело. Простите меня святой отец, как-то весьма глупо вышло, бес, как говорится, попутал.

- Да ничего. Бог простит, а я не в обиде. Меня хоть груздем назови. Только святым не надо, никто не свят, а лишь один Бог.

- Не буду, простите. Помолитесь за моих убиенных жену и дочек, батюшка!

- А с чего ты взял, что убиты они? Живы они, здоровы.

- Кааак это? Не может быть этого! – вскричал я, резко вскакивая на ноги. - Мне ведь сказали что их фашисты повесили.

- Так же и живы, как и многие другие живут, а ты мечтал о другом?

- Нееет. Нет конечно. Конечно же нет! Я просто и не надеялся их увидеть никогда больше.

- Ну и не мечтай дальше. Мечтать оно вообще вредно. Главным мечтателем был Вельзевул, у него это добром тогда не кончилось. Всё мечтал бедолага выше Бога сделаться, пока в бездне и оказался.

Тут снаружи храма раздался громкий топот множества ног, собачий лай, и гортанные немецкие выкрики, дверь резко распахнулась, а я еле успел, выхватив финку, отскочить в тёмный угол и спрятаться там между иконами. В освещённом проёме двери появился силуэт немецкого офицера в фуражке с высокой тульей и с пистолетом в руке. Заметив священника он прямо с порога, гортанным голосом, на ломаном русском языке, обратился к моему собеседнику: «Тут есть сейчас прибежал советский бандит, мы его будем сейчас убивайт».

- Бог тут точно есть, а вот бандитов не заприметил как то, но убить Бога у вас вряд ли получится, Бог есть дух, и воевать с ним, то же что с ветром сражаться на саблях. Поэтому поищите своих бандитов в другом месте. Вполне возможно они у вас в голове живут вместо мозгов, рядом с вашими тараканами.

Немец похоже мало что понял из того что ему сказал священник, и ещё громче прокричал:

- Нет. Я будет искать бандит здесь, наши собаки вышли точно на их след.

- Ищите конечно, на здоровье. Помогай вам Господи.

Фриц сначала рьяно ворвался, но потом всё медленнее и медленнее, как детская заводная игрушка у которой заканчивается завод пружины, стал двигаться по периметру помещения, пристально осматривая каждый закуточек. Когда проходил мимо меня, тщательнейшим образом всматривался в икону слева и справа от меня, а место где притаился я, проскочил беглым, невидящим взглядом. Закончив осмотр, он щёлкнул каблуками и громко произнёс: «Прошу меня прощать падрэ.»

- Бог простит, а я и не виню тебя, только сочувствую. Тебе бы сынок напоследок о душе подумать о своей, а не мифических бандитов ловить. Жить тебе на Земле два с половиной денька всего то и осталось, а ты всё не уймёшься, бедненький.

Найн! Найн! Нет! Это ни есть правда, я не может умирайт – взвизгнул фриц, пулей вылетел наружу, и там, своим визгливым голосом увёл за собой всю свою шайку. Но потом, видимо осознав то, что недавно здесь услышал, истерично выпустил всю обойму из своего пистолета в заколоченное окно церквушки, примерно в то место где находился священник.

Я вытер пот со лба, стекающий оттуда ручьями, заливший уже мои глаза и яростно их щиплющий, трясущимися руками спрятал в сапог финку, которую яростно сжимал в руке, рука уже занемела от этого изрядно, и шёпотом произнёс: «Спасибо вам батюшка».

Но ответом мне было лишь гулкое эхо в совершенно пустом помещении.

Протерев свои глаза окончательно, и восстановив наконец то зрение, я неожиданно никого не увидел в пустом помещении.

«Когда он успел уйти?» - удивлённо пронеслось в голове. Но глянув на толстый слой пыли на полу со следами от моих ботинок и сапог того фрица, я почему-то подумал, что возможно, кроме меня и этого самого фашиста тут никого и не было давным-давно. Опять похоже меня преследуют галлюцинации, совсем психика расшаталась. От этой мысли меня пробила нервная дрожь, по спине яростно потекла ледяная вода, а на голове зашевелились остатки волос.

На всякий случай, постояв ещё какое-то время в своём убежище, я тихонько выскользнул наружу. Там никого к счастью уже не было, и быстро юркнув в заросли сирени, я стал по возможности бесшумно пробираться к противоположной стороне кладбища, откуда просматривались уже развалины жилых домов, всё ещё не веря в своё спасение и каждую секунду готовый напороться на оставленную тут засаду. После всего пережитого мне больше не захотелось лезть на рожон, и я опять заполз в склеп, решив отлежаться там до темна.

