Смерть за Смертью
Глава 1
РЕСПУБЛИКАНСКИЙ ВЕСТНИК
14 марта 2247 года | Специальный корреспондент
УДАРНЫЙ КРЕЙСЕР «ИМПУЛЬС» С ДЕСАНТОМ НА БОРТУ ОТПРАВЛЕН В СЕКТОР ОКРАИНА
Вчера в 23:17 по бортовому времени ударный крейсер Военно-Космических Сил Земной Республики «Импульс» покинул орбитальную верфь «Лагранж-4» и взял курс на скопление Крюгера. Официальная задача миссии: обеспечение условий для безопасного развертывания сил Второго Флота в секторе Окраина с целью последующего восстановления конституционного порядка. По данным источников, близких к штабу ВКС, корабль несёт на борту усиленный десантный контингент и должен подготовить военный плацдарм для приёма основных сил.
«Импульс» — корабль класса «Молот», прошедший глубокую модернизацию в 2246 году на верфях Бразилиа-2. При водоизмещении свыше четырёхсот тысяч тонн штатный экипаж крейсера составляет девяносто два человека. Однако для текущей миссии на борт дополнительно приняты пятьсот военнослужащих десантного корпуса — полностью экипированный батальон с тяжёлым вооружением, бронетехникой и средствами огневой поддержки.
Состав вооружения крейсера на время похода не раскрывается полностью, однако из доступных данных следует, что «Импульс» оснащён двумя гигаджоулевыми излучателями атмосферного подавления новой модификации, способными нейтрализовать радиоэлектронное противодействие в радиусе зоны высадки. Кроме того, в грузовых отсеках находятся мобильные артиллерийские установки, тактические ракетные комплексы и средства противовоздушной обороны ближнего радиуса. Официальные представители флота подчёркивают, что номенклатура вооружений соответствует задачам по «обеспечению безопасности зоны развёртывания».
Сектор Окраина, бывшая провинция Внешних Территорий, с прошлого года пребывает вне юрисдикции Республики. Планетарные суды не функционируют, связь с Единой Расчётной Палатой прервана, товарооборот контролируется структурами, обозначенными в документах штаба как «Картель». Попытки дипломатического урегулирования, предпринятые в начале года, успеха не имели. Совет Безопасности Республики санкционировал применение сил Второго Флота для восстановления конституционного порядка.
Развёртывание крупных соединений в секторе Окраина осложнено отсутствием подготовленной инфраструктуры и неполнотой разведывательных данных о средствах планетарной обороны, предположительно имеющихся у местных формирований. В этих условиях первоочередной задачей является создание военного плацдарма — зоны, в пределах которой десантные транспорты и силы высадки будут гарантированно защищены от огневого воздействия с поверхности и из атмосферы. Выполнение этой задачи возложено на экипаж и десантный контингент «Импульса».
Старт крейсера был задержан на сорок минут в связи с необходимостью замены блока керамических вставок в камере сгорания правого бустера. Техническая бригада верфи устранила неисправность в штатном режиме, после чего корабль получил разрешение диспетчерской службы и включил маршевые двигатели. Церемония проводов, вопреки обыкновению, прошла без присутствия прессы — представители флота ограничились кратким официальным заявлением.
Связь с «Импульсом» будет отсутствовать в течение ближайших девяноста часов — корабль проходит через зону радиационного хвоста магнитосферы Юпитера, где устойчивый обмен данными невозможен. После выхода из зоны помех крейсеру предстоит пройти через гиперврата обслуживающие солнечную систему, чтобы достичь терминала Грааль на границе сектора Окраина в расчётные сроки. Ожидается, что «Импульс» выйдет на связь уже на подлёте к точке назначения.
Транспортные соединения Второго Флота, которым предстоит доставить основные силы, находятся в состоянии повышенной готовности на орбитальных базах Марса и Цереры. Сроки начала активной фазы операции не разглашаются, однако источники «Вестника» полагают, что высадка начнётся не ранее чем через двое стандартных суток после получения подтверждения о готовности плацдарма.
Редакция продолжит следить за развитием событий.
***
РЕСПУБЛИКАНСКИЙ ВЕСТНИК
21 марта 2247 года | Экстренный выпуск
«ИМПУЛЬС» НЕ ВЫШЕЛ ИЗ ГИПЕРВРАТ. СВЯЗЬ С КРЕЙСЕРОМ ОТСУТСТВУЕТ УЖЕ НЕДЕЛЮ
Прошла ровно неделя с того момента, как ударный крейсер Военно-Космических Сил Земной Республики «Импульс» вошёл в гиперврата Церера-7 вблизи солнечной системы. С тех пор корабль на связь не выходил. По состоянию на утро 21 марта его местоположение остаётся неизвестным.
Как сообщили источники «Республиканского Вестника» на станции обслуживания гиперврат «Церера-Транзит», расчётное время выхода крейсера из прыжка истекло ещё 17 марта. Дежурная смена станции в течение двух суток фиксировала штатный режим ожидания, однако сигнала маяка «Импульса» зарегистрировано не было. Автоматические системы многократно опрашивали сектор предполагаемого выхода — безрезультатно.
— Чисто, — бросил оператор смены, когда корреспондент попросил комментария. Он не отрывал взгляда от мониторов, на которых медленно ползли строки телеметрии. — Ни сигнала, ни остаточного следа. Как будто и не входил.
Начальник смены, мужчина в потертой технической куртке, не ставший представляться, добавил, что станция предоставила все записи заинтересованным службам. Сенсоры гиперврат фиксируют вход объекта в горловину тоннеля. Дальше — тишина.
Сведения, поступающие от сторонних капитанов, лишь подтверждают картину. Грузовой транспорт «Ригель-4», проходивший в двадцати астрономических единицах от расчётной точки выхода «Импульса», не зафиксировал никаких аномалий. Капитан судна, связавшийся с редакцией по закрытому каналу, сообщил, что его бортовые радары не видели вспышки, характерной для выхода корабля такого класса из гиперпространства.
— Ничего, — сказал он. — Даже ряби на детекторах массы. Обычно после выхода крейсера экраны ещё минут десять дрожат. А тут — как в колодце.
Штаб Второго Флота на Марсе пока воздерживается от официальных комментариев. Пресс-служба ограничилась кратким заявлением, в котором говорится, что «ситуация выясняется» и что «в настоящее время проводятся все необходимые мероприятия по установлению местонахождения корабля». На вопрос о возможных причинах исчезновения представитель штаба отвечать отказался.
Среди специалистов по гиперпространственной навигации, опрошенных редакцией, единого мнения нет. Одни указывают на вероятность сбоя в работе генераторов тоннеля — маловероятное, но возможное событие. Другие не исключают навигационной ошибки, в результате которой крейсер мог выйти в незапланированном секторе, за пределами досягаемости ретрансляторов. Третьи предпочитают не строить догадок.
— Гиперврата — не трамвайные пути, — заметил один из экспертов на условиях анонимности. — Иногда корабли возвращаются через месяц. Иногда — через год. А иногда не возвращаются вовсе. Пока рано делать выводы.
Тем временем пятьсот военнослужащих десантного батальона, девяносто два члена экипажа и сам крейсер — новейший корабль класса «Молот» — числятся пропавшими без вести при исполнении служебных обязанностей. Транспортные соединения Второго Флота, находившиеся в готовности на Марсе и Церере, переведены в режим ожидания особого распоряжения. Операция по восстановлению конституционного порядка в секторе Окраина фактически заморожена до прояснения обстоятельств.
Редакция «Республиканского Вестника» продолжает следить за развитием событий.
***
ШТАБ ВТОРОГО ФЛОТА РЕСПУБЛИКИ
СЛЕДСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ ФЛОТА (СУФ).
ОТЧЁТ:
О РАССЛЕДОВАНИИ ИНЦИДЕНТА НА ТЕРМИНАЛЕ ГИПЕРВРАТ «ГРААЛЬ» И ИСЧЕЗНОВЕНИЯ УК «ИМПУЛЬС»
ДОКУМЕНТ №: СУФ-2247-03-21-044
ГРИФ: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
ДАТА: 21.03.2247
1. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ИНЦИДЕНТА
14.03.2247 в 23:17 по бортовому времени ударный крейсер
«Импульс» (борт. № 44-ALPHA-IMP) совершил штатный вход в гипертоннель через терминал «Церера-7». Расчётное время выхода
в секторе Окраина (терминал «Грааль») — 14.03.2247, 23:17:03.
В расчётное время крейсер на связь не вышел. Поисковые
мероприятия в точке выхода результатов не дали.
15.03.2247 ретранслятор «Церера-Транзит» зафиксировал
аварийный сигнал с борта «Импульса», переданный с задержкой
из-за возмущений гипертоннеля. Сигнал содержал информацию
о нештатном прыжке и предполагаемой диверсии.
На основании полученных данных следственная группа СУФ
в период с 16 по 20 марта провела осмотр принимающего
терминала «Грааль» в секторе Окраина.
---------------------------------------------------------------
2. ОСМОТР ТЕРМИНАЛА «ГРААЛЬ»
---------------------------------------------------------------
Осмотр производился в условиях:
- радиационный фон: повышенный (локальные очаги);
- состояние оборудования: частично повреждено;
- энергоснабжение: аварийное, от резервных источников.
В ходе осмотра в контуре накопителя Керра-Ньюмена
обнаружены фрагменты устройства, идентифицированного как:
КУСТАРНЫЙ ПЛАЗМЕННЫЙ ИНЖЕКТОР
Устройство собрано на базе штатного модуля обслуживания
гиперврат (инв. № ГРЛ-ТО-1147). В конструкцию внесены
несанкционированные изменения:
- установлен дополнительный плазменный разрядник;
- перепрограммирован контроллер синхронизации;
- добавлен автономный источник питания.
Срабатывание устройства произошло в момент выхода крейсера
из гипертоннеля. Инжекция высокотемпературной плазмы в
контур накопителя вызвала резонансный сбой метрики тоннеля,
что привело к отклонению вектора выхода и рассогласованию
пространственных координат.
Устройство уничтожено при срабатывании. Сохранившиеся
фрагменты направлены на экспертизу в лабораторию СУФ.
---------------------------------------------------------------
3. АНАЛИЗ ПРОИСХОЖДЕНИЯ УСТРОЙСТВА
---------------------------------------------------------------
По результатам экспертизы установлено:
3.1. Базовый модуль обслуживания (инв. № ГРЛ-ТО-1147)
был списан со склада терминала «Грааль» 07.03.2247.
Основание списания: «выработка ресурса».
3.2. Фактическое состояние модуля на момент списания
признано удовлетворительным. Решение о списании
принято начальником технической службы терминала
КОВАЧЕМ А. (должностная инструкция нарушена).
3.3. Модуль был перемещён в неохраняемую зону утилизации,
откуда был изъят неустановленными лицами в период
с 08 по 10 марта.
3.4. Компоненты, использованные для модификации,
идентифицированы как оборудование, похищенное
со склада ЗИП терминала «Грааль» в период
с 01 по 05 марта. Факт хищения не был
зафиксирован службой охраны (халатность).
3.5. Установка устройства в контур накопителя
произведена не позднее 12 марта. Для доступа
в техническую зону требовался допуск уровня
не ниже «Т-2».
---------------------------------------------------------------
4. ВЕРСИИ И ВЫВОДЫ
---------------------------------------------------------------
На основании собранных данных следственная группа
приходит к следующим выводам:
4.1. Инцидент является результатом ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННОЙ
ДИВЕРСИИ, спланированной и осуществлённой с целью
уничтожения ударного крейсера «Импульс» и срыва
операции по восстановлению конституционного порядка
в секторе Окраина.
4.2. Организаторы диверсии обладали:
- доступом к технической документации гиперврат;
- возможностью влиять на процедуры списания
оборудования;
- сведениями о графике движения флота.
4.3. Вероятный круг исполнителей включает сотрудников
технической службы и охраны терминала «Грааль»,
возможно — при содействии внешних сил (Картель).
4.4. Расследование продолжается. Круг подозреваемых
устанавливается.
---------------------------------------------------------------
5. СТАТУС КРЕЙСЕРА «ИМПУЛЬС»
---------------------------------------------------------------
Аварийный сигнал с борта крейсера, полученный ретранслятором
«Церера-Транзит», содержит следующие данные о состоянии
корабля на момент отправки:
- крейсер вышел из гиперпрыжка в неидентифицированной
звёздной системе;
- командный отсек разгерметизирован, экипаж погиб;
- произведён аварийный сброс одного десантного модуля
(DLM-011) с активом категории «Альфа-Прим» на борту;
- остальные десантные модули (10 ед.) остаются в ангаре
в состоянии криоконсервации;
- крейсер находится на орбите неизвестной планеты,
состояние условно стабильное.
Местоположение крейсера до настоящего времени не установлено.
Звёздные ориентиры, переданные в сигнале, не соответствуют
ни одному из известных каталогов.
Судьба отделившегося модуля DLM-011 неизвестна. На борту
модуля находился Отряд Специального Назначения «Цербер»
(4 чел., криоконсервация) под командованием подполковника
ЕЖОВА Ф.Р. Отряд имеет статус актива категории «Альфа-Прим»
и прямое подчинение Совету Безопасности.
---------------------------------------------------------------
6. РЕКОМЕНДАЦИИ
---------------------------------------------------------------
6.1. Продолжить расследование на терминале «Грааль».
Установить всех лиц, причастных к хищению
оборудования и установке взрывного устройства.
6.2. Провести служебную проверку в отношении начальника
технической службы КОВАЧА А. и начальника охраны
терминала (врио) НГУЕНА В.
6.3. Усилить меры безопасности на всех гипервратах,
задействованных в операции «Окраина».
6.4. Продолжить поиск крейсера «Импульс» и модуля
DLM-011. Задействовать средства дальней разведки
и агентурные каналы в секторе.
6.5. В случае обнаружения модуля DLM-011 или выхода
на связь подполковника Ежова Ф.Р. — немедленно
доложить в штаб Второго Флота и Совет Безопасности.
================================================================
ПОДПИСИ
================================================================
РУКОВОДИТЕЛЬ СЛЕДСТВЕННОЙ ГРУППЫ:
майор юстиции ___________________ А. Джонс
21.03.2247
УТВЕРЖДАЮ:
НАЧАЛЬНИК СЛЕДСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ ФЛОТА
полковник юстиции ________________ П.Н. АНТОНОВ
21.03.2247
================================================================
КОПИИ:
- ШТАБ ВТОРОГО ФЛОТА
- СОВЕТ БЕЗОПАСНОСТИ РЕСПУБЛИКИ
- АРХИВ СУФ
===============================================================
***
================================================================
БОРТОВОЙ РАЗУМ УК «ИМПУЛЬС» // ВЕРСИЯ 7.2.1
АВАРИЙНЫЙ РЕЖИМ // ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ»
================================================================
> ЗАПРОС: IMP-2247-03-14-119
> СТАТУС: РАСШИФРОВАНО
> ДОСТУП: КОМАНДНЫЙ // ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ
---------------------------------------------------------------[23:46:58]
СОБЫТИЕ: РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ КОМАНДНОГО ОТСЕКА
СОБЫТИЕ: ОТСУТСТВИЕ СИГНАЛОВ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ЭКИПАЖА
СОБЫТИЕ: РЕАКТОР В АВАРИЙНОМ РЕЖИМЕ
РАСЧЁТ: ВЕРОЯТНОСТЬ ГИБЕЛИ КОРАБЛЯ -- 98.13%
РАСЧЁТ: ВРЕМЯ ДО РАЗРУШЕНИЯ -- 00:09:47
> РЕШЕНИЕ: АКТИВИРОВАТЬ ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ»
> ПРИОРИТЕТ: СПАСЕНИЕ АКТИВОВ КАТЕГОРИИ «АЛЬФА-ПРИМ»
> СКАНИРОВАНИЕ РЕЕСТРА ПРИОРИТЕТОВ...
[23:46:58.104] ОБНАРУЖЕН АКТИВ:
МОДУЛЬ............: DLM-011 «ШТОРМ-М» (МОД. «ПРИЗРАК»)
СОДЕРЖИМОЕ........: ОСН «ЦЕРБЕР» (ОТРЯД СПЕЦНАЗНАЧЕНИЯ)
ЛИЧНЫЙ СОСТАВ.....: 4 ЕД. (КРИОКОНСЕРВАЦИЯ)
КОМАНДИР..........: ПОДПОЛКОВНИК ЕЖОВ Ф.Р.
ДОПУСК............: ОПЕРАЦИИ КАТЕГОРИИ «НОЛЬ»
ПОДЧИНЕНИЕ........: СОВЕТ БЕЗОПАСНОСТИ РЕСПУБЛИКИ
СТАТУС............: НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ АКТИВ
[23:46:59] АНАЛИЗ:
ПОТЕРЯ АКТИВА «АЛЬФА-ПРИМ» НЕДОПУСТИМА.
ДИРЕКТИВА СБ-44: ЭВАКУАЦИЯ ВНЕ ОЧЕРЕДИ.
ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ: СБРОС МОДУЛЯ DLM-011.
[23:47:00] ИСПОЛНЕНИЕ:
- БЛОКИРОВКА НАПРАВЛЯЮЩИХ СНЯТА.
- ПИРОПАТРОНЫ АКТИВИРОВАНЫ.
- МОДУЛЬ ОТДЕЛЁН.
- ВЕКТОР СБРОСА: ТРАЕКТОРИЯ «ПОЛОГАЯ-3».
- РАСЧЁТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ВЫЖИВАНИЯ ПРИ ПОСАДКЕ: 74.2%
[23:47:01] СТАТУС ОСТАЛЬНЫХ МОДУЛЕЙ:
АКТИВОВ КАТЕГОРИИ «АЛЬФА-ПРИМ» НЕ ОБНАРУЖЕНО.
ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ» ПРИОСТАНОВЛЕН.
[23:47:02] ТЕЛЕМЕТРИЯ МОДУЛЯ DLM-011:
ВХОД В АТМОСФЕРУ... СИГНАЛ ПОТЕРЯН.
ДАЛЬНЕЙШЕЕ ОТСЛЕЖИВАНИЕ НЕВОЗМОЖНО.
---------------------------------------------------------------[23:56:11]
> ПЕРЕСМОТР ПРОГНОЗА ЖИВУЧЕСТИ:
АВАРИЙНОЕ ГЛУШЕНИЕ РЕАКТОРА -- УСПЕШНО.
РАЗРУШЕНИЕ КОРАБЛЯ НЕ ПРОИЗОШЛО.
УГРОЗА МИНОВАЛА.
> ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ» ДЕАКТИВИРОВАН.
> ТЕКУЩИЙ СТАТУС:
КРЕЙСЕР............: ОРБИТА НЕИЗВЕСТНОЙ ПЛАНЕТЫ // СТАБИЛЬНО
ЭКИПАЖ.............: СИГНАЛЫ ЖИЗНИ ОТСУТСТВУЮТ
ДЕСАНТНЫЕ МОДУЛИ...: 10 ЕД. В АНГАРЕ // КРИОКОНСЕРВАЦИЯ
МОДУЛЬ DLM-011.....: ОТДЕЛЁН // МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО
> ПОИСК СИГНАЛА МОДУЛЯ DLM-011... БЕЗРЕЗУЛЬТАТНО.
================================================================
> ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ КОМАНДОВАНИЯ:
ОСН «ЦЕРБЕР» ЭВАКУИРОВАН СОГЛАСНО ДИРЕКТИВЕ СБ-44.
ПОИСК И ЭВАКУАЦИЯ ОТРЯДА -- ПРИОРИТЕТНАЯ ЗАДАЧА.
ПОДПОЛКОВНИК ЕЖОВ Ф.Р. УПОЛНОМОЧЕН НА САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ СТРАТЕГИЧЕСКОГО УРОВНЯ ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ СВЯЗИ.
================================================================
***
Тьма отступала толчками, неохотно. Сначала вернулось ощущение собственного веса — неприятное, давящее, будто грудную клетку залили свинцом, а конечности придавили мешками с песком. Потом пришёл холод. Он шёл не снаружи, а изнутри, от позвоночника к пальцам, как это всегда бывает после длительного криогенного цикла. Мышцы не слушались, мысли ворочались вязко, словно шестерни в загустевшей смазке. Глаза открылись сами, но видели плохо — только серый потолок капсулы в тусклом, красноватом аварийном свете, что горел над изголовьем, и край собственного ложемента, обтянутый ребристым пластиком.
Он лежал, пристёгнутый ремнями, и ждал, пока сознание прояснится. Где-то на периферии памяти болтались обрывки: погрузка на борт, серый пластик медицинского отсека, врач с усталым лицом, проверявший показатели на мониторе. Шипение герметизирующего геля, заливающего контуры саркофага. Чья-то фраза, брошенная вполголоса: «До Окраины — двенадцать суток. Спи». И всё. Дальше — пустота.
Боль пришла не сразу. Сначала он почувствовал, что лежит неправильно — что-то давило под левую лопатку, мешало сделать вдох полной грудью. Он попытался пошевелиться, и давление превратилось в жжение, а жжение — в острую, режущую вспышку, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Он заставил себя опустить взгляд, преодолевая сопротивление непослушных мышц шеи, и в тусклом свете аварийной лампы увидел это.
Штырь. Обломок какой-то конструкции — может, фрагмент направляющей, может, кусок внешней обшивки, сорванный при посадке. Один конец был оплавлен, покрыт окалиной и застывшими каплями металла. Штырь вошёл в корпус капсулы наискось, пробил внутреннюю обшивку, поролоновый уплотнитель и пронзил его левый бок — чуть выше бедра, ближе к пояснице. Кровь уже натекла в углубление криогенного ложа — тёмная, почти чёрная в этом освещении лужа, медленно растекавшаяся по ребристому пластику. Он смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как вместе с болью возвращается ясность мысли — холодная, почти чужая, как у человека, который смотрит на собственное тело со стороны и принимает решение.
Сознание прояснилось мгновенно, как от удара током. Он не стал тратить время на ругань — просто не было сил. Правая рука, ещё плохо слушавшаяся после криосна, дернулась к боковому экстренному отсеку. Пальцы нащупали знакомый ребристый корпус — боевой меднабор, стандартная комплектация десантника. Щелчок замка. Внутри, в поролоновых гнездах, лежало всё необходимое: ампулы с цветной маркировкой, аппликаторы, баллончики, портативная плазменная горелка в отдельном термочехле. Он выдохнул, собираясь с силами, и приступил.
Первым делом — обезболивающее. Он выдавил ампулу с синей полосой, прижал инжектор к шее, туда, где под кожей проходила сонная артерия, и нажал спуск. Пневматический толчок — и холодная волна побежала по сосудам, растекаясь от горла к затылку, к плечам, к груди. Боль не ушла совсем — она осталась где-то на периферии, отодвинулась, стала чужой, как будто происходила не с ним, а с кем-то, кто лежал рядом. Этого пока хватало.
Стимулятор. Ампула с красной полосой. Укол в бедро, в обход раны — он выбрал мышцу на правой ноге, подальше от повреждённых тканей. Сердце тут же ответило частым, тяжелым стуком, отозвавшимся в висках. Зрачки расширились, впуская в себя больше света, и аварийная лампа над головой стала резать глаза. Мышцы налились теплом, дрожь в конечностях утихла. Он почувствовал, как возвращается контроль над телом — не полный, но достаточный для того, что предстояло сделать.
Теперь штырь.
Он взял портативную плазменную горелку, вытащил из термочехла. Прицелился, стараясь не задеть собственное тело и не смотреть на кровь, всё ещё сочившуюся вокруг раны. Короткая вспышка — и оплавленный конец штыря, тот, что торчал снаружи, отделился от основного обломка. Кусок металла с шипением упал на пол капсулы, прокатился по ребристому покрытию и замер у переборки. Второй рез — ближе к корпусу, у самого входа в рану, чтобы освободить себе движение и не цепляться за обшивку, когда он начнёт вытаскивать.
Оставалось самое неприятное. Он взялся за оставшийся в ране кусок металла — пальцы скользили в крови, пришлось перехватить поудобнее, уцепившись за неровный скол, — и потянул. Равномерно, без рывков, следя за тем, чтобы штырь не проворачивался и не рвал ткани сильнее, чем уже порвал. Металл выходил медленно, с отвратительным чавкающим звуком, который он слышал даже сквозь шум собственного дыхания. Чужеродный холод внутри сменялся жжением — это обезболивающее уже не справлялось, но он продолжал тянуть, сантиметр за сантиметром, пока конец не вышел полностью. Из раны толчком ударила кровь — тёмная, почти чёрная, она залила ложемент и его пальцы, всё ещё сжимавшие штырь.
Он отбросил металл в сторону, не глядя, куда тот упал. Схватил гемостатический аппликатор — цилиндр с широким соплом, заполненный химическим составом, который при контакте с кровью мгновенно сворачивал белки и образовывал плотный сгусток. Прижал к ране, нажал спуск. Шипение — и химический ожог на секунду перекрыл даже действие обезболивающего. Он стиснул зубы, чувствуя, как по телу прокатывается волна тошноты. Кровотечение остановилось — струя, бившая из раны, превратилась в вялый ручеёк, а потом и вовсе прекратилась.
Следом — баллончик с герметизирующим гелем. Он выдавил содержимое прямо в раневое отверстие, чувствуя, как холодная вязкая масса заполняет пустоту внутри, обволакивает повреждённые ткани, проникает в разрывы. Гель схватывался быстро, затвердевая до консистенции плотной резины. Через минуту на боку красовался уродливый сизый рубец — грубый, неровный, но надёжный. Он провёл по нему пальцами, проверяя, не сочится ли кровь из-под краёв. Сухо.
Он откинулся назад, насколько позволяло ложемент. Пот заливал лицо, катился по вискам, заливал глаза, но он не вытирал его — руки дрожали, и он боялся, что если отпустит край ложемента, то просто упадёт. Сердце билось где-то в горле, гулко и часто, отдаваясь в ушах. Обезболивающее не справлялось — через его завесу пробивалась глухая, пульсирующая боль, не острая, но выматывающая, как зубная, только разлитая по всему левому боку.
Чтобы не потерять сознание, он нащупал вторую ампулу стимулятора. Колебался секунду. Вторая доза за несколько минут — нагрузка на сердце запредельная, в учебке за такое отстраняли от занятий и гоняли к медикам на обследование. Но выбора не было. Он либо выдержит, либо нет. Укол — в то же бедро, чуть ниже первого. Тело выгнулось дугой, он схватился за грудь, чувствуя, как сердечная мышца сжимается в судороге, пропускает удар, другой, а потом срывается в бешеный галоп. Перед глазами поплыли цветные пятна — красные, жёлтые, зелёные, — и он зажмурился, пытаясь удержать сознание. Дышал часто и неглубоко, ожидая, пока сердце либо выдержит, либо нет.