Как только спряталось солнце, я, как тень, бесшумно прокрался к развалинам, и вышел к остаткам дома, в котором мы когда-то жили. Там всё буйно заросло бурьяном и ни малейших признаков жизни не просматривалось. Зато в развалинах у соседей, в доме напротив, где жили когда-то татары, муж с женой, я уловил легкий отблеск свечи, пробивающийся из-под плотной занавески на окне. Перескочив одним прыжком через дорогу, я тихонько подкрался к этому оконцу и еле слышно постучал в него. Прошло, наверное, пару минут, занавеска дрогнула и знакомый старушечий голос испуганно проворчал: «Кто такие? Что надо? Уходите!»

- Откройте тётя Фарида, это я, Дмитрий, сосед ваш, из дома напротив.

- Митя? Тыыы? Этого не может быть! Ты же погиб на Фиоленте тогда, в июле сорок второго, мне люди рассказывали.

- Глупости. Жив я, и перед вами вот стою. Скажите лучше, мои девочки живы?

- Заходи в дверь, долго рассказывать надо, - грустно произнесла она.

Я зашел, она посмотрела на меня с недоверием, потом всплеснула руками, и радостно произнесла: «Точно ты. А я уж не чаяла тебя увидеть. А Олюшка, как ты её называл, твоя, скорее всего жива.

- А мне говорили, что их повесили где-то на площади всех троих.

- Нет. Повесили нашу докторшу Лизу из больницы, вместе с дочками, её тогда первой и повесили. Они раненых прятали у себя в подвале и лечили, немцы нашли, и всех повесили, что бы остальные боялись.

- А где тогда мои прячутся, скажите, умоляю вас.

- Да кто их знает? Через пару дней как немцы пришли, мой Махмуд - урод тот еще, в полицаи записался.

После этих слов я истерично подскочил, и моя финка в руках оказалась как бы сама.

- Сядь сынок. Успокойся ты. Нет больше этого гада, прикончила я его. Вот этими руками своими и прикончила. Ему немцы с три короба наобещали, и татарское ханство тут снова создать, и манны небесной сколько влезет и ещё целые горы всего, что только душа пожелает, он и побежал им прислуживать.

И первым делом решил им сдать твою жену с дочками, чтобы выслужиться перед хозяевами новыми, выдав им на растерзание семью коммуниста. Да только с вечера напился, и по пьяной лавочке выболтал мне все свои планы. Когда заснул, я побежала к Иулиании твоей и сказала, чтобы убегала она и дочек уводила. Скорее всего она так и сделала, потому что утром они за ней туда пошли, но не нашли никого.

А этот подлец вернулся весь избитый и уже без винтовки, немцы ему всыпали и выгнали из полиции, они обман не прощают. Он опять нажрался и визжал тут, что всё равно их поймает и задушит всех самолично. Ну я ему крысиного яда в еду и насыпала. Когда он окочурился, отволокла в воронку и присыпала сверху землёй. А про твоих больше никто так ничего и не слыхивал нигде.

- Дааа. Дела творятся здесь у вас.

- Ты лучше скажи мне, наши, когда здесь будут, сосед?

- Так со дня на день, наверное, и будут, но вам тётя Фарида я не завидую, когда они вернутся, за мужа вашего с вас, с первой и спросят.

- Да. Так оно и будет похоже, только старая я уже шибко, чтобы бояться мне начинать. Оно ведь одна я одинёшенька на белом свете, и то ли здесь, то ли в лагере, совсем недолго протяну, а в этой жизни за всё надо отвечать – грустно констатировала старушка.

Я попрощался с соседкой, и под её оханье и аханье, мол куда я собрался среди ночи, ведь комендантский час, и фрицы стреляют даже в кошек, если вдруг такая где-то случайно выжила за время оккупации.

Но я решительно направился к выходу, и тёмными закоулками двинулся к нашей пещере. До неё отсюда было метров двести-триста, но за два года тут всё изменилось до неузнаваемости, и мне в кромешной темноте пришлось поплутать, наверное, пару часов, по развалинам.

Несколько раз, я каким-то звериным чутьём, улавливал приближение патруля и забивался в какую-то щель, пережидая, пока шаги патруля стихнут вдалеке. Меня спасло ещё то, что фронт был уже совсем рядом и канонада заглушала звук моих шагов.

И вот наконец я возле этой самой пещеры. Все покровы, которые я когда-то делал на вход, были сорваны, а оттуда веяло лишь могильных холодом и застарелой гарью от костров, которые тут похоже часто палили. Уже немного рассвело, и робко войдя вовнутрь у меня защемило сердце от нахлынувших воспоминаний. Но в пещере я обнаружил лишь полное запустение, да толстый слой пыли, и ничего, даже отдалённо, не напоминало мне былое присутствие здесь когда-то моих девчонок.