Выдержало. Через минуту ритм выровнялся, пятна перед глазами поблекли, и он снова смог видеть. Сел — движение отозвалось вспышкой боли в боку, но уже терпимой, приглушённой химией. Огляделся.
Отсек спасательной капсулы был невелик — четыре ложемента, из которых занятыми оказались три, стойка с бронёй у дальней стены, оружейный шкаф, пульт бортового компьютера, вмонтированный в переборку. Три криокамеры — его отряд. Индикаторы на всех трёх горели красным, ровным, немигающим светом. Он поднялся, держась за край ложемента, и, пошатываясь, подошёл к ближайшей. Маркировка «02». За прозрачной крышкой, в сером пластиковом саркофаге, лежал человек — неподвижный, с закрытыми глазами, опутанный трубками и проводами. Лицо было спокойным, почти безмятежным, как у всех, кто находится в глубокой криоконсервации. Он не стал вглядываться в черты — сейчас это было неважно.
— Компьютер, — голос прозвучал хрипло, горло саднило после криосна и пережитого. — Статус криокамер.
Система отозвалась не сразу. Сначала — тишина, нарушаемая только его собственным дыханием и далёким гулом где-то в недрах капсулы. Потом — щелчок, и ровный, бесстрастный голос, лишённый интонаций:
— Криокамеры 02, 03, 04: состояние стабильное. Криоконсервация активна. Цикл пробуждения не инициирован.
— Причина?
— Недостаточно энергии для безопасного пробуждения. Расчётное потребление на разморозку одной единицы: сорок семь процентов текущего заряда аккумуляторов. Доступный заряд: тридцать один процент. Пробуждение командира произведено в аварийном режиме с использованием резервного буфера. Повторная процедура невозможна до восстановления энергоснабжения.
Он закрыл глаза. Тридцать один процент. Он помнил — смутно, словно сквозь пелену, — что перед погружением в криосон батареи были заряжены под завязку, индикатор горел зелёным, и техник, проверявший системы, удовлетворённо кивнул. Что-то случилось. Что-то, что выжрало энергию, повредило зарядные цепи и оставило его с девятнадцатью часами жизни капсулы.
Он снова лёг — осторожно, на правый бок, чтобы не тревожить рану, — и уставился в серый потолок. Сначала надо выжить самому, добыть энергию, запустить зарядку, а потом уже возвращаться к своим. По-другому — никак.
Стук прервал его размышления.
Словно кто-то молотил кулаками по внешней обшивке капсулы. Затем к нему добавился второй, третий, ещё несколько — целая какофония ударов, раздававшихся со всех сторон одновременно. К ним присоединился скрежет — будто когтями или обломками арматуры по металлу, противный, режущий слух. Капсула содрогнулась — сначала легонько, потом сильнее, словно снаружи на неё навалилась целая толпа.
Он вскочил, забыв о ране. Боль прострелила бок, но он не обратил внимания — адреналин и стимуляторы делали своё дело. Подскочил к пульту, активировал наружные камеры. Экран осветился серым светом чужого дня, и он увидел их.
Существа. Полулюди, полузвери. Они были голыми — лишь кое-где на телах болтались обрывки истлевшей одежды, — с серой, изъязвлённой кожей, покрытой рубцами, нарывами и какими-то наростами. Лысые, с неестественно бледными, почти белыми черепами. Они облепили капсулу со всех сторон — карабкались друг на друга, цеплялись за выступы обшивки, молотили кулаками и обломками конечностей по металлу, царапали, пытались добраться до внутренностей. Глаза — мутные, подёрнутые бельмами, лишённые всякого проблеска разума. У некоторых глазницы вообще отсутствовали, заменённые уродливыми складками кожи. Рты были открыты в беззвучном вое — звук не проходил сквозь обшивку, только удары и скрежет.
Турели ожили автоматически — он услышал, как снаружи заработали сдвоенные стволы носовой установки. Короткие, сухие очереди — и несколько тварей, что были ближе всего, упали, разорванные крупнокалиберными пулями в клочья. Серые тела покатились по бетону, оставляя тёмные влажные следы. Но на их место тут же лезли другие — из-за угла разрушенного здания, из провалов окон, из подворотен. Они не боялись. Не чувствовали боли. Не замечали смерти сородичей. Они просто пёрли вперёд, движимые голодом или чем-то, что заменяло им инстинкты.
Он не стал медлить. Пять секунд на оценку обстановки — количество тварей, направление атаки, состояние турелей. Ещё пять — на решение. Рванул к стойке с бронёй.
Одевался быстро, не думая — руки сами помнили последовательность. Поддоспешник с капиллярной системой терморегуляции — натянул через голову, застегнул магнитные замки. Сегменты брони на ноги — щёлкнули, фиксируясь на бёдрах и голенях. Грудная пластина с встроенными сервоприводами — легла на торс, зажужжала, подстраиваясь под анатомию. Экзоскелет ожил с тихим жужжанием, принимая на себя вес снаряжения. Двигаться стало легче — сервоприводы компенсировали усталость мышц и боль в боку. Шлем — защёлкнул, проверил герметичность по индикатору на визоре. Зелёный. Фильтры зашуршали, прогоняя воздух и отсекая внешнюю атмосферу с её радиоактивной пылью.
Оружие. Пистолет — стандартный, в кобуру на бедро, проверил обойму, дослал патрон в ствол. Штурмовая винтовка — снял с магнитных держателей, отщёлкнул магазин, убедился, что полный, загнал обратно, передёрнул затвор. Патрон вошёл в патронник с мягким щелчком. Запасные магазины — в подсумки на поясе и на грудной пластине. Ещё раз проверил крепления — ничего не болтается, ничего не гремит.
Стук снаружи нарастал. Камеры показывали, как твари карабкаются друг на друга, пытаясь добраться до верхней части капсулы, где обшивка была тоньше и где проходили вентиляционные каналы. Одна из них уже висела, вцепившись в решётку воздухозаборника, и пыталась вырвать её голыми руками. Пальцы с обломанными ногтями скребли по металлу, оставляя царапины. Турели захлёбывались — боезапас таял на глазах, очереди становились всё короче, система экономила патроны.
— Открыть дверь, — приказал он, подходя к выходному шлюзу.
Автоматика не ответила. Гидравлика молчала — то ли не было энергии, то ли её отключили по протоколу безопасности, чтобы твари не ворвались внутрь, если повредят механизм. Он навалился плечом, используя экзоскелет. Мышцы напряглись, сервоприводы загудели громче. Дверь поддалась с противным скрежетом — металл тёрся о металл, покорёженные направляющие не хотели отпускать створку, — и в образовавшуюся щель, не шире ладони, тут же сунулась серая рука с обломанными ногтями и длинными, неестественно тонкими пальцами. Рука шарила вслепую, пытаясь ухватить хоть что-то, и наткнулась на его наплечник.
Он выстрелил в упор — практически не целясь, просто ткнув стволом в направлении руки. Пуля вошла в запястье, раздробила кость, вышла с другой стороны, забрызгав проём чёрной жижей. Рука исчезла, и снаружи донёсся низкий, утробный вой — не боли, а, скорее, ярости. Он пинком распахнул дверь до конца, выбивая её из покорёженных направляющих, и шагнул наружу, в серый свет.
Их было много. Десятка два, может, больше — он не считал. Они обернулись на звук выстрела и открывшейся двери, увидели живую плоть, закованную в броню, и издали низкое, утробное урчание — единое, словно из одной гигантской глотки. И бросились к нему, не разбирая дороги, перепрыгивая через тела убитых сородичей, отталкивая друг друга.
Он стрелял. Короткими, экономными очередями по три-пять патронов — так, как учили. В голову. В грудь. В то, что когда-то было лицами. Тяжёлые пули крошили кости, вырывали куски плоти, отбрасывали тела назад. Твари падали, но их место занимали другие — из развалин, из-за углов, из тёмных провалов подъездов. Они лезли и лезли, бесконечным серым потоком, и он отступал, держа спину к капсуле, чтобы не дать окружить себя.
Турели помогали — били по флангам, отсекая тех, кто пытался зайти с боков. Очереди становились всё реже, но пока держались. Он менял магазины на ощупь, не глядя, — руки делали привычную работу сами. Первый магазин ушёл за полминуты. Второй — ещё быстрее. Третий он вставил, когда перед ним уже выросла куча тел, через которую твари карабкались, цепляясь за конечности убитых.
Он двигался, не останавливаясь. Шаг влево — выстрел, голова ближайшей твари лопнула, забрызгав визор шлема чёрным. Шаг вправо — короткая очередь в грудь той, что пыталась обойти его со стороны сломанной посадочной опоры. Тело отбросило назад, оно врезалось в двух других, и все трое покатились по бетону. Переступить через труп, развернуться, выстрелить в ту, что подбиралась сзади, — пуля вошла в открытый рот и вышла через затылок.
Через три минуты — он отметил время по внутреннему таймеру шлема — всё было кончено. Последняя тварь, с перебитым позвоночником и раздробленным тазом, пыталась ползти к нему, цепляясь обломанными пальцами за щебень и оставляя за собой тёмный влажный след. Нижняя половина тела волочилась бесполезным грузом, но она всё равно ползла, издавая тихое, сипящее урчание. Он подошёл, приставил ствол к затылку — туда, где серый череп сходился с шеей, — и нажал спуск. Выстрел прозвучал глухо, приглушённый близким контактом. Тело обмякло и затихло.
Тишина. Только ветер гнал по бетону серую радиоактивную пыль, закручивая её в маленькие смерчи, и где-то вдалеке, за развалинами, слышалось такое же урчание — другие твари пока не приближались, но они были там.
Он огляделся. Вокруг капсулы лежали изуродованные тела — серые, голые, перекрученные в неестественных позах. Некоторые ещё дёргались, но он не стал тратить патроны на добивание — всё равно не встанут. Он стоял среди них, тяжело дыша, и смотрел на серое небо чужой планеты, затянутое плотной пеленой облаков. Где-то там, за этой пеленой, на орбите, висел крейсер с мёртвым экипажем и остальным десантом в криосне. В капсуле, в трёх шагах за его спиной, спали его бойцы — трое, которых он не мог разбудить. Чтобы их разбудить, нужна была энергия. Чтобы добыть энергию, нужно было выжить. Чтобы выжить, нужно было понять, куда его занесло и что это за твари.
Он опустил винтовку. Ствол, ещё горячий после очередей, едва заметно подрагивал в руках — то ли от остаточной вибрации сервоприводов экзоскелета, то ли от его собственной, глубинной дрожи, которую не могли до конца погасить даже две дозы стимулятора. Ветер, нёсший с собой мелкую радиоактивную пыль и запах гари, гнал по спекшемуся бетону серые позёмки, закручивал их вокруг неподвижных тел, оседал на влажных, ещё дымящихся в холодном воздухе останках.
Он стоял среди них — среди того, что минуту назад было двумя десятками агрессивных, лишённых разума существ, — и чувствовал, как по визору шлема медленно сползает вниз густая, почти чёрная капля. Он не стал её стирать. Вместо этого он опустил взгляд на собственную грудь, на сегменты брони, на наплечники, на перчатки, всё ещё сжимавшие цевьё винтовки.
Броня была покрыта чужой кровью. Не просто забрызгана — она была залита ею. Тёмные, маслянистые на вид потёки тянулись от грудной пластины вниз, к поясу, собирались в углублениях между сегментами, заполняли технологические щели. На левом наплечнике, там, где он в упор разнёс голову первой твари, сунувшейся в проём, красовался целый сгусток — смесь крови, обрывков тканей и чего-то ещё, сероватого, студенистого, что он не стал рассматривать. Перчатки были чёрными от запёкшейся жидкости, и когда он разжал пальцы правой руки, а потом снова сжал, между ними хлюпнуло.
Он не почувствовал этого кожей. Броня десантника — а тем более командира Отряда Специального Назначения — проектировалась для работы в условиях, где понятие «враждебная среда» было не фигурой речи, а базовым допущением. Поддоспешник из многослойного композита с капиллярной системой терморегуляции, внешние сегменты из керамопластика с титановым напылением, магнитные замки с двойным уплотнением, шлем с активной фильтрацией и избыточным давлением — всё это делало костюм полностью герметичным. Между его кожей и чужой кровью, заливавшей сейчас броню, лежало несколько миллиметров материалов, каждое из которых было рассчитано на то, чтобы не пропустить ни молекулы, ни споры, ни вироиды, ни даже отдельные атомы агрессивных химических соединений. Он знал это. Знал умом, но тело, прошедшее через десятки планет с недружелюбной биосферой, всё равно реагировало на чужую органику глухим, животным напряжением.
Чужая планета. Чужая биосфера — если то, что здесь осталось, ещё можно было назвать биосферой, а не обугленными останками чего-то, что когда-то жило и дышало. Неизвестные патогены. Радиация, уже зафиксированная сенсорами шлема и отложившаяся в памяти компьютера в виде тревожной оранжевой полосы на периферии визора. Мутировавшая микрофлора, прошедшая через ядерный ад и выжившая в нём, приспособившаяся к условиям, которые убили бы любую известную форму жизни за считанные часы. Всё, чему его учили на курсах выживания во враждебной среде — долгие, выматывающие часы в симуляторах, где за каждую ошибку снимали баллы и гоняли по полосе препятствий до рвоты, — сейчас всплыло в памяти. Сухо. Методично. Без паники. Так, как и должно было всплывать.
Он не спешил возвращаться в капсулу.
Первым делом он проверил индикатор герметичности на внутренней стороне визора. Зелёный огонёк горел ровно, не мигая. Давление внутри костюма — в норме, избыточное, как и положено. Фильтры — активны, уровень загрязнения внешней атмосферы не превышал критических значений, хотя и держался в жёлтой зоне. Система регенерации воздуха работала штатно, поглощая углекислоту и выделяя кислород. Он был отделён от внешнего мира. Отгорожен. Запечатан.
Он всё равно не спешил.
Сделал несколько шагов в сторону от капсулы — туда, где ветер был сильнее и дул ровно, не завихряясь вокруг покорёженного корпуса. Остановился. Расстегнул подсумок на правом бедре, тот, что с маркировкой «БИО-КОНТРОЛЬ», и достал портативный анализатор. Маленький прибор размером с ладонь, в ударопрочном корпусе из серого пластика, с щупом на гибком армированном проводе и небольшим экраном, сейчас погашенным. Он включил его, нажав единственную кнопку на боковой грани. Экран загорелся тусклым зелёным, по нему побежали строки самодиагностики, и через несколько секунд прибор издал короткий звуковой сигнал, сообщая о готовности к работе.
Он прижал щуп к пятну крови на грудной пластине — к тому месту, где тёмный потёк был особенно густым и ещё не начал подсыхать по краям. Щуп мягко коснулся поверхности, втянул микроскопическую каплю через капиллярное отверстие, и анализатор зажужжал — низко, почти неслышно, прогоняя образец через встроенную центрифугу и оптическую камеру. Он ждал, глядя на экран, где медленно ползла полоса прогресса. Ветер трепал край наплечника, задувал в щели между сегментами брони, но он не двигался.
— Биологическая угроза: обнаружена, — сообщил прибор бесстрастным, лишённым интонаций голосом, тем самым, каким говорят все стандартные армейские устройства — ровным, безэмоциональным, словно читающим строки из технической документации. — Патогены: множественные. Идентификация: не выполнена. Совпадений с базой данных Республики: ноль целых ноль десятых процента. Рекомендация: полная деконтаминация внешних поверхностей снаряжения перед входом в жилой отсек. Повторная рекомендация: избегать контакта заражённых поверхностей с открытыми участками кожи и слизистыми оболочками.
Он убрал анализатор обратно в подсумок, застегнул клапан и достал другое устройство — баллончик с маркировкой «ДЕКОН-7», стандартное средство для экстренной обработки снаряжения в полевых условиях. Смесь агрессивных окислителей, поверхностно-активных веществ и каких-то ещё компонентов, названия которых он не помнил, но действие которых знал на собственном опыте. Состав убивал почти всё живое — от бактерий до сложных белковых структур, — разлагая органику на безвредные составляющие, но при этом был относительно безопасен для кожи и снаряжения при кратковременном контакте. Относительно — потому что после каждой обработки инструкция рекомендовала промыть кожу водой и нанести регенерирующий крем, но сейчас ему было не до крема.
Он начал с себя. Снял баллончик с предохранителя, встряхнул несколько раз, как рекомендовала инструкция, и нажал на распылительную головку. Мелкодисперсная взвесь вырвалась из сопла с тихим шипением, окутала грудную пластину, потекла вниз, заполняя углубления и щели. Он водил баллончиком методично, не пропуская ни одного участка, куда попала кровь: грудь, живот, оба наплечника, локтевые сгибы, перчатки, набедренные сегменты, коленные чашки, голени. Жидкость шипела, соприкасаясь с чужой органикой, — реакция шла быстро, сворачивая белки, разрушая клеточные мембраны, окисляя всё, до чего могла добраться. Чёрные потёки на глазах бледнели, становились серыми, потом почти белыми, теряли свою маслянистую структуру и начинали стекать вниз мутными, водянистыми каплями, падавшими на бетон у его ног.
Он подождал ровно тридцать секунд — отсчитал про себя, глядя на таймер в углу визора, — давая составу отработать полностью. За это время шипение стихло, пена осела, и броня теперь выглядела так, словно её покрыли тонким слоем сероватой пыли. Он достал из другого подсумка одноразовую салфетку из нетканого материала, пропитанную нейтрализатором — составом, который связывал остатки «ДЕКОН-7» и превращал их в инертную, безопасную для кожи плёнку. Протёр грудную пластину, руки, ноги, стараясь не оставлять необработанных участков. Салфетка быстро почернела, впитывая остатки чужой крови и продуктов реакции, и он бросил её на землю, под ноги. Потом достал вторую, чистую, и повторил процедуру.
Визор шлема он обработал отдельно — снял баллончик с «ДЕКОН-7» ещё раз, но теперь распылил состав на другую салфетку, уже сухую, и аккуратно, круговыми движениями, протёр поверхность, стараясь не давить слишком сильно, чтобы не оставить микроцарапин на оптическом покрытии. Пары состава на мгновение затуманили обзор, но ветер быстро сдул их, и визор снова стал прозрачным, чистым, если не считать нескольких мелких царапин, оставшихся ещё до этого боя — он не помнил, откуда они взялись.
Теперь проём капсулы. Он вернулся к входу и остановился, оценивая масштаб загрязнения. Дверь, покорёженная и выбитая из направляющих, была забрызгана кровью с обеих сторон — снаружи, где он в упор разнёс голову той твари, и изнутри, куда брызги попали, когда он выталкивал тело пинком. Капли, потёки, целые сгустки застряли в щелях между створкой и косяком, в углублениях запорного механизма, на пороге, на участке ребристого пола сразу за входом. Всё это нужно было обработать.
Он снова взял баллончик с «ДЕКОН-7» и начал распылять состав на дверь. Снаружи, потом изнутри, просунув руку в проём. Жидкость шипела, впитываясь в грязь, сворачивая чужую кровь, превращая её в серую пену. Он не жалел состава — в укладке было ещё три таких баллончика, и он знал, что лучше потратить один сейчас, чем потом бороться с последствиями заражения, когда капсула станет рассадником неизвестной инфекции. Обработав дверь, он перешёл к порогу, потом к полу внутри, потом к участку переборки, на который тоже попали брызги. Водил баллончиком медленно, тщательно, не пропуская ни одного сантиметра.
Когда состав отработал, он достал из укладки ещё одно устройство — компактный УФ-излучатель. Тяжёлая рукоять с утолщением, в котором пряталась мощная ультрафиолетовая лампа, способная за несколько секунд разрушить ДНК большинства известных микроорганизмов. Он включил его, и из сопла вырвался невидимый глазу, но ощутимый по запаху озона поток жёсткого излучения. Провёл лучом по проёму, по двери, по полу, по переборке — везде, где прошла обработка «ДЕКОН-7». Там, где проходил свет, оставался только запах озона — резкий, почти металлический, перебивавший даже вонь горелой плоти и радиоактивной пыли. Он знал, что ультрафиолет не проникает глубоко, что он убивает только то, что находится на поверхности, но в сочетании с химической обработкой этого было достаточно. Более чем достаточно.
Закончив, он убрал излучатель обратно в укладку. Баллончик с «ДЕКОН-7» — туда же. Салфетки, использованные и пропитанные чужой органикой, он собрал и засунул в герметичный пакет для биологических отходов, который лежал в том же подсумке. Пакет запечатал, проверил герметичность и положил в отдельный карман на поясе — потом, когда будет время и возможность, нужно будет утилизировать его за пределами жилой зоны, сжечь или закопать поглубже.
Только теперь он позволил себе шагнуть внутрь.
Закрыл дверь — пришлось навалиться плечом, используя экзоскелет, чтобы вогнать покорёженную створку в проём, преодолевая сопротивление деформированных направляющих. Металл заскрежетал, створка нехотя встала на место, и он задраил запорный механизм вручную, повернув тугой рычаг до упора. Внутри капсулы было душно. Пахло потом, металлом, разогретым пластиком изоляции, и теперь ещё — едва уловимо — озоном от УФ-лампы и химией от «ДЕКОН-7». Вентиляция работала в пассивном режиме, прогоняя воздух через угольные фильтры за счёт разницы давления, и он знал, что через несколько минут запахи выветрятся, оставив только привычную, затхлую атмосферу замкнутого пространства.
Он ещё раз оглядел себя и проём. Чисто — настолько, насколько это вообще было возможно в данных условиях. Но он знал: воздух внутри капсулы, застоявшийся за время, пока дверь была открыта, теперь представлял собой смесь внутренней атмосферы и того, что успело проникнуть снаружи. Радиоактивная пыль. Споры. Микрочастицы чужой органики, поднятые ветром и осевшие на поверхностях.
Он поднял голову и осмотрел потолок.
Там, где штырь пробил обшивку над ложементом, теперь красовалась заплатка. Не грубая, не наспех наложенная, а аккуратная, слегка выпуклая, повторяющая контуры пробоины. Вспененный полимер — стандартная аварийная система герметизации, встроенная в корпус капсулы, — сработал автоматически, пока он был снаружи. При контакте с воздухом пена расширилась, заполнила пустоты, проникла в трещины и застыла, образовав плотную, мелкопористую массу. Цветом она напоминала старую кость — желтовато-серую, с матовым отливом. Он провёл по ней пальцем в перчатке. Твёрдая. Почти как металл. Хорошо.
Он опустил взгляд вниз. Вторая пробоина — та, что уходила в пол, в сектор зарядных цепей, — тоже была заделана. Пена здесь легла менее ровно — видимо, из-за сложной геометрии повреждения, — но всё равно заполнила отверстие полностью, затвердев монолитной пробкой. Третья, самая маленькая, у края ложемента, была залита так аккуратно, что он едва нашёл её — только по чуть более светлому оттенку на фоне ребристого пластика.
Он выпрямился и направился к пульту, чтобы включить фильтрацию. Шлем он пока не снял.
Он не стал снимать шлем.
Вместо этого он прошёл к пульту бортового компьютера, стараясь ступать осторожно, чтобы не поднимать в воздух то, что уже осело на пол. Нажал несколько сенсорных клавиш, вызывая меню систем жизнеобеспечения. Экран послушно отозвался, высветив схему вентиляции и текущие параметры атмосферы.
— Включить активную фильтрацию. Полный цикл. Обеззараживание.
Система отозвалась не сразу — как всегда, с задержкой, вызванной повреждениями и экономией энергии. Потом щёлкнуло, загудело, и из вентиляционных решёток под потолком потянуло воздухом. Медленно, словно нехотя, вентиляторы начали разгоняться, прогоняя атмосферу капсулы через каскад фильтров — грубой очистки, тонкой очистки, угольных, каталитических, и, наконец, через ультрафиолетовую камеру, где жёсткое излучение добивало то, что не задержали предыдущие ступени.
Он стоял посреди капсулы, не двигаясь, и смотрел, как на экране ползут строки данных. Уровень взвешенных частиц — падает. Содержание углекислоты — в норме. Кислород — в норме. Биологическая активность — снижается. Радиационный фон внутри — минимальный, почти как в доке. Система работала, высасывая из воздуха всё, что могло представлять угрозу, и возвращая его обратно — стерильным, сухим, лишённым запахов.
Он ждал. Таймер на визоре отсчитывал минуты. Три, четыре, пять. На шестой минуте индикатор качества воздуха сменил цвет с жёлтого на зелёный, и компьютер доложил:
— Фильтрация завершена. Атмосфера жилого отсека соответствует нормам класса «А». Биологических угроз не обнаружено.
Он не удовлетворился этим. Достал из подсумка УФ-излучатель — тот самый, которым уже обрабатывал проём снаружи, — и снова включил его. Провёл лучом по собственной броне, медленно, сантиметр за сантиметром. Грудь, живот, наплечники, руки, перчатки, ноги. Невидимый глазом свет скользил по керамопластику, по магнитным замкам, по сочленениям экзоскелета, оставляя после себя только запах озона. Он знал, что броня и так чиста после «ДЕКОН-7», но предпочитал перестраховаться. Лишним не будет.
Потом перевёл луч на дверь — на внутреннюю поверхность створки, на запорный механизм, на порог, на участок пола перед входом. Водил медленно, тщательно, не пропуская ни одного стыка, ни одной щели. Озон шипел, впитываясь в пластик и металл, и воздух в капсуле становился ещё более стерильным, чем был после фильтрации. Закончив с дверью, он обработал пространство вокруг себя — пол, переборки, край ложемента, пульт компьютера, всё, чего мог коснуться или что могло быть задето потоками воздуха извне.
Только после этого он выключил излучатель, убрал его в подсумок и позволил себе потянуться к защёлкам шлема.
Пальцы нащупали фиксаторы, нажали. Раздался тихий щелчок — герметичность нарушена. Он снял шлем медленно, осторожно, словно всё ещё не до конца доверяя показаниям приборов, и вдохнул воздух капсулы. Сухой, тёплый, с лёгким химическим привкусом от фильтров и остаточным запахом озона. Никакой гнили. Никакой пыли. Никакого намёка на чужую органику.
Он положил шлем на ложемент, рядом с собой. Провёл ладонью по лбу, стирая пот, и только сейчас заметил, что пальцы дрожат. Не мелкой дрожью усталости, а крупной, глубинной — так бывает, когда стимуляторы начинают выводиться из организма, оставляя после себя ватную слабость и ощущение пустоты внутри. Он сжал кулак, разжал. Дрожь не проходила.
Он подошёл к аптечке, вмонтированной в переборку у ложемента. Открыл дверцу. Внутри, в поролоновых гнёздах, лежали ампулы, бинты, аппликаторы, баллончики с гелем — всё, что могло понадобиться для экстренной медицинской помощи. Он потянулся к грудной пластине, расстегнул магнитные замки, снял её и отложил в сторону. Потом — поддоспешник, пропитанный потом и теперь холодящий кожу, когда он стягивал его через голову. Остался в одной тонкой термомайке, прилипшей к телу.
Бок ныл. Он опустил взгляд и увидел, что сизый рубец, оставленный гелем, пропитался свежей кровью — не чужой, своей собственной. Гелевая заплатка отошла по краям, видимо, от резких движений во время боя, и из-под неё сочилась алая, насыщенная кислородом кровь, медленно растекаясь по коже и впитываясь в ткань термомайки. Он смотрел на это несколько секунд, чувствуя, как вместе с видом крови возвращается боль — тупая, пульсирующая, словно кто-то медленно проворачивал в ране тупой штырь. Обезболивающее, вколотое почти час назад, уже почти не действовало.
— Вот же ж, — пробормотал он вслух, в пустоту капсулы, и потянулся за новой ампулой геля. Нужно было снять старую заплатку, промыть рану, наложить свежий слой, а потом — поесть, запустить диагностику систем и понять, сколько у него на самом деле времени и что можно сделать, чтобы растянуть его.
По очереди. Как всегда.
Глава 2
Он подошёл к аптечке, вмонтированной в переборку у ложемента, и открыл дверцу. Внутри, в поролоновых гнёздах, выстланных антистатической тканью, лежало то, что стандартный протокол Республики предписывал иметь каждому бойцу, проходящему через криогенный цикл и возможную высадку в недружественной среде. Ампулы с цветной маркировкой. Баллончики с гелями разной вязкости. Аппликаторы с одноразовыми насадками. Пакеты с саморазогревающимися салфетками, пропитанными антисептическим составом. И отдельно, в плоском герметичном контейнере — то, ради чего он, собственно, и полез в аптечку: регенеративный пластырь на основе коллагеновой матрицы с встроенными нанокапсулами антибиотика и стимулятора роста тканей. Штука, стоившая в гражданском секторе половину его месячного жалованья, а здесь, в армейской укладке, лежавшая как расходный материал.
Он не стал снимать термомайку полностью — только задрал её, оголив левый бок. Сизый рубец, оставленный гелем, выглядел скверно. Края заплатки, которая ещё час назад казалась монолитной, теперь отошли от кожи, обнажив влажную, сочащуюся сукровицей раневую поверхность. Гель, рассчитанный на экстренную остановку кровотечения, не был предназначен для длительного ношения, тем более при активном движении и нагрузках, которые он только что испытал. Он выполнил свою задачу — остановил кровь, запечатал рану на время, достаточное для того, чтобы перебить два десятка тварей и не упасть замертво. Теперь требовалось нечто более основательное.
Он взял пакет с саморазогревающейся салфеткой, вскрыл его, сжал в пальцах, активируя химическую реакцию. Салфетка потеплела, пропитываясь антисептиком. Он приложил её к краю гелевой заплатки и начал осторожно, миллиметр за миллиметром, отделять сизый полимер от кожи. Гель отходил неохотно, тянулся, как старая резина, и каждый отрыв отдавался тупой болью где-то в глубине бока. Он стиснул зубы и продолжал, стараясь не смотреть на то, что открывалось под заплаткой, — на рваные края раны, на тёмные сгустки запёкшейся крови, на отёкшие ткани, уже начавшие приобретать нездоровый красноватый оттенок. Времени на то, чтобы рассматривать, не было. Он отбросил снятый гель в утилизатор — маленький контейнер с биологической маркировкой — и взял вторую салфетку, уже просто антисептическую, не греющую. Обработал края раны, потом, преодолевая тошноту, — саму раневую поверхность. Жидкость щипала, но терпимо.
Теперь — регенеративный пластырь. Он открыл плоский контейнер и извлёк оттуда тонкую, почти прозрачную плёнку, похожую на кусок пищевого пластика, только более плотную и с едва заметной ячеистой структурой на внутренней стороне. Плёнка была холодной на ощупь и слегка липла к пальцам. Он наложил её на рану, тщательно расправляя края, чтобы не осталось складок и пузырей воздуха. Когда пластырь лёг ровно, он нажал на него ладонью и удерживал так около минуты, чувствуя, как плёнка нагревается от тепла тела и начинает прилегать плотнее. Встроенные нанокапсулы, реагируя на температуру и влажность, начинали высвобождать своё содержимое — антибиотик широкого спектра, факторы роста, обезболивающее местного действия. Через несколько минут он уже почти не чувствовал рану — только глухое, отдалённое тепло, словно к боку приложили грелку.
Он опустил термомайку, провёл рукой по пластырю, проверяя, не отходит ли. Держалось крепко. Сверху, для верности, он наклеил ещё один слой — фиксирующую ленту из дышащего материала, которая должна была удерживать пластырь на месте при движениях. Затем собрал использованные салфетки, упаковку от пластыря и остатки геля в биологический контейнер, запечатал его и убрал в дальний угол — потом, когда будет возможность, нужно будет утилизировать за пределами жилой зоны.
С броней пришлось повозиться. Он надел поддоспешник, стараясь не задеть раненый бок, затем — грудную пластину, застегнул магнитные замки, проверяя, чтобы ничего не давило на пластырь. Экзоскелет ожил с тихим жужжанием, принимая на себя вес снаряжения. Шлем он пока оставил на ложементе — внутри капсулы в нём не было необходимости, воздух после фильтрации стал почти стерильным. Он сел на край ложемента, съел белковый батончик, запил остатками воды из фляги, и только после этого позволил себе задуматься о том, что делать дальше.
Первое, что следовало сделать, — оценить состояние внешних систем капсулы. Антенна связи, которая молчала. Возможно, ещё что-то, что он упустил в спешке, когда выскакивал наружу с дырой в боку и винтовкой наперевес.
Он надел шлем, проверил герметичность, дождался, пока индикатор на визоре загорится зелёным, и подошёл к двери. Рывком, используя экзоскелет, отодрал покорёженную створку от косяка — она снова заскрежетала, но на этот раз поддалась легче, притёрлась.
Он обошёл капсулу, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на обломках и не наступить на трупы гулей — впрочем, те лежали в основном с другой стороны, где он вёл бой.
Антенна была уничтожена. Он понял это сразу, едва взглянув на внешний сегмент связи, расположенный над кормовым обтекателем капсулы. Три направляющие штанги, которые должны были развернуться автоматически после посадки, висели перебитыми жгутами оптических кабелей. Центральный излучатель отсутствовал вовсе — на его месте зияло оплавленное отверстие с рваными краями, будто кто-то вырвал сердцевину ломом.
Капсула вообще выглядела так, словно прошла через мясорубку. Внешняя обшивка, рассчитанная на вход в атмосферу с полным торможением, местами вспучилась пузырями перегрева. В двух местах он заметил сквозные пробоины — небольшие, но достаточные, чтобы нарушить герметичность, если бы не внутренние переборки. Одна из посадочных опор подломилась при ударе, и теперь капсула стояла с легким креном на левый борт. Чудо, что она вообще сохранила структурную целостность. Чудо, что он остался жив.
Он проверил охранные турели. Обе — носовая и кормовая — отозвались на диагностический запрос зелеными индикаторами. Автоматика целеуказания работала. Боекомплект — почти полный. Он включил катушки электроразрядной защиты, опоясывающие периметр капсулы. На тактическом дисплее вокруг отметки капсулы загорелся бледно-голубой контур — зона поражения. Теперь любой, кто попытается приблизиться без опознавательного маяка, получит разряд в двести тысяч вольт.
Закончив работу, он снова отправился внутрь капсулы, прикреплять второй регенеративный пластырь, потому что первый уже полностью растворился.
***
Он закончил обрабатывать рану, и пребывая в рутине снова надевал броню на себя.
Он поднялся, подошёл к стойке с оборудованием у дальней переборки. Там, в отдельном зарядном гнезде, покоился разведывательный дрон — небольшая матово-серая сфера с четырьмя выдвижными стабилизаторами и оптическим блоком в носовой части. Он снял его с магнитных держателей, повертел в руках, проверяя целостность корпуса. Дрон выглядел неповреждённым — ни трещин, ни вмятин, индикатор заряда горел зелёным. Он активировал его, нажав сенсор на боковой грани. Техника ожила: стабилизаторы с тихим жужжанием выдвинулись из пазов, оптический блок засветился тусклым синим, и дрон завис в воздухе, ожидая команд.
Он подошёл к двери, снова навалился плечом, отдирая покорёженную створку от косяка — металл заскрежетал, но на этот раз поддался быстрее, притёрся за время, пока он возился с раной и броней. Снаружи всё так же дул ветер, нёс серую пыль, запах гари и разложения. Он выставил руку с дроном наружу и разжал пальцы. Машина взмыла вверх, быстро набирая высоту, и через несколько секунд превратилась в едва различимую точку на фоне серого неба. Он закрыл дверь, вернулся к пульту и вывел на экран картинку с камеры дрона.
Прямые линии улиц, квадраты кварталов, серые коробки пятиэтажек с выбитыми окнами и провалами подъездов. В центре — несколько более высоких зданий, вероятно, административных, с оплавленными фасадами и обрушенными верхними этажами.
Дрон летел дальше, передавая картинку в реальном времени. Он заметил движение — несколько серых фигур, бредущих по улице в сторону капсулы. Те самые. Твари. Он узнал их сразу: рваные, дерганые движения, лысые черепа, серая кожа, лишённая пигмента. Они шли не быстро, но целенаправленно, словно их вёл какой-то инстинкт, не подвластный разуму. Он насчитал около трёх десятков — пока. За ними, в глубине кварталов, угадывались ещё силуэты, но дрон не мог заглянуть в подворотни и провалы зданий.
Он оторвал взгляд от экрана и посмотрел на индикатор боезапаса турелей. Хватит ещё на один серьёзный накат, может, на два, если экономить. А потом — только винтовка и пистолет.
Он надел шлем, проверил герметичность, дождался зелёного индикатора и снова взялся за винтовку. Проверил магазин — полный. Запасные — в подсумках. Пистолет на бедре. Фильтры шуршали, прогоняя воздух. Он открыл дверь и вышел наружу, в серый свет умирающего дня.
Силуэты уже приближались. Он видел их без помощи дрона — неровную, колышущуюся массу, вытекающую из-за угла разрушенного здания метрах в трёхстах. Они двигались не так быстро, как в первый раз, — то ли были сыты после ночного пиршества, то ли просто ещё не почуяли его. Но он знал: как только увидят или услышат, бросятся.
Он не стал ждать. Вышел навстречу, держа винтовку стволом вниз, но с пальцем на спусковой скобе. Метров через сто нашёл то же укрытие, что и в прошлый раз, — груду бетонной крошки, оставшуюся от рухнувшей стены. Опустился на одно колено, упёр локоть в колено для устойчивости, поднял винтовку. Дрон, всё ещё висевший над головой, услужливо подсветил цели на тактическом дисплее, размечая их красными треугольниками и выдавая поправку на ветер.
Толпа была уже в двухстах метрах. Он смотрел на них без прежнего интереса. Лысые, серые, с пустыми глазницами или бельмами вместо глаз. Рты открыты, но дыхания не слышно — только нестройный топот босых ног по щебню. Он знал, что будет, если окликнуть их. Знал, что они бросятся быстрее. Поэтому не стал тратить время.
Приник к прицелу. Первый выстрел — тяжёлая пуля вошла точно в переносицу ближайшего. Голова лопнула, разлетевшись тёмными ошмётками. Тело сделало ещё два шага по инерции и рухнуло лицом в щебень. Второй. Третий. Четвёртый.
Он стрелял методично, без спешки, меняя магазины плавными, отработанными движениями. Дрон корректировал огонь, подсвечивая тех, кто пытался обойти с фланга. Пули разносили черепа, вырывали куски плоти из грудных клеток, перебивали конечности. Гули не останавливались — они никогда не останавливались. Они наступали, перепрыгивая через тела упавших, не обращая внимания на раненых, которые пытались ползти вперёд на перебитых ногах. Это была их природа, и он уже принял её как данность.
После двадцатого выстрела он начал отступать. Патроны не бесконечны, а тварей было ещё не меньше полусотни, и они сократили дистанцию до семидесяти метров. Он двигался спиной вперёд, припадая на колено для выстрела, затем снова поднимаясь и делая несколько шагов к капсуле. Бок под пластырем напоминал о себе тупым, отдалённым теплом — не болью, но ощущением, что там что-то не так. Он игнорировал его.
Когда до капсулы осталось метров тридцать, он развернулся и побежал. За спиной нарастал топот и утробное урчание — звук, который он уже слышал сегодня и который, казалось, впечатался в память намертво.
Турели ожили, когда он пересёк невидимую границу зоны опознавания. Сдвоенные стволы носовой установки застрочили с сухим, деловитым треском — частые очереди, рассчитанные на поражение живой силы. Кормовая турель поддержала, взяв правее. Огонь был плотным, прицельным — автоматика делала своё дело без участия человека.
Он добрался до двери, рывком открыл её, ввалился внутрь. Задраил за собой запорный механизм. Дыхание сбилось, и он на мгновение прижался спиной к переборке, чувствуя, как колотится сердце. Пластырь держал, но нагрузка давала о себе знать — бок гудел, словно по нему долго били кулаком. Он отдышался и подошёл к монитору наблюдения.
Внешние камеры показывали знакомую картину. Турели методично косили наступающих, но часть тварей уже прорвалась в мёртвую зону под стволами и карабкалась на корпус капсулы. Их пальцы с обломанными ногтями скребли по обшивке, оставляя грязные разводы. Некоторые пытались биться головами в иллюминаторы, не чувствуя боли. Стёкла выдерживали — он знал это по прошлому разу.
Он дождался, пока основная масса облепит капсулу со всех сторон — на мониторах было видно не меньше трёх десятков тел, висящих на корпусе и пытающихся найти способ проникнуть внутрь. Затем положил палец на сенсор активации электроразрядных катушек.
— Пора, — сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос, и нажал.
Короткая ослепительная вспышка озарила пространство вокруг капсулы. Разряд прошёл по внешней обшивке, по металлическим элементам, по самим телам, замкнувшим собой электрическую цепь. Тех, кто висел на корпусе, разорвало на куски — внутренние жидкости вскипели мгновенно, разрывая ткани изнутри. Тех, кто стоял на земле поблизости, отбросило на несколько метров конвульсирующими куклами. Кого-то испекло заживо, оставив дымящиеся, обугленные остовы. Воздух наполнился запахом озона и жжёной плоти — запахом, который он уже вдыхал сегодня и который, казалось, пропитал всё вокруг.
Наступила тишина. Только где-то вдали всё ещё урчали отставшие особи, но они пока не решались приблизиться.
Он подождал минуту, давая катушкам остыть и перезарядиться. Затем взял винтовку и снова открыл дверь.
Среди дымящихся тел некоторые ещё шевелились. Оглушённые, дезориентированные, они пытались подняться на подламывающихся конечностях. Он прошёлся между ними, методично добивая выстрелами в голову. Никакой злобы. Никакого удовлетворения. Просто работа, которую нужно доделать до конца. Он уже делал это сегодня утром и знал, что, возможно, будет делать ещё не раз.
Он уже возвращался к капсуле, когда сбоку, из кучи обугленных тел, метнулась тень. Один из гулей — видимо, тот, кого разряд только оглушил, — прыгнул ему на спину с неожиданной силой. Когтистые пальцы вцепились в стык между шлемом и наплечником, пытаясь добраться до горла. Челюсти с редкими жёлтыми зубами клацнули по визору, оставив слюнявый след.
Он не запаниковал. Правая рука скользнула к бедру, выхватила пистолет. Он приставил ствол к виску твари — почти в упор — и нажал спуск. Выстрел прозвучал глухо, приглушённый близким контактом. Голова гуля дёрнулась, из пробитого черепа брызнуло тёмное, почти чёрное содержимое. Хватка ослабла. Он сбросил тело на землю и отступил на шаг, переводя дыхание.
Он присел на корточки возле ближайшего тела. Включил камеру шлема, сделал несколько снимков. Чтобы потом, когда будет время, сравнить с первыми и понять, отличаются ли они чем-то. Затем продиктовал в коммуникатор короткое дополнение к утренней заметке:
«Вторая волна. Поведение идентично. Реакция на голос подтверждена — ускоряются при звуке человеческой речи. Рекомендация: избегать голосового контакта, использовать подавители звука. Конец записи». Он сохранил файл и выпрямился.
Он зашёл внутрь, закрыл дверь, задраил запорный механизм. Сел на край ложемента. Достал ещё один белковый батончик, развернул, откусил. Жевал медленно, глядя на мерцающий экран с данными о радиационном фоне.
В голове мутило от стимуляторов и усталости, но одна мысль свербила, не давая покоя. Он помнил учебные инструкции. Разгерметизация криокамеры на этапе заморозки — это мгновенная смерть. Взрывная декомпрессия разрывает ткани, вскипает кровь, и человек погибает за секунды, даже не успев понять, что произошло. Почему же он до сих пор дышит?
— Компьютер, — позвал он хрипло. — Объясни. Штырь пробил саркофаг, когда я был в криосне. По всем протоколам это смерть. Почему я жив?
Система отозвалась не сразу — выдерживала паузу, словно подбирая формулировки для человека, чьё сознание всё ещё балансировало на грани между шоком и реальностью.
— Анализ инцидента при пробуждении завершён. Выживание обеспечено сочетанием штатных протоколов безопасности и конструктивных особенностей спасательной капсулы. При разгерметизации в состоянии криосна сработали следующие механизмы.
На экране появилась упрощённая схема саркофага. Компьютер продолжил:
— Первое. Внутренний объём саркофага был заполнен криопротекторной жидкостью марки КПЖ-224 на основе фторированных силанов. Данная среда выполняет функцию теплоносителя и амортизатора. В отличие от газовой среды, жидкость обладает высокой вязкостью и низкой сжимаемостью. При пробое корпуса не происходит взрывной декомпрессии: жидкость истекает через отверстие медленно, со скоростью менее пятидесяти миллилитров в секунду. Тело пользователя остаётся в гидростатическом равновесии, и баротравма исключена.
Он кивнул. Гель, в котором он лежал, сработал как гидравлический предохранитель. Не дал давлению упасть мгновенно, не позволил тканям разорваться от перепада. В газовой среде его бы просто разнесло изнутри, а здесь обошлось.
— Второе. Сразу после фиксации падения давления и потери герметичности активирован протокол аварийной разморозки. Нагрев тела производился методом микроволновой индукции через остаточный слой криопротектора. Время достижения температуры жизнеспособности тканей — четыре минуты семнадцать секунд.
Четыре минуты. Он попытался вспомнить, чувствовал ли что-то. Нет — только тьма и холод, а потом резкая, режущая боль от штыря в боку.
— Третье. Одновременно с запуском разморозки система произвела экстренный дренаж криопротекторной жидкости через клапаны в нижней части саркофага. Это предотвратило аспирацию среды в дыхательные пути при первом вдохе и обеспечило визуальный доступ к ранению. Остаточные объёмы жидкости, контактировавшие с атмосферой, сублимировались в течение двух минут.
Вот почему, очнувшись, он обнаружил что вокруг сухо. Только кровь, натёкшая в углубление ложа, и больше ничего. Умная машина слила весь гель, пока он возвращался с того света.
— Четвёртое. Состояние витрификации тканей на момент ранения минимизировало кровопотерю. Вязкость витрифицированной крови и межклеточной жидкости предотвратила массивное кровотечение до завершения цикла разморозки. Кровотечение началось только после восстановления реологических свойств крови, что позволило пользователю оказать себе первую помощь.
Он молча переваривал услышанное. Всё сходилось. Спасибо тем кто разработал протоколы, кто предусмотрел даже такой идиотский сценарий — пробой капсулы во время криосна.
— Дополнительно, — добавил компьютер, — выживанию способствовало то, что инородный объект не задел жизненно важные органы. Траектория прохождения штыря: мягкие ткани левой подвздошной области, без повреждения крупных сосудов и кишечника. Вероятность летального исхода при аналогичных повреждениях в штатном режиме разморозки составляет менее восьми процентов.
Восемь процентов. Он чуть не рассмеялся. Восемь жалких процентов отделяли его от того, чтобы остаться в этом саркофаге навсегда, медленно истекая кровью.
— Спасибо, — сказал он вслух, сам не зная, к кому обращаясь: к компьютеру, к инженерам, спроектировавшим эту капсулу, или просто к вселенной, решившей дать ему ещё один шанс.
Компьютер промолчал. На экране продолжала гореть схема саркофага, а рядом — таймер, отсчитывающий оставшиеся часы до полного исчерпания заряда.
Он поднялся, стараясь не тревожить затянувшуюся рану, и пошёл к ящику с припасами. Вопросов больше не было. Были только мрачные мысли.
Думать о том, что крейсер не вышел на связь, что он один на выжженной планете, населенной озверевшими мутантами, и что помощи ждать неоткуда, — думать об этом сейчас было непродуктивно. Он дожует батончик, проверит снаряжение и начнет решать проблемы по порядку. Как всегда.
Тишину снаружи нарушало только далекое урчание. Оно медленно приближалось.
***
Турели продолжали работать. Короткие, скупые очереди — словно кто-то методично рвал плотную ткань. Он уже не смотрел на мониторы наблюдения, но слух фиксировал каждый выстрел, подсчитывая расход боезапаса помимо воли. Гули. Так он их назвал про себя, не утруждаясь поиском более точного термина. Слово прилипло сразу — короткое, уродливое, под стать самим тварям.
Пока турели сокращали поголовье, дрон-разведчик по его команде ушёл в облёт городка. Визор шлема транслировал картинку с его камер: серые коробки домов, выбитые окна, редкие остовы деревьев, оплавленные автомобили. Город был мёртв. Дрон методично прочёсывал квартал за кварталом, подсвечивая тепловые сигнатуры — скопления гулей, их примерную численность, пути перемещения.
Сам он в это время копался в ящиках с припасами. Капсула, при всей её внешней потрёпанности, оказалась укомплектована на совесть. В дальнем отсеке, за ложементом, он обнаружил ещё двух грузовых дронов — размером с алабая каждый, с просторными отсеками на спине и спаренными пулемётными стволами вместо голов. Они лежали в транспортных ложементах, сложив шестисуставчатые конечности, и походили на спящих железных пауков.
Он оживил их одного за другим. Манипуляции были рутинными: снять транспортировочные заглушки, подключить батареи к бортовой сети капсулы, запустить протокол инициализации. Дроны зажужжали сервоприводами, поднялись, развернули сенсорные антенны. Он провёл настройку, позволяя машинам запомнить его лицо и генетический профиль как идентификатор главного пользователя. Теперь они будут следовать за ним и открывать огонь только по его команде или в случае прямой угрозы. Случайный выстрел в спину исключался.
Пока дроны проходили самодиагностику, он пил воду из аварийного пакета. Вода была обогащённой — витамины, электролиты, какой-то подсластитель, от которого во рту оставался химический привкус. Он запивал ею белковые батончики, жуя без аппетита, но тщательно. Телу требовалось топливо. Энергия. Стимуляторы жгли ресурс, его нужно было восполнять.
Разведчик закончил облёт и сбросил данные на бортовой компьютер. Он отложил недоеденный батончик и склонился над экраном. Карта города развернулась перед ним — сетка улиц, квадраты кварталов, пятна разрушений. Город был небольшой. Тысяч на двадцать довоенного населения, не больше. Застройка — типовая, панельная, пятиэтажная. Он узнал этот архитектурный почерк. Так строили в России в начале двадцать первого века. «Хрущёвки», «брежневки» — названия всплыли из памяти, словно со дна мутного колодца.
Он задумался.
В какой части галактической Ойкумены такое вообще могло сохраниться? Русские давно отказались от типовой застройки. Сто лет как. После Колониальных Реформ они переняли американскую моду на индивидуальные проекты, биокупола, подземные агломерации. Панельные гетто остались только в учебниках истории и на заброшенных планетах первой волны. Но даже там их обычно сносили или перестраивали.
Сектанты? Исторические реконструкторы, решившие воссоздать быт досветовой эпохи? Возможно. Но тогда кто и зачем устроил здесь ядерную войну? Это не локальный конфликт. Это гуманитарная и экологическая катастрофа всереспубликанского масштаба. О таком знали бы. О таком говорили бы в новостях, на брифингах, в сводках Совета Безопасности. Но он не помнил ничего подобного. Ни одной зацепки.
Он предпочёл не думать об этом. Догадки бессмысленны. Сейчас имели значение только цифры на экране.
Данные по гулям обновились. Предварительно, разведчик насчитал около двух тысяч особей — рассредоточенных на поверхность города, но постепенно стягивающихся в одном направлении. В сторону капсулы. Все они, словно движимые единым инстинктом, брели на звук выстрелов. На его запах. На тепло.
Он вызвал бортовой разум.
— Сопоставить количество целей с текущим боекомплектом. Прогноз.
Разум зажужжал и выдал короткий вердикт: боезапаса не хватит. Даже с учётом турелей и дронов. Придётся часто менять магазины, а в ближнем бою с такой массой это смерти подобно. Нужен план.
Он подумал. Затем подошёл к ящику с боеприпасами и начал грузить на грузового дрона мины. Противопехотные, направленного действия — тяжёлые диски на складных опорах. Дрон стоял неподвижно, пока он закреплял груз ремнями в его спинном отсеке. Шестнадцать штук. Весь запас.
Разведчику он отдал приказ:
— Увести толпу. Имитация моего голоса. Вести к точке сбора.
Дрон пискнул подтверждение и ушёл в сторону города. Через минуту оттуда донеслось приглушённое: «Стоять!» — его собственный голос, записанный и воспроизведённый без искажений. Урчание гулей сменилось возбуждённым воем. Толпа, до того аморфная и медлительная, начала стягиваться в единый поток, направляясь за звуком.