Я грустно присел на камень и задумался. Неожиданно, приподняв свой взгляд наверх, увидел на стене надпись, но смог прочитать лишь одно слово, написанное в самом низу этого послания, потому что остальные слова были основательно закопчены сажей от разводимых тут костров.

И это слово заставило радостно забиться моё сердце, это было имя моей Олюшки – «Иулиания», которое было написано в её паспорте. Это была точно она, потому что второго такого имени вряд ли где-то можно было найти в округе, и она наверняка что-то хотела написать для меня, или даже указать, где мне их теперь надо было искать.

Но сколько я не старался различить слова её послания, вытирая сажу вокруг, больше ничего так и не удалось там разобрать. Но и этого было уже для меня достаточно. Это была хоть какая-то ниточка надежды, а именно её мне так не хватало последние два года моей жизни.

Я, полный радужных ожиданий счастливо выскочил из пещеры. И тут…неожиданно мой взгляд упал на поросший травой холмик рядом со второй пещерой. Я прекрасно помнил, что когда я тут был в последнее моё посещение, его точно здесь не было. Подойдя поближе я задумался, глядя на холмик, на котором камнями был выложен большой крест, и два маленьких крестика рядом. "Кто тут может лежать?" - истерично взбунтовалось увиденному всё моё нутро. Изо всех сил я надеялся, что там не Ольга с девочками. Нет, нет, только не это. Ведь Фарида сказала, что они уехали, и батюшка гарантировал, что живы они, здоровы. Приглядевшись, я поднял с земли втоптанную в грязь любимую игрушку моих малышек, тряпичного клоуна Бимбо. Видать давно он тут валялся, весь выгорел на солнце и почти рассыпался от дождей. Механически взяв его в руки, я обессиленно опустился на холмик, всё похоже было кончено, надежды больше не осталось...

И тут я краем уха услышал тихие, крадущиеся шаги позади себя.... Начал было оборачиваться, но немного не успел, как почувствовал сильнейший удар по затылку, а дальше наступила тьма египетская, нарушаемая лишь яркими звёздочками, водившими какой-то диковинный хоровод.

Глава 17 "Любой конец одного, это обязательно начало чего то нового"

" ...но природа мудра, и Всевышнего глаз Видит каждый наш шаг на тернистой дороге. Наступает момент, когда каждый из нас У последней черты вспоминает о Боге."

Блестящие искорки немного поводили свой бесформенный хоровод и неожиданно сгруппировавшись, превратились в светлое лицо моего Яшки. Первым вопросом, который я ему задал, было конечно же: «Это конец?» Тот неопределённо покачал головой и как-то двусмысленно произнёс: «Всё в этом вашем мире относительно, и любой конец это вовсе не конец, а всего лишь начало чего-то следующего».

Произнеся эту замысловатую, я бы даже сказал, философскую фразу, он снова растворился в искорках, которые куда-то исчезли, а вместо них на короткий срок вернулось сознание, а вместе с ним пришла дикая боль в покалеченной голове.

В следующий раз, когда сознание моё снова прояснилось стало понятно, что кто-то меня грубо тащит под руки. Если я ещё думаю – значит пока что жив. Если под руки тащат, то, даже наверняка ещё жив, покойников обычно таскают за ноги, что наши, что фрицы. Как жалко, что каску я так рано выбросил, наверное, она бы изрядно удар смягчила, как тогда в форте от сапёрной лопатки рыжего комсомольца Василия уберегла – проскользнула очередная мутная, ленивая и запутанная мысль.

И хорошо бы выяснить кто это меня тащит, наши или фрицы. Фрицам сейчас точно не до пленных, самим бы ноги унести через море, просто пристрелили бы, как мы когда-то их порешили, на той, взятой высотке под Сапун-горой, чтобы не путались под ногами. Поэтому велика вероятность что наши наконец то прорвались, а тут тебе непонятное лицо в немецкой форме, а если наши, то ещё долго нервы будут портить всякими формальностями прежде чем к стенке поставят.