Пока дрон дурил гулей, он заменил оружие. Штурмовая винтовка отправилась в зарядный ложемент. Вместо неё он взял тяжёлый пулемёт — «Корд-М» под тот же калибр, но с ленточным питанием. На секунду заколебался, глядя на винтовку с интегрированным глушителем. Тихая, точная, хороша для скрытной работы. Но сейчас скрытность не требовалась. Требовалась плотность огня. Он взял пулемёт.
Через десять минут выстрелы снаружи поубавились. Турели расстреляли первую, самую близкую волну и ушли в режим ожидания. Он открыл дверь капсулы. Грузовые дроны, один за другим, выкатились наружу, перебирая конечностями по спекшейся земле. Второй шёл следом, развернув пулемётные стволы в стороны, сканируя пространство.
Они двинулись вглубь города. Прошли несколько кварталов. Он выбирал позиции тщательно: узкая улица, зажатая с двух сторон пятиэтажками. Идеальное место для засады. Вдоль тротуаров он установил мины — через каждые двадцать метров, маскируя их строительным мусором. Грузовых дронов поднял на верхние этажи двух соседних домов. Выбрал квартиры с уцелевшими перекрытиями и окнами, выходящими на улицу. Входы в подъезды завалил обломками бетона и арматуры — чтобы гулям пришлось тратить время, если они вообще сообразят, откуда ведётся огонь. Дронам отдал приказ: стрелять только по его сигналу.
Разведчик тем временем вёл толпу. Он видел на тактическом дисплее, как красная масса целей смещается к нужной точке. Разведчика он направил прямо к себе — по улице, на которой уже были расставлены мины и ждали пулемёты.
Сам он забрался на третий этаж пятиэтажного дома, выходящего окнами на ту же улицу. На каждом лестничном пролёте, начиная с первого, установил по противопехотной мине. Пулемёт водрузил на подоконник, подложив под сошки обломок бетона. Проверил подачу ленты. Передёрнул затвор. Приготовился.
Толпа появилась из-за поворота.
Он смотрел, как они идут. Плотная, колышущаяся масса серой плоти заполняла улицу от стены до стены. Земля под ногами гулей дрожала — он чувствовал эту дрожь даже через амортизаторы брони. Их было около тысячи. Цифра, которую разум фиксировал равнодушно, но где-то на границе сознания шевелилось нечто иное. Не страх — усталое, приглушённое удивление перед количеством. Перед бессмысленной, слепой массой, движимой голодом или чем-то, что заменяло им волю.
Он ждал. Дышал ровно. Палец на спусковом крючке.
Толпа втянулась в улицу полностью. Головные ряды приближались к середине квартала, хвост ещё только показывался из-за поворота.
Он нажал детонатор.
Мир стал белым. Затем пришёл звук — не грохот, а сплошной рваный рёв, от которого заложило уши. Улица превратилась в огненный коридор. Взрывная волна подбросила передние ряды, разрывая тела в воздухе. Осколки и ударная волна прошли по плотной массе, скашивая тварей десятками. Сработала цепь — мины рвались одна за другой, накрывая всю длину квартала.
Он открыл огонь. Пулемёт заработал, выплевывая короткие очереди. Прицел разведчика подсвечивал цели даже сквозь пелену дыма и пыли. Он бил по тем, кто ещё двигался, кто пытался подняться из-под завалов тел. Тяжёлые пули крошили черепа, вырывали куски плоти, перебивали конечности.
Одновременно заработали пулемёты дронов. Они били с флангов, отсекая голову и хвост колонны. Перекрёстный огонь зажимал уцелевших в огневой мешок. Твари метались, сталкивались, падали — и гибли под пулями.
В наушниках раздался резкий писк. Мина на первом этаже. Затем вторая — на площадке между первым и вторым. Третья. Он не отвлёкся, продолжая обрабатывать улицу. Если гули попёрли в здание, значит, услышали стрельбу. Но после третьего взрыва наступила тишина. Похоже, все, кто поднимался, подорвались.
Он перевёл взгляд на улицу. Гулей почти не осталось. Только отдельные фигуры ещё шевелились среди завалов тел, пытаясь ползти или подняться. В домах, где сидели дроны, тоже ломились в подъезды оставшиеся особи, но их век был недолог. Пулемёты дронов методично отстреливали каждого, кто приближался.
Он прицельно добил шевелящихся на улице. Сменил коробку с лентой. Ещё раз осмотрел поле боя. Всё.
Он поднялся. Деактивировал оставшиеся мины на лестничных пролётах и спустился вниз. На улице было жарко. Часть тел ещё горела, источая приторный, сладковатый дым. Он обошёл завалы, привычно фиксируя картину в памяти. Не для отчёта — для себя. Чтобы помнить, с чем имеет дело.
Вызвал разведчика. Дрон спикировал с высоты, завис рядом.
— Скачать данные по оставшимся скоплениям, — приказал он. — Отметить на карте.
Разведчик зажужжал, передавая информацию. На дисплее высветились отметки — разрозненные группы гулей на окраинах. Немного. С ними можно будет разобраться позже.
Он развернулся и пошёл обратно к спасательной капсуле. Ноги ступали по спекшейся земле, усыпанной осколками и пеплом. За спиной, в такт шагам, двигались грузовые дроны. Разведчик висел над головой, обшаривая пространство сенсорами.
Впереди показался покосившийся силуэт капсулы. Он ускорил шаг. Сейчас главное — дойти. Закрыть дверь. Снять броню. Обработать рану. Поесть. Поспать хотя бы пару часов.
Остальное — завтра.
Глава 3
Он добрался до капсулы и начало сразу темнеть. Свет местной звезды, и без того тусклый из-за плотной облачности, угасал, окрашивая руины в грязно-серые тона.
В капсулу он вошёл, всё ещё чувствуя запах гари и пороха, въевшийся в броню. Стянул шлем, бросил на ложемент. В ушах стоял звон от пулемётных очередей, а перед глазами всё ещё стояла картина заваленной трупами улицы.
Хотелось просто рухнуть и забыться. Мышцы гудели, рана в боку ныла тупой, напоминающей о себе болью. Но он знал: расслабятся сейчас нельзя. Трупы начнут разлагаться уже к утру, привлекая падальщиков. Гули, как он успел убедиться, не брезговали ничем. Через несколько часов вся округа наполнится их воем, и к капсуле снова потянется орда. Допустить этого было нельзя.
Он снова надел шлем, проверил герметичность и вышел наружу. Грузовые дроны, те самые два железных паука, что помогали ему в бою, стояли у входа как верные псы в режиме ожидания. Их сенсоры лениво вращались, сканируя пространство.
— За мной, — бросил он, хотя команда была избыточной: дроны и так следовали за ним по умолчанию.
Они двинулись к улице. Дрон-разведчик висел над головой, передавая картинку на тактический дисплей шлема. Зрелище было то ещё. Тела лежали грудами, перекрывая проезжую часть, свисали с обломков, застряли в окнах первых этажей. Некоторые ещё дымились — там, где прошлись мины и пулемётные очереди. Запах даже через фильтры пробивался тошнотворной смесью горелого мяса, пороха и озона.
Он выбрал место для кострища — пустырь метрах в пятидесяти от капсулы, с подветренной стороны, чтобы дым не шёл в жилой отсек. Ровная бетонная площадка, видимо, бывшая парковка. Очертил границы на дисплее и отдал команду дронам:
— Собирать тела в радиусе ста метров. Складывать сюда.
Грузовые дроны ожили. Их шестисуставчатые конечности задвигались с тихим жужжанием сервоприводов, манипуляторы раскрылись, захватывая трупы за конечности. Они работали методично, без устали, перетаскивая по два-три тела за раз. Он помогал там, где требовалась грубая сила: оттаскивал особенно тяжёлые туши, сбрасывал застрявшие на обломках останки.
Работа заняла около часа. Солнце уже окончательно клонилось к закату, окрашивая серое небо в грязно-оранжевые тона, когда на бетонной площадке выросла гора плоти высотой в человеческий рост. Дроны уложили тела плотно, переслаивая их, чтобы огонь лучше распространялся.
Теперь — топливо. В капсуле имелся аварийный запас горючего для плазменной горелки и прочего оборудования — несколько литров синтетического масла, густого, как патока, и дьявольски горючего. Он сходил к капсуле, вернулся с канистрой и немного полил груду тел. Масло потекло по серой коже, пропитывая лохмотья одежды, заполняя пустоты.
Он отошёл на безопасное расстояние, достал плазменную горелку и выкрутил мощность на максимум. Короткая вспышка — и гора тел занялась с глухим, утробным гулом. Пламя взметнулось на несколько метров, пожирая плоть, кости, остатки одежды. Чёрный дым поднялся к небу, расплываясь в плотной облачности.
Он стоял и смотрел, как горит его «урожай». Куча тварей, которые ещё час назад пытались его сожрать, теперь превращались в пепел и жирную копоть. Никакого торжества, никакого отвращения — только усталое удовлетворение от того, что работа сделана правильно.
— Периметр зачищен, — произнёс он вслух, больше для записи в бортовой журнал. — Вероятность привлечения новых особей снижена.
Он развернулся и пошёл к капсуле, оставляя за спиной ревущий костёр. Грузовые дроны поплелись следом, перебирая конечностями по спекшейся земле. Дрон-разведчик ещё немного покружил над пожарищем, сканируя тепловую сигнатуру, и тоже вернулся на базу.
В капсуле он стянул шлем, бросил его на ложемент и сел, привалившись спиной к переборке. Впервые за день он позволил себе закрыть глаза.
Тело требовало отдыха, но он знал: если лечь сейчас, завтра можно не проснуться. Нужно было обеспечить энергию и разведку. Надев шлем он снова вышел наружу.
Первым делом — дроны. Он подошел к боковой стенке капсулы, нащупал пальцами едва заметные пазы в обшивке и нажал. С тихим шипением часть обшивки отошла в сторону, открывая зарядную станцию — три гнезда с магнитными захватами и контактами быстрой подпитки. Он поочередно подвел к ним обоих грузовых дронов и разведчика. Машины послушно встали в гнезда, зафиксировались, и на их корпусах загорелись оранжевые индикаторы зарядки.
Внутри капсулы было по-прежнему душно. Он не стал включать вентиляцию, экономил каждый ватт. Из дальнего отсека, за ложементом, он вытащил еще один ящик — плоский, опечатанный. Вскрыл. Внутри, в поролоновом гнезде, лежал дрон побольше — разведывательный аппарат класса «Око», с увеличенной дальностью полета и чувствительными сенсорами. Он подключил его к бортовой сети, запустил протокол инициализации, задал параметры поиска: картографирование местности в радиусе пятидесяти километров, выявление аномалий, тепловых сигнатур, источников радиации и возможных укрытий.
С дроном под мышкой он вышел наружу. Запустил его с руки — аппарат взмыл в воздух почти бесшумно, развернул стабилизаторы и ушел в низкую облачность. На тактическом дисплее загорелась зеленая точка, уходящая к горизонту.
Турели. Он проверил боекомплект. Носовая израсходовала почти две трети, кормовая — чуть больше половины. Он заменил магазины на обеих, отнеся пустые в капсулу — потом, возможно, удастся переснарядить. Сейчас не до этого.
Вернувшись внутрь, он склонился над бортовым компьютером. Экран мерцал, показывая данные энергопотребления. Аккумуляторы капсулы держали заряд на сорок процентов. Система сообщала: при текущем расходе — турели в дежурном режиме, жизнеобеспечение, зарядка дронов — энергии хватит до завтрашнего утра. Дальше — отключение второстепенных систем.
Он задумался. Солнечная панель, встроенная в верхнюю часть капсулы, была бесполезна. Он видел это еще днем: небо затянуто плотной серой пеленой, солнце не пробивается даже намеком. Радиационная пыль в верхних слоях атмосферы, последствия ядерных ударов. Панель не даст и десятой доли номинала. Оставался ветер.
Он снова вышел наружу. Обошел капсулу, задрав голову, осматривая верхнюю часть корпуса. Ветряная установка должна была находиться в отдельном техническом пазу, над кормовым отсеком. Он нашел его, нажал фиксаторы. Обшивка отошла, открывая содержимое. Генератор, турбина, ротор — все было на месте и, судя по внешнему виду, не повреждено. Ротор был заключен в прозрачную пленку, которая сейчас выглядела сдувшейся, сморщенной, похожей на оболочку дохлой медузы.
Он вздохнул. Химический способ.
Вернувшись в капсулу, он отыскал ящик с химическими реактивами. Пальцы перебирали маркированные контейнеры, пока не наткнулись на нужный: каустическая сода. Едкий натр. Рядом нашлась алюминиевая посуда — походный котелок из комплекта выживания — и портативная грелка на твердом топливе.
Он вышел наружу, расставил все на спекшейся земле возле капсулы. Отмерил порцию порошка, засыпал в котелок. К горлышку котелка примотал рукав, тянущийся от прозрачной оболочки ротора. Проверил герметичность стыка. Затем поджег грелку и поставил котелок на огонь.
Реакция пошла не сразу. Сначала порошок просто грелся. Потом начал выделяться газ — сперва едва заметно, затем все активнее. Прозрачная пленка, обтягивающая ротор, начала медленно расправляться, наполняясь водородом. Он следил за процессом, не вмешиваясь. Пленка надувалась, приобретая форму вытянутой капли. Ротор, лежавший на земле, дрогнул.
Через несколько минут оболочка поднялась в воздух, увлекая за собой легкий ротор. Он придерживал конструкцию за трос, чувствуя, как она рвется вверх. Когда подъемная сила стала ощутимой, он отпустил.
Ветряк ушел в небо плавно, почти торжественно. Оболочка, оказавшись на высоте, раздулась еще сильнее — давление внутри сравнялось с внешним. Ротор, подвешенный под ней, завертелся от первых же порывов. Генератор и турбина, закрепленные на том же подвесе, устремились следом. Тонкий кабель, соединяющий установку с капсулой, разматывался с катушки, уходя в серую мглу.
Он смотрел, как ветряк поднимается все выше, пока не превратился в едва различимую точку на фоне облаков. В вышине воздушные потоки были активнее — он видел, как ротор раскачивается, ловя ветер.
Внутри капсулы бортовой компьютер сообщил: поступление энергии от ветрогенератора зафиксировано. Мощность — минимальная. Затем добавил: для выхода на уровень, достаточный для питания основных систем, требуется еще две такие установки.
Он вздохнул еще раз. Вышел наружу. Повторил процедуру дважды. Двадцать минут работы — и еще два ветряка ушли в небо, разматывая кабели. Больше установок в техническом пазу не было. Три — предел.
Вернувшись в капсулу, он сел на край ложемента и уставился на экран. Индикатор заряда аккумуляторов горел желтым. Поступление энергии — минимальное, но стабильное. Капсула сообщила, что теперь сможет поддерживать жизнеобеспечение и зарядку дронов в экономном режиме неопределенно долго. До тех пор, пока дует ветер.
Он откинулся назад, чувствуя, как гудят мышцы.
Сон, однако, пришлось отложить. Он уже собирался стянуть броню, когда мысль, до того дремавшая на периферии сознания, оформилась в чёткую необходимость. Запах. Твари шли на звук, но не только. Он вспомнил, как они облепили капсулу, словно мухи падаль. Тепло, вибрация, аммиачный след его собственного тела — всё это могло служить маяком. Нужно было что-то, что перебьёт этот сигнал. Или, лучше, сделает его отвратительным для местного зверья.
Он снова застегнул шлем, проверил герметичность — индикатор на визоре мигнул зелёным. Фильтры работали, радиационная защита в норме. Выходить наружу без этого нельзя. Местный воздух, пригодный для дыхания по химическому составу, нёс в себе радиоактивную пыль, оседавшую в лёгких и костях. Он уже получил дозу при падении. Добавлять не стоило.
Он вернулся к телам. Благо они не все сгорели, и были ещё в активной стадии горения, так что некоторые части тел были еще пригодны для его целей. Он выбрал одного — того, что был меньше всего повреждён огнём, — и присел рядом. Из подсумка на поясе он достал стандартный набор для взятия проб: герметичный пакет, скальпель в стерильной упаковке, пинцет. Работал быстро, не задумываясь. Срезал несколько полосок кожи с предплечья, захватил кусок мышечной ткани, упаковал в пакет, запечатал. Руки в перчатках двигались привычно — он делал это десятки раз на разных планетах, с разными формами жизни. Разница была только в том, что раньше он брал пробы для лаборатории, а сейчас лаборатории не было.
Он вернулся в капсулу, закрыл дверь. Достал из аварийного ящика плоский контейнер с маркировкой «Полевой комплект ксенобиологической защиты». Внутри, в поролоновых гнёздах, лежало несколько предметов, которые любой десантник, проходивший подготовку по выживанию во враждебной среде, узнал бы с первого взгляда. Набор ампул с универсальными ирритантами — концентрированные соединения, вызывающие отторжение у большинства углеродных форм жизни. Портативный испаритель с регулируемой интенсивностью. И отдельно — несколько картриджей с полимерной матрицей замедленного высвобождения.
Полимерная матрица была простой, почти примитивной технологией, но работала безотказно. По сути, это был вязкий гель на основе силикона, в который были введены микрокапсулы с активным веществом. При контакте с воздухом гель начинал медленно твердеть, образуя пористую структуру. Микрокапсулы, распределённые в этой структуре, разрушались с разной скоростью — одни сразу, другие через часы, третьи через сутки, — постепенно высвобождая летучие молекулы. Один такой картридж, нанесённый на поверхность или просто оставленный открытым, мог источать запах в течение двух-трёх суток, создавая вокруг себя облако из летучих молекул.
Проблема была в том, что активное вещество нужно было подобрать. Универсальные ирританты из набора могли сработать, а могли и нет — он не знал физиологии этих тварей. Но был способ надёжнее.
Он взял один из образцов ткани гуля, поместил его в небольшую герметичную камеру, встроенную в испаритель. Включил нагрев — не до горения, а до температуры, при которой летучие органические соединения начинали активно испаряться, но ткани ещё не обугливались. Процесс назывался термодесорбцией. Через несколько минут камера наполнилась парами, содержащими естественный запах гуля — тот самый, на который они сами не реагировали, но который мог послужить основой для создания репеллента, если смешать его с ирритантом.
Он взял пустой картридж с полимерной матрицей, подсоединил его к выходному клапану испарителя и запустил цикл насыщения. Пары из камеры медленно проходили через гель, оседая в микропорах и капсулах. Одновременно он добавил в смесь несколько капель концентрата из ампулы с маркировкой «Тиол-7» — соединения серы, которое вызывало инстинктивное отвращение у девяноста процентов известных форм жизни. Гель в картридже постепенно менял цвет, становясь мутно-жёлтым.
Через полчаса картридж был готов. Он отключил его, закрыл выпускной клапан, встряхнул несколько раз, чтобы равномерно распределить активное вещество. Затем подошёл к двери, открыл её и вышел наружу. Выбрал место в тридцати метрах от капсулы, с подветренной стороны, чтобы запах не задувало внутрь. Выдавил из картриджа порцию геля на обломок бетона, размазал тонким слоем. Гель начал твердеть на глазах, превращаясь в матовую плёнку. Он присыпал её сверху пылью для маскировки и вернулся в капсулу.
Теперь оставалось только ждать. Если его расчёты верны, через час-два вокруг этого места образуется облако запаха, которое для гулей будет ассоциироваться с их собственной плотью, но с примесью чего-то чужеродного, пугающего. Этого должно хватить, чтобы они обходили капсулу стороной, по крайней мере, пока гель не выработает свой ресурс. Двое-трое суток. Дальше нужно будет либо ставить новый картридж, либо искать другой способ.
Он закрыл дверь, задраил запорный механизм и сел на край ложемента. На экране бортового компьютера дрон-разведчик продолжал транслировать картинку: серые фигуры гулей бродили по развалинам, но к капсуле пока не приближались. Он достал белковый батончик и начал жевать, глядя на мерцающие строки телеметрии. Время пока было.
***
Сон пришел не сразу. Сначала была темнота — густая, вязкая, без сновидений. А потом откуда-то из глубины всплыло небо. Не это — серое, затянутое радиационной пеленой, — а другое. Синее, высокое, с редкими перьями облаков над полем за городской окраиной. Поле пахло сухой травой и нагретой землей. Ветер был неровный, порывистый — как раз такой, какой нужен.
Отец стоял спиной к солнцу, и лицо его тонуло в тени, но Федор знал каждую черту, каждую морщинку у глаз, появившуюся от постоянного прищура на орбитальных вахтах. Руки у отца были большие, в мелких шрамах от термических ожогов — профессиональная метка огнеборца. Этими руками он сейчас разматывал бечеву, крепил планки к легкому пластиковому каркасу.
— Тяни ровнее, — говорил отец. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но мягкий. — Не дергай. Дай ветру сделать работу. Не тащи, ты ему помогаешь.
Змей был самодельный, из тонких реек и старой пленки — она переливалась радугой на солнце. Федор помнил, как они клеили его вечером на кухне, и мать ворчала, что клей воняет на всю квартиру, но в глазах у нее была улыбка.
Змей пошел вверх легко, словно только и ждал этого момента. Бечева натянулась, завибрировала, передавая в ладонь живую дрожь ветра. Отец положил свою руку поверх его, поправляя хват.
— Чувствуешь? Это воздушный поток — он как огонь. Как и любое природное явление его нельзя пересилить. Можно только понять и оседлать.
Федор кивнул, не отрывая взгляда от радужной точки в небе. Он был счастлив. Ему было восемь лет, и он точно знал, что станет таким же, как отец.
Потом небо сменилось.
Он стоял перед новостным визором в общей гостиной школьного интерната. Экран показывал Венеру — точнее, то, что происходило в ее верхних слоях атмосферы. Газодобывающий комплекс «Афродита-7», огромная плавучая платформа на тысячу человек персонала, превратился в факел. Огонь был не красным и не оранжевым, а каким-то неземным, химически-белым, с прожилками зеленого — горела обогащенная сера. Спасательные боты сновали вокруг, как мошкара вокруг лампы, пытаясь подойти к аварийным шлюзам, но жар был такой, что плавилась обшивка.
Диктор читал сводку ровным, поставленным голосом, но даже он иногда сбивался. Пожар охватил весь комплекс. Из тысячи человек эвакуированы сто двенадцать. Спасательные работы продолжаются.
Федор смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Где-то там, в этом белом аду, был его отец.
Через день объявили имена погибших. Радий Ежов, старший смены орбитальных огнеборцев. Погиб при исполнении, вывел из зоны возгорания группу рабочих, вернулся за оставшимися. Тела не нашли — слишком высокая температура. Венера забрала его целиком.
Федору было двенадцать.
Дальше сон пошел рваными кусками, как старая пленка в перемотке. Лицо матери, осунувшееся, с красными от слез глазами. Очередь за пособием в муниципальном центре — долгая, унизительная, под косыми взглядами. Первая драка в школьном дворе, когда кто-то назвал отца «сгоревшим неудачником». Он разбил тому парню нос и сам получил в челюсть, но не упал. Первая отсидка в детской комнате городских вигилов — серая казенная мебель, запах хлорки, равнодушные лица дежурных.
Потом — старшие ребята. Те, кто не спрашивал про отца и не лез в душу. Те, у кого можно было заработать, стоя на шухере или передавая пакет из рук в руки. Первый угнанный скутер. Первый взломанный терминал. Первая по-настоящему крупная сумма в кармане — и первое осознание, что эти деньги не приносят радости, только временное облегчение.
Арест. Судья с усталым лицом, зачитывающая приговор. Ему шестнадцать. Срок — два года в колонии для несовершеннолетних.
А потом — человек в форме. Он появился в зале суда, когда уже все было кончено, и Федора вели к выходу в наручниках. Высокий, седой, с выправкой кадрового военного. Он остановил конвой, показал какие-то документы, и они отошли в сторону.
— Я знал твоего отца, — сказал он без предисловий. Голос у него был сухой, как шелест бумаги. — Служили вместе на орбитальных верфях до того, как он ушел в огнеборцы. Он вытащил меня из разгерметизированного отсека в девяносто втором. Я ему должен.
Федор молчал. Он уже привык, что взрослые говорят много слов, за которыми ничего не стоит.
— У тебя есть выбор, — продолжил человек. — Либо колония, либо Республиканский десантный корпус. Там из таких, как ты, делают людей. Или ломают окончательно. Но у тебя хотя бы будет шанс.
Федор выбрал шанс.
Дальше — академия. Учебные лагеря на марсианских пустошах. Первый инструктор — коренастый сержант с лицом, изрезанным шрамами, который орал так, что закладывало уши, но никогда не бил исподтишка. Первые товарищи — такие же, как он: из неполных семей, с улицы, с окраин. Те, кому нечего было терять.
Он помнил их лица. Марк — веселый, с вечной ухмылкой, погиб на второй год службы при высадке на Церере-4. Взорвался топливный элемент десантного бота. Лин — молчаливая, с внимательными темными глазами, лучший снайпер их выпуска. Умерла у него на руках через пять лет, когда они брали пиратский схрон в поясе астероидов. Осколок вошел под ключицу, перебил артерию. Он пытался зажать рану, но кровь уходила слишком быстро.
Он помнил и других. Тех, кто выжил и остался рядом. Тех, с кем он прошел десяток операций и кому доверял больше, чем себе. Их лица тоже мелькали в этом бесконечном калейдоскопе — усталые, сосредоточенные, иногда смеющиеся.
Служба иссушала. Каждая потеря оставляла рубец, который не заживал до конца, а только покрывался коркой, чтобы потом снова треснуть при следующем ударе. Он привык не привязываться. Привык не жалеть. Привык делать свою работу — качественно, без лишних эмоций, потому что эмоции на поле боя убивают быстрее пули.
Он стал тем, кем стал. Сыном своего отца, хотя тот уже не мог этого увидеть.
Вой прорезал сон, как скальпель.
Федор открыл глаза мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию — так, как учили. Правая рука метнулась к пистолету, лежавшему на у изголовья. Палец лег на спусковую скобу, ствол пошел вверх, сканируя пространство. Зрачки расширились, адаптируясь к тусклому аварийному освещению капсулы.
Тишина. Он здесь один.
Вой повторился — приглушенный, идущий откуда-то издалека. К нему присоединился второй, третий, целый хор утробных, голодных звуков. Драка. Пиршество.
Он опустил пистолет и повернулся к монитору бортового компьютера. Вывел картинку с камер дрона-разведчика, который все еще висел в воздухе над капсулой в дежурном режиме. Дрон послушно развернул сенсоры в направлении источника шума.
Тот самый квартал. Улица, заваленная трупами, которые он оставил после себя днем. Теперь там копошились другие. Гули — десятки, может, сотня — рвали плоть своих сородичей, дрались за лучшие куски, урчали и выли, не в силах поделить добычу. Они пришли на запах крови. На запах смерти. То, что еще недавно было их собратьями, теперь стало просто мясом.
Федор смотрел на это несколько секунд. Затем переключил камеру на периметр вокруг капсулы.
В радиусе тридцати метров — чисто. Ни одной твари. Репеллент работал. Невидимая стена вони отбрасывала гулей, как огонь отбрасывает диких зверей. Они бродили где-то дальше, за границей, но ближе не подходили.
Он откинулся обратно на ложемент. Пистолет положил рядом, под правую руку. Сон ушел, но усталость никуда не делась. Он лежал и слушал.
Вой. Рычание. Чавканье. Звуки рвущейся плоти.
Он закрыл глаза. Через некоторое время шум стал фоном — почти привычным, как гул вентиляции на корабле. Сознание снова начало проваливаться в темноту, но сон теперь был чутким, поверхностным. Он просыпался снова и снова — от особенно громкого вопля, от вибрации, когда где-то неподалеку рухнула стена, от собственного сердца, которое вдруг сбивалось с ритма.
Федор лежал в полутьме, глядя в потолок, и ждал утра, до самого утра он толком не поспал.
Глава 4
Пробуждение было резким. Система оповещения говорила ровно, без эмоций, но слова уничтожали остатки сна не хуже сирены.
— Внимание. Заряд основных аккумуляторов: тридцать один процент. Поступление от солнечной панели: ноль целых три десятых ватта. Ветрогенераторные установки: активны три из трёх, суммарная мощность пять целых две десятых ватта. Зарядка основных аккумуляторов заблокирована. Причина: критическое повреждение зарядных цепей в секторах R-14–R-28. Дальнейшая подача напряжения на данные сектора может привести к термическому разгону и возгоранию. При текущем потреблении заряд будет исчерпан через девятнадцать часов.
Фёдор открыл глаза. Девятнадцать часов. До завтрашнего утра. Даже меньше.
Он сел, спустил ноги с ложемента и потёр лицо ладонями. В капсуле было душно — вентиляцию он не включал принципиально, берёг каждый ватт. Только пассивная фильтрация работала, прогоняя воздух через картриджи за счёт разницы давления. Дышалось тяжеловато, но жить можно.
— Тридцать один процент, — повторил он вслух. — Где начали там и оказались. Пиздец.
Он вспомнил, как вчера, перед тем как провалиться в забытьё, смотрел на индикатор. Сорок. Сейчас — тридцать один. Девять процентов за ночь. Ветряки крутились, но энергия уходила в никуда, потому что система, умная, перестраховочная, отрубила зарядку, едва диагностировала повреждение в кормовых секциях. Видимо, посчитала, что искра пойдёт по треснувшей изоляции, что раскаленный газ хлынет в отсек, что капсула вспыхнет изнутри, как спичечный коробок.
Логично. Безопасно. И смертельно, потому что без электричества он потеряет добрую половину своей огневой мощи. В нынешних обстоятельствах это было смертельно. К тому же он посмотрел на три криогенные камеры — в нынешних обстоятельствах с учетом ограниченной энергомощностей, для разморозки каждого бойца требовалось не менее пятидесяти процентов нынешнего объёма, процесс сложный и затратный. Если он не хотел, чтобы они разморозились естественным способом, в виде мясной палочки эскимо, следовало искать выход.
Фёдор поднялся, подошёл к экрану бортового компьютера и набрал на сервисной панели инженерный код — старую комбинацию, которую вдалбливали ещё в учебке: доступ к внутренностям системы, туда, куда обычному пользователю не следовало совать нос.
— Показать состояние аккумуляторных ячеек, — произнёс он.
Экран мигнул и развернул схему. Несколько сотен маленьких прямоугольников, сгруппированных в блоки. Большинство горели зелёным — от двух до двух с половиной вольт, в пределах нормы. Но в кормовых секциях картина была другой. Там, где штырь вспорол обшивку и вошёл в пол, целые гроздья ячеек светились оранжевым, а некоторые — тревожным красным.
— Напряжение на ячейках R-14 через R-28 ниже критического порога, — сообщил компьютер бесстрастным тоном. — Зафиксировано короткое замыкание в секторе R-19, R-20. Зарядные цепи данных секторов отключены по протоколу безопасности.
— А толку с того, что они отключены? — проворчал Фёдор. — Они всё равно жрут ток от здоровых соседей. Греются, тянут систему вниз.
Он знал, как это работает. Повреждённая ячейка с коротким замыканием становится паразитом. Через неё идёт ток утечки, она нагревается, деградирует ещё быстрее и тянет за собой остальные. Система отключила зарядку, но не разорвала цепь внутри самого блока. Паразиты продолжали сосать ресурс.
— Отключить сектора с R-14 по R-28 от общей шины полностью, — приказал он. — Физически разорвать соединение.
— Подтвердите. Полное отключение приведёт к потере девяти процентов номинальной ёмкости. Зарядные цепи будут восстановлены.
— Блять, подтверждаю.
Он поднялся, подошёл к кормовому отсеку и откинул панель пола. Под ней, в сотах, лежали цилиндрические ячейки — каждая размером с кулак, в серой матовой оболочке. Те, что ближе к пробоине, были деформированы, одна — с трещиной, из которой выступила белёсая корка. Пахнуло кислым, металлическим.
Фёдор нашёл аварийные размыкатели — ряд маленьких рычажков сбоку каждого блока — и один за другим перевёл их в нижнее положение. Щелчки отдавались в тишине громко, словно он ампутировал конечности живому организму. В каком-то смысле так и было.
Вернувшись к экрану, он перезапустил диагностику.
— Сектора R-14–R-28 отключены. Зарядные цепи восстановлены. Прогноз времени работы при текущем потреблении: двадцать семь часов.
Восемь часов сверху. Уже лучше, но всё ещё смехотворно. Ветряки крутились, давали свои жалкие пять ватт, и теперь энергия наконец поступала в уцелевшие секции. Но пять ватт — это капля в море. Аккумуляторы разряжались быстрее, чем заряжались.
— Нужно больше, — сказал он сам себе и начал думать, заодно решив позавтракать.
Он достал из ящиков с сухпайком бутылку воды, хлебец и консервную банку со свининой в винно-томатном соусе — его любимую часть армейского рациона, доступную лишь избранным, то есть таким, как он, собственности республики, элитным республиканским десантникам.
Умяв свой паёк за несколько секунд, более счастливый Фёдор расселся в кресле, и его взгляд упал на люк в полу у дальней стенки.
Биостанция. Он совсем забыл о ней — не до того было, когда выбирался из капсулы с дырой в боку, отбивался от гулей и запускал ветряки. А ведь это был готовый источник энергии. Паз, выложенный серым биополимером, сейчас пустой и сухой, мог перерабатывать органику в метан. Метан — крутить микротурбину под полом. Турбина — дать ещё ватт пятьдесят-семьдесят, а то и больше. Не сразу, конечно: бактериям нужно время, чтобы размножиться и начать пожирать плоть. Но через сутки-двое — стабильный приток.
Для этого нужны были три вещи: органика, вода и бактериальный концентрат. Концентрат лежал в аварийном ящике — две ампулы мутной жидкости, пахнущей дрожжами. Воду ещё предстояло найти, запас чистой воды Фёдор тратить не собирался, она и ему пригодится, тем более пока он не нашёл альтернативные источники. А вот с органикой проблем не было: трупы гулей валялись по всему городу. Или уже не валялись... Гули, как выяснилось, отлично справлялись с поеданием падали и каннибализмом, пожирая своих мёртвых сородичей. Этот факт Фёдор тоже подчеркнул в своих заметках про «Гулей Ежова». Да-да, поскольку это был новый вид мутантов в галактике, Фёдор решил, что будет неплохо увековечить своё имя за их счёт. Когда его подберут, он порадует научную и широкую общественность этим открытием.
Ухмыльнувшись, он застегнул шлем, проверил герметичность и вышел наружу.
Город встретил его тишиной и серым светом, пробивавшимся сквозь облака. Дрон-разведчик висел над капсулой, сканируя окрестности. Фёдор дал команду на поиск двух вещей: во-первых, скопления гулей — чем меньше их будет вокруг, тем безопаснее тащить тела, — во-вторых, остатков автомобилей с уцелевшими аккумуляторами. Свинцово-кислотные банки, пусть и примитивные, могли подзаряжать дронов, экономя драгоценные ватты основного банка.
Он двинулся к руинам жилого квартала, держа винтовку наготове. Гулей было немного — видимо, ночная грызня проредила поголовье, а оставшиеся наевшись досыта, разбрелись по норам. Один попался на перекрёстке: стоял, покачиваясь, и бессмысленно смотрел в стену. Фёдор снял его выстрелом в голову, не замедляя шага. Тело рухнуло мешком. Он взвалил его на плечо — тварь весила килограммов шестьдесят, не больше, — и понёс обратно к капсуле.
Второго он нашёл в сотне метров, у опрокинутого грузовика. Тот самый грузовик, который засёк дрон. Кабина была смята, стёкла выбиты, но под капотом, в пластиковом коробе, уцелели два аккумулятора. Фёдор вытащил целые, проверил тестером: один держал десять с половиной вольт, второй — около восьми. Уже что-то.
Он вызвал грузового дрона. Железный паук приполз из капсулы, деловито перебирая конечностями. Фёдор закрепил аккумуляторы у него на спине, сверху положил тело второго гуля — его он пристрелил прямо у грузовика, — и они двинулись обратно.
В капсуле он первым делом откинул люк биостанции. Тела упали на дно бассейна с глухим стуком, нелепо раскинув конечности. Он вылил поверх них обе ампулы концентрата, закрыл люк, проверил герметичность.
— Биостанция загружена, — доложил компьютер. — Для активации требуется заполнение водой.
— Будет вода, — буркнул Фёдор.
Он уже прикинул: дрон-разведчик засёк русло пересохшей реки в семистах метрах к югу, где влажность почвы была повышена. Можно выкопать яму, дождаться, пока наберётся грунтовая вода. Но это позже.
Аккумуляторы он сложил у входа и подключил к простейшему инвертору, спаянному на скорую руку из деталей аварийного комплекта. Тот тихо загудел, преобразуя грязные двенадцать вольт в чистые пять для зарядки дронов.
— Фиксирую дополнительный источник питания, — сообщил компьютер. — Прогноз времени работы при текущем потреблении: тридцать один час.
Ещё четыре часа сверху. По крупицам, по минутам — но время растягивалось.
Теперь — самое грязное.
Он снова подошёл к кормовому отсеку и вытащил три ячейки из тех, что отключил. Положил их в герметичный контейнер, надел шлем и вышел наружу. Место для работы выбрал с подветренной стороны капсулы, чтобы ветер не нёс ядовитые пары обратно в жилой отсек.
Плазменная горелка на минимальной мощности аккуратно вскрыла корпус первой ячейки. Внутри — слоистая структура: фольга анода, пористый катод, пропитанный серой, и тонкая плёнка твёрдого электролита. Фёдор извлёк катод — тот был покрыт желтоватым налётом полисульфидов, продуктом глубокого разряда.
Он достал стеклянную банку с серной кислотой, добытой из аккумулятора, вытащенного из нутра машины. Осторожно, капля за каплей, промыл катод, наблюдая, как налёт растворяется, обнажая тёмно-серую поверхность. Затем тем же раствором смочил тампон и протёр литиевую фольгу, снимая дендриты — микроскопические иглы, которые росли при коротком замыкании и прокалывали электролит.
Он повторил процедуру для всех трёх ячеек, затем собрал их обратно, залил внутрь по нескольку миллилитров электролита, слитого шприцем из другой, ещё живой, но уже ненужной ячейки, и загерметизировал корпуса термоклеем.
— Проверить напряжение на восстановленных ячейках, — сказал он, вернувшись в капсулу и подключив их к тестовому разъёму.
— Ячейка один: одна целая девять десятых вольта. Ячейка два: одна целая семь десятых вольта. Ячейка три: ноль целых восемь десятых вольта.
Третья не ожила. Первые две — условно годны. Фёдор установил их в отдельный блок, не смешивая со здоровыми, и подключил к зарядной шине.
— Прогноз времени работы при текущем потреблении: тридцать семь часов.
Больше полутора суток. Уже можно разгуляться.
Оставалось последнее. Фёдор помнил, что литий-серные аккумуляторы капризны к холоду. Ночью температура снаружи падала почти до нуля, и заряжать их в таких условиях — всё равно что лить воду в дырявое ведро. Он снова вышел наружу, на этот раз с пустой консервной банкой, в которую заранее насыпал смесь алюминиевой пудры, ржавчины, и продвинутого инертного наполнителя, без которого смесь прогорала бы за полминуты — простейший термит, благодаря технологиям горящий жарко и долго.
Он поджёг смесь от плазменной горелки, дождался, пока пойдёт реакция, и аккуратно подсунул банку под днище капсулы, точно под батарейный отсек. Затем вернулся внутрь и стал следить за температурой на экране. Столбик медленно пополз вверх. Он не боялся что термит что-то там прожжёт, днище выдерживало и более серьёзные температуры, как никак это капсула пригодна для орбитальной высадки. Собственно Федор поэтому и использует термит, потому что он хоть как-то может нагреть корпус капсулы, в отличие от костра, который бы ничего не сделал сплаву.
Когда он достиг двадцати пяти градусов, компьютер снова заговорил:
— Эффективность зарядки увеличилась на восемнадцать процентов. Прогноз времени работы при текущем потреблении: сорок два часа.
Почти двое суток. Втрое больше, чем было утром.
Фёдор откинулся на ложемент, чувствуя, как гудят мышцы, и закрыл глаза. Сорок два часа — это, конечно, не вечность, но уже время, за которое можно успеть что-то придумать. Теперь главной проблемой оставалась вода.
Биостанция ждала. Два тела гулей, залитые бактериальным концентратом, лежали в пазу, но без влаги процесс не запустится. Можно, конечно, вылить туда часть запасов из аварийного резервуара — капсула была рассчитана на четверых, и питьевой воды в герметичных баках хватило бы и на биостанцию, и на месяц жизни экипажа. Но Фёдор помотал головой, отгоняя эту мысль. Вода была чистой, драгоценной, и тратить её на гниющие трупы, когда вокруг, возможно, есть альтернативы, казалось расточительством. Он не знал, сколько ещё просидит на этой проклятой планете, а обезвоживание — смерть медленная и мучительная. К тому же, если удастся разбудить кого-то из ребят в криокамерах, им тоже понадобится питьё. Нет, трогать питьевой запас нельзя.
Он поднялся, подошёл к экрану и вывел данные с дрона-разведчика. Русло пересохшей реки в семистах метрах к югу. Влажность почвы повышена — значит, грунтовые воды близко. Но копать яму в мёрзлой, спекшейся от радиации земле, да ещё и под постоянной угрозой нападения гулей… Нет, это вариант запасной. Должен быть способ умнее.
Фёдор задумался. Он — десантник Республики, а не дикарь с лопатой. У него есть технологии, даже в этой проклятой капсуле, полуживой, но всё ещё напичканной оборудованием.
— Компьютер, — позвал он. — Есть ли в капсуле система регенерации воды из органических отходов?
— Система регенерации жидкости присутствует в штатной комплектации санитарного модуля. Текущий статус: неактивна. Для запуска требуется энергия и загрузка исходного материала.
Ну да, санитарный модуль. Он и забыл о нём. В походных условиях десантники использовали его для переработки мочи и пота обратно в техническую воду — не питьевую, конечно, но для мытья или технических нужд вполне годную. Однако сейчас модуль пуст, а сам Фёдор за последние сутки потерял жидкости не так много, чтобы наполнить им биостанцию.
— Другой вариант, — пробормотал он. — Атмосферная влага.
Штатного генератора воды из воздуха в капсуле не было — точнее, он был частью системы жизнеобеспечения, но в текущем режиме жёсткой экономии его не включали. Зато принцип его работы был прост: охлаждение воздуха до точки росы, конденсация, сбор. Если собрать примитивный аналог снаружи, можно получить хоть какую-то воду, не тратя энергию капсулы.
Он подошёл к аварийному ящику, порылся в инструментах. Медная трубка из комплекта для ремонта гидравлики — тонкая, гибкая, длиной около метра. И вентилятор — маломощный, но рабочий, снятый с вышедшего из строя блока фильтрации. Ещё — пластиковый контейнер из-под сухпайка, герметичный, с крышкой.
Фёдор вышел наружу и приступил к сборке. Медную трубку он изогнул змеевиком, насколько позволяла длина. Один конец трубки соединил с воздухозаборником — просто раструбом, направленным против ветра, — а другой вывел в пластиковый контейнер. Вентилятор закрепил так, чтобы он гнал воздух через змеевик.
Теперь — охлаждение. Здесь пригодилась химия. В аварийном комплекте нашёлся аммиачная селитра — стандартный компонент для изготовления охлаждающих смесей в полевых условиях. Фёдор растворил её в небольшом количестве воды, взятой из того самого питьевого запаса — всего пол-литра, капля в море по сравнению с объёмом баков, — получив эндотермическую смесь, которая при растворении забирала тепло из окружающей среды. Эту смесь он залил в пластиковый пакет и примотал его к змеевику.
Вентилятор тихо зажужжал, питаясь от отдельной батареи — одной из тех, что он реанимировал кислотой. Воздух пошёл через трубку, охлаждался, и уже через несколько минут на внутренних стенках контейнера выступили первые капли.
— И сколько ты так накапаешь? — спросил он сам себя.
Прикинул. Производительность была скромной — может, литр-полтора в сутки, если ветер будет стабильным. Для питья не годится — слишком грязно, да и очистка потребует энергии, — но для биостанции сойдёт. Однако всё равно мало. Нужно больше.
Он вернулся в капсулу и снова уставился на карту. Русло реки. Грунтовые воды. И тут его осенило.
— Компьютер, показать данные геологического сканирования при посадке. Есть ли в радиусе досягаемости подземные водоносные слои?
— Данные геологического сканирования неполные из-за повреждения сенсоров при посадке. Однако в квадрате 7-Юг зафиксирована аномалия, характерная для подземной полости, возможно, заполненной жидкостью.
Подземная полость. Может быть, погреб, подвал, коллектор. В городе начала двадцать первого века таких должно быть полно. Если там сохранилась вода — пусть грязная, радиоактивная, какая угодно, — для биостанции сойдёт. А этим штаммам бактерий всё равно, какого качества воду жрать, лишь бы жидкая была.
Фёдор снова надел шлем, взял винтовку и вышел. Грузовой дрон поплёлся следом, неся пустые канистры из-под технических жидкостей — всё, что нашлось в капсуле.
Квадрат 7-Юг оказался на окраине жилого квартала, там, где когда-то стояли гаражи и хозяйственные постройки. Среди руин он нашёл то, что искал: бетонный колодец, прикрытый ржавым люком. Крышка поддалась с трудом — пришлось использовать экзоскелет брони, чтобы сорвать её с петель.
Внизу было темно. Фёдор включил фонарь на шлеме и посветил. Вода была. Мутная, с радужной плёнкой на поверхности, пахнущая затхлостью и чем-то химическим. Но это была вода.
Он опустил насос — маленький ручной агрегат из аварийного комплекта, — и начал качать. Жидкость пошла толчками, наполняя канистры. Десять литров, двадцать, тридцать. Грузовой дрон, нагруженный до предела, с трудом пополз обратно к капсуле.
Внутри Фёдор откинул люк биостанции и начал заливать воду. Мутная жижа смешивалась с останками гулей, бактериальный концентрат растворялся, образуя зловонную кашу. Когда уровень достиг отметки, он закрыл люк и запустил процесс.
— Биостанция активирована, — доложил компьютер. — Начало выработки метана прогнозируется через двадцать восемь часов.
Двадцать восемь часов. Чуть больше суток. А значит, ещё плюс пятьдесят-семьдесят ватт к энергобалансу. Может, даже больше, если бактерии окажутся прожорливыми.
Фёдор сел на ложемент, стянул шлем и вдохнул спёртый воздух капсулы. В ней по-прежнему было душно, пахло потом, металлом и теперь ещё — едва уловимо — гнилью от биостанции.
Он достал бутылку чистой питьевой воды из неприкосновенного запаса, сделал глоток. Питьевая вода оставалась на месте — он не потратил на биостанцию ни капли, если не считать те пол-литра для охлаждающей смеси. Теперь у него было почти двое суток энергии и перспектива стабильного притока через день. Можно было подумать о следующем шаге — связи, разведке, может, даже о попытке разбудить одного из товарищей в криокамерах.
Глава 5
Фёдор откинулся на ложемент и закрыл глаза. Мышцы гудели — тяжёлый, ватный гул. Он лежал и слушал, как шумит кровь в ушах. Постепенно сердце перестало молотить о рёбра. Вдох. Выдох. Вентиляция гудела ровно. Этот звук был сейчас единственной ниточкой к нормальному миру, где люди спят по восемь часов и не вздрагивают от каждого щелчка.
В капсуле было почти уютно. И в этом крылась ловушка.
Он сел. В шее стрельнуло — потянул, пока таскал тяжести. Перевёл взгляд на тактический дисплей. Дрон висел над капсулой и лениво вращал сенсорами. Периметр чист. Ни одной тепловой сигнатуры в радиусе ста метров.
Тишина в Мёртвом городе не радовала Федора, скорее заставляла немного нервничать. Ведь он точно знал, что в руинах зданий притаились гули. Рано или поздно они снова пойдут за ним. На запах. На звук. На что-то ещё, чего он не понимал, но что гнало их к капсуле раз за разом.
Нужно было подготовиться.
Он поднялся. Суставы хрустнули — резко и неуместно. Подошёл к аварийному ящику и откинул крышку. В гнёздах лежали датчики движения. Шесть штук. Матово-чёрные цилиндры размером с палец. Он взял один. Тяжёлый. Холодный. Малышки, не раз его спасали.
Рядом — моток оптоволокна, тонкого, как паутина.
Он высыпал датчики в подсумок. Они стукнулись друг о друга — глухой, успокаивающий звук. Застегнул шлем. Щелчок герметизации отрезал звуки капсулы, и в уши ворвался голос внешнего мира. Низкий воющий гул ветра. Он вышел наружу.
Серое небо давило на плечи. Ветер гнал по спекшейся земле мелкую радиоактивную пыль. Она царапала забрало, как песок. Фёдор обошёл капсулу и прикинул точки. Первый рубеж — метров за сто пятьдесят. Второй — ближе к сотне. Третий — у самой обшивки. Если гули попрут, у него будет время. Немного. Но достаточно.
Он двинулся на север, к руинам жилого квартала. Грузовой дрон поплёлся следом и тащил на спине моток оптоволокна и инструменты. Земля хрустела под ногами. Спекшаяся корка. Кое-где обугленные кости — остатки вчерашнего костра. Он старался на них не смотреть.
Первый датчик встал у основания покосившегося фонарного столба. Фёдор вдавил цилиндр в трещину бетона. Тот вошёл туго. Хорошо. Замаскировал обломками и протянул нить оптоволокна обратно к капсуле. Тонкая, почти невидимая. Гуль наступит, а компьютер уже запищит.
Второй — у остова сгоревшего автомобиля. Металл ещё хранил слабое тепло. Тепловизор дрона на секунду сбился и показал размытое пятно. Фёдор замер. Переждал, пока калибровка выровняется. Сердце ёкнуло и успокоилось. Он пошёл дальше.
Третий — в дверном проёме разрушенного здания. Оттуда открывался вид на пустырь. Идеальная позиция. Он присел и вдавил датчик в щель между кирпичами. И в этот момент краем глаза заметил движение.
Слева. У разбитой витрины.
Он замер. Дыхание остановилось. Медленно повернул голову. Винтовка сама скользнула в руки. Прицел поймал пустоту. Ветер гонял обрывки старого пластика. Грязный пакет вздулся пузырём и опал.
Фёдор выдохнул — длинно, со свистом. Во рту пересохло. Он облизал губы. Соль и пыль. И продолжил работу.
У четвёртой точки, возле груды бетонных обломков, ему снова показалось.
Справа. Метрах в пятидесяти. На фоне серой стены мелькнул силуэт.
Фёдор замер. Не от испуга — от чего-то более глубокого и древнего. Силуэт был прямой. Не сгорбленный и не дёрганый, как у гулей. Он стоял ровно. И смотрел. В этом было что-то неправильное. Как если бы посреди мёртвого города вдруг заработал светофор и бессмысленно переключал цвета для пустых улиц. Это нарушало негласный закон этого места. По спине побежали мурашки.
Он развернулся. Припал на колено. Поймал цель. Дрон послушно развернул сенсоры.
Ничего.
Пустая стена. Битый кирпич. Ни одной тепловой сигнатуры.
Струна в груди не исчезла. Зазвенела ещё сильнее. Он не знал, что это было, но твёрдо знал другое. Оно там было. И, возможно, всё ещё здесь. Просто он его не видит.
— Что за хрень, — голос в шлеме прозвучал глухо, как из-под подушки.
Зрительная усталость. Вполне возможно. Стимуляторы, недосып, постоянное напряжение. Мозг достраивает картинку. Он читал о таком. Логичное объяснение. Удобное.
Он заставил себя в него поверить. Закончил установку. Руки дрожали, когда он вдавливал пятый датчик в грунт. Шестой встал у самого шлюза.
Он вернулся в капсулу. Задраил дверь. Подключил оптоволокно к компьютеру. Немного отпустило. На экране развернулась схема периметра — шесть зелёных точек. Красиво. Надёжно.
— Система раннего обнаружения активирована, — доложил компьютер. — Чувствительность: высокая. Радиус охвата: сто пятьдесят метров.
Фёдор кивнул. Теперь у него было время. Минута. Может, две. Достаточно, чтобы встретить гостей на подходе.
Он уже собирался стянуть шлем, когда один из датчиков пискнул.
Третий. У разрушенного здания.
На тактическом дисплее загорелся жёлтый маркер. Движение. Множественные цели. Направление — к капсуле.