Сознание снова немного прояснилось. Снова дикая, невыносимая боль. Эта боль ещё усугублялась невыносимой тряской и надрывным гулом автомобильного мотора над моим ухом. Еле разорвав окровавленные веки, перед своими глазами я увидел немецкие сапоги и приклад немецкой же винтовки, стоящий между ними. Ну теперь всё понятно – приехали. Снова попал я похоже под раздачу. Неужели это опять плен? Ну на этот раз мне уж точно не выкарабкаться. И это тем более грустно, потому что произошло в тот момент, когда я наконец то выяснил что мои скорее всего живы, и вновь обрёл смысл в этой самой жизни» - горько пронеслось в моих покалеченных мозгах. Но, похоже, я столько ныл и жаловался на судьбу-злодейку, что она пошла мне на встречу и наконец то решила меня прикончить.

Я окончательно пришёл в себя и понял, что лежу в кузове грузовика, который куда-то несётся на полной скорости под громкий грохот канонады, истошно завывая мотором на подъёмах. И похоже фронт уже совсем рядом, изредка вокруг ложатся мины и снаряды и тогда над головой пролетают с истеричным визгом осколки, а мой охранник плюхается рядом со мной на деревянный настил кузова.

Наконец грузовик резко остановился, и я неожиданно ощутил ядрёный, нереально свежий и давно забытый запах моря, от которого аж просветлело в мозгах.

«Топить, наверное, будут, что бы патроны не переводить» - промелькнула грустная мысль. Но тут задний борт открылся и меня, протащив по кузову за ноги, а на земле подхватив под мышки, два вонючих потных фрица в чёрной униформе, заволокли в какой-то тёмный погреб и швырнули на пол, а дверь сзади захлопнулась.

«Нашего полку прибыло» - раздался на удивление весёлый мужской голос из темноты – ты чьих будешь, мужчина? – насмешливо добавил этот же голос, и видимо от обладателя этого голоса, жутко пахнуло ядовитой смесью горелой человеческой кожи и палёной солярки.

- Где… Где я? – еле вымолвил я хриплым голосом, заплетающимся языком.

- Где? Где? В аду конечно же. Сейчас рогатые аборигены, дровишки подвезут, да жарить будут нас за грехи наши тяжкие. Много грехов поди накопилось у вас, джЕнтльмен?

- Шутить изволите, сэр? – промямлил я, совсем не разделяя его оптимизма.

- Какие могут быть шутки? Ты что не видел двоих в чёрном, что тебя сюда волокли?

- Видел, но рога у них не рассмотрел, есть они, или нет их у них. Да и хвост по земле не волочился особо.

- Ну это не проблема, рога с хвостом в нечисти не самое главное, главное - в котёл смолы свеженькой побольше набрать, да под котлом тем дровишки пожарче растопить. - Так ты откуда всё же взялся такой малообразованный? – настойчиво продолжал голос из темноты, - Так ты мне и не ответил.

- Тебя похоже уже немного пообжарили, судя по запаху солярки и горелой шкуры. А я… Заблудился я. Пошёл в лесок по нужде, по голове дали, и очнулся уже здесь – соврал я первое что пришло на ум, чтобы не навредить себе лишнего, а для начала узнать кто это меня долбанул, и что им из-под меня надо.

- Ну да. Такое иногда случается. Со мной примерно так же получилось. Только не в лес пошёл, а из подбитого танка вылез, а там меня по башке и съездили, тоже очнулся лишь когда сюда приволокли. А экипаж весь мой там и остался, пожгли его фаустники, а меня вот, немного поджарили только чтобы не протух.

- Что-то голос мне твой шибко знаком, танкист ты недожаренный. Тебе гусеницу недавно в горах не сбивали случайно? – сквозь дикую головную боль процедил я сквозь зубы.

- Было дело. Выскочил только из-за поворота, долбанул я по противотанковой пушке немецкой, а они мне тут же ведущий каток и разворотили. Вторым залпом гарантированно прикончили бы гады, да партизаны помешали им это сделать. Если бы не те партизаны, то лежать бы мне нынче там под горой, да в братской могилке. Только они и спасли тогда.

- Вспомнил я тебя подкопчёный. Потом тебя те партизаны на руках ещё долго качали.

- Да. Было дело. А ты откуда знаешь? Тоже партизаном был небось?

- Неее. Сорока на хвосте принесла.

Нашу беседу прервал звук открывающейся двери. Меня схватили те же, двое из ларца, под руки и потащили по ходу сообщения, грубо усадив на табуретку в просторном блиндаже.

Напротив меня сидел офицер, - фриц в очках, а рядом с ним, видимо переводчик в гражданском.

- Твой фамилия и номер части. Ты есть диверсант? С какой целью проник в наш тыл? - сухо протявкал переводчик.

- Кулинич я, Дмитрий, часть - 637 стрелковый полк – первое что пришло мне на ум.

- Что делал в наш тыл?

- Я заблудился. Пошёл в лес по нужде и потерялся.