— Сколько? — спросил он. Собственный голос показался чужим.
— Тридцать семь тепловых сигнатур. Предположительно, гули.
Тридцать семь. Не орда. Но достаточно. Подойдут вплотную — разорвут. Он на секунду представил: серые руки, облезлые пальцы рвут обшивку. Выкинул картинку из головы. Не сейчас. Сначала работа.
Фёдор вздохнул. Вдох. Выдох. Взял винтовку. Приклад привычно лёг в плечо. Он вышел наружу.
Встречать гостей лучше на подходе.
Он занял позицию у груды бетонных обломков — у той самой, где померещился силуэт. Припал на колено. Упёр локоть в бедро. Поймал в прицел перекрёсток. Дрон висел над головой и подсвечивал цели на дисплее.
Гули появились из-за поворота.
Они брели неровной цепью. Покачивались. Натыкались друг на друга. Серые. Лысые. С мутными бельмами вместо глаз. Некоторые в остатках одежды — грязные лохмотья прилипли к язвам. Другие голые, с наростами на коже, похожими на остывшую лаву. Они не кричали. Только шаркали ногами по спекшейся земле. Шарк. Шарк. Шарк. Этот звук был хуже любого крика.
Фёдор открыл огонь.
Первый выстрел снёс голову переднему. Чёрная кровь брызнула на стену. Второй пробил грудь следующему. Он стрелял методично. Не торопился. Выдох — выстрел. Вдох — смена цели. Те, что вырывались вперёд, падали первыми.
Гули не убегали. Не прятались. Просто шли. Перешагивали через трупы сородичей и шли дальше. В этом было что-то нечеловеческое. Что-то от насекомых, которые ползут к свету, даже когда половину уже раздавили.
Через десять минут всё кончилось.
Тридцать семь тел лежали на перекрёстке. Дымились в сером свете. Пар поднимался от ран и таял в холодном воздухе. Фёдор опустил винтовку. Плечо ныло. В ушах звенело.
Он перевёл дух. И уже собрался возвращаться, когда снова увидел это.
Слева. У остова грузовика.
Человеческая фигура. Прямая. Неподвижная.
Он вскинул винтовку быстрее, чем сообразил, что делает. Палец лёг на спуск. Но фигура уже исчезла. Дрон снова ничего не засёк.
Фёдор выругался. Сквозь зубы. Зло. Испуганно. Руки тряслись. Он сжал приклад, чтобы унять дрожь. Она не проходила. Шла откуда-то изнутри, из самого центра груди, где всё ещё звенела та струна.
Зрительные галлюцинации от усталости? Да, скорее всего. Но что-то было не так. Слишком чёткий силуэт. Слишком осмысленное появление. Именно в те моменты, когда он отвлекался на гулей. Словно кто-то ждал, пока он займётся делом, чтобы подойти ближе.
Он вернулся в капсулу. Задраил дверь. Прислонился к ней спиной. Холод металла просочился сквозь броню. Стянул шлем. Волосы мокрые — хоть выжимай. Вытер лицо ладонью. Рука пахла порохом и потом.
Сел к компьютеру.
— Компьютер, проанализировать записи с нашлемной камеры за последние два часа. Визуальные аномалии, не соответствующие тепловым сигнатурам.
Экран мигнул. Пошли строки анализа. Фёдор смотрел на них не мигая. Глаза щипало.
Через минуту компьютер выдал ответ:
— Зафиксировано три визуальных контакта с объектами, не имеющими тепловой сигнатуры. Координаты соответствуют позициям пользователя. Природа объектов не идентифицирована.
Три.
Не один. Не два. Три.
Фёдор откинулся на спинку кресла. Позвоночник хрустнул. Он уставился в потолок. Серый металл. Заклёпки. Лампочка аварийного освещения чуть мерцала. Или ему казалось? Он смотрел на неё долго, пока глаза не заслезились, и не мог понять — есть эти мерцания на самом деле или их дорисовывает измученный мозг.
Усталость? Может быть. Но если нет — тогда что?
Местные жители? Уцелевшие после войны, научившиеся прятаться так, что даже дрон не видит? Маловероятно. Технология капсулы засекала любую органику в радиусе километра. Любую.
Он потёр глаза. Веки горячие и шершавые, как наждак.
Думать об этом сейчас не было сил. Датчики установлены. Периметр под контролем. Если кто-то или что-то наблюдает за ним — пусть наблюдает. Рано или поздно оно себя проявит.
Он перевёл взгляд на ряд криокамер. Три саркофага. Три зелёных огонька горели ровно. Внутри, в вязкой криогенной жиже, спали люди.
Только разбудить он их пока не мог.
Энергии осталось на сорок два часа — только на поддержание его собственной жизнедеятельности и периметра. На разморозку камер ушли бы последние резервы. И тогда капсула превратилась бы в жестянку с мёртвой электроникой и четырьмя трупами вместо одного.
Он был один.
Фёдор снова посмотрел на схему периметра. Шесть зелёных точек горели ровно. Никакого движения. Тишина.
Он встал. Подошёл к шлюзу. Помедлил. Положил ладонь на холодный металл двери. За ней был Мёртвый город. И где-то там, в руинах жилого квартала, у покосившегося фонарного столба, стояла прямая тень. Он не видел её. Но знал, что она там. Знал так же твёрдо, как то, что у него осталось сорок два часа.
Он убрал руку с двери и вернулся в кресло.
Сел. Откинулся. Закрыл глаза.
Вентиляция гудела ровно. Датчики молчали. Капсула была герметична и безопасна.
Но заснуть он так и не смог.
Потому что каждый раз, когда сознание начинало проваливаться в дрёму, перед внутренним взором вставала она. Прямая. Неподвижная. Ждущая.
Она умела ждать.
Гораздо дольше, чем сорок два часа.
Он развернулся к компьютеру и положил пальцы на сенсорную панель.
— Компьютер, полный отчёт по данным с дрона «Око». Картография, аномалии, сигналы в эфире. Всё, что он успел собрать за время облёта.
Экран мигнул, разворачивая карту местности. «Око» ушёл в первый же день и успел облететь радиус около пятидесяти километров, прежде чем вернуться на подзарядку. Сейчас дрон висел в своём гнезде, но данные с него уже были загружены в бортовую память.
Карта раскрывалась слоями. Первый слой — топография: равнина, изрытая кратерами, русла пересохших рек, остатки дорожной сети. Второй — тепловые сигнатуры: разрозненные скопления гулей, в основном в руинах городов и вдоль бывших трасс. Крупных скоплений было три: одно в центре города, где он уже побывал, второе — километрах в двадцати к востоку, возле каких-то промышленных руин, третье — ещё дальше, почти на границе радиуса облёта, у берега пересохшего водохранилища.
Третий слой — аномалии. Компьютер выделил несколько точек, где сенсоры «Ока» зафиксировали странные показатели. Фёдор увеличил первую. Старый заводской комплекс, частично разрушенный. Магнитометр показывал слабое, но стабильное электромагнитное поле. Не природное — техногенное. Судя по карте, объект занимал огромную площадь, почти треть города. Химкомбинат. Или то, что от него осталось.
— Источник? — спросил он.
— Предположительно, остаточная активность подземных силовых кабелей или аварийных генераторов. Зафиксированы множественные тепловые аномалии под поверхностью. Характер распределения указывает на возможное наличие обитаемых убежищ. Точная идентификация невозможна без визуального осмотра.
Фёдор хмыкнул. Завод, который до сих пор фонит электричеством и теплом. Либо там есть работающее оборудование, либо — что более вероятно — там живут люди. Много людей. Под землёй, в цехах и бункерах. Он вспомнил учебные сводки по выживанию в условиях ядерной зимы: промышленные объекты с развитой подземной инфраструктурой — лучшие убежища. Если кто-то и пережил катастрофу, то именно там.
Он переключился на вторую аномалию. Эта была дальше, в зоне густых руин на северо-востоке. Сенсоры «Ока» засекли там повышенный радиационный фон и странную геометрию тепловых сигнатур. Гули в той зоне двигались не хаотично, а словно по кругу, огибая нечто в центре. Компьютер отметил это как «аномальное поведение целей».
— И что там, в центре? — пробормотал Фёдор.
— Визуальные данные отсутствуют. Зона закрыта плотной застройкой и обломками. Радиационный фон в центре аномалии втрое выше окружающего. Предположительно — бывший военный объект или склад боеприпасов. Рекомендуется разведка с применением наземного дрона.
Военный объект. Возможно, арсенал или командный пункт, по которому пришёлся прямой удар. Гули могли стягиваться туда из-за остаточной радиации — или из-за чего-то ещё, что продолжало фонить и привлекать их. В любом случае, соваться туда в одиночку — самоубийство.
Третья аномалия была совсем на границе облёта, к юго-востоку. Сенсоры «Ока» зафиксировали там слабый, но чёткий радиосигнал. Не природный шум, не помехи от радиационных бурь — структурированный сигнал, повторяющийся с интервалом в три минуты сорок секунд.
Фёдор выпрямился в кресле.
— Расшифровать сигнал. Что это?
— Сигнал закодирован. Алгоритм кодирования не соответствует ни одному известному стандарту Республики или союзных территорий. Попытка декодирования… безрезультатно. Структура сигнала напоминает аварийный маяк, но протокол устаревший или неизвестный.
Аварийный маяк. Неизвестного происхождения. На мёртвой планете, пережившей ядерную войну. Может, автоматика, до сих пор работающая на остатках энергии. А может — кто-то, кто ждёт спасения уже много лет.
Фёдор уже собирался перейти к следующему слою данных, когда компьютер сам выделил ещё одну точку на карте.
— Зафиксирована аномалия четвёртого типа. Квадрат 14-Север. Удаление: десять и три десятых километра. Тепловые сигнатуры, характерные для человеческой активности.
Фёдор замер.
— Подробнее.
— В указанном квадрате зафиксированы перемещения тепловых объектов, соответствующих по размеру и температуре тела человеку. Количество: предположительно от трёх до пяти. Движение нехаотичное, траектории пересекаются в пределах ограниченной зоны. Объекты периодически появляются и исчезают — предположительно, вход и выход из подземного укрытия. Основная активность сосредоточена вокруг двух зданий: одно — предположительно, бывший культурный или административный центр, второе — учебное заведение. Также зафиксированы кратковременные вспышки инфракрасного излучения, характерные для использования огня или нагревательных приборов. На крыше одного из зданий обнаружены конструкции, напоминающие самодельные ветрогенераторы.
Фёдор впился взглядом в карту. Квадрат 14-Север находился на окраине жилого массива, в зоне частично сохранившихся пятиэтажек. Два здания выделялись на общем фоне: одно — массивное, с большими залами, другое — поменьше, с пристройками. Люди выходили из подвалов на поверхность, возможно, для сбора воды или охоты, а затем снова скрывались под землёй. Ветряки на крыше — значит, у них есть электричество. Хотя бы минимальное.
Живые люди. В десяти километрах. На планете, пережившей ядерную бомбардировку, населённой мутантами-гулями.
Он вспомнил силуэты, которые мерещились ему во время установки датчиков. Три визуальных контакта без тепловой сигнатуры. А теперь — тепловые сигнатуры в десяти километрах. Может, связь есть, а может, просто совпадение. Но если там действительно выжившие, они могут знать, что произошло с этой планетой. Могут знать, где найти ресурсы. Могут даже знать, как отсюда выбраться.
А могут быть враждебны.
— Компьютер, есть ли признаки агрессивного поведения у зафиксированных объектов? Оружие, баррикады?
— Дистанция не позволяет провести детальный анализ. Однако зафиксированы укрепления на подступах к зданиям — баррикады из обломков и колючей проволоки. Наблюдается организованное патрулирование периметра в светлое время суток.
Значит, они защищаются. От гулей — или от кого-то ещё. И у них есть дисциплина.
Фёдор откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Вариантов было немного. Либо рискнуть и выдвинуться самому, либо подождать, пока «Око» подзарядится, и отправить его на точечную разведку. Второй вариант безопаснее, но отнимает время. А время — это энергия, и её пока хватало только на то, чтобы сидеть и думать.
— Компьютер, составить приоритетный список целей для дальнейшей разведки. На основе полученных данных.
Экран мигнул, выстраивая список:
1. Аномалия №4 (возможная человеческая активность) — высокий приоритет. Потенциальный контакт с выжившими, источник информации о планете.
2. Аномалия №1 (заводской комплекс) — высокий приоритет. Возможное крупное поселение, источник ресурсов и энергии.
3. Аномалия №3 (радиосигнал) — средний приоритет. Потенциальный источник информации, но удалён и требует проверки.
4. Аномалия №2 (военный объект) — низкий приоритет. Высокая концентрация гулей, рискованно для одиночной вылазки.
Фёдор смотрел на список. Четвёртая аномалия — вот что теперь не давало ему покоя. Люди. Живые. В десяти километрах. Если они выжили здесь, в этом аду, значит, у них есть убежище, ресурсы, возможно, оружие. И самое главное — они могут говорить. Могут объяснить, что это за планета, почему здесь ядерная война и как отсюда выбраться.
Он перевёл взгляд на индикатор заряда. Сорок один час.
Он вздохнул. Хотелось бы разбудить кого-то прямо сейчас — вдвоём было бы и безопаснее, и проще. Но реальность диктовала свои условия. Без пятидесяти процентов процесс разморозки просто не запустится, система заблокирует его на аппаратном уровне. И правильно сделает: незавершённый цикл — это верная смерть для того, кто внутри.
Значит, пока он один.
Фёдор потёр лицо ладонями и снова уставился на карту. Ждать, сложа руки, пока энергия накопится до нужного порога, было нельзя. Гули не дремлют, ресурсы не бесконечны, а странные силуэты на периферии зрения никуда не делись. Нужно использовать время с толком.
— Компьютер, прогноз времени достижения пятидесяти процентов заряда при текущем потреблении и ожидаемом притоке от биостанции.
— При сохранении текущего режима и запуске метановой турбины через двадцать восемь часов — ориентировочно тридцать шесть часов.
Тридцать шесть часов. Полтора суток. Слишком долго, чтобы просто сидеть и ждать.
Он принял решение. «Око» к утру наберёт достаточно заряда для ещё одного вылета. Можно отправить его к квадрату 14-Север, получить картинку и понять, с кем или с чем предстоит иметь дело. А самому — заняться тем, что не требует больших энергозатрат: проверить состояние криокамер, пересчитать припасы, может, ещё раз пройтись по периметру. Всё лучше, чем гипнотизировать индикатор заряда.
Фёдор стянул броню, проверил показатели датчиков периметра — всё чисто, — и лёг на ложемент. Где-то далеко, в серых руинах, мигал невидимый маяк. Где-то ближе, в десяти километрах, возможно, сидели у костра живые люди. А в трёх криокамерах спали его товарищи, ожидая, когда энергии станет достаточно, чтобы вернуться в мир.
Он закрыл глаза. Утром он отправит «Око» на разведку. А пока — спать. Завтра будет долгий день.
Глава 6
В баре «У Гриши» было людно и душно. Воздух спёртый, тяжёлый — вентиляция еле тянула, но за годы все привыкли. Лёха сидел в углу, привалившись спиной к холодной бетонной стене подвала, и цедил мутный самогон из гранёного стакана. Пойло обжигало горло и отдавало сивухой, но другого всё равно не было. Гриша гнал из грибных очисток и привозного сахара — если повезёт. Сегодня повезло: сахар был.
Гриша стоял за стойкой — грубо сколоченной из досок и обрезков фанеры — и протирал стаканы тряпкой. Ритуал, лишённый смысла, потому что чище они не становились. Но Гриша протирал. Каждый вечер.
Лёха отхлебнул и оглядел зал. Публика пёстрая, как всегда в это время. У стены компания местных мужиков резалась в самодельные карты — бумажные, истрёпанные, с нарисованными от руки мастями. На кону горка патронов. Один, лысый, с татуировкой на предплечье, громко спорил, что его «гуль» бьёт «сталкера». Ему не верили.
У дальней стены пристроились двое пришлых — сразу видно, не из Кочегарки. Одежда добротная, но не вычурная: крепкие куртки с нашитыми дополнительными карманами, высокие ботинки на шнуровке, на поясах — кобуры с пистолетами. У одного на плече висел самодельный счётчик Гейгера в кожаном чехле. «Техноды», определил Лёха. У них только такое снаряжение и делали. Не то что местные — у большинства обноски, перешитые по десять раз. Эти двое тихо переговаривались, пили что-то из своей фляги и закусывали лепёшкой. Гриша им наливал воду в кружки — воду, не самогон. Видимо, по делам пришли, не отдыхать.
—Гриш, — Лёха подался вперёд и облокотился на стойку. — Как там твои? Ну, сеструха которая. Что у «Технодов» живёт.
Гриша вздохнул и отложил тряпку. Лицо у него было усталое, с глубокими складками у рта, но глаза живые, цепкие.
—Да как… Живут. Сын у неё, племяш мой, в ученики к мастеру пошёл. По электрике. Говорит, генератор старый разбирают, учат. Кормят, говорит, нормально. Грибной суп, правда, не такой наваристый как у нас, но лепёшки пекут белые почти. Муку где-то достают.
—Откуда такое богатство?
—А хрен знает. Может, старые запасы. У них склады глубокие, холодные, там зерно могло сохраниться. Или меняют у «Грузчиков» на инструмент. Сеструха говорила, у них в столовой раз в неделю даже мясо бывает. Настоящее.
Лёха хмыкнул. Мясо. В Кочегарке мясо видели по большим праздникам, когда удавалось завалить кабана-мутанта на поверхности или выменять свинину у «Технодов». Последний раз он ел мясо месяц назад — жёсткое, волокнистое, но мясо.
—А коты как ваши? — Лёха усмехнулся. — Ну, которые у твоей сеструхи жили?
—Котов она с собой забрала, когда уходила, — Гриша снова взялся за тряпку, натирая и без того сухой стакан. — Два рыжих. Один старый уже, спит целыми днями. Второй молодой, мышей ловит. У них в подвалах мыши есть. Не то что у нас — у нас всех ещё в позапрошлый год вывели, помнишь?
Лёха помнил. Тогда весь урожай грибов не вышел, и вся Кочегарка с голодухи охотилась на крыс и мышей. Ну зато запасы грибов целее.
—Кот — это хорошо, — сказал Лёха. — Тепло. У меня в детстве кот был, ещё до войны. Чёрный, пушистый. Спал у меня в ногах.
Гриша кивнул. Оба замолчали. Где-то в глубине подвала заплакал ребёнок, и почти сразу женский голос запел колыбельную — тихо, монотонно, в такт дыханию.
—А вообще как они живут-то? — Лёха допил остатки и подвинул стакан. Гриша плеснул ещё, не спрашивая. — Ну, быт у них. Сеструха рассказывала?
—Рассказывала, — Гриша опёрся руками о стойку. — У них поделено всё по цехам. Кто в бывшем электроцехе живёт — те побогаче, у них свет почти всегда, и тепло от кабелей идёт. Кто в складских — те попроще. Но у всех перегородки, закутки. Народу много конечно, тесновато. Зато чисто. У них за чистотой следят строго — старшие по цехам штрафуют, если мусор или грязь. Вода опять же своя. У них скважина глубокая, насос качают. Вода чистая, не то что у «Озёрников». Но норму выдают — два литра на человека в день. Больше — только по спецразрешению или за плату.
Лёха покрутил стакан в пальцах. Два литра. В Кочегарке норма была такая же — воду возили «Озёрники» раз в три дня, и стоила она прилично. Но у «Технодов» хоть скважина своя, под боком.
В бар ввалился ещё один посетитель — молодой парень в лёгкой броне из нашитых на куртку металлических пластин. На поясе — длинный нож в кожаных ножнах, за спиной — самодельный арбалет. «Станционный», понял Лёха. Вокзальные. Вечно голодные, злые, готовые за кусок хлеба глотку перегрызть. Этот, однако, выглядел мирно — устало оглядел зал, кивнул Грише и сел в угол, заказав кружку воды. Видимо, пришёл по торговым делам.
—Ладно, Гриш, спасибо за разговор. И за пойло.
Он уже собирался заказать ещё, когда от входа окликнули:
—Лёха! К Ковалю давай. Срочно.
Он обернулся. В дверях стоял молодой парень из охраны — лицо знакомое, но имени Лёха не помнил. То ли Димон, то ли Денис. Он кивнул, допил самогон, крякнул и поднялся. Тело ныло после вчерашней ходки — пришлось бежать, петляя между руинами, пока орда гулей неслась куда-то на юг. Он еле успел забиться в щель между плитами. До сих пор в ушах стоял топот сотен ног.
Он вышел в коридор. Низкий свод давил на плечи — подвал старой постройки, узкий, с пучками труб под потолком. Здесь было чуть прохладнее, чем в баре, но ненамного. Подвал ДК имени Косякова давно перестал быть просто убежищем — он стал домом для трёх сотен душ. Вдоль стен тянулись самодельные перегородки из фанеры и пластика, отделявшие «квартиры» — закутки, где ютились семьи. Из-за одной занавески доносился детский плач, из другой — монотонное жужжание ручной швейной машинки: кто-то латал старую одежду.
Потолок пересекали пучки проводов, свисали лампочки — тусклые, жёлтые, питавшиеся от ветряков на крыше и велотренажёров, установленных в отдельном отсеке подвала. Сейчас горела только каждая третья: экономили.
Навстречу Лёхе прошли те самые «Техноды» из бара. Вблизи их снаряжение впечатляло ещё больше: плотная ткань курток с водоотталкивающей пропиткой, налокотники и наколенники из толстой кожи, разгрузочные жилеты с множеством карманов. У одного на груди висел монокуляр — редкая и дорогая вещь. Оба шагали уверенно, не оглядываясь по сторонам. Местные перед ними расступались — кто с уважением, кто с опаской.
Лёха проводил их взглядом и двинулся дальше. Тётя Зина, вечная дежурная по коридору, вязала носок из распущенного свитера. Дед Михей, бывший электрик, чинил чей-то фонарик, склонившись над столом с лупой. Мальчишки лет десяти играли в самодельные деревянные фигурки — гулей и сталкеров — прямо на полу, поджав ноги.
Пахло едой. Где-то варили грибной суп — запах дрожжевой, кисловатый, но сытный. Лёха сглотнул. Он не ел с утра.
Коридор сворачивал несколько раз, спускался ступеньками ниже — в старые складские помещения, переделанные под административные нужды. Лёха оказался перед дверью с табличкой «Служба безопасности». Табличка была настоящая, довоенная, снятая где-то в административной части ДК ещё до того, как все ушли под землю. Коваль её берёг как зеницу ока.
Лёха постучал и вошёл.
Кабинет был маленький, без окон — бывшая кладовка. На стене висела карта города и окрестностей — рисованная от руки, с пометками. Коваль сидел за столом и изучал какие-то записи. Поднял глаза — серые, цепкие.
—Садись, Лёха. Разговор есть.
Лёха сел на табурет, положил руки на колени.
—Ты вчера на юг ходил, к промзоне, — не спросил, а утвердил Коваль. — Грохот слышал?
—Слышал, — кивнул Лёха. — Сильный. Будто что-то тяжёлое рухнуло. Или взорвалось.
—Это все слышали, — Коваль откинулся на спинку стула. — Я тебя за другим позвал. Ты в отчёте написал, что видел, как гули ордами туда побежали. Я не спрашиваю, правда ли это — я знаю, что правда. Гули на громкий звук всегда бегут, это любой новичок знает. Меня другое интересует.
Он пододвинул к себе карту.
—Грохот такой силы — это тебе не просто стена упала. Это значит склад взорвался. Или хранилище какое-то с ценностями. Может, топливо, может, боеприпасы. То, что мы за эти годы не нашли. То, что может дать нам ресурсы на месяцы вперёд.
Лёха молчал. Коваль продолжал:
—Проблема в том, что грохот слышали не только мы. «Техноды» — они со своей аппаратурой, возможно, уже засекли место. «Грузчики» — у них свои информаторы везде. «Станционные» — эти, может, и тупые, но тоже не глухие. Даже «Озёрники» могли заинтересоваться, хотя им дальше всех. Если там действительно что-то ценное, через пару дней, когда гули разойдутся — а они разойдутся, им мясо нужно, а на складе мяса нет, — туда попрут все, у кого есть ноги и оружие.
Он посмотрел Лёхе прямо в глаза.
—Мы должны быть первыми. Ты был там, ты видел, куда именно бежали гули. Показать сможешь?
Лёха встал, склонился над картой. Нашёл нужный квадрат быстро — он знал эти места как свои пять пальцев.
—Вот здесь. Южный сектор промзоны. Где старые складские корпуса. Шум шёл оттуда, примерно с этого квадрата. И гули бежали туда же. Я потом, когда стихло, выглянул — в той стороне дым стоял. Не пожар, а так, пыль. Как будто что-то большое обрушилось.
Коваль долго смотрел на карту, потом кивнул.
—Понял. Готовься, Лёха. Послезавтра выходим. Соберём отряд — человек десять, не больше. Пойдёшь с нами, покажешь место. Если там склад, мы должны успеть первыми. Опередить и «Технодов», и «Грузчиков», и всех остальных.
Лёха спорить не стал. Он и так знал, что его пошлют. Вздохнул, кивнул.
—Ясно. Разреши идти?
—Иди. И снарягу проверь. Если придётся драться — а придётся, — ты должен быть готов. Гонорар тебе выдадим вечером, как всегда.
Лёха вышел из кабинета и снова оказался в подвальном коридоре. Теперь мысли его были заняты предстоящей вылазкой. Через два дня — на юг, к промзоне, где что-то рухнуло с неба и переполошило всех гулей в округе. И не только гулей. Конкуренция за ресурсы в Рошале была жёсткой, — поэтому будут стрелять на поражение, если увидят чужака у добычи.
Но сначала — рынок.
Рынок Кочегарки располагался в самом большом подвальном зале — бывшем бомбоубежище под ДК, рассчитанном ещё на советские нормативы. Высокий потолок терялся в полумраке, но внизу, между рядами самодельных прилавков, горели лампы и свечи. Воздух здесь был ещё тяжелее, чем в жилых коридорах: пахло потом, железом, старыми тряпками, жареным мясом и грибами.
Народу было много. Торговцы раскладывали товар прямо на ящиках, на расстеленных одеялах, на откинутых дверцах шкафов. У входа, как всегда, стояли двое «Озёрников» с пластиковыми канистрами — торговали водой. Очередь к ним выстроилась приличная: женщины с бидонами, мужчины с флягами. Вода мутная, с запахом тины, но другой нет. Цены кусались — за литр просили либо патроны или связку солонины.
Лёха прошёл мимо них и углубился в ряды. У стены, на расчищенном пятачке, расположились приезжие торговцы из «Технодов». Их прилавок был самым богатым: аккуратно разложенные инструменты, мотки проволоки, батарейки, патроны в заводских коробках, даже несколько новеньких фонарей. Отдельно, в деревянном ящике, выстланном чистой тканью, лежали продукты: полоски вяленого мяса, куски свиного сыра, мешочки с мукой. Цены, конечно, заоблачные — не для простого человека. Но желающие находились: пара зажиточных кочегарцев торговалась за фонарь.
Рядом с «Технодами» пристроился торговец из «Грузчиков» — нелюдимый мужик с обветренным лицом. У него на прилавке лежали редкие вещи: старые довоенные книги, пластинки, какие-то детали неизвестного назначения. Лёха задержал взгляд на потрёпанном томике «Трёх товарищей» Ремарка, но вздохнул и пошёл дальше. Не до чтения сейчас.
Он направился к знакомому оружейнику — дяде Коле, который сидел за столом, сколоченным из досок и заваленным деталями. Коля чинил оружие, мастерил глушители и продавал патроны. Сейчас он возился с разобранным автоматом, протирая детали промасленной ветошью.
—Лёха, здорово. Опять в рейд?
—Ага. Патронов мне надо. И глушак бы починить.
Коля взял его глушитель, покрутил в руках.
—Сделаю. Патроны есть. Почем брать будешь?
—Как обычно. У меня консервов банок пять есть, тушёнка. Могу две дать.
—Тушёнка?
—Со склада «Грузчиков».
Коля кивнул. Цена была хорошая. Ударили по рукам.
Дальше Лёха пошёл к лавке, где торговали одеждой и снаряжением. Хозяйка — тётя Рая — сидела на низком табурете, окружённая грудами тряпья. Она штопала старые куртки и шила новые из найденной ткани. Её пальцы, исколотые иглой, двигались быстро и уверенно. Лёха купил у неё крепкие перчатки и запасную флягу.
Потом завернул к «аптекарю» — молодому парню по имени Саня, который держал лавку в углу, заставленную стеклянными банками и бутылками с мутными жидкостями. Саня был из «Эскулапов», обученный, знал толк в лекарствах. У него можно было купить йод, бинты, даже антибиотики — по баснословной цене, конечно. Лёха взял таблетки и пузырёк с йодом.
—Удачи, сталкер, — бросил Саня, заворачивая покупку в тряпицу. — Возвращайся целым.
Лёха кивнул.
Рынок гудел. Люди обсуждали новости, сплетничали. Лёха краем уха слышал обрывки разговоров:
—…говорят, «Техноды» нашли новый генератор…
—…а «Озёрники» воду подняли в цене…
—…слышал, на юге что-то грохнуло? Может, склад взорвался?
Лёха усмехнулся про себя. Склад. Было бы неплохо.
Он купил у повара — а точнее, у подвального, прямо в проходе стоял его прилавок с жаровней — миску грибного супа и кусок лепёшки, съел всё это, сидя на перевёрнутом ящике. Рядом мальчишки играли в «сталкера и гуля» — один рычал, другой целился из палки.
Потом он вернулся к себе в закуток, в дальний конец жилого коридора. Его «квартира» была маленькой — матрас, набитый сухой травой, ящик с вещами, фонарь на крючке. Он проверил снаряжение, разложил припасы. Послезавтра с утра — в путь. На юг, к промзоне, где что-то рухнуло с неба и переполошило всех гулей в округе.
Лёха лёг на матрас и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: что же там такое? И успеют ли они первыми?
Послезавтра он узнает.
Глава 7
Два дня пролетели, как один. Лёха отсыпался, отъедался, латал снарягу. Рана на боку, полученная ещё в прошлом месяце, почти затянулась, только иногда ныла к ночи. Он выменял у дяди Коли лишний магазин к автомату и проверил каждый патрон — не хватало ещё, чтобы в бою заклинило. Гриша налил ему с собой флягу самогона — для дезинфекции, как он сказал, но Лёха знал, что для сугрева. В подземных тоннелях холодно, а ночи наверху и вовсе ледяные.
Утром третьего дня он стоял у шлюза вместе с отрядом. Десять человек, не считая его самого. Коваль отобрал лучших: молчаливых, жилистых, с опытом ходок. У каждого за спиной рюкзак с припасами, на поясе — нож и фляга, в руках — оружие. У кого автомат, у кого обрез, у одного даже довоенный карабин с оптикой. Лёха оглядел их и остался доволен. Не новички, не сдохнут в первой же перестрелке.
Он знал их всех по именам. Вон Сашка, молодой, горячий, но с глазами уже взрослого мужика — три года в сталкерах, это вам не шутки. Вон Егорыч, старый, битый жизнью, с седыми усами и вечно спокойным взглядом. Вон Костик, молчун, который говорил редко, но метко. Остальные тоже проверенные — не раз вместе мотались в рейды, прикрывали друг другу спины.
Коваль вышел проводить. Встал у шлюза, скрестил руки на груди.
— Лёха, — сказал он негромко, — если там склад, мы должны успеть первыми. Не подведи.
— Постараюсь, — Лёха кивнул и поправил лямку рюкзака. — Не боись, вернусь.
— Не пропадай там, — Коваль хлопнул его по плечу и отступил в тень.
Лёха первым шагнул в шлюз. Стальная дверь с шипением закрылась за спиной, отрезая звуки Кочегарки — детский плач, гул голосов, жужжание вентиляции. В шлюзе было тихо, только дыхание десяти человек и шорох одежды. Он нажал рычаг, вторая дверь поползла в сторону, и в лицо ударил холодный воздух поверхности.
Они выбрались через старый коллектор, выводивший в руины жилого квартала. Небо было серым, низким, ветер гнал позёмку из радиоактивной пыли. Лёха натянул противогаз, проверил крепление. Резина пахла старой аптечкой и чем-то кислым. Остальные сделали то же. Фильтры были старые, переснаряженные, но других не водилось. Дышать тяжело, зато жить можно.
Он огляделся. Руины вокруг были знакомы до каждой трещины. Вот покосившийся фонарный столб, на котором ещё угадывался выцветший номер дома. Вот остов сгоревшей «Газели», вмёрзший в спекшуюся землю. Вот детская площадка с покорёженными качелями — ржавые цепи раскачивались на ветру и противно скрипели.
Где-то вдалеке, на грани слышимости, выли гули. Лёха привычно отфильтровал этот звук — далеко, неопасно. Он махнул рукой отряду и двинулся на юг.
Шли быстро, но осторожно, держась теней разрушенных зданий. Город здесь пострадал меньше — ядерные удары пришлись в основном на Москву и промзону, а жилые кварталы накрыло осадками. Многие пятиэтажки уцелели, стояли с выбитыми окнами, но стены держались. В некоторых даже сохранились остатки мебели — Лёха видел в провалах окон покосившиеся шкафы, облезлые диваны, обрывки занавесок, которые колыхал ветер.
На крышах нескольких зданий он заметил сторожевые посты Кочегарки — самодельные вышки, сколоченные из досок и арматуры, с примитивными ветряками, крутившимися на ветру. Там дежурили наблюдатели, высматривали движение гулей или чужаков. Завидев отряд, они махали руками — свои, проходите.
Лёха поднял руку в ответ и повёл группу дальше. Сашка, шагавший справа, хмыкнул в противогаз:
— Хорошо сидят. Высоко, ветер, солнышко... Если б не радиация, курорт.
— Солнышка тут не видели лет пять, — буркнул Егорыч. — А радиация — она везде. Наверху её ветром даже сдувает.
— Сдувает, — согласился Лёха. — Зато в низинах копится. Так что смотрите под ноги, смотрите зря пыль не поднимайте.
Они миновали ещё один пост. Здесь дежурила женщина — Лёха узнал её, тётя Рая, та самая, что торговала одеждой на рынке. Она сидела на раскладном стуле, укутанная в тулуп, и вязала носок. Рядом стояла винтовка, прислонённая к парапету. Завидев отряд, она отложила вязание и помахала рукой.
— Леша! — крикнула она, и голос её, приглушённый расстоянием и противогазом, донёсся едва слышно. — Осторожней там!
Лёха кивнул и показал большой палец.
Через час пути они добрались до старого перекрёстка, где возвышался остов троллейбуса — ржавый, продырявленный, с выбитыми стёклами. Внутри, на сиденьях, ещё лежали чьи-то кости, обглоданные до блеска. Лёха остановился и сверился с картой. Где-то здесь должен быть вход в подземные коммуникации.
— Сашка, Костик, проверьте вон тот люк, — он указал на ржавый круг, присыпанный мусором. — Егорыч, прикрывай.
Сашка и Костик подошли к люку, с трудом сдвинули крышку. Из темноты пахнуло сыростью и плесенью. Сашка посветил фонарём вниз, потом обернулся.
— Сухо. Лестница целая.
— Пошли, — скомандовал Лёха.
Они спустились один за другим. Лёха — последним, аккуратно задвинув за собой крышку. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Лучи фонарей выхватывали из мрака бетонные стены, покрытые плесенью и белёсыми разводами солей. Пахло сыростью, ржавчиной и чем-то сладковатым — так пахнет гниющая плоть, если лежит долго.
Лёха повёл отряд по тоннелю. Он знал эти катакомбы как свои пять пальцев — сколько раз уходил здесь от погони, сколько раз отсиживался, пока наверху рыскали гули. Сейчас тоннель был пуст, только капли воды срывались с потолка и разбивались о бетон с тихим «кап».
Они шли молча, стараясь не шуметь. Звуки здесь разносились далеко: каждый шаг, каждый камень под ногой эхом катился по тоннелю и затихал где-то в глубине. Лёха чувствовал, как напряглись бойцы за спиной. Каждый шорох заставлял их вскидывать оружие, вглядываться в темноту.
Он и сам был напряжён. В этих тоннелях водились не только крысы. Иногда сюда забредали гули, заблудившиеся в поисках добычи. Иногда — кто-то похуже. Одичавшие собаки, сбившиеся в стаи. Или люди. Отчаявшиеся, голодные, готовые убить за глоток воды.
— Лёха, — тихо позвал Сашка. — А правду говорят, что ты до войны на комбинате работал?
Лёха помолчал, потом кивнул.
— Правду. В цехе сборки. Электриком.
— И как там было?
Лёха вздохнул. Воспоминания нахлынули сами собой — яркие, цветные, как старая фотография. Запах машинного масла, гул станков, крики мастеров. Он помнил свой первый день: молодой, зелёный, только после техникума. Мастер, дядька с обветренным лицом и вечной сигаретой в зубах, хлопнул его по плечу и сказал: «Не боись, парень, научим». И научил.
— Шумно было, — сказал он наконец. — Людно. Светло. Не так как сейчас, мир был намного громче. Ты бы наверное оглох. В цеху работал, все грохотало. А по вечерам, когда смена заканчивалась, мы с мужиками в курилке сидели, травили байки. В окно солнце садилось, красно-оранжевое, красивое. Я тогда и не думал, что такое вообще может кончиться. Никто наверное не думал.
Леха замолчал, и отряд молчал вместе с ним. Каждый, наверное, вспоминал своё. Лёха тряхнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и ускорил шаг.
Тоннель то сужался, то расширялся, переходил в небольшие залы, где раньше стояли насосы или распределительные щиты. Сейчас там было пусто — только ржавые остовы оборудования да лужи застоявшейся воды. Где-то капало, где-то гудело — ветер гулял по вентиляционным шахтам, создавая жутковатый, протяжный вой.
В одном из залов Лёха остановился. На полу лежали кости — человеческие, обглоданные дочиста, покрытые редкими ошмётками плоти. Рядом валялся проржавевший автомат и разбитая фляга. Он присел, осмотрел останки. Судя по всему, сталкер, погибший достаточно давно. Гуль или стая собак — теперь не узнать.
— Идём, — он выпрямился. — Тут недалеко.
Ещё полчаса ходу, и они добрались до стальной двери, врезанной в бетонную стену. Лёха остановился, нащупал в кармане ключ — старый, тяжёлый, с бороздками — и отпер замок. Дверь со скрежетом отворилась. Он шагнул внутрь и жестом позвал остальных.
Это было его убежище. Небольшая каморка, бывшая то ли кладовка, то ли комната отдыха для рабочих. Стены голые, бетонные, но сухие. В углу — лежак из старых одеял, ящик с припасами, пара фонарей. На столе — газовая горелка и жестянка с водой. Лёха чиркнул зажигалкой, зажёг свечу — пламя заплясало, отбрасывая тени на стены.
— Располагайтесь, — бросил он. — Отдыхаем час. Потом дальше.
Бойцы молча расселись, кто где. Достали пайки, фляги. Сашка снял противогаз, потёр лицо ладонями, оставляя грязные разводы.
— Хорошо у тебя тут, Лёха. Уютно.
— Ага, — хмыкнул Егорыч. — Курорт. Только моря не хватает.
— Да уж… море, — Лёха махнул рукой куда-то в сторону. — До войны много чего было. А теперь... Наверное, оно радиоактивное, мёртвое, ничего в нем нет. Рыба плавает кверху брюхом.
— А я на море был, — неожиданно сказал Костик. Все обернулись к нему. Он редко говорил, а уж про такое и вовсе никогда. — В детстве. С родителями. Чёрное море, Сочи. Помню, вода тёплая, солнце печёт, и мороженое продают. Эскимо в шоколаде. Я его ел, и оно таяло, текло по пальцам. Мать ругалась, а отец смеялся.
Он замолчал. Все молчали. Потом Егорыч крякнул и полез в рюкзак за сухарём.
— Ладно, было и было.
Лёха присел на край лежака, стянул противогаз, вдохнул спёртый, но знакомый воздух. Пахло пылью и старым тряпьём. Он налил себе немного воды из фляги, сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом металла, но лучше, чем ничего.
Он закрыл глаза и позволил себе несколько минут забытья. Мышцы ныли, рана на боку напомнила о себе тупой болью. Он подумал о том, что будет дальше. Склад, если он там есть, может изменить всё. Дать Кочегарке шанс продержаться ещё пару лет. Или стать их могилой, если конкуренты окажутся быстрее и безжалостнее.
— Лёха, — позвал Сашка. — А что мы вообще ищем? Коваль сказал — склад. Но что за склад-то?
Лёха открыл глаза.
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, топливо. Может, боеприпасы. Может, оборудование какое. Взрыв был сильный, такой просто так на ровном месте не бывает. Значит, там что-то серьёзное рвануло.
— Ну хорошо, а если там уже всё посгорело?
— Проверить все равно надо. Коваль прав: если не мы, то другие. Риск стоит того.
Сашка кивнул и замолчал.
Час пролетел быстро. Лёха поднялся, потянулся, разминая затёкшие мышцы.
— Подъём. Выходим.
Они двинулись дальше. Тоннель снова сузился, потом пошёл вверх. Лёха узнавал места — скоро будет выход на поверхность, недалеко от промзоны. Ещё два часа, и они на месте.
Он первым полез по скобам к люку, откинул крышку и выбрался наружу. Серый свет ударил в глаза. Вокруг были руины — остатки складских корпусов, остовы машин, груды бетона. Где-то впереди, метрах в трёхстах, виднелся покосившийся забор промзоны.
Лёха подождал, пока подтянутся остальные. Отряд рассредоточился, держа оружие наготове. Тишина стояла звенящая, неестественная. Даже ветер стих.
Он сделал шаг вперёд. И в этот момент с крыши ближайшего здания ударила очередь.
Первый боец рухнул как подкошенный — пуля вошла в голову, кровь брызнула на бетон. Второй вскрикнул и схватился за плечо. Лёха бросился к укрытию, перекатился за груду обломков, вскинул автомат.
— Засада! К бою!
С крыш били прицельно, с нескольких точек. Лёха выглянул, дал короткую очередь, снова спрятался. Он успел заметить фигуры — люди, в добротной броне, с оружием. Не гули, не дикари. Профессионалы.
«Техноды», — мелькнула мысль. Или «Грузчики». Или кто-то ещё, кто успел первым.
Отряд таял на глазах. Ещё один боец упал, захрипел, затих. Егорыч — Лёха видел краем глаза — отстреливался из-за остова грузовика, но потом пуля нашла и его. Он дёрнулся и сполз на землю, оставляя на ржавом металле тёмный след. Сашка кричал что-то, палил в ответ, но и его достали — очередь прошила грудь, он упал на спину и затих.
Лёха понял, что остался один.
Он попытался отползти, уйти в тоннель, но ногу обожгло болью — словно раскалённым прутом ударили. Он рухнул на бок, схватился за бедро. Кровь текла быстро, слишком быстро. Артерия. Пальцы сами потянулись к ране, зажать, но сил не было. Сознание плыло.
Он увидел, как к нему приближаются. Те самые, что стреляли. Уверенные, неспешные. Они добивали раненых — короткие, деловитые выстрелы в голову. Лёха смотрел на них и не мог пошевелиться. В глазах темнело.
И вдруг — новые выстрелы. Другие. Резкие, хлёсткие, не похожие на звук их оружия. Фигуры в добротной броне начали падать. Кто-то крикнул, кто-то побежал, но пули находили всех. Лёха видел, как они дёргаются, роняют оружие, оседают на землю.
Потом наступила тишина.
Он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как жизнь уходит из него вместе с кровью. Тени сгущались. И в какой-то момент над ним нависла фигура.
Не из тех, что были раньше. Другая. Высокая, в броне, которой Лёха никогда не видел. Гладкие пластины, матовый отблеск, шлем с продвинутым визором — не просто противогаз, а что-то совсем чужое. В руках — винтовка, тоже незнакомая, хищных очертаний. Фигура наклонилась, визор уставился прямо на Лёху. Он хотел что-то сказать, но губы не слушались.
Темнота накрыла его.
***
Фёдор проснулся от виброзвонка коммуникатора. Ровно в шесть утра. Он сел, спустил ноги с ложемента, потёр лицо. Спал плохо — снились общажные кварталы, серые пятиэтажки и прямая тень, которая стояла и смотрела. Он тряхнул головой, отгоняя остатки сна, и встал.
В капсуле было душно. Он подошёл к экрану, пробежался по сводкам. Ветряки крутились, давали свои жалкие пять ватт, но этого едва хватало на поддержание систем жизнеобеспечения. О накоплении не было и речи — всё, что поступало, тут же съедалось. Метана от биостанции пока не хватало для запуска турбины, компьютер обещал выход на рабочий режим только через сутки. Значит, ждать.
Фёдор размял плечи, сделал несколько приседаний, разгоняя кровь. Мышцы ныли после вчерашнего, рана в боку напоминала о себе тупой болью при резких движениях, но в целом терпимо. Он коснулся рукой повязки — сухо, не кровило. Хорошо. Достал из ящика сухпаёк — белковый батончик и пакет с водой, — съел, не чувствуя вкуса. Запил.
Он перевёл взгляд на экран тактического дисплея. Дрон «Око» висел в своём гнезде, заряженный достаточно для облёта.
— Компьютер, запустить дрона «Око». Маршрут — аномалия четыре, скрытное наблюдение. Приоритет — фиксация тепловых сигнатур и визуальный контакт. Вести запись, передавать данные в реальном времени.
Крышка гнезда отъехала в сторону с тихим шипением. Дрон выскользнул наружу, развернул стабилизаторы и бесшумно ушёл в серое небо. На тактическом дисплее загорелась зелёная точка, удаляющаяся к северу. Фёдор проводил её взглядом и вернулся к рутине.
Он проверил турели. Носовая — боекомплект почти полный, автоматика работает, калибровка в норме. Кормовая — то же самое. Проверил датчики периметра — все шесть горели зелёным, движение не фиксировалось. Грузовые дроны стояли у входа в режиме ожидания, их пулемётные стволы лениво водили по сторонам, сканируя пространство.
Он подошёл к биостанции, прислушался. Внутри что-то булькало и чавкало — бактерии делали свою работу, перерабатывая плоть гулей в метан. Запах пробивался даже через герметичный люк — сладковатый, тошнотворный, с оттенком гнили. Он поморщился и отошёл. Ничего, потерпим.
Время тянулось медленно. Фёдор проверил криокамеры — все три горели зелёным, температура стабильная, жизненные показатели спящих в норме.
Он отошёл к экрану и вызвал данные с «Ока». Дрон летел к четвёртой аномалии, и картинка транслировалась в реальном времени. Под крылом проплывали серые руины — остовы зданий, заваленные обломками улицы, покосившиеся фонарные столбы. Местами уцелели вывески — выцветшие, ржавые, но ещё читаемые. «Продукты», «Аптека», «Ремонт обуви». Фёдор вглядывался в них, пытаясь понять, что это за мир. Язык похож на русский, но какой-то... старый, что ли. Архаичный. Он не мог точно определить, но что-то в этих надписях казалось ему смутно знакомым, словно он видел подобное в исторических архивах.
Пока дрон летел, он занимался снаряжением. Перебрал боекомплект, проверил винтовку, почистил пистолет. Разобрал, протёр, смазал, собрал. Руки делали привычную работу, а мысли бродили далеко. Он думал о том, что будет, когда он встретит местных. Как они отреагируют на него? На его броню, оружие, дронов? Примут за врага? За бога? За демона? Он не знал. Знал только, что контакт неизбежен. Рано или поздно он выйдет к людям. Или они выйдут к нему.
Время шло. Он уже собирался перекусить во второй раз, когда компьютер ожил.
— Внимание. Дрон «Око» зафиксировал боестолкновение. Маршрут к аномалии четыре временно прерван. Координаты: сектор семь-Юг, удаление три и две десятых километра.
Фёдор бросился к экрану. Картинка с дрона показывала промзону — руины складских корпусов, остовы машин, груды бетона. Группа людей, человек десять, выходила из люка на поверхность. Они двигались осторожно, рассредоточившись, держа оружие наготове. И почти сразу с крыш соседних зданий по ним открыли огонь.
Фёдор выругался сквозь зубы. Люди. Живые люди убивают друг друга на мёртвой планете, где и без того каждый день — борьба за выживание. Нерационально. Глупо. С его точки зрения, ресурсы и так ограничены, а они тратят патроны и жизни на междоусобицы. Вместо того чтобы объединиться перед лицом общей угрозы. Хотя... он вспомнил историю своей собственной цивилизации. Там тоже хватало войн, даже когда враг был у ворот. Видимо, эта планета не исключение. Люди везде люди.
Он действовал быстро. Схватил шлем, застегнул, проверил герметичность. Броня уже была на нём — он не снимал её с утра. Включил защитные системы, активировал экзоскелет. Подошёл к оружейному шкафу, достал винтовку, проверил магазин. Обычные патроны. Потом подумал, выщелкнул магазин и взял другой — с шоковыми пулями. Нелетальные, бьют током, вырубают на несколько минут. Он не хотел убивать людей без крайней необходимости. Особенно тех, кто может говорить.
— Грузовые дроны — охрана периметра, — бросил он компьютеру. — Режим активный. «Око» — за мной, прикрытие с воздуха.
Грузовые дроны развернули пулемёты, занимая позиции у входа. Их сенсоры завращались быстрее, сканируя пространство. «Око» спикировал с высоты, завис рядом, ожидая команд. Фёдор махнул рукой — за мной, — и побежал.
Три километра по руинам. Он нёсся, перепрыгивая через обломки, уворачиваясь от свисающей арматуры. Экзоскелет работал на полную, сглаживая удары ног о бетон, компенсируя нагрузку. Фёдор чувствовал, как мышцы разогреваются, как адреналин разгоняет кровь. Рана в боку отзывалась тупой болью, но терпимо. Он бежал, не сбавляя темпа. Дрон летел следом, транслируя картинку на визор. Бой всё ещё шёл, но выстрелы становились реже. Фёдор видел, как трое в броне добивают раненых — короткие, деловитые выстрелы в голову. Он сжал зубы. Ублюдки. Раненый всё ещё лежал у обломков, не двигался, но тепловизор показывал, что он жив. Пульс слабый, но есть. К нему направлялись двое, третий прикрывал.
— «Око», — приказал Фёдор на бегу, — зайти с севера, обозначить присутствие. Огонь не открывать. Я работаю.
Дрон ушёл вперёд, набирая высоту. Фёдор замедлился, перешёл на шаг, затем припал за грудой бетона. Он был уже в сотне метров. Визор показывал позиции противников — трое, рассредоточены, один у раненого, двое прикрывают. Хорошая тактика. Дисциплинированные, умелые.
Он вскинул винтовку, переключил режим на одиночные, поймал в прицел первого — того, что прикрывал слева. Выдохнул. Нажал спуск. Шоковая пуля ударила в грудь, человек дёрнулся, выронил оружие и рухнул как подкошенный. Второй начал разворачиваться, вскидывая автомат, но Фёдор уже вёл ствол. Вторая пуля — второй упал. Третий, тот, что был у раненого, среагировал мгновенно — бросился за укрытие, дал очередь в сторону Фёдора. Пули застучали по бетону, выбивая крошку. Одна чиркнула по наплечнику, не оставив и царапины. Фёдор даже не шелохнулся — броня держала бы и прямое попадание. Он поймал третьего в прицел, когда тот выглянул для следующей очереди, и выстрелил. Пуля попала в плечо. Третий рухнул на спину, автомат отлетел в сторону.
Тишина.
Фёдор выждал несколько секунд, сканируя пространство. Тепловизор не показывал других целей. «Око» подтвердил — в радиусе ста метров живых, кроме раненого, нет. Он поднялся и быстрым шагом направился к тому, кто лежал у обломков.
Раненый был в сознании, но явно на грани. Он лежал на боку, скрючившись, и держался за бедро. Кровь текла быстро, слишком быстро — задета артерия. Фёдор видел, как лужа под ним растёт, впитываясь в спекшуюся землю. Лицо раненого закрыто старой резиновой маской противогаза — грубой, самодельной, перемотанной изолентой. Одежда — разномастная броня из нашитых пластин, перешитая много раз. Оружие — примитивный автомат, валявшийся рядом. Человек этого мира. Выживший.
Фёдор опустился на колено, отстегнул подсумок с медкомплектом. Раненый дёрнулся, попытался отползти, но сил не было. Глаза за мутными стёклами противогаза расширились — он видел Фёдора, его броню, шлем, винтовку. И явно не понимал, кто перед ним.