- Ты есть врёшь. До линия фронта там было пять километров.

- Ну да. Брёл всю ночь – продолжал я самозабвенно брехать дальше.

- Мы тебя будем расстрелять, если ты не говорить правда.

- Я есть говорить правда, можете расстреливать, больше добавить мне нечего. Я выпил много водка, и поэтому заблудился – добавил я, типа с акцентом, чтобы придать хотя бы немного правдоподобности своей свеже-придуманной басне.

- Почему ты одет в наша форма?

- Такую выдали на складе, я только что призван в действующую армию, с маршевой ротой пришёл, попал под бомбёжку, форма сгорела, выдали то что было под рукой – продолжал я жалобно хныкать, потому что мне теперь помирать нельзя было ни под каким соусом. А сам в это время косился по сторонам в поисках выхода из этой ловушки.

Фриц подошёл ко мне вплотную и презрительно произнёс: «Ты должен дышать на меня.»

И я таки дыхнул на него, застарелым, плохо переваренным, эрзац-шнапсом, да так, что его самого похоже вставило, и даже чуть не вырвало. Он матюгнулся по-своему, но я понял лишь: «Швайне – вроде как свинья по-нашему.»

Переводчик позвал тех двоих, в чёрном, которые меня снова вытащили наружу. Следом выполз и сам офицер.

Он приставил мне ко лбу пистолет и истерично прошипел: «Я тебя спрашивайт последний раз, какой ты имел задание пробираясь в наш тыл?»

Мне надоело пресмыкаться перед этой фашисткой тварью, и я обречённо-грустно произнёс:

- Да пошёл ты… – потом спокойно добавил - больше добавить нечего мне в своё оправдание.

Тут эта гадина кааак засандалила мне с левой ноги, да прямо в солнечное сплетение. В глазах потемнело от дикой боли, дыхание перехватило, и сознание попыталось даже куда-то резко слинять, но передумало и лишь грустно констатировало: «Лучшее средство от головной боли, это увесистый тумак в живот. Лишь после этого начинаешь понимать, что не так уж сильно та голова болела у тебя ещё совсем недавно.»

Когда я чуть продышался и уже начал что-то соображать, он демонстративно взвёл курок, и я уже приготовился было отойти в мир иной, но фриц неожиданно убрал пистолет и снова гортанно позвал своих помощников, которые подхватив меня, утащили куда-то ещё ближе к морю, судя по дующему там, свежему морскому бризу. Связав мне руки, они кинули меня в общую кучу лежащих тут же наших пленных.

- Что с нами будут делать гады, топить, или стрелять? – шёпотом спросил я, лежащего рядом со мною товарища, по несчастью.

- Известно что, будут нас как живой щит использовать. Сейчас погрузят на корабли и на верхней палубе разложат как мишени, чтобы с самолётов нашим лётчикам видно было, да те наши сердобольные летуны не стреляли, а своих в трюм загрузят и через море до дома, до хаты рванут в родную Румынию.

Я уже тут полдня лежу, насмотрелся. Скоро похоже и наша очередь с тобой настанет, вон уже два парохода замаячили на горизонте – сказал он, указывая взглядом куда-то в море.

Грустная конечно перспектива, но другой пока не просматривалось, поэтому пришлось смириться. Дальше я лежал молча, плотно закрыв глаза спасаясь от яркого солнца. От свежего морского бриза голова понемногу стала успокаиваться. Вот уж не думал, что она у меня такая крепкая. Только самые ленивые похоже не пытались её мне проломить чем нибудь.

Корабли уже подошли почти к берегу, когда неожиданно налетели наши штурмовики и завели воздушную карусель, поочерёдно заходя в атаку и обстреливая эти суда из пулемётов, но в ответ по ним так плотно стали строчить фашистские зенитные пулемёты, что половина наших самолётов отступила, а некоторые, самые отважные попадали в море, либо повернули к берегу, задымившись.

«Похоже, что немцы поумнее наших оказались и даже на относительно небольших судах было установлено зенитного вооружения побольше чем, как мне когда-то рассказывал юнга, было зениток на нашей огромной Армании» – грустно констатировали мои просветлённые мозги.

Когда атака нашей авиации была отбита, нас, пленных погнали толпой к десантным баржам, которыми должны были перевезти нас на эти два крупных судна, стоящие на рейде, более мелкими катерками и штурмовыми лодками. Руководил погрузкой немецкий офицер в высокой фуражке, отдающий команды тонким фальцетом, который как мне показалось, я уже когда-то слышал. Но где я его слышал, я уж точно не смог припомнить. Скорее всего это просто почудилось мне в связи с вернувшейся нестерпимой головной болью.

Параллельно с нами туда переправляли весьма потрёпанных фрицев, которых в отличии от нас загружали в прохладные трюмы, нас же кинули на верхней палубе, на солнцепёке, на самом видном месте.

И видимо, для того чтобы мы раньше времени не утопились, или даже не сбежали, здоровенный румын с кузнечными щипцами в волосатых руках, дико матерясь по-своему, связывал нас между собой толстой проволокой, накручивая кольцо из неё каждому из нас на руку.

Причём, когда он только лишь развязал первого из наших, в офицерской форме, то тот сразу же щучкой сиганул за борт, а встреченный мною при погрузке немецкий офицер, худой как дрищ, и в фуражке с высокой тульей, не спеша достав свой парабеллум, где-то с третьего выстрела пристрелил беглеца и победоносно глянув на нас, пленных, всем вместе погрозил своим пистолетом, мерзко улыбаясь при этом и весело произнеся: «Пиф-паф, ой, ой, ой...»

Тут то я и вспомнил где уже встречал однажды эту фуражку, с этим пистолетом, и слышал этот визгливый фальцет. Это был мой преследователь, чуть не настигший меня в той, полуразрушенной церкви, и пытавшийся потом с помощью этого же пистолета даже изменить свою судьбу. Ну или хотя бы попробовать это сделать, и ради этого пытавшийся застрелить седого батюшку.

«Странно что он до сих пор жив» - вспомнилось мне предсказание того батюшки о его близкой кончине. Хотя двое с половиной суток ещё не прошло с тех пор, и у него как минимум пол дня оставалось в запасе вдоволь пострелять и повеселиться.

После этой попытки побега, стали сначала прикручивать проволоку, а лишь потом развязывать верёвки на руках.

Рядом со мной приковали моего недавнего знакомого, обгоревшего танкиста в чёрной робе, который несмотря на обожжённое лицо, был, как и раньше преисполнен оптимизма, и меня весело поприветствовал словами: «О! Ты уже здесь, партизанская твоя морда.»

- И тебе не хворать, танкистская твоя харя.

- Как в санатории поплывём, с комфортом, на верхней палубе, будем солнечные ванны принимать в шезлонгах. Рюмку ликёра и чашечку кофе надо бы ещё успеть заказать в буфете до отплытия.

- Весело то как тебе смотрю. Жаль, что потом нас скорее всего акулам скормят, если наши фрицев не опередят и досрочно не отправят нас на дно. Там тебе будет и рюмка ликёра и даже кофей с коньяком.

- Так нет акул в Чёрном море. Есть правда один микропипеточный вид, «катран» называется, но они людей вроде не едят, брезгуют мясом, вегетарианцы вроде как, а может сторонники здорового образа жизни даже.

- Так «вроде как», или вегетарианцы? – насмешливо съехидничал я.

- Ну это ты у них при случае сам выспросишь.

- Да. Увы. Как-то грустно у нас всё заканчивается, а как тебя то угораздило тут оказаться?

- Так вот и оказался. Погнали нас высоту «Горная» брать, что между Севастополем и Балаклавой. Половину танков в первую атаку уже спалили под ней, да видать план недовыполнили, решили наверстать нашими задницами. И всё бы ничего, почти пробили мы брешь в их обороне, до первой линии дошли, и окопы даже начали было утюжить.Но вот беда стандартная с нами приключилась: «Не пошла ваша подлая, ленивая, трусливая пехота за нами.»

Тупо мы прокатились по немецким окопам, ну а без пехоты это конечно же чистое самоубийство. А там же фаустники, как пауки, под каждым кустом сидят, сети плетут, лапки довольно потирают, и из-под каждого того куста долбать нас и начали. Мне сразу в мотор врезали, а как обездвижили, для гарантии ещё и в борт добавили фаустпатрон. Весь экипаж в капусту, а я вот чуть подкоптился лишь немного.

Ну задраил я все люки, думаю: «Фиг вы меня отсюда выкурите, помру в гордом одиночестве, а помереть там было элементарно, жара то нереальная стоит днём, как в печи, наверное, в мартеновской».

А фрицы, те и не расстроились особо, просто решили подождать немного, до ночи, пока я булки расслабил, да сам вылез из танка через нижний люк, когда окончательно стемнело. Тут они меня по затылку долбанули, как клопа пришлёпнули какого-то. Вот теперь похоже за бугор поедем с тобой в тур поездку на халяву, за компанию с немчурой.»

Наше судно, насколько я разбирался в кораблях, было румынским танкером с громким названием «Фредерикс», про одного барона я до революции слышал с такой кличкой. Судно это, как я понял, почти что уже набили до отказа немцами, когда наши войска подошли вплотную к береговой линии и установив там орудия, начали засыпать нас снарядами.

Дистанция для стрельбы была запредельная, и в основном стреляли с недолётом, но потихоньку пристрелялись, и уже после второго попадания в борт, команда шустро забегала по палубе, а двигатели дико взревев, на всех парах потащили нас к румынским берегам.

Команда состояла из румын, которые как волосатые, черномазые обезьяны носились по палубам, то и дело пытаясь устранить очередную пробоину, или повреждение от артобстрела. При этом почти всегда, пробегая мимо нас они умудрялись кого-то из наших со всей дури припечатать ногой по почкам. Видимо плох тот шакал, который не пожелает лягнуть связанного льва. Вспомнилось как в своё время Вернигора дубинкой разносил им черепа вместе с касками и накалывал этих мамалыжников на свой штык-нож как шашлык, сразу по паре тушек за один заход, и на душе как-то полегче сразу стало.

На борту второго судна, называлось оно то ли «Тотилла» то ли «Тротилла», погрузка тоже закончилась, и оно бодренько рвануло следом за нами и уже почти что догнало. Но едва только берег начал скрываться в голубой дымке на нас вышли наши морячки - подводники. По крайней мере я чётко увидел пенистый след от торпеды, которая проскочила у нас прямо за кормой, и влепила прямо в середину корпуса эту самую «Тотиллу». Видимо торпеда попала чётко в переборку живучести, между отсеками непотопляемости, а может судно было слишком старое, но оно, мгновенно переломившись пополам, тут же скрылось под водой. Наши пленные встретили это событие радостными воплями, не подумав конечно, что там на палубе лежали такие же, как и мы смертники. А кто-то из наших глубокомысленно заметил: «Получила та «Тортилла» килограмм под сто тротила, и пошла себе на дно, как какое-то гамно.» На этот экспромт, видимо бывший моряк, насмешливо ответил: «Дурак ты, гамно оно как раз-таки и не тонет.»

Но похоже, теперь наступила и наша очередь. Со всех сторон как коршуны накинулись на нас, краснозвездные штурмовики, но зенитчики фрицев знали своё дело в совершенстве и поставили такую завесу из огня перед ними, что лётчики долго не решались через неё прорываться.

Между этими зенитчиками как заяц скакал долговязый офицер и яростно верещал: «Фоооер!!!», то есть «огонь» по-нашему, указывая по какому из самолётов стрелять в первую очередь. И так у этого гада всё складно получалось, что наши пилоты, либо подбитые отваливали в сторону, и яростно дымя уходили к берегу, либо отворачивали, встретив на своём пути стену из огня зенитных пулемётов.

Фашист так громко визжал, что своим фальцетом перекрывал даже звук выстрелов пулемётов, беспрерывно строчащим и от нас, и по нам с неба. Ещё бы совсем немного и он бы наконец то отбил атаку наших самолётов, и вышел победителем из этой схватки…

И тут один, видимо самый отчаянный, наш парнишка пошёл напролом, прорвался сквозь завесу огня, и почти что настиг наше судно с кормы, выйдя прямо на нас, пленных, лежащих перед ним как на ладони. Мне даже показалось, что я уже вижу его лицо в кабине и истерично блуждающий взгляд, когда он увидел лежащих прямо перед ним, своих соотечественников, которым ему сейчас предстояло выпустить кишки. И похоже он таки дрогнул, бедолага. Сложно видимо порядочному человеку убить кучу своих собратьев, особенно если он был воспитан русской матерью, и в русском духе.

Видя его нерешительность, я со всей дури истерично заорал: «Стреляй же, свооолочь!!!» Последнее что я увидел это душераздирающий треск, грохот, и яркие огоньки пулемётов на крыльях нашего самолёта, но его пули прошли почему-то мимо нас.

На долю секунды лётчик заменжевался и это стоило ему жизни. Все шесть зенитных пулемётов фрицев обрушили на его самолёт шквал огня…

Штурмовик взорвался ярким облаком бензина прямо над нашими головами, и осколки от его фюзеляжа рухнув на палубу побили кучу нашего брата, хотя и фашистам кое-что перепало. Четырёх-лопастной винт самолёта, яростно крутясь в воздухе, настиг горластого фрица и воткнувшись ему в грудь, пригвоздил того намертво к палубе.

«А ты тварь фашистская, так надеялся, что судьбу свою перехитришь! Гад!» - в сердцах выматерился я, увидев это душераздирающее зрелище. – «Пригвоздил тебя этот винт, как того кузнечика в гербарии, и парабеллум твой тебе не помог на этот раз. Значит и мои девочки наверняка живы, здоровы, как и предсказал это седой батюшка. Вот теперь то мне точно помирать нельзя ни при каком раскладе» - успел подумать я, почти теряя сознание от боли в ранах, полученных от попадания в меня мелких обломков сбитого самолёта.

Наше судно, хотя и изрядно повреждённое, и судя по быстро уменьшающейся высоте борта над уровнем моря, принимающее тонны забортной воды, из последних сил продолжало свой путь к спасительной Румынии.

Матросы, полностью деморализованные от всего происходящего, вяло ползали по палубе с выпученными от ужаса глазами, обходя приколотого винтом в виде креста, фашистского кузнечика в немецкой форме, и даже нас никто больше не пинал, хотя и пинать то почти что некого уже было. Среди нас, пленных, было, наверное, половина или даже побольше, убито или покалечено, в том числе и мой сосед-танкист, который уже не подавая признаков жизни, спокойно и счастливо лежал с широко открытыми глазами.

Ээээх, танкист-дружище! Видать судьба твоя принять смерть свою от своих же сотоварищей. И как ты от неё не убегал, похоже догнала тебя таки горбатая бабка с косой.

Пару осколков обшивки сбитого самолёта воткнулись и в меня, но я видимо в состоянии аффекта, тупо повыдёргивал их, и лежал, глядя как из ран вытекает ярко-красная кровь и тут же запекается на жарком майском солнышке.

Видимо мы уже практически вырвались из лап смерти и сюда нашим самолётам было не долететь, слишком далеко мы удалились от нашего берега, и где-то совсем рядом похоже уже находился противоположный берег, судя по появившимся стаям чаек, кружащим над палубой, в надежде поживиться останками тел, которые наверняка скоро будут выкидывать за борт за ненадобностью, если конечно повреждённый корабль доползёт до берега, а не затонет со всеми нами.

Я испытывал двоякое отношение к своему спасению. Вроде как бы оно и радует, а с другой стороны вместе со мной столько гадов спаслось на этой посудине от заслуженного возмездия. А так бы хотелось, чтобы они накормили своими задницами рыб в нашем Чёрном море.

И похоже мысль она материальна, потому что прошло совсем немного времени и боковым зрением я снова увидел пенистый след от торпеды по правому борту и услышал истеричные вопли матросов, которые тоже увидели ту торпеду, хотя и слишком поздно, чтобы можно было ещё что-то исправить и сманеврировать.

И хотя капитан пытался включить винты на реверс, и дать задний ход, надеясь, что торпеда проскочит перед нами, прямо по курсу, она с невероятным грохотом разорвалась в носовой части судна, и, несмотря на то, что винты продолжали ещё натужно пенить воду за поднимающейся кормой, похоже это был конец. Конец эвакуации фрицев, конец моей войне, и конец моей и так уже слишком затянувшейся, грешной жизни. Видимо затапливались носовые отсеки, а наша корма быстро поднималась вверх, и мы на ней уже лежали почти что кверху ногами.

Обнаглевшие в край, жирные румынские чайки, яростно накинулись на безжизненные тела, наших убитых ребят, и хищно, как какие-то стервятники, принялись расклёвывать их, дико каркая и визжа при этом что-то по-румынски, как вороны, отгоняя своих более слабых сородичей. Уж эти то твари точно знали, что ещё совсем немного и их законную добычу заберёт себе море, а они останутся с носом, хотя нет, скорее с клювом.

Немногие, выжившие немцы повыскакивали на накренившуюся палубу и начали по ней истерично метаться, калеча друг друга за редкие спасательные жилеты, или просто, впадая видимо в ступор, падали на палубе на колени, воздевая свои руки, обагрённые нашей кровью к Небу, тщетно надеясь обрести прощение и благоволение от высших сил, чтобы продолжить свою сволочную жизнь и дальше.

А у меня, наверное, от большой потери крови, наступило какое-то необычайное спокойствие и даже безразличие. Единственно, что как мне казалось надо было сделать на последок, так это прочитать отходную молитву, но так как молитв никаких я уже давно не помнил, то единственное что удалось из себя выдавить, это: "Прими Господи к себе душу мою грешную…" - потом прямо какое-то озарение пришло, вспомнил как когда-то отпевали моего деда в церкви, и я на одном дыхании добавил: "Прости мне грехи мои и прегрешения вольные и невольные, и даруй мне Царствия Небесного. Аминь."

Конец второй книги