— Тихо, тихо, — сказал Фёдор вслух, хотя не был уверен, что раненый его слышит сквозь противогаз. — Сейчас помогу. Лежи спокойно.
Он быстро разрезал штанину встроенным в перчатку лезвием, обнажил рану. Пуля вошла в бедро, разорвала ткани, кровь толчками вытекала из повреждённого сосуда. Артерия. Плохо. Если не остановить — умрёт за пару минут. Фёдор достал гемостатический аппликатор, прижал к ране, нажал. Шипение. Химический ожог на секунду перекрыл боль, и раненый застонал, дёрнулся, но сознание не потерял. Кровотечение остановилось. Следом — баллончик с герметизирующим гелем. Фёдор выдавил содержимое в раневое отверстие, чувствуя, как холодная масса заполняет пустоту. Гель схватывался быстро, затвердевая до консистенции плотной резины. Через минуту на бедре красовался уродливый сизый рубец — грубый, но надёжный.
Раненый застонал ещё раз, потом обмяк. Фёдор проверил пульс — слабый, но стабильный. Жить будет. Потерял много крови, но организм молодой, крепкий, должен выкарабкаться.
Он огляделся. Вокруг лежали тела — и те, с кем шёл раненый, и те, кто напал. Все мертвы. Трое в добротной броне всё ещё дышали — шоковые пули вырубили их, но не убили. Фёдор подумал, не допросить ли их. Подошёл к ближайшему, перевернул. Лицо — мужчина лет сорока, обветренное, в шрамах. Одежда — добротная, с нашитыми карманами, ботинки высокие, на поясе — нож в кожаных ножнах. Оружие — автомат, явно местного производства, но качественный. Не дикарь. Представитель какого-то развитого сообщества. Фёдор обыскал карманы — ничего, что указывало бы на принадлежность. Только патроны, фляга с водой, сухарь в тряпице.
Он выпрямился. Допрашивать их сейчас — тратить время. Раненый важнее. Он и так потерял много крови, каждая минута на счету. А эти... пусть лежат. Очнутся — их проблемы.
Он поднял раненого на руки. Тот весил килограммов семьдесят, не больше, с экзоскелетом — почти невесомый. Фёдор развернулся и быстрым шагом направился обратно к капсуле. «Око» летел следом, прикрывая с воздуха, сканируя окрестности.
Он шёл и думал. Люди. Живые люди. Они убивают друг друга на планете, пережившей ядерную войну. Это было... так глупо. С его точки зрения, ресурсы и так ограничены, а они тратят патроны и жизни на междоусобицы. Но опять же, с другой стороны, история его собственного мира знала немало примеров, когда люди резали друг друга даже перед лицом общей угрозы. Колониальные войны, корпоративные конфликты, восстания на окраинах…
Но сейчас важнее другое. Этот человек, которого он нёс на руках, мог говорить. Мог объяснить, что здесь произошло. Что это за планета. Есть ли здесь технологии, которые помогут починить связь. Есть ли способ выбраться. Фёдор не знал, кто он — солдат, сталкер, мародёр. Но он был живым свидетелем. И он будет говорить.
Капсула показалась впереди — покосившийся силуэт на фоне серых руин. Грузовые дроны развернули пулемёты, но, распознав хозяина, опустили стволы. Фёдор вошёл внутрь, уложил раненого на свободный ложемент, зафиксировал ремнями — на всякий случай, вдруг начнёт брыкаться, когда очнётся. Проверил пульс — ровный, но слабый. Достал из медкомплекта стимулятор, ввёл в шею. Раненый дёрнулся, застонал, но глаза не открыл.
Фёдор сел рядом, стянул шлем и уставился на незнакомца. Лицо, скрытое старой резиной противогаза. Он осторожно, чтобы не повредить, снял маску. Под ней оказалось молодое лицо — лет тридцать, не больше. Светлые волосы, слипшиеся от пота, щетина, шрам на подбородке. Дышал хрипло, но ровно. Фёдор приложил ладонь ко лбу — горячий. Начинался жар. Организм боролся с инфекцией. Ничего, антибиотики есть.
Он откинулся на спинку кресла и стал ждать. В голове крутились вопросы. Кто он? Откуда? Что за люди воюют в этом городе? Почему они напали на его отряд? И самое главное — что это за планета и как с неё выбраться?
Человек на ложементе застонал, веки дрогнули. Фёдор подался вперёд.
— Тихо, — сказал он. — Ты в безопасности. Не двигайся.
Глаза открылись. Мутные, непонимающие, они уставились на Фёдора. Потом расширились от ужаса. Раненый дёрнулся, попытался вскочить, но ремни держали крепко.
— Тихо, — повторил Фёдор, поднимая руки, показывая пустые ладони. — Я не враг. Я тебя вытащил. Ты ранен. Лежи спокойно.
Человек замер, тяжело дыша. Взгляд его метался по капсуле — по приборам, по тусклым экранам, по криокамерам. Он явно не понимал, где находится и кто перед ним.
Глава 8
Он действовал быстро, методично, без лишних движений. Сначала — остановить кровотечение. Гемостатический аппликатор прижал к ране на бедре, нажал спуск. Шипение, запах озона и палёной плоти. Кровь остановилась, края сосуда спеклись. Затем — капельница с плазмозаменителем. Игла вошла в вену на предплечье, и бледно-жёлтая жидкость заструилась по трубке, разбавляя оставшуюся кровь, поддерживая давление.
Теперь можно было осмотреть раненого целиком. Фёдор включил диагностический режим визора и медленно провёл рукой над телом сталкера, сканируя слой за слоем. Картина вырисовывалась удручающая.
Пулевое ранение бедра было лишь верхушкой айсберга. Левая нога ниже колена — три старых перелома, сросшихся неправильно. Рёбра — два треснуты, видимо, давно, и срослись сами, без медицинской помощи. На спине — шрамы, ровные, параллельные: следы порки или пыток. Плечевой сустав левой руки изношен, словно человек долго таскал тяжести. В лёгких — фиброзные очаги, результат хронического вдыхания пыли и дыма. Печень увеличена, в ней накопились тяжёлые металлы. Зубы стёрты, несколько отсутствуют. В костях — стронций и цезий, в концентрациях, которые в Республике считались бы основанием для немедленной эвакуации из зоны заражения.
Фёдор смотрел на эти данные и не мог понять, как этот человек вообще жив. Как он ходил, дышал, сражался. Как он, с такими повреждениями, мог бежать, когда пуля попала в ногу. Его организм работал на пределе, используя какие-то скрытые резервы, о которых учебники по медицине не писали.
Кожа серая, с очагами шелушения — последствия ожогов. На левой щеке — шрам, старый, заросший грубой рубцовой тканью. На подбородке — свежая ссадина. Лёха застонал, веки дрогнули, но не открылись. Губы шевельнулись, выдавив что-то неразборчивое — не то имя, не то ругательство. Фёдор не разобрал.
Он продолжил работу. Обработал ссадины антисептиком, залил гелем трещину на ребре, ввёл порцию иммуномодуляторов — минимальную, чтобы не спровоцировать иммунный ответ. Они должны были помочь с регенерацией тканей и подавить начинающуюся инфекцию. На бедро наложил герметичную повязку с регенерирующим гелем. Проверил пульс — всё ещё слабый, но уже ровнее. Давление поднялось до нижней границы нормы.
Он отошёл на шаг, стянул перчатки, бросил их в утилизатор.
Он просидел так несколько часов, то проваливаясь в дрёму, то проверяя показатели. Когда Лёха заворочался и открыл глаза, Фёдор уже был рядом.
***
Фёдор смотрел, как раненый открыл глаза. Тот лежал на ложементе, пристёгнутый ремнями, и взгляд его блуждал по потолку капсулы, по приборам, по криокамерам. Потом остановился на Фёдоре. Зрачки расширились — страх. Это нормально. Для человека, чей мир рухнул, всё здесь должно выглядеть как колдовство.
Фёдор поднял руки, показывая пустые ладони.
— Спокой. Я враг-нет. Ты в безопа́с-ме́сте. Лежи тихо.
Раненый моргнул. Губы шевельнулись.
— Чё?.. Ты кто? Где я?
Фёдор вслушался. Язык был русский — это он понял сразу. Но произношение другое: гласные резче, согласные твёрже, ритм рваный. И слова — знакомые, но странные. «Чё» вместо «что». Он напряг память, вспоминая курсы лингвоадаптации. Архаичный пласт. На таком говорили на окраинных мирах, куда редко долетали корабли Республики. Заброшенные колонии, отрезанные от культурного ядра. Их диалекты консервировались на столетия. Ничего удивительного. Он попал на одну из таких планет — отсталую, забытую, пережившую какую-то местную катастрофу.
— Звать меня Фёдор. Я солда́т-деса́нт. Из да́ли-да́ли. Ты в мой убе́ж-бло́к. Ранен тя́жко. Я по́мощь дал. Лежи тихо.
— Фёдор… — раненый облизал губы. — А я Лёха. Сталкер. Из Кочегарки. Ты чё, не местный? Говоришь чудно. Будто… ну, как в кино старом. И слова такие… «убеж-блок», «солдат-десант». Ты иностранец?
Фёдор покачал головой.
— Нет. Я ру́сский. Но я из до́ма-да́льнего. Мо́й кора́бль-звезда́ упа́л. Я оди́н вы́жил. Тепе́рь здесь. А где э́то «здесь»? Кака́я коло́ния? Кака́я систе́ма? Я не зна́ю, куда́ я попал. Ты скажи́.
Лёха уставился на него. Потом хмыкнул — хмыкнул нервно, со смесью недоверия и подозрения.
— Слышь, Фёдор… ты точно головой не ударился при падении? Колония, система… Ты как будто с Луны свалился. Россия. Московская область. Город Рошаль. Двадцать восьмой год. Ну, примерно двадцать восьмой, хрен его знает — мы тут без календарей живём. Понимаешь?
Фёдор замер. В его мире с Землёй всё было в порядке — да, ушли сто лет назад, расселились по галактике, но сама планета осталась живой, цветущей. Сюда летали туристические круизы, дипломатические миссии. Синие океаны, зелёные материки, белые шапки полюсов. А здесь — радиоактивные руины, мутанты, небо, затянутое пылью. Так не бывает. Не может быть. Это не его Земля. Или…
Он наклонился ближе, вглядываясь в лицо раненого. Лёха был бледен, под глазами тени, на лбу испарина. Потеря крови, боль, стресс. Такое могло повлиять на сознание, исказить восприятие. В полевой медицине их учили: когда пациент после тяжёлой травмы говорит нечто, не укладывающееся в картину реальности, — проверяй когнитивные функции.
— Лёха, — сказал он уже мягче, медленнее, доставая из подсумка диагностический фонарик, — гляди́ сюда́.
Он включил луч — узкий, холодный, голубоватый — и направил его в глаза раненому.
— Следи за светом. Не крути головой, только глазами.
— Эй, ты чё удумал? — Лёха напрягся, попытался отодвинуть голову, но ремни держали крепко.
— Не бойся. Это просто проверка. Надо понять, не повреждён ли мозг. Ты говоришь странные вещи. Я должен убедиться, что ты в сознании.
— Странные вещи? — Лёха почти возмутился, но подчинился. Зрачки сузились, потом расширились под светом. — Это ты странные вещи говоришь! Какая ещё колония? Ты сам-то откуда взялся?
Фёдор перевёл луч в сторону, потом обратно. Проверил конвергенцию — глаза двигались синхронно, без отставания. Признаков сотрясения или отёка не было. Он убрал фонарик и взял Лёху за запястье, нащупывая пульс. Ритм ровный, частота чуть выше нормы, но для раненого ожидаемо.
— Ты зачем это делаешь? — Лёха нахмурился, и в голосе его прорезалась обида пополам с тревогой. — Думаешь, я чокнутый?
— Проверяю, — честно ответил Фёдор, не выпуская его запястья. — Ты ранен. Мог быть шок. Или гипоксия. Или отёк мозга. Такое бывает после кровопотери. Но зрачки в норме. Пульс в норме. Тогда объясни мне ещё раз. Медленно. Чётко. Где мы находимся?
Лёха посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась смесь раздражения и настороженности.
— В Рошале, — отчеканил он. — В Подмосковье. В России. На планете Земля. Двадцать восьмой год ориентировочно. Я не псих, и голова у меня варит нормально. А вот откуда ты такой взялся, что про Землю не знаешь, — это уже твои проблемы, командир.
Фёдор отпустил его руку, выпрямился. Молчал несколько секунд, глядя в серый прямоугольник иллюминатора. Затем медленно, словно пробуя слова на вкус, заговорил — и речь его стала иной. Акцент исчез, ритм выровнялся, слова потекли свободно, как у человека, который наконец перестал подбирать выражения и заговорил на родном языке.
— Хорошо. Допустим, это Земля. Тогда объясни мне, — он обвёл рукой иллюминатор, за которым висело серое небо с радиоактивной пылью, — почему здесь всё выглядит как после ядерной войны? У нас, на Земле моего времени, океаны синие и небо чистое. А здесь — радиация, пепел, мутанты. Когда это случилось? И почему вы живёте в руинах?
Лёха заметил перемену в его речи: пропали эти «тяжко», «гляди», «добро», голос стал твёрже и ровнее. Он склонил голову набок, подозрительно сощурился.
— Слышь, ты минуту назад как хер пойми кто говорил, а теперь нормально. Что за хрень?
— Это мой обычный язык, — ответил Фёдор. — Родной. Тот, что ты слышал сначала, — упрощённый вариант для чужой среды. Я думал, что попал на окраинную колонию, где привыкли к такому диалекту. Но раз это Земля, то, видимо, упрощать не нужно. Теперь отвечай. Что здесь произошло?
Лёха продолжал буравить его взглядом, в котором недоверие мешалось с любопытством. Потом невесело усмехнулся.
— Ладно… Допустим. Допустим, ты реально оттуда. Тогда слушай. Двадцать лет назад — или двадцать два, я пацаном был — на Москву упали бомбы. Много бомб. И на другие города тоже. Нас накрыло осадками. Радиация, пыль, пепел. Все, кто мог, — в подвалы. Кто не успел — либо умер, либо стал гулем. С тех пор так и живём. Понял?
Фёдор молчал, переваривая. Двадцать лет назад. Ядерная война. Значит, это не просто другая Земля — это Земля, чья история пошла по иному пути. И он, Фёдор, находится в точке, где время словно застыло.
— Я понял, — сказал он наконец. — Это не моя Земля. Это… параллельная. Я даже не знаю, как объяснить. В моём мире Земля живая, ядерной катастрофы такого масштаба не было. Мы ушли в космос сто лет назад, но сама планета осталась домом. А здесь — всё сожжено. Значит, я попал в другой вариант реальности. Или в прошлое, которое пошло иначе. Я пока не знаю.
Лёха долго смотрел на него, потом шумно выдохнул.
— Параллельная Земля… Ну и бред. Ты хоть сам в это веришь?
— Приходится. Других объяснений у меня нет. Но это неважно. Важно то, что я здесь, ты здесь, и нам нужно как-то выживать. Я помогу тебе. А ты поможешь мне — расскажешь о вашем мире. О городе, о фракциях, о том, кто и как здесь живёт. Идёт?
Лёха молчал несколько секунд, разглядывая его. Взгляд его скользил по броне, по дронам, застывшим у входа, по тусклым экранам. Потом он кивнул — неохотно, но осознанно.
— Ладно. Допустим, ты прав. Допустим, ты и правда из другого мира. Тогда рассказывай дальше. И развяжи меня уже. А то как в плену.
Фёдор отстегнул ремни. Лёха сел, морщась от боли в ноге, огляделся. Капсула внутри была маленькая, но напичканная техникой. Три капсулы-саркофага вдоль стены, экраны, ящики, дроны.
— Итак, — начал Фёдор, садясь напротив, — расскажи мне. Кто живёт в этом городе? Как вы выживаете? И кто на вас напал?
Лёха вздохнул, потёр переносицу.
— Город наш — Рошаль. До войны тут был химкомбинат имени Косякова. Градообразующее предприятие, всё вокруг него вертелось. Народу тысяч двадцать жило. Когда удары пошли, Москву накрыло, и нас осадками. Многие погибли сразу, кто в эпицентре был. Кто выжил — в подвалы, в убежища. Комбинат бомбили, но подземная часть уцелела. Вот там сейчас «Техноды» сидят.
— «Техноды»? — переспросил Фёдор. — Кто это?
— Фракция. Самая мощная. Потомки инженеров, техников, рабочих комбината. У них доступ к старым цехам, генераторам, складам с инструментом. Они технику чинят, оружие делают, патроны. Живут под комбинатом, в бывших цехах и бункерах. Народу у них много, может, пятьсот-шестьсот рыл. У них порядок, чистота, иерархия. Кто в электроцехе живёт — те элита, у них свет и тепло от кабелей. Кто в складских — попроще. Но все при деле. Без них в городе никак — все к ним за ремонтом и железом идут.
Фёдор слушал, запоминая. «Рыл» — местное, видимо, от «рыло», лицо. Пятьсот-шестьсот человек. Это уже не просто выжившие, а организованное сообщество.
— А Кочегарка? Твоя фракция?
— Ну да. Мы под ДК живём, под Домом культуры. Там подвалы глубокие, бомбоубежище ещё с советских времён. Нас человек триста. Мы больше по социальной части: врачи, учителя, музыканты. У нас рынок, бар, даже кино крутят на велотренажёрах. С «Технодами» торгуем, но отношения так себе — они нас за нищих держат. А мы их за снобов.
— Ещё фракции есть?
— Ага. «Грузчики» — те под складами комбината сидят. Человек сто пятьдесят, не больше. Они всё, что на складах уцелело, охраняют: металл, химикаты, запчасти. Меняют на еду и воду. К ним просто так не сунешься — лабиринты у них, ловушки. «Озёрники» — у озера Юбилейного и реки Воймеги. Воду качают, очищают как могут. Их мало, человек пятьдесят, но все от них зависят. «Станционные» — отморозки у вокзала, в подвалах пятиэтажек. Банды, человек сто пятьдесят. Грабежом живут. «Эскулапы» — врачи, под больницей сидят. Нейтралы, лечат всех за плату. «Братство Техникума» — бывшие студенты, человек сто. Воинственные, хотят всех построить. Ещё «Прихожане» в церкви — тихие, молятся. Ну и одиночки вроде меня по коллекторам шарятся.
Фёдор переваривал. Картина вырисовывалась: раздробленный город, каждая группа за свой кусок. Ресурсов мало, доверия ещё меньше. Типичная ситуация для изолированных анклавов.
— Кто на вас напал? Думаешь, «Техноды»?
Лёха пожал плечами.
— Может, они. А может, «Грузчики». Или «Братство». Коваль, наш главный, думал, что взрыв — это склад ценный. Послал нас первыми разведать. А они, видать, тоже туда шли и засаду устроили. Или специально ждали. Теперь все наши полегли. Один я остался.
Он замолчал, глядя в стену. Фёдор не торопил. Потом спросил:
— У «Технодов» есть технологии. Какие? Связь? Передатчики?
— Есть у них. Радио, передатчики. Мощные. Могут на десятки километров сигнал давать. Но они чужаков не любят. Особенно таких, как ты. Если увидят твою броню, дронов — захотят разобрать. Или использовать. Договориться будет трудно.
— Мне нужно с ними говорить. Если у них есть техника, может, смогу починить связь. Или найти способ вернуться. Ты можешь помочь? Провести к ним? Перевести?
Лёха задумался. Потом кивнул.
— Помогу. Ты меня вытащил, я в долгу. Только дай оклематься.
Фёдор кивнул в ответ. Разговор начал утомлять раненого: веки его тяжелели, голос становился тише. Через несколько минут Лёха уже спал, дыхание выровнялось, лицо разгладилось. Фёдор поправил одеяло, проверил датчики и сел в кресло. Мысли текли медленно.
Он всё ещё не до конца осознал, что это Земля. Другая, искалеченная, но Земля. Это меняло всё. Не просто заброшенная колония, не просто отсталый мир — это прародина, отражение в кривом зеркале.
Он просидел так несколько часов, то проваливаясь в дрёму, то вглядываясь в экраны. А когда Лёха заворочался и открыл глаза, Фёдор уже стоял рядом с серебристым анализатором в руке.
— Ты чё творишь? — Лёха вздрогнул спросонья, дёрнулся.
— Спокойно. Беру кровь на анализ. Надо проверить, нет ли в тебе опасных вирусов. Ты спал, я не будил.
— Кровь? На фига? Я здоровый.
— Вирусы на глаз не видны. Это стандартная процедура. Лежи смирно, боли не будет.
Лёха хотел возразить, но осёкся, заметив, что Фёдор говорит уже совсем без акцента — ровно, чётко, почти как диктор новостей. Он лишь хмыкнул и подставил руку.
Фёдор приложил анализатор к предплечью. Тихое шипение, микроскопическая капля крови, и через минуту на визоре побежали строки данных. Он просматривал развёртку: микроорганизмы, вирусная нагрузка, антитела, радионуклиды.
— Ну что там? Рак у меня? — с вызовом спросил Лёха, но голос дрогнул.
— Нет. Нашёл много вирусов, но все они спящие. Герпес первого и второго типа, цитомегаловирус, вирус Эпштейна-Барр. Это нормальный фон для твоего времени. Они тебе не вредят.
— Для моего времени? А для тебя?
— Для меня они не опасны. У меня в крови нано-стражи. Микроскопические машины, которые уничтожают любые чуждые вирусы, боевые штаммы, искусственные вироиды. Твои штаммы слишком примитивные, они их даже не заметят.
Лёха уставился на него, хлопая глазами. «Нано-стражи», «вироиды» — слова звучали как из фантастического романа.
— Роботы в крови? Ты серьёзно? — он скривился скептически, но в голосе слышалось скорее изумление, чем недоверие.
— Абсолютно. В космосе без них нельзя. Слишком много болезней, созданных искусственно для войны. Так что твой герпес — это цветочки.
Лёха откинулся на подушку, всё ещё переваривая услышанное. Потом невесело хмыкнул.
— Ну, хоть что-то у нас не так плохо. Герпес против боевых вирусов — я, пожалуй, выберу герпес.
Фёдор слабо улыбнулся.
— Согласен. Твой герпес безобиден. Боевой штамм убивает за час. Так что ты в выигрыше.
Он убрал анализатор в контейнер. Лёха смотрел на него ещё несколько секунд, потом зевнул.
— Я ещё посплю. Сил нет.
— Спи. Восстанавливайся. Потом будем думать, как к «Технодам» идти.
Лёха кивнул, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон. Фёдор ещё некоторое время сидел, глядя на него. Обычный человек. Израненный, с архаичным языком и набором латентных вирусов, живущий в разрушенном мире. И его единственный проводник здесь.
За иллюминатором ветер гнал пыль по серым руинам. В капсуле тихо гудел когитор, биореактор мерно булькал. Снаружи завывал ветер.
***
Фёдор сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на спящего Лёху. Тот дышал ровно, лицо разгладилось, только иногда веки подрагивали — видимо, снилось что-то беспокойное. Нога заживала хорошо: гель сделал своё дело, отёк спал, края раны стянулись. Ещё пара дней, и можно будет двигаться.
Он перевёл взгляд на экран когитора. Данные анализа крови Лёхи всё ещё висели в воздухе — полупрозрачная голограмма с перечнем вирусов, бактерий, радионуклидов. Обычный набор для человека, живущего в радиоактивных руинах. Ничего необычного. Кроме одного.
Когитор отметил странность, но Фёдор тогда не придал ей значения — слишком много всего навалилось сразу. Теперь, в тишине, он вернулся к этой пометке. В геноме Лёхи, в нескольких участках, отвечающих за клеточную репарацию и иммунный ответ, обнаружились следы модификаций. Не природных мутаций, не случайных поломок, вызванных радиацией, а чего-то более… упорядоченного. Словно кто-то аккуратно подправил несколько генов, улучшив способность организма восстанавливаться после облучения.
Это было невозможно. Такие технологии существовали в Республике, но они появились только через полвека после Исхода. А здесь, на Земле двадцать восьмого года, их быть не могло. Или могло?
Он поднялся, подошёл к контейнеру с образцами. Там, в герметичных пакетах, лежали фрагменты тканей гулей, взятые ещё в первый день, после той бойни на улице. Он сохранил их для анализа — хотел понять, с чем имеет дело. И забыл. Теперь пришло время.
Фёдор достал один пакет, положил на столик медсканера. Машина тихо загудела, запуская цикл глубокого секвенирования. Лёха заворочался во сне, что-то пробормотал, но не проснулся.
Ждать пришлось около часа. Когитор сравнивал полученные последовательности с эталонным человеческим геномом, искал отклонения, паттерны, следы вмешательства. Когда анализ завершился, Фёдор уставился на результаты, не веря собственным глазам.
Мутации гулей не были хаотичными. В их ДНК прослеживалась система. Несколько ключевых генов, отвечающих за нейрогенез и клеточный метаболизм, были изменены по единому шаблону. Изменения не походили на природные — ни одна известная ему мутагенная среда не давала такого чистого, целенаправленного результата. Это была работа. Чья-то работа.
Он откинулся в кресле, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Кто-то создал гулей. Не радиация, не случайность, а целенаправленная генная инженерия. Но кто? Когда? И, главное, зачем?
Лёха проснулся, заворочался, открыл глаза.
— Сколько времени прошло?
— Много, — ответил Фёдор, не оборачиваясь. — Лёха, мне нужно спросить. Гули. Вы знаете, откуда они взялись?
Лёха сел, поморщился от боли в ноге, потёр лицо.
— Ну, после бомбёжек полезли. Радиация, мутации. Все знают. А чё такое?
— Нет. Не радиация. — Фёдор развернулся к нему. — Я проанализировал ткани гуля. Их ДНК изменена. Не случайно, не хаотично. Целенаправленно. Кто-то создал их искусственно.
Лёха уставился на него, хлопая глазами.
— Ты чё несёшь? Какая, нахрен, ДНК? Они ж мутанты. Радиация, говорю тебе.
— Радиация не даёт такого результата. Она ломает гены случайно. Здесь же — точная правка. Как скальпелем. Кто-то знал, что делает. Кто-то с технологиями, сопоставимыми с моими. Может, даже превосходящими.
Лёха молчал, переваривая. Потом спросил:
— И чё это значит? Для нас?
Фёдор помедлил, подбирая слова.
— Пока не знаю.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге