Смерть в наследство

Пролог.

Старый особняк, стоявший в середине улицы, окутал сырой, липкий туман. Каменные стены, темные от времени и дождей, казалось, дышали холодом.

На втором этаже, в комнате с одним высоким окном, горела свеча. Пламя свечи дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены, завешанные выцветшими гобеленами. Девушка сидела за письменным столом. В ее руках было гусиное перо, а перед глазами раскрытый дневник, страницы которого были исписаны каллиграфическим почерком. Она смотрела в окно.

Там, за стеклом, клубился туман, плотный, как вата. Полная луна почти не пробивалась сквозь него и весь мир за окном превратился в молочно-серую бездну. Девушка знала, что там, внизу, находится сад, через него проложена тропинка, которая упирается в калитку. Но сейчас она не видела ничего, кроме белой мглы.

И вдруг в этой мгле что-то шевельнулось. Сначала она решила, что ей это лишь показалось. Но туман медленно расступился, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы явилось очертание высокой темной фигуры. Она шла медленно, словно плыла над землей, не касаясь ее. Ни лица, ни одежды нельзя было разобрать – только силуэт, становившийся все четче с каждым шагом.

Сердце девушки пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она не могла пошевелиться. Рука, сжимавшая перо, онемела. Ей хотелось отвести взгляд, но она не смогла, тело перестало подчиняться.

Девушка выдохнула и этот тихий выдох разбил повисшее оцепенение. Она резко опустила глаза, вцепилась в перо онемевшими пальцами и начала писать. Быстро, не разбирая слов, заполняя строчку за строчкой, лишь бы успеть.

Перо скрипело по бумаге, свеча чадила рядом. Где-то внизу, в недрах старого дома, часы пробили полночь.

В коридоре раздались шаги, медленные, тяжелые. Они приближались, скрипнула половица. Девушка замерла на стуле, вцепившись в подлокотники. Она даже перестала дышать. Шаги стихли за ее дверью. Тишина стала такой плотной, что ее звон в ушах показался оглушительным.

А потом тихо скрипнула дверная ручка. Медленно, с противным металлическим стоном несмазанных петель, дверь начала открываться.

Перо выпало из ослабевших пальцев, упало на пол, на вытертый ковер и замерло, оставив кляксу. Девушка не закричала. Она только смотрела туда, откуда должна была появиться тьма.

Свеча погасла.

Глава 1.

Утро пришло не со звонком будильника, а с привычной болью.

Яна открыла глаза за минуту до того, как телефон на тумбочке завибрировал. Она уже знала: сейчас начнется. Сначала тяжесть в пояснице – тупая, ноющая, будто там, внутри, кто-то положил раскаленных на огне камней или осколков. Потом ломота в коленях и запястьях. И наконец – чувство пустоты в груди, когда не хватает воздуха для полноценного вдоха, хотя легкие полны.

Но все эти проблемы были уже привычны Яне. С тех самых пор, когда ее лечащий врач поставила диагноз: хронический миелоидный лейкоз (ХМЛ, хронический миелолейкоз)1.

Девушка потянулась к телефону и выключила будильник, не глядя на время. В комнате было серо – за окном только начинало светать, но шторы она не закрывала уже давно. Не хватало сил даже на это.

Комната была маленькой, всего метров двенадцать, с облупившимся плинтусом. Обои в бледно-желтую полоску – мама клеила их лет десять назад, когда Яна еще ходила в школу. Теперь обои кое-где отходили, особенно у батареи, топорщились пузырями. На стене напротив кровати висела единственная картина – репродукция "Звездной ночи" Ван Гога, купленная за копейки на распродаже в "Икее". Ван Гог почему-то успокаивал. Может быть, потому что он тоже был болен и никто не мог ему помочь.

Яна села на кровати, свесив ноги. Пол был холодным – деревянный, крашенный коричневой краской, которая местами стерлась до светлого дерева. Она нашарила тапочки. Пушистые, розовые зайчики, с одним оторванным ухом – подарок мамы на прошлый Новый год. Она любила дарить дочери мягкие вещи, словно Яна все еще была ребенком, которого можно защитить пледом и теплыми носками.

– Мам? – позвала Яна на всякий случай, хотя знала, что ответа не будет.

Из кухни не донеслось ни звука. В прихожей не горел свет. В комнате мамы было тихо. Все правильно: мама ушла на работу еще два часа назад. Первая смена в стоматологии начиналась в восемь, а добираться до нее нужно было минут сорок на автобусе. Яна иногда спрашивала себя, как она вообще встает в пять утра, откуда находит в себе силы, спит всего по четыре часа и при этом улыбается пациентам. Мама говорила, что это привычка. Но Яна знала, что это любовь и страх.

Девушка встала и, шаркая тапками по полу, побрела в кухню. Коридор был длинным и темным, единственная лампочка в нем перегорела еще в прошлом месяце, а поменять было некому. Яна не доставала до потолка даже с табуретки, а мама не находила времени. Поэтому они ходили на ощупь, и Яна уже знала, где половица скрипит, а где лежит кошка. Пушинка была беспородной, полосатой, старой и толстой. Она всегда спала в одном месте – в углу, под вешалкой.

Кухня встретила Яну запахом кофе и жареного хлеба. На столе под салфеткой лежал бутерброд – с сыром и огурцом, мамин фирменный. Рядом стояла кружка с уже остывшим черным чаем. Рядом короткая записка на небольшом обрывке листа:

"Яночка, я в столовой перекушу, не переживай. Лекарства на тумбочке. Позвони доктору Кузнецовой, она сказала, что анализы готовы.

Целую, мама"

Яна села на табуретку, поджав ноги. Взяла бутерброд, посмотрела на него и положила обратно. Не хотелось есть, никогда не хотелось по утрам. Только пить – воду, чай, что угодно, потому что горло пересыхало за ночь. Она сделала глоток из кружки, чай был с мятой и медом. Мама добавляла мед в последнее время, думала, что это поддержит иммунитет. Яна не верила в иммунитет уже давно. В ее организме шла война, которую девушка, к сожалению, проигрывала.

Она посмотрела в окно. Двор был серым, обычным – панельная девятиэтажка напротив, детская площадка с ржавой качелью, бомжи на скамейке у мусорки. Где-то лаяла собака, где-то орала сигнализация. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что девушка на седьмом этаже считает дни.

Позавтракав через силу половиной бутерброда, Яна вернулась в комнату и села за стол. Он был старый, отцовский, тяжелый, из дуба. На столе – ноутбук, который жужжал, как больной шмель, стопка бумаг, несколько ручек, пузырек "Лейкодина"2 и небольшое зеркальце в пластиковой изумрудной оправе на тонкой ножке.

Она взяла пузырек, открыла, высыпала на ладонь одну таблетку. Белую, выпуклую, с риской посередине и с выдавленной на поверхности буквой "L". Яна разломила ее пополам, одну половину проглотила, запивая водой из стакана. Вторую положила обратно в пузырек.

Так она делала уже месяц. Доза, прописанная врачом – две таблетки в день. Реальная доза была – одна штука, теперь же и вовсе – половина. Девушка вела подсчет в голове: если принимать по половинке, запасов хватит на четырнадцать дней. Потом – пустота. И тогда либо чудо, либо все.

– Чуда не будет, – сказала она вслух, проверяя, не дрожит ли голос. Он прозвучал ровно, словно смирившись с неизбежным.

Лекарство стоило дорого. Мама и так старалась брать подработки, часто влезала в долги, чтобы купить его. Принимать таблетки по две штуки, как прописано, было просто не по карману.

Ноутбук загрузился. Яна открыла почту. Входящие: реклама, рассылка из онлайн-кинотеатра, счет за интернет. Письма от благотворительного фонда, которое так ждала девушка, не было. Она обновила страницу – пусто. Проверила на всякий случай папку "Спам" – там лежали только предложение увеличить грудь и поздравление с невероятным выигрышем от казино.

– Ничего, – сказала она себе тихо. – Еще не вечер.

Но внутри все сжалось. Тот фонд был последней надеждой Яны. Она отправила заявку три недели назад, приложила все справки, выписки, заключения. Ей ответили автоматическим письмом: "Ваша заявка зарегистрирована, решение будет принято в течение 30 рабочих дней".

Тридцать рабочих дней – это почти полтора месяца. У нее не было столько времени. Было две недели на половинной дозе, а потом – бластный криз. Врач объяснила: когда лекарство перестает сдерживать рост раковых клеток, они захватывают костный мозг. Тогда – только химиотерапия, пересадка или… Или смерть.

Яна закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. В голове было пусто. Она посмотрела на пузырек с "Лейкодином", потом на дверь. Надо было выйти на улицу. Просто пройтись, подышать, проветрить голову. Может, зайти в аптеку за новым обезболивающим гелем для спины – старый почти закончился, а боль не уходила.

Яна медленно оделась, с остановками. Кофта, джинсы, носки, куртка. Обулась в кроссовки – шнурки завязала с трудом, потому что пальцы плохо слушались. В зеркале в прихожей отразилась бледная девушка с темными кругами под глазами и тусклыми, будто выцветшими, волосами. Яна не узнавала себя. Ей было двадцать пять, а выглядела она на тридцать пять, усталая и сломанная. Она отвела взгляд, видеть себя такой не хотелось.

Выходя из квартиры, девушка взяла ключи, карту и телефон. Лифт встретил запахом кошачьей мочи и табака. Нажав на кнопку с цифрой 1, она подумала:

"Если сегодня ничего не придет, завтра я позвоню в фонд сама. Буду просить, унижаться, плакать – что угодно".

Она даже прокрутила в голове речь:

"Здравствуйте, меня зовут Яна, я больна хроническим миелолейкозом, без вашей помощи я умру".

Это звучало жалко, как шантаж. Но это было правдой.

На улице противно моросило. Она не взяла с собой зонт, поэтому натянула на голову капюшон и шагнула под дождь. Свернула направо, в той стороне находилась аптека. Яна шла не торопясь, ей было плевать на погоду. Дойдя до угла дома, девушка почувствовала, что силы заканчиваются и не так уже нужно ей в аптеку. Обойдя вокруг своего дома, промочив ноги, Яна вернулась к подъезду. Прогулка была окончена.

На первом этаже висели почтовые ящики, железные, ржавые, с облупившейся зеленой краской. Сбоку кто-то кашлянул. Яна повернулась на звук – соседка, баба Зина, тащила мусорный пакет к бочкам.

– Яночка, здравствуй. Ты чего такая бледная? – спросила старушка, щуря глаза. – Опять ничего не ешь? Мать твоя мне говорила. Тебе надо питаться, милая. Вон, я супчика сварю, принесу тебе.

– Здрасьте. Спасибо, баб Зин, не надо, – Яна выдавила из себя улыбку. – Я просто немного устала.

– Устала она, – проворчала старуха, качая головой и проходя мимо, таща за собой свой мешок, набитый мусором. – Молодые все устали, а старым помирать некогда.

За соседкой закрылась металлическая дверь подъезда. Яна открыла свой почтовый ящик, с номером 47. Внутри не было ни газет, ни квитанций. Обычно, их забирала мама, возвращаясь вечером с работы. Запустив руку внутрь ящика, Яна пошарила по углам и нащупала что-то бумажное. Это оказался коричневый конверт с марками. Пальцы почему-то задрожали. Бумага была плотной, шершавой – не похожей на обычные конверты. И пахло от него странно: пылью, старым деревом и чем-то еще, неуловимым – может быть, ладаном, а может быть, цветами, которые растут на могилах.

Яна спрятала конверт в карман куртки, вызвала лифт и поднялась к себе. Внутри бешено колотилось сердце – не от страха, а от предчувствия чего-то неизвестного. Самого сильного за последние месяцы.

Девушка вошла в квартиру, закрыла дверь, разулась, прошла в кухню, села на табуретку, так и не сняв промокшей куртки. Пальцы все еще дрожали, когда она вновь прочитала имя адресата на конверте: "Яне Ветровой".

_____

1 – Хронический миелоидный лейкоз (хронический миелолейкоз, ХМЛ) это онкологическое заболевание крови. Суть болезни в том, что в костном мозге происходит злокачественное перерождение стволовых гемопоэтических клеток. В результате они начинают неконтролируемо делиться, давая начало в основном клеткам гранулоцитарного ряда (нейтрофилы, эозинофилы, базофилы). Эти измененные клетки накапливаются в костном мозге и выходят в кровоток. По мере прогрессирования опухолевые клетки могут инфильтрировать и другие органы – печень, кости, кожу, почки, сердце. У большинства пациентов (90–95%) при ХМЛ обнаруживают специфическую генетическую аномалию – филадельфийскую хромосому. Точной причины самой мутации наука пока не установила. ХМЛ не считается наследственным – мутация возникает в течение жизни. Часто ХМЛ выявляют случайно – при обычном общем анализе крови, который показал аномально высокий уровень лейкоцитов. Очень важно принимать препараты непрерывно: перерывы снижают эффективность и повышают риск прогрессирования. Прогноз зависит от многих факторов: возраста пациента, фазы заболевания на момент постановки диагноза, ответа на терапию.

2 – "Лейкодин" (Leikodine) – вымышленный препарат, прописанный Яне для лечения ее заболевания.

Глава 2.

Яна так и сидела в кухне до самого вечера. Конверт лежал на столе, придавленный кружкой, на всякий случай. На какой именно, Яна не знала. Возможно, она просто боялась, что он исчезнет. Девушка не трогала его. Просто внутри нее засела странная, тягучая мысль:

"Если я его не вскрою, то ничего не изменится. А если вскрою – все может перевернуться. И я не знаю, готова ли я к этому, чем бы оно не было".

За окном стемнело. Дождь перестал, но ветер все еще гулял между панельными домами, завывая в щелях старых деревянных рам. Яна включила чайник, заварила себе черный чай с мятой, но пить не стала. Смотрела на конверт, на позолоченный герб, на свое имя, напечатанное на коричневой бумаге: "Яне Ветровой". В качестве обратного адреса было указано лишь одно слово: "London".

Похоже, что кто-то там, в далеком, холодном Лондоне, знал ее имя и фамилию, адрес. Знал, что она живет в этой панельной девятиэтажке, на седьмом этаже, в квартире, где обои пузырятся у батареи. Это было почти невероятно и даже чуть-чуть страшно.

Яна взяла телефон, набрала маму. Та не ответила – наверное, был прием пациента в стоматологии, во время которого использовать телефон запрещено. Яна оставила голосовое сообщение:

– Мам, приходи поскорее. Тут такое…

Она не стала ничего объяснять. Ей хотелось, чтобы мама увидела конверт своими глазами.

В ожидании возвращения родительницы время казалось медленным, тягучим. Часы в кухне тихо тикали, не спеша никуда. Старые, с кукушкой – папа привез их когда-то из Чехии. Кукушка уже не высовывалась, но механизм все еще работал, исправно отсчитывал минуты. Яна считала их вместе с часами.

В половине девятого щелкнул замок входной двери.

– Яночка? – раздался мамин голос из коридора, усталый, но живой. – Ты не спишь еще?

– На кухне, – отозвалась Яна и голос у нее предательски дрогнул.

Мама вошла, скидывая на ходу пальто. Ей было пятьдесят два, но выглядела она старше своих лет – седина сильно затронула когда-то красивые каштановые волосы, сеточка мелких морщин у глаз, вечно озабоченный и уставший взгляд. Она работала на две ставки и никогда не жаловалась. Только иногда, когда думала, что Яна спит, садилась на кухне с чашкой чая и долго смотрела в одну точку.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила мама, заметив выражение лица дочери. – Анализы плохие? Врач звонила?

– Нет. Анализы… Я не видела их. Вот! – Яна молча пододвинула конверт.

Мама посмотрела на него, ничего не понимая. Взяла в руки, провела пальцем по тисненому гербу, перевернула.

– Яне Ветровой, – прочитала она вслух. – А это откуда?

– Лежал в почтовом ящике, сегодня днем нашла его.

Мама подняла на нее глаза. В них было недоверие, но не к Яне – к странному конверту.

– И что внутри?

– Не знаю, не открывала, – Яна пожала плечами. – Хотела дождаться тебя.

Мама села напротив. Долго молчала, крутя непонятный конверт в руках. Потом медленно, будто боясь обжечься, надорвала край. Достала лист плотной белой бумаги, сложенный пополам. Развернула, начала читать про себя, беззвучно шевеля губами.

Яна смотрела на ее лицо. Сначала на нем было недоумение. Потом удивление, позже – страх.

– Что там? – не выдержала Яна, подалась вперед.

Мама молча передала ей письмо.

Это оказался официальный бланк. Вверху – герб и название: «Harris, Finch & Co. Solicitors». Ниже – текст на русском, грамотный, сухой, юридический. В письме сообщалось, что Яна Ветрова является единственной наследницей имущества, оставшегося после смерти некой миссис Маргарет Джейн Стоун. Для вступления в права наследства ей необходимо лично прибыть в Лондон, в офис нотариальной конторы, и подтвердить свою личность. Ниже были указаны контактный телефон, адрес, регистрационный номер наследственного дела.

Ни слова о том, что это за имущество. Ни слова о деньгах, доме, земле. Только сухая формулировка: "имущество, оставшееся после смерти завещательницы".

– Мама… – Яна растерянно подняла глаза. – У нас там кто-то есть?

– Это ошибка, – быстро сказала мама. – Должна быть ошибка. У нас нет родственников в Англии. Твой папа… – она тяжело вздохнула. – Он бы сказал. Твой папа рассказывал про своих родителей, про деда. Все они из Смоленской области. Никто из них не уезжал в Лондон.

– А вдруг все-таки кто-то был? Прабабушка, прапрабабушка? Мы же многого не знаем. Война, революция – мог кто-то потеряться.

– Яночка, – мама снова вздохнула. – Это же Лондон, тысячи километров от нас. И зачем кому-то искать наследников в России через столько лет? Это… Так похоже на чью-то шутку. Или на мошенничество. Сейчас много таких писем: вы выиграли миллион, переведите сто тысяч за оформление.

Яна снова вчиталась в письмо. Нигде не было просьбы перевести деньги, только приглашение явиться лично.

– Мам, тут не просят денег. Наоборот, приглашают приехать туда, в их офис, – Яна не стала произносить название, больно сложное оно оказалось.

– А как ты поедешь? – голос мамы стал жестче, потому что она испугалась. – У тебя визы нет, денег тоже. Билет в Лондон стоит как месячная доза твоего лекарства. И что ты там будешь делать с этой бумажкой? Придешь к нотариусу, а он скажет: "Извините, произошла ошибка, вы не наследница". И что тогда?

Яна сжала письмо в руках. Внутри поднималось что-то упрямое, чему она не могла дать имя.

– А что, если не ошибка? – спросила она тихо.

Мама замолчала. Посмотрела на прозрачный пузырек "Лейкодина" на столе, на семь с половиной таблеток внутри. На худые руки дочери, на ее бледное лицо.

– Если не ошибка… – мама не договорила.

В кухне стало тихо. Кукушка в старых часах не куковала, но тиканье механизма звучало как отсчет, каждая секунда приближала конец запаса лекарств.

– Я знаю, ты боишься, – сказала Яна. – Я тоже. Вдруг это развод? Вдруг это чья-то злая шутка? Но, мам… Посмотри на меня. У меня нет других вариантов. Если там, в этом наследстве, есть хоть что-то – даже не деньги, а просто надежда – я должна попробовать. Я не могу сидеть и ждать, пока таблетки закончатся.

Мама закрыла лицо руками, ее плечи задрожали. Она изо всех сил старалась никогда не плакать при Яне, но сейчас не сдержалась.

– Я боюсь тебя отпускать, – прошептала она сквозь пальцы. – Ты больна. Ты не можешь одна отправиться в чужую страну. А я не могу полететь с тобой – работа, надо оплачивать кредиты. Мы не потянем второй билет.

Яна встала, обошла стол, обняла маму за плечи. Та пахла больницей – стерильным халатом, антисептиком, постоянной усталостью.

– Я сильнее, чем кажусь, – сказала Яна. – И у меня есть две недели. Хотя бы попробую оформить визу. Позвоню нотариусу, проверю, не мистификация ли это. А если все серьезно… Может, это и есть то чудо, о котором ты молишься каждую ночь?

Мама подняла голову. Глаза у нее были красными, но в них уже появилось что-то кроме отчаяния. Осторожная, робкая, очень хрупкая надежда.

– Ты правда хочешь попробовать?

– Да, – Яна кивнула.

Мама вытерла слезы тыльной стороной ладони. Посмотрела на письмо, потом на дочь.

– Тогда завтра утром позвоним этому нотариусу. Если подтвердит – будем думать про визу. Если нет… – она замолчала, словно споткнулась на словах. – Если нет, будем искать другие чудеса.

Яна кивнула, взяла конверт, вложила письмо обратно. Оставила его на видном месте, чтобы утром сразу начать с него.

– Мам, – сказала она, уже направляясь в свою комнату. – Спасибо, что не отказала сразу.

– Глупая, – тихо ответила мама. – Ты моя дочь. Я скорее землю прогрызу, чем позволю тебе и себе сдаться.

Яна улыбнулась, впервые за много дней, не через силу.

Она легла в постель, но долго не могла уснуть. Перед глазами все стоял золотой герб на конверте, "Harris, Finch & Co. London" и ее имя, напечатанное на коричневой бумаге.

"А вдруг? – шептал внутренний голос. – Может это действительно шанс?"

За стенкой, в тишине было слышно, как мама перебирает четки. Это стало ее привычкой с тех пор как Яна заболела.

"Пожалуйста, Господи, пусть это будет правдой", – Яна никогда не молилась, но эта мысль была почти как молитва, искренняя.

Глава 3

Следующее утро началось не с боли, а с решимости. Яна проснулась затемно – сама, без будильника. Пару минут она просто лежала в постели, глядя в потолок и не могла понять, что именно разбудило ее. Потом вспомнила.

"Точно! Письмо, Лондон, наследство!"

Яна села на кровати, нашарила тапочки и, путаясь в длинных рукавах пижамы, вышла в коридор. Дверь в комнату мамы была приоткрыта, ее кровать оказалась пуста, одеяло небрежно откинуто в сторону. В кухне горел свет и слышался дробный стук ножа по разделочной доске.

– Мам, ты почему не спишь так рано? – спросила Яна, появляясь на пороге.

Та обернулась на голос дочери. Она была уже одета в обычные джинсы и свитер, волосы собраны в тугой пучок. Под ее глазами залегли тени от бессонной ночи и усталости, но взгляд был живым, почти лихорадочным.

– Я уснула только под утро, а в пять уже вскочила, – ответила мама. – Думала, приготовлю нам завтрак, а сама все смотрю на этот конверт. Яночка, я проверила телефон этого нотариуса через интернет. Фирма существует, основана в 1886 году. Офис в Лондоне, на Линкольнс-Инн-Филдс. Реальные отзывы на сайте, не похоже на ботов.

– То есть это не мошенники?

– Не похоже. Но… – мама помедлила, – Это ничего не значит. Они могли быть мошенниками, которые прикрываются настоящей фирмой. Или настоящее письмо, но ошибка в адресе. Или тысяча других «или».

Яна села на табуретку, взяла конверт со стола, вытащила письмо. Перечитала его в третий раз. Сухие юридические фразы, никаких эмоций.

– Мам, давай позвоним? Прямо сейчас. У них там разница во времени, Лондон на два часа позже или раньше? Вряд ли нотариус в офисе, но можем оставить сообщение на автоответчике или написать на почту.

Мама колебалась, потом кивнула и произнесла:

– Пиши письмо.

Яна открыла ноутбук. Казалось, он загружался целую вечность – старый, с зависающим курсором. Она набрала адрес из шапки письма, пальцы дрожали. Девушка отстучала короткое сообщение на английском – школьные знания еще не выветрились полностью:

"Уважаемые господа!

Я получила ваше письмо от … – она посмотрела дату на конверте, – 10 ноября. Меня зовут Яна Ветрова. Вы утверждаете, что я наследница. Пожалуйста, подтвердите, что это не ошибка. Я больна и мне нужно знать, могу ли я на что-то рассчитывать?

С уважением, Яна Ветрова".

Она хотела добавить что-то еще, но стерла. Не надо лишних подробностей.

– Отправлять?

– Да, – сказала мама.

Яна нажала кнопку, письмо ушло.

– Теперь будем ждать, – выдохнула мама.

Прошло три часа. Яна успела принять душ, с трудом, спину ломило, но горячая вода помогла. Потом позавтракала овсянкой и даже немного прибралась в комнате – переложила стопки бумаг, вытерла пыль со стола. Но интернет она обновляла каждые пять минут. Ничего, никакого ответа.

– Может быть, они не работают по субботам? – предположила мама. – В Англии же выходные.

– Может быть, – согласилась Яна, но внутри все сжималось от нетерпения.

Около часа дня, когда они уже почти потеряли надежду получить ответ в ближайшее время, ноутбук пиликнул. Яна подскочила, едва не опрокинув кружку с чаем.

Это оказалось входящее письмо от Edward Harris, Harris, Finch & Co. Девушка открыла его дрожащими руками. Текст был на английском, но тут же шел русский перевод – фирма явно заботилась о клиентах:

"Уважаемая госпожа Ветрова!

Благодарим Вас за обращение. Спешу заверить Вас: Ваше имя действительно указано в завещании покойной Маргарет Джейн Стоун. Ошибки нет. Юридическая проверка подтвердила, что Вы – единственная кровная родственница завещательницы, имеющая право на наследство.

Поскольку дело срочное (завещание содержит оговорку о необходимости вступления в наследство в течение трех месяцев с момента смерти наследодательницы), настоятельно рекомендую Вам прибыть в Лондон в ближайшее время. Офис нашей фирмы готов оказать Вам полное содействие в оформлении документов.

Детали имущества я предпочел бы обсудить лично, поскольку они требуют разъяснений. Однако могу Вас заверить: наследство не является долгами или обременением. Это недвижимое имущество, которое, вероятно, будет Вам интересно.

С нетерпением жду Вашего визита. Обратитесь в визовый центр Великобритании. При необходимости мы предоставим приглашение.

Искренне Ваш,

Эдвард Харрис, старший партнер".

Яна прочитала текст вслух. Мама слушала, не перебивая. Когда Яна закончила, обе долго молчали, обдумывая письмо.

– Значит, это правда, не ошибка, – тихо сказала мама. – Значит, это действительно кто-то из родственников.

– Не ошибка, – повторила Яна. – И он пишет: "наследство не является долгами". То есть там есть что-то ценное. Иначе, зачем бы нотариус так настаивал?

– Или это часть игры, – мама не сдавалась до конца, боясь поверить письму, а после горько разочароваться. – Сейчас они попросят денег за приглашение или за ускорение процедуры.

– Не попросили. Просто сказали, что предоставят приглашение.

Мама провела ладонью по лицу, будто хотела стереть усталость, тихо спросила:

– Что ты думаешь делать?

– Поеду, – сказала Яна без колебаний. – Если там есть хоть что-то, что я смогу продать, чтобы купить лекарства… Мам, я поеду, у меня нет выбора.

Мама прикрыла глаза. Когда же она открыла их, в них стояли слезы, но она кивнула.

– Тогда начинаем собирать документы на визу.

Они сидели за кухонным столом до вечера. Загранпаспорт у Яны был – делала три года назад, когда думала о поездке в Турцию с подругой. Но она не состоялась из-за болезни, о которой стало известно за несколько дней до вылета. Справки о работе, Яна числилась в маленьком издательстве, но уже полгода была в неоплачиваемом отпуске. Выписки из банка, почти пустые. Подтверждение от нотариуса, распечатали письмо с электронной почты. И самое главное – медицинская страховка. О ней пришлось думать отдельно.

– Позвони своему врачу, – посоветовала мама. – Пусть выпишет справку, что ты можешь лететь. И спроси, что делать с лекарствами.

Яна набрала номер доктора Кузнецовой. Та ответила после третьего гудка – настороженно, как всегда, когда речь заходила о чем-то, что выходило за рамки обычного приема.

– Здравствуйте. У меня к вам просьба, – начала Яна. – Мне придется слетать в Лондон. Недели на две, может, меньше. Нужна справка, что я могу лететь.

В трубке повисло долгое молчание. Потом врач осторожно спросила:

– А что в Лондоне?

– Наследство, – ответила Яна и сама удивилась, как просто это слово слетело с губ. – Дальняя родственница умерла, оставила какое-то имущество. Если повезет, смогу купить лекарства.

– Яна, ты понимаешь, что твое состояние нестабильное? – голос Кузнецовой стал строже. – На половинной дозе твои показатели упали. Я еще не получила последние анализы, но предполагаю, что они нехорошие.

– Я понимаю. Но если я не поеду, то через пару недель у меня вообще не будет лекарств. А там, может быть, спасение.

Врач вздохнула.

– Я выпишу справку. Но ты должна взять с собой запас лекарств хотя бы на месяц. И свой номер телефона оставь для экстренной связи. И сделай прививку от гриппа.

– Спасибо, доктор! Спасибо большое.

Она отключила звонок и обернулась к маме. Та смотрела на нее с тревогой.

– Ну что? – спросила мама.

– Едем в посольство в понедельник, – сказала Яна. – А до тех пор я соберу все бумаги. Справку Кузнецова сделает.

Они проговорили до полуночи. Обсуждали, как Яна будет передвигаться по Лондону, как свяжется с нотариусом, где будет жить. Потом мама сказала:

– А может, мне взять отпуск и поехать с тобой? Попрошу у Тани денег, она не откажет.

– Мам, у тебя нет отпуска. Ты его уже отгуляла в феврале, когда я лежала в больнице. И нам не хватит денег на два билета. А тете Тане мы и так еще не весь долг вернули. Я поеду одна.

– Я боюсь.

– Я тоже. Но иногда страх нужно перешагнуть.

Мама посмотрела на дочь долгим взглядом. В ее глазах читалось: "Когда ты стала такой взрослой?". Но она ничего не сказала. Только погладила Яну по голове, как делала в детстве и пожелала спокойной ночи.

Яна легла, но сон долгое время не приходил. Девушка была взволнована. В голове крутились мысли: виза, билеты, лекарства, нотариус, Лондон. Она почти не думала о самом наследстве – о том, что может получить. Ей хватало самого факта, что существует цель, куда-то ехать, что-то делать. Это было лучше, чем сидеть в четырех стенах и ждать, когда закончится "Лейкодин".

Глава 4.

Понедельник начался с очереди. Яна стояла у дверей визового центра в Москве с половины восьмого утра, хотя центр открывался только в девять. Вокруг толпились такие же, как она, – с папками, справками, приглашениями. Кто-то ехал учиться, кто-то работать, кто-то, как Яна, по приглашению родственников или нотариусов. Девушка чувствовала себя маленькой и беззащитной среди этого гвалта голосов, шуршания бумаг и запаха дешевого кофе из автомата.

Мама осталась дома – не было денег на два билета до Москвы и обратно, поэтому Яна поехала одна. Поезд дальнего следования, плацкарт, нижняя полка у окна. Дорога заняла шесть часов, она почти не спала, боясь пропустить свою станцию и боясь воров – в кармане куртки лежали все их сбережения. Деньги, которые мама копила на новые зимние сапоги. Теперь они должны были оплатить визу, дорогу и, если повезет, пару ночей в самой дешево отеле.

Яна переминалась с ноги на ногу, прижимая к груди папку с документами. Спина ныла после долгого сидения в поезде и двух часов стояния в очереди, боль поднялась от поясницы к лопаткам. Она заранее выпила обезболивающее, но таблетка уже почти перестала действовать, а гелем намазаться в общественном туалете было неудобно.

– Следующий! – гаркнул охранник у дверей.

Яна вошла внутрь. Стеклянные стены, пластиковые стулья, табло с номерами окон. Она взяла талончик, села в уголке и стала ждать. Пальцы теребили край папки. Внутри лежали: письмо от нотариуса, распечатка электронной переписки, загранпаспорт, справка о работе. Еще справка из банка – пустая, почти смешная, мама настояла положить на карту остатки, шестьсот рублей, чтобы "хоть что-то было". И самая важная бумага – письмо от доктора Кузнецовой о том, что Яна может лететь. Врач не написала правды о диагнозе, только сухое: "Состояние пациента стабильное, противопоказаний к авиаперелетам нет". Яна была ей за это благодарна.

– Окно пять, – объявил голос из динамика.

Яна подошла к окошку. За стеклом сидела девушка с идеальной укладкой и безразличными глазами. Она пролистала документы, что-то пометила в компьютере, спросила:

– Цель поездки?

– Вступление в наследство, – ответила Яна, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Документы на недвижимость есть?

– Нотариус сказал, что я получу их на месте.

Девушка поджала губы, но ничего не сказала. Взяла отпечатки пальцев, сфотографировала, содрала с паспорта обложку.

– Оплатите консульский сбор, – она протянула квитанцию. – Решение будет через пять-семь рабочих дней. Следующий.

Яна вышла на улицу с пустыми руками. Папка осталась внутри – документы приняли, теперь оставалось только ждать.

Она поехала обратно, в свой город. В поезде, глядя на мелькающие за окном поля и перелески, вдруг подумала:

"А что, если откажут? Что тогда?"

Ответ пришел сразу – тогда она вернется домой, сядет на кухне и будет смотреть, как тают таблетки в прозрачном пузырьке. Это был не вариант, это была смерть. Яна передернула плечами.

Она достала из рюкзака книгу – детектив, купленный на вокзале, и попыталась читать, но строчки сливались, плясали перед глазами, а сосредоточиться не удавалось. Перед мысленным взором стояло окно визового центра и равнодушное лицо девушки.

"Пожалуйста, пусть они дадут визу", – мысленно просила она кого-то. Бога, судьбу, да кого угодно. Может хоть кто-то услышит эту просьбу.

Через шесть дней, когда Яна уже почти потеряла надежду, на телефон пришло СМС: «Ваш паспорт готов к выдаче». Мама была на работе, поэтому Яна сама поехала в Москву, снова в тот же визовый центр, опять отстояла очередь. Сердце колотилось, когда она протянула российский паспорт.

Девушка в окошке, другая, но такая же равнодушная, что-то проверила, потом вдруг улыбнулась – механически, как учили на тренингах и торжественно озвучила, разве что без фанфар:

– Виза одобрена, сроком на полгода. Хорошей поездки.

Яна взяла паспорт, вышла на улицу и села на скамейку. Ноги больше не держали ее, сил уже не было. Она смотрела на наклейку на развороте – герб, фотография, ее имя, даты. Настоящая виза, в ее паспорте.

– Я еду в Лондон, – прошептала Яна и заплакала. Впервые за много месяцев – не от боли и страха, а от облегчения.

Обратный путь, сборы, прощание с мамой, все это было выматывающим.

– Яночка, возьми теплые вещи, там же сырость, – суетилась мама, утрамбовывая в чемодан свитер за свитером. – И лекарства не забудь. Я тебе положила две упаковки "Лейкодина", купила по старой цене, пока не закончились остатки. Хватит на две недели, если будешь пить по полной дозе.

– Мам, откуда деньги? – удивилась Яна.

– Нашла, – мама отвела глаза. – Не важно. Главное, чтобы ты не болела.

Яна понимала, что "нашла" означало "опять заняла у тети Тани", своей давней подруги или "продала папины часы", которыми очень дорожила, как памятью. Но спорить не стала.

В аэропорту они обнялись у стойки регистрации. Мама не плакала или старалась не показывать слезы. Яна тоже держалась. Только когда она прошла паспортный контроль и обернулась, увидев маму в толпе провожающих – маленькую, в старом пальто, у Яны защипало в глазах.

– Я вернусь! – крикнула девушка, хотя мама не могла услышать ее через стекло. И пошла к выходу на посадку.

Самолет взлетел в сумерках. Яна сидела у окна, смотрела, как огни города тают в облаках и думала о том, что оставляет позади. Боль, усталость, безнадежность. И летит навстречу неизвестности.

В соседнем кресле дремал лысый мужчина в дорогом костюме. Через проход молодая пара с ребенком, отец учил малыша говорить "Лондон". Стюардессы разносили воду и сок. Все было обыденно, почти скучно. И только Яна знала, что для нее этот полет, может быть, последний шанс.

Она достала из сумки конверт – тот самый, из шершавой коричневой бумаги, с гербом. Медленно погладила его пальцами. Потом вытащила письмо и перечитала его.

"Кто же вы такая, Маргарет Джейн Стоун?"

Самолет мягко качнуло. За бортом наступила ночь. А где-то там, внизу, уже проплывали огни европейских городов, приближая ее к туманному Лондону.

Лондон открылся ей с высоты россыпью золотых огней, темной лентой Темзы и силуэтами мостов. Яна прильнула к окну, забыв о своем страхе летать.

"Я действительно здесь, я смогла добраться, – девушка потрясенно рассматривала город. – Просто не верится!"

Глава 5.

Лондон встретил Яну серым небом, порывистым ветром и мелким дождем.

Она вышла из здания аэропорта Хитроу с маленьким чемоданом на колесиках и почувствовала, как сырость проникает под воротник куртки. Воздух был влажным, непривычно мягким после морозного российского. Девушка глубоко вдохнула и закашлялась: пахло бензином, мокрым асфальтом и еще чем-то далеким, может быть, океаном.

В руке она сжимала распечатку с адресом: "Harris, Finch & Co., Lincoln’s Inn Fields, 27". Нотариальная контора находилась в центре Лондона, в районе судов и адвокатских офисов. Яна заранее посмотрела карту, но все равно боялась заблудиться. Денег на такси не было – пришлось добираться на метро и автобусе.

В метро было шумно и многолюдно. Она вертела головой, пытаясь понять, куда идти и чувствовала себя маленькой, потерянной. Глупышкой, рискнувшей выбраться из зоны комфорта. Люди обтекали ее потоком, никто не замечал бледную девушку с чемоданом. Она поймала себя на мысли, что скучает по маме. И по небольшой кухне, где пахло овсянкой, жареным хлебом и кофе.

"Не отвлекайся, – велела себе девушка. – Сначала дело, потом все остальное. Лишь бы хватило сил".

Яна нашла нужный автобус, проехала несколько остановок и вышла на широкой улице, обсаженной старыми деревьями. Здания здесь были высокими, из желтого кирпича, с колоннами и массивными дверями. В воздухе пахло историей или просто старым камнем и листвой.

Дом с номером 27 оказался трехэтажным особняком с черными коваными решетками на окнах и медной табличкой у входа. Яна перевела дыхание, немного отдышалась, затем позвонила. Дверь открыл пожилой швейцар в темно-синей форме. Он вежливо улыбнулся и на английском спросил, к кому она приехала.

– Mr. Harris. I have an appointment (Мистер Харрис. У меня назначена встреча), – произнесла Яна, стараясь выговорить имя правильно.

Она написала нотариусу из Москвы, перед вылетом, и получила подтверждение на сегодняшний день. Швейцар кивнул, взял ее чемодан, проводил внутрь здания и указал на лифт.

Офис Эдварда Харриса находился на втором этаже. Яна вошла в приемную, где за столом сидела секретарь – строгая женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром.

– Miss Vetrova? (Мисс Ветрова?) – спросила она, поднимая глаза.

– Yes (Да).

– Mr. Harris will see you now. Please, come in (Мистер Харрис сейчас примет вас. Пожалуйста, входите).

Секретарь открыла дверь и Яна переступила порог.

Кабинет оказался просторным, с высокими потолками и огромным окном, выходящим во внутренний дворик. Стены были увешаны портретами – судя по костюмам, люди на них жили в прошлых веках. В центре стоял массивный дубовый стол, за которым сидел седовласый мужчина лет шестидесяти. Очки, строгий костюм, учтивое, но сдержанное выражение лица.

Из соседней комнаты вышла молодая женщина со светлыми волосы, серыми глаза и легкой улыбкой.

– Яна, здравствуйте, – сказала она по-русски и это было как глоток воды. – Меня зовут Елена. Я буду переводить Вашу беседу. Вы готовы?

– Да.

– Мисс Ветрова. Я Эдвард Харрис. Очень рад нашему знакомству, – мужчина улыбнулся, протянул руку для рукопожатия. – Прошу, присаживайтесь.

– Да, спасибо, – выдохнула Яна.

– Не волнуйтесь. Я заранее позаботился о переводчике. Моя помощница Елена поможет нам. Я отвечу на любые Ваши вопросы.

Они сели за стол. Харрис разложил перед собой бумаги – целую стопку, перевязанную тесемкой. Елена переводила синхронно, но Яне хватало времени, чтобы осмыслить каждую фразу.

– Начнем с самого важного, – сказал нотариус. – Ваша бабушка, Маргарет Джейн Стоун, урожденная Томпсон, скончалась 15 марта этого года. Ей было девяносто семь лет. Она прожила долгую жизнь и почти все эти годы – в Лондоне. Единственной кровной родственницей, которую ей удалось разыскать, оказались Вы. В завещании, составленном два года назад, она прямо указала Ваше имя, мисс Ветрова.

– Но я никогда не слышала о ней, – призналась Яна. – Моя мама тоже.

– Это неудивительно. Маргарет Джейн Стоун, потомок из семьи русских эмигрантов Орловых. История этой семьи – довольно сложная и трагичная, с разрывами и потерями, – нотариус достал лист бумаги, на котором оказалось генеалогическое древо семьи и принялся рассказывать. – Николай Михайлович и Анна Дмитриевна Орловы, с дочерьми Елизаветой и Лидией, покинули Российскую Империю в 1916 году. Они сознательно не поддерживали связь с теми родственниками, которые остались в Империи. Лидия Николаевна Орлова, младшая дочь, позже вышла замуж и стала миссис Томпсон. У нее в браке родилась дочь, которую назвали Маргарет Джейн. Та, в свою очередь, достигнув совершеннолетия, сочеталась узами брака с мистером Стоуном, взяв его фамилию. К сожалению, ее супруг рано умер, детей и наследников, она не имела. Ваша бабушка всю жизнь носила траур по своему мужу. Однако под конец жизни… – Харрис сделал паузу. – Миссис Стоун пожалела о том, что не поддерживала никакой связи с родственниками в России. Она наняла детектива, чтобы найти их, если таковые имеются.

Яна переваривала информацию. Бабушка, которую она никогда не знала, искала ее. Зачем? Что ей было нужно? И фамилия Орловы была ей знакома, у ее погибшего папы была такая же.

– А что стало с другой сестрой? – спросила Яна, не веря, что там тоже нет наследников.

Харрис достал из какой-то папки пару листов пожелтевшей бумаги, некоторое время помолчал, затем, указав на документы, произнес:

– К сожалению, судьба старшей дочери Орловых не менее трагична. Елизавета Николаевна Орлова пропала без вести накануне своей свадьбы. Ее дальнейшая судьба неизвестна до сих пор. Допросы семьи и соседей ни к чему не привели, полицейское расследование зашло в тупик.

Яна опешила от таких слов, это не укладывалось в голове. Как могла исчезнуть девушка и не найтись?

– Поиски ничего не дали. На кладбище, где покоятся все Орловы и их потомки, установлен памятник Елизавете Николаевне, но там пустая могила, – пояснил нотариус. – Следовательно, у нее не было детей. Вы, мисс Ветрова, единственная наследница.

– В чем заключается наследство? – наконец спросила Яна напрямую, решив, что обдумает печальную историю семьи Орловых позже.

Харрис взглянул на Елену, та едва заметно кивнула – перевела точно.

– Особняк на Альберт стрит, 7. Это ваш основной актив. Также небольшой банковский счет – около десяти тысяч фунтов стерлингов. Деньги мы переведем Вам после оформления права собственности. Но главное – это дом. Он старый, нуждается в некотором ремонте, но его стоимость на рынке недвижимости Лондона весьма значительна.

Яна сидела, не дыша. Около десяти тысяч фунтов – это целый миллион рублей, хватит на пару месяцев лекарств. А если продать особняк… Она боялась даже думать о таких баснословных цифрах.

– Чтобы вступить в наследство, – продолжил Харрис, – Вам необходимо подписать эти документы. Подтверждение личности, отказ от претензий со стороны других возможных наследников, хотя их и нет, принятие имущества. Вы согласны?

– Да, – ответила Яна не раздумывая.

Она подписывала бумагу за бумагой, иногда замирая над строчками, которые Елена переводила отдельно. Процесс занял около часа. Когда все было закончено, нотариус собрал листы в аккуратную стопку и протянул Яне ключи – два старых, темных от времени, на железном кольце.

– Это от входной двери и от калитки. Поздравляю, мисс Ветрова. Теперь Вы собственница.

Яна взяла ключи, сжала их в ладони. Они были тяжелыми, холодными.

– И последний вопрос, – Харрис взглянул на нее поверх очков. – Где Вы остановитесь в Лондоне? Могу ли я порекомендовать Вам недорогую гостиницу неподалеку?

Яна растерянно моргнула.

– Я… – она замялась на мгновение, – Я не забронировала ничего, приехала сюда прямо из аэропорта. Думала сначала закончить с документами, а потом искать жилье.

Нотариус переглянулся с Еленой. Та тихо перевела, хотя Яна и так сказала все сама.

– Понимаю, – произнес Харрис. – В таком случае, позвольте предложить Вам иное. Особняк на Альберт стрит, хоть и пустовал последние годы, находится в подходящем для проживания состоянии. Вода, электричество, отопление – все работает. Покойная миссис Стоун содержала дом в порядке до последнего. Вы можете поехать туда сегодня. Это сэкономит Ваши средства, время и нервы.

– Вы уверены? – спросила Яна. – Я не знаю…

– Абсолютно уверен. Я распоряжусь, чтобы Вас отвезли на машине фирмы. Это бесплатно. А там уже осмотритесь и решите, как поступить. Если что-то не понравится – всегда можно снять комнату в городе.

Яна колебалась всего секунду, другого варианта у нее не было, как и лишних денег.

– Хорошо. Спасибо.

Нотариус нажал кнопку на столе, отдал распоряжение секретарю. Через пять минут к подъезду подъехал черный «Ягуар» с шофером в форме. Елена помогла Яне спустить чемодан, пожала руку на прощание.

Машина плавно выехала из центра Лондона. Яна сидела на заднем сиденье, прижавшись лицом к стеклу. Город проплывал мимо: сначала чопорные особняки и суды, потом широкие улицы с магазинами и кафе, зеленые парки, жилые кварталы. Дождь почти перестал и сквозь облака изредка пробивался робкий солнечный луч.

Они въехали в нужный район, он оказался немного холмистым, где старые деревья росли прямо у тротуаров, а особняки прятались за высокими оградами и живыми изгородями. Воздух здесь был чище и пахло уже не бензином, а мокрой листвой, землей.

– Альберт стрит, – произнес шофер, единственный раз за всю дорогу.

Они свернули в узкую улочку, вымощенную брусчаткой. По обе стороны тянулись заборы, за которыми угадывались сады. В конце показался двухэтажный дом из темного кирпича, с черепичной крышей и высокими узкими окнами. Машина остановилась у металлической калитки.

– Приехали, – сказал шофер.

Яна вышла. Чемодан она взяла сама, водитель не предложил помощь.

Девушка посмотрела на дом. Он был красивым и пугающим одновременно. Стены, выложенные из старого кирпича, кое-где покрылись мхом. Крыша чуть просела в центре, но выглядела крепкой. Окна были темными, без штор, и казалось, что дом смотрит на нее пустыми глазницами.

Яна подошла к калитке, отперла ее ключом. Та жалобно скрипнула, но поддались. Она прошла по усыпанной листвой дорожке, мимо заросшего сада, где кусты роз давно не знали секатора, а трава поднималась выше колен.

Крыльцо было каменным, с двумя ступенями. Дверь – массивная, дубовая, с кованой ручкой в виде львиной головы. Яна вставила ключ, повернула. Замок щелкнул громко, как выстрел. Она толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо сладким – может быть, лавандой, рассыпанной когда-то в шкафах. Прихожая была просторной, с высоким потолком и полом, выложенным плиткой. Справа – лестница на второй этаж, слева – дверь в гостиную, прямо – длинный коридор, уходящий вглубь дома.

Яна сделала несколько шагов. Чемодан покатился за ней, скрипя колесиками по плитке. Она подняла глаза на лестницу, на старые портреты, висевшие на стенах, на тяжелую люстру под потолком, затянутую паутиной.

И тут она услышала звук. Тихий, скребущий. Яна замерла, сердце екнуло. Звук повторился – скрип. Яна вздрогнула и резко развернулась. Она посмотрела на входную дверь. Та была открыта – в проеме виднелся серый сад и кусочек неба. Свет из прихожей падал на гравий дорожки. Она хотела вернуться, закрыть за собой дверь. Но в ту же секунду та, с протяжным стоном, захлопнулась сама.

Глава 6.

Сначала Яна просто стояла в прихожей и непонимающе смотрела на закрывшуюся дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Девушка отпустила чемодан, медленно подошла к двери, дернула ручку – та поддалась легко, без скрипа. Замок не был заперт. Старые дома, как она слышала и читала в книгах, любят такие шутки.

– Ничего страшного, – тихо сказала Яна вслух. Голос в пустой прихожей прозвучал глухо, неуверенно. – Просто сквозняк.

Решив больше не акцентировать внимание на произошедшем, девушка провернула ключ в замочной скважине и отправилась осматривать особняк.

Первой была гостиная. Большая комната с высоким окном, выходящим на заросший сад. Посередине – камин из черного мрамора, с давно погасшими углями. Вдоль стен – старые книжные шкафы, забитые книгами в кожаных переплетах. Мебель под белыми чехлами походила на привидений, застывших в странных позах. Яна сдернула один из них – под ним оказался диван с вышитой спинкой, бархат цвета бордо, выцветший на солнце за годы.

Пол под ногами был паркетный, местами вздувшийся от сырости. Когда она ступала, доски жалобно поскрипывали.

Яна прошлась вдоль шкафов, вытащила одну книгу наугад – та оказалась на французском языке, изданная в 1898 году. Пролистав несколько страниц, Яна поставила ее обратно. В углу стояла напольная ваза с засохшими ветками. На стене над ней – портрет, потемневший от времени. Пожилая женщина в черном платье, с жестким лицом и цепкими глазами. Яна невольно поежилась.

– Бабушка? Прабабушка? Кто вы? – прошептала она, вглядываясь в изображение, словно то могло ответить ей. Старый портрет, разумеется, хранил молчание.

Яна вышла в коридор и двинулась дальше. Кухня оказалась в конце первого этажа – просторная, с плитой, похожей на антиквариат, и огромным деревянным столом посередине. Старенький холодильник тихонько жужжал, внутри горела лампочка, но кроме плесени на резиновых прокладках там ничего не было. Яна решила, что купит продукты завтра.

За кухней обнаружилась дверь в подвал – узкая, низкая, с каменными ступенями, уходящими вниз, во тьму. Яна посветила фонариком на телефоне – ступени были пыльными, стены сырыми. Она не стала туда спускаться. Решила, что это успеется.

На втором этаже были три спальни и еще одна маленькая комната, похожая на будуар.

Первая спальня оказалась пустой – только кровать под чехлом и комод с треснувшим зеркалом. Вторая, поменьше, вероятно, гостевая.

Зато третья, в конце коридора, выглядела более-менее обжитой. Кровать здесь была застелена льняным покрывалом, подушки в наволочках. На туалетном столике покоились щетка для волос, пудреница, старинное перо для письма с чернильницей и потухшая свеча в подсвечнике. На стене висело платье – старомодное, длинное, из тяжелого шелка. Яна провела рукой по ткани, она пахла лавандой и пылью.

– Здесь кто-то жил, – тихо сказала девушка. – Не так давно.

Она подумала о Маргарет, о пожилой женщине, которая умерла в марте. О ее жизни, о которой Яна никогда не узнает. О том, что она – ее бабушка и оставила ей этот дом.

"Для чего? Из чувства долга? Вины? Или просто не хотела, чтобы особняк достался чужим людям?"

Ответов на эти вопросы не было.

Усталость навалилась внезапно. Все тело ломило – после перелета, после долгого дня, после напряжения последних недель. Спина ныла, суставы гудели. Яна вспомнила, что еще не выпила вечернюю дозу "Лейкодина". Достала из сумки прозрачный пузырек, проглотила половину таблетки, запила водой из принесенной с собой бутылки.

– Завтра, – прошептала Яна, глядя на одиноко висящее платье. – Завтра я осмотрю остальное, сегодня сил нет.

Она достала телефон. На экране было лишь одно сообщение, от мамы: "Долетела? Я волнуюсь. Позвони, как будешь в гостинице".

Девушка нажала на кнопку видеозвонка. Мама ответила почти сразу – ее лицо высветилось на экране, усталое, взволнованное.

– Яночка! Слава богу! Где ты? Как долетела? Почему так поздно звонишь?

– Все хорошо, мам, – девушка постаралась улыбнуться. – Я была у нотариуса. Все оформили, дом теперь мой. Эта Маргарет действительно оказалась дальней родственницей папы, представляешь?

– Не верится… Кто бы мог подумать, – прошептала мама. – А где ты остановилась?

– В самом доме. Нотариус сказал, что он пригоден для жизни. И он оказался прав – здесь есть все. Я сейчас в спальне. Завтра покажу тебе по видео, хорошо?

Мама помолчала, потом произнесла тихо:

– Ты одна в чужом доме, в чужой стране. Я боюсь за тебя.

– Мам, здесь безопасно. Район, вроде, хороший, дом крепкий. А главное – бесплатно. Денег на гостиницу у меня бы не хватило.

Яна видела, что мама не успокоилась, но спорить не стала, лишь устало произнесла:

– Поешь перед сном и не забудь выпить лекарство.

– Уже приняла.

– Хорошо. Тогда завтра созвонимся, отдыхай, Яночка. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, мам.

Девушка отключила видеозвонок. В комнате снова стало тихо – только ветер за окном шевелил кроны тисовых деревьев. Яна разделась, нашла в шкафу стопку чистого постельного белья, оно пахло лавандой, как и все здесь, перестелила кровать, насколько смогла. Потом погасила свет – не полностью, оставила тусклый ночник на туалетном столике.

Легкая дрожь пробежала по ее спине, когда она укрылась одеялом. Простыни были прохладными, мягкими и пахли той же сладковатой сухостью, что и весь дом.

– Спокойной ночи, – сонно прошептала Яна в пустоту.

Она закрыла глаза. Усталость взяла свое – сознание начало проваливаться во тьму, как в мягкую перину. Сны не приходили, только серый туман заволакивал мысли.

И тогда, на самой грани сна, она почувствовала это. Легкое, почти невесомое прикосновение к волосам. Будто кто-то провел по ним кончиками пальцев или ветерок пробежался от окна до изголовья кровати. Она вздрогнула, но не открыла глаза. Тело было слишком тяжелым, а разум усталым. Прикосновение повторилось – еще нежнее, медленнее. Сквозняк, ласкающий ее волосы. Или чья-то невидимая рука, желающая ей спокойной ночи.

Яна почувствовала, как напряжение уходит из плеч, как разжимаются сжатые зубы. Стало тепло, не от одеяла – изнутри, будто кто-то тихий и добрый находился рядом. Она провалилась в сон без сновидений.

В комнате, где спала Яна, чуть колыхнулось платье на стене. Словно кто-то прошел мимо, не желая разбудить девушку. По стене пробежала тень и растаяла.

Глава 7.

Яна проснулась от того, что в комнате стало слишком светло. Солнце, лондонское и бледное, но настойчивое, пробивалось сквозь неплотные шторы. Девушка открыла глаза, несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был высоким, с лепниной по углам, совершенно незнакомым. Она перевела взгляд на стену, где все также висело старомодное платье, на туалетный столик, уставленный различными вещицами, часть которых Яна так и не рассмотрела вечером.

Вчерашний день вернулся отрезвляющей пощечиной: Лондон, нотариус, особняк на Альберт стрит.

"Я действительно здесь".

Тело ответило привычной болью – спина ныла, суставы ломило. Но было и что-то новое: легкое чувство голода, почти забытое за последние месяцы. Обычно по утрам есть не хотелось, но сегодня желудок впервые за долгое время начал бунтовать и требовал еды.

"Может быть, сказалась дорога? Или смена обстановки?"

Яна улыбнулась и села на кровати, свесила ноги. Еще сонная, она пыталась нащупать свои пушистые тапочки с ушками. Потом хмыкнула, осознав, что их здесь нет. Пол был холодным, деревянным. Вчера девушка не увидела никаких тапочек, поэтому пришлось наступать на доски босиком. Яна поежилась, накинула кофту поверх пижамы и вышла в коридор.

Днем особняк выглядел иначе. Свет проникал в высокие окна, а тени уже не казались такими густыми и зловещими. Скрип половиц звучал привычно – так скрипят старые дома во всем мире, будто тихонько переговариваются, перешептываются с теми, кто в них живет.

В кухне она нашла чайник, не привычный электрический, а старый, эмалированный, для газовой плиты. Пришлось повозиться с газом, но конфорка поддалась, загорелась синим цветом. Яна поставила воду, заварила чай из пакетика, который нашла в сумке, мама положила на всякий случай. В холодильнике было пусто, ни хлеба, ни сыра с огурцом для бутерброда. Только соль в старой солонке, изящная сахарница полная на половину и полбанки варенья, похоже яблочного.

– Надо идти в магазин, – сказала она вслух.

Переоделась в джинсы и свитер, проверила кошелек. Фунты, которые на поменяла еще в Москве, лежали аккуратной пачкой. Денег было немного, но на несколько дней на еду хватит.

Ближайший магазин Яна нашла, пройдя пешком минут пятнадцать. Небольшой супермаркет на углу, с вывеской "Tesco Express". Внутри пахло свежей выпечкой и кофе. Девушка взяла корзинку, направилась к рядам, как в замедленной съемке. Все было незнакомым: названия продуктов, цвета упаковок, цены. Она купила хлеб, яйца, сыр, йогурты, бутылку воды и несколько яблок. Взяла самую дешевую пасту, банку томатного соуса для ужина.

На кассе Яна расплатилась, чувствуя себя почти обычным человеком. Например, туристкой, которая приехала в Лондон, чтобы неспешно гулять и осматривать достопримечательности. А не девушкой, которая ищет способ выжить.

Домой она вернулась через полчаса. Солнце уже поднялось выше, сад за окнами казался почти уютным, хоть и оставался заросшим, диким. Яна приготовила себе яичницу с тостами, съела ее с аппетитом, какого не помнила уже много месяцев, выпила чай. И приняла утреннюю дозу лекарства, снова половину таблетки.

– Теперь осмотр, – сказала она себе, когда тарелка опустела.

Яна начала снизу, с комнат, куда не заглядывала вчера. За гостиной обнаружилась маленькая библиотека. Высокие стеллажи от пола до потолка, набитые книгами на английском, французском, русском языках. Яна вытащила наугад один томик, это оказалась книга "Война и мир" на русском, дореволюционная орфография, твердый переплет с потертыми углами. На титульном листе стояла подпись: "Елизавета Орлова, 1912 год".

"Елизавета, – подумала Яна. – Та самая, которая пропала. Что же с тобой случилось?"

Она задумчиво поставила книгу обратно. В библиотеке было сумрачно, пахло старой бумагой и кожей. Яна пообещала себе вернуться сюда позже.

Затем она поднялась на второй этаж, заглянула в комнату, которую вчера приняла за будуар. Оказалось, что это была маленькая мастерская. Мольберт, краски, несколько незаконченных этюдов. На одном был нарисован мужской портрет, размытый, но с узнаваемыми чертами: высокий лоб, впалые щеки, пронзительный взгляд. Яна задержалась перед ним, внимательно всматриваясь.

"Кто ты такой? Тоже Орлов?" – подумала она. Портрет не ответил, незнакомый мужчина продолжал молча смотреть на нее.

Девушка оглядела ванную, старую, но чистую, с ванной на львиных лапах. Кладовка оказалась почти пустой, лишь несколько вешалок и старый пылесос. И еще одна спальня, самая маленькая, похожая на комнату для прислуги. Везде было пыльно. Но нигде не обнаружилось и следа недавнего присутствия, обжитости, кроме спальни, где она ночевала.

Вернувшись в свою комнату, Яна взяла телефон и позвонила маме. На этот раз не видео, а обычный звонок, связь была неважной.

– Мам, я уже позавтракала, сходила в магазин. Дом огромный, я только половину осмотрела.

– И как он? Не страшно одной? – голос мамы был напряженным.

– Немного страшно, но все нормально. Дом старый, но крепкий. Сегодня поищу что-нибудь ценное, может, найдутся документы или еще что-то.

– Ты смотрела, нет ли там каких-нибудь картин, например, или старинной мебели?

– Пока не смотрела. Но картины есть – портреты. Может, они что-то стоят.

– Не вздумай ничего продавать, пока не оценишь.

– Хорошо, мам, я все посмотрю. Позвоню вечером.

Она отключилась, в доме снова воцарилась тишина. Немного полежав, девушка продолжила осмотр.

Оставалась одна дверь, которую Яна еще не открыла. В конце коридора на первом этаже, сразу за лестницей. Она заметила ее еще вчера, но тогда не обратила внимания, решив, что там, наверное, чулан или еще одна кладовка.

Теперь она подошла к ней, толкнула. Дверь оказалась тяжелой, из массива дуба, с бронзовой ручкой в виде львиной головы – такой же, как на входной.

За ней был кабинет. Яна замерла на пороге.

Комната оказалась небольшой, с высоким потолком, с одним окном, выходящим в сад. Посередине стоял письменный стол – массивный, темный, с инкрустацией. На стенах висели портреты и несколько дипломов в рамках. У стола стояли два кресла с высокими спинками. В углу расположился книжный шкаф, забитый папками и тетрадями.

Здесь пахло по-другому. Не пылью и лавандой, а деревом, воском и чем-то сладковатым, как сухие духи.

Яна вошла в кабинет, провела рукой по столешнице. Ни царапины, ни пылинки. Стол содержали в идеальной чистоте, будто кто-то протирал его совсем недавно. Это показалось странным, однако не насторожило.

"Быть может кто-то приходит сюда иногда, убирает в доме?"

Девушка села в кресло. Оно было жестким, но удобным, с подлокотниками, на которых остались следы от чьих-то локтей. Перед ней, на столе, лежала стопка бумаг: счета, какие-то письма, конверты. Вникнуть в их суть Яна не могла, не хватало знаний английского языка. Но не они привлекли ее внимание.

В верхнем ящике стола, слева, была замочная скважина. Яна дернула за ручку – ящик не открывался. Заперт. Но ключ… Он торчал в замке. Старый, темный, с фигурной головкой.

Она повернула ключ, замок тихо щелкнул и ящик поддался. Внутри оказалось пусто.

"Странно, – подумала Яна, тупо уставившись на пустое пространство. – Зачем тогда заперли? Или здесь что-то хранилось, что потом куда-то перепрятали?"

Любопытство заставило девушку опустить руку в ящик, постучать по дну, проверить все. Но никакого двойного дна там не оказалось. Ничего не понимая, Яна посидела еще пару минут. Затем, закрыла ящик и зачем-то повернула в замке ключ.

Поднявшись на ноги, девушка прошлась по небольшому кабинету от стены к стене. За окном виднелся заросший сад. Почему-то стало жаль его. Покинутый своей хозяйкой, он одичал, потерял свою красоту. В том, что ухоженный сад был красив, Яна не сомневалась.

Отвернувшись от окна, девушка посмотрела на портреты, висящие на противоположной стене, подошла к ним. Семья из четырех человек смотрела с одного. Глаза людей были грустными. Мужчина сидел рядом с женщиной, за их спинами стояли две девушки. Яна присмотрелась внимательнее.

"Это, наверное, Орловы, которые уехали из Империи, – она подошла чуть ближе, припоминая имена, которые назвал ей нотариус. – Николай Михайлович и Анна Дмитриевна".

Яна рассматривала их, отмечая про себя, что они не улыбались. Даже намека на тень улыбки не было на их губах. Взгляд скользнул за спины, на двух девушек. На первый взгляд те казались очень похожими, словно двойняшки. Однако присмотревшись получше, Яна поняла, что между ними была разница, вероятно, совсем небольшая, может в один или два года.

Рядом висел портрет со свадьбы, где одна из сестер была в белом платье. Сравнив между собой изображения, Яна поняла, что справа на семейном портрете была Лидия, младшая сестра. Она перевела взгляд на девушку слева.

"Елизавета", – Яна произнесла про себя имя пропавшей без вести Орловой и по ее спине пробежал мороз.

Девушка отвернулась, рассматривая другие портреты. Рядом висел большой, всмотревшись в который, Яна застыла на месте. На нее смотрела Елизавета Орлова пронзительно, печально, так, что Яне стало не по себе от ее глаз. Слишком много боли было в них, слишком для такой молодой и красивой девушки. Яна инстинктивно попятилась назад. Под ногой скрипнула половица и она почувствовала, как пятка слегка проваливается во что-то. Испуганно посмотрев вниз, девушка поняла, что часть паркетной доски прогибается вниз под весом.

"Что за… – Яна опустилась на колени, потыкала пальцем в пол. Один фрагмент поддался. – Интересно… Что это такое?"

Небольшой кусок паркетной доски с ширину ладони не был прибит и просто лежал. Быстро осмотрев письменный стол, Яна взяла ножницы и нож для бумаги, опять оказалась на полу. Внутри появился какой-то азарт, предвкушение чего-то неизвестного.

"Тайник?"

Она подцепила ножницами кусок доски, попыталась поднять, но он соскальзывал, отказываясь открыть то, что скрывал. Вооружившись ножом для бумаги, Яна постаралась подцепить его с двух сторон. Пыхтя, ей удалось его вытащить. В полу перед ней было небольшое отверстие. Включив фонарик на смартфоне, девушка посветила внутрь, но ничего не увидела, там было темно.

"Ладно, – она вздохнула и аккуратно просунула внутрь руку. Пальцы уперлись во что-то шершавое. – Что это?"

Яна озадаченно пыталась понять, что именно она нащупала и какого оно размера. Найдя край, девушка старалась вытащить это из отверстия, но не получалось. Яна попыталась свернуть это. Спустя пару минут, почти отчаявшись, она вытащила из отверстия в полу какую-то тетрадь или книгу в мягком кожаном переплете зеленого цвета. Запустив туда еще раз руку, она удостоверилась, что больше там ничего не было. Вернув на место кусок паркетной доски, Яна поднялась на ноги и прошла к столу.

"И что же такого секретного здесь? Зачем спрятали под полом?" – девушка села в кресло.

Тетрадь покрывал слой пыли, не исключено, что вековой. Яна стряхнула ее, с досадой почувствовала, как часть ее осела на пальцах. На обложке не было ни названия, ни имени, ничего. Края страниц пожелтели от времени. Она медленно открыла первую страницу, та жалобно затрещала в ее руках. Яна увидела текст, написанный красивым, каллиграфическим почерком – старомодным, с наклоном, на русском языке.

Первая строка гласила:

"15 января 1916 года, Петроград.

Сегодня я решила, что буду вести дневник. Пусть хоть бумага помнит, что здесь и сейчас жила я, Елизавета Орлова, и мне было страшно…"

По телу Яны пробежали мурашки, дыхание перехватило. Она хотела закрыть дневник и отложить до вечера. Но пальцы уже не слушались ее, глаза жадно бегали по строчкам, ловя каждое слово, выведенное красивым почерком.

Глава 8.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 января 1916 года, Петроград.

Сегодня я решила, что буду вести дневник. Пусть хоть бумага помнит, что здесь и сейчас жила я, Елизавета Орлова, и мне было страшно.

Маменька говорит, что это неприлично для девушки – записывать свои мысли, будто она какая-нибудь "синий чулок"3. Но маменька сейчас занята другими заботами, а мне нужно доверить бумаге то, о чем не скажешь даже самой близкой подруге.

Начну с того, почему я взялась за перо.

Мне семнадцать лет. Я живу с родителями в собственном доме на Английской набережной, у нас есть прислуга, балы, театры. По всем меркам я должна быть счастлива. Но это не так. Последние месяцы в Петрограде происходит что-то нехорошее. Взрослые говорят об этом тихо и только тогда, когда думают, что дети не слышат их. Но я уже не ребенок и слышу все.

Война4 идет уже второй год. Папа каждый вечер читает газеты, хмурится и печально качает головой. Маменька часто молится перед иконой, которую привезла из Москвы. У нас в доме постоянно пахнет ладаном и тревогой.

А на улицах – люди. Их стало больше, чем раньше. Они странные, чужие, такие, каких я раньше не замечала. Они стоят у застав, ходят по Невскому, смотрят исподлобья. Я выросла в Санкт-Петербурге, пусть он и переименован в Петроград5, я люблю этот город, но сейчас он мне не нравится. Он стал другим, злым, холодным и опасным.

Папа говорит, что так дальше продолжаться не может. Маменька плачет каждую ночь. А я сижу в комнате, смотрю в стену и не понимаю, что будет с нами дальше? Лидочка ничего не замечает, не чувствует. Она еще маленькая для всего этого.

Наш дом, когда-то наполненный музыкой, смехом, радостью, теперь погрузился в тревожную тишину.

Поэтому я начала вести этот дневник. Пусть хоть бумага помнит все: что мы жили, что с нами было..."

"22 февраля 1916 года, Петроград.

Сегодня к нам приезжала в гости тетя Маша из Царского Села. Она шепталась с маменькой в кухне так громко, что я все слышала.

– Пора уезжать, – сказала тетя Маша. – У нас нет другого выхода.

– Господи, помилуй нас! Это наш дом, здесь наша земля, – маменька нервно заламывала руки, потом заплакала. – Почему мы должны уезжать, Машенька? И куда? Где сейчас нет опасности? Я не хочу никуда ехать. Почему это происходит с нами? За что Господь с нами так поступает? Для чего так испытывает?

– Земля теперь не наша, – вздохнула тетя, беря маменьку за руку и поглаживая ее. – Дуняша моя на прошлой неделе видела, как на Знаменской площади стреляли. Наши же стреляли в наших. Это конец, Анечка, всему конец. Империи, Царю, нам всем.

Когда тетя уехала, маменька потом долго не выходила из спальни. Я слышала, как она плакала.

Вечером папа собрал всех нас в гостиной и объявил:

– Скоро мы уедем в Лондон. Я уже начал оформлять документы.

– А как же дом? – спросила я, заплакав. – Как же наши вещи, картины, библиотека?

В нашем доме большая библиотека. Мне так нравилось проводить в ней время. Папа собирал книги всю жизнь, их было много, среди них имелись редкие экземпляры, изданные в небольшом количестве.

– Продадим, – ответил папа жестко. – Возьмем только самое необходимое. Деньги переведем в английский банк. Чтобы не терять время, пожалуйста, начинайте собирать самое необходимое. Пусть все будет готово к отъезду.

– Когда мы вернемся обратно? – спросила Лидочка, держа мою руку. Я чувствовала, как дрожат ее пальцы.

Папа не ответил, отвел глаза. Маменька молчала все время. Она сидела в кресле, прямая как стрела, и смотрела в одну точку. На ее красивом лице не было никаких эмоций.

А я думала о своих подругах. О Наташеньке Салтыковой, с которой мы вместе учились в гимназии. О Сашеньке Голицыной, с которой делились секретами про мальчиков. Они не уезжают никуда. Их родители говорят, что все обойдется, что это временное безумие и оно вскоре прекратится.

Я не знаю, кто прав. Я постоянно чувствую страх от неизвестности. И сердце у меня болит так, будто его уже вынули из груди и положили на холодное блюдо..."

"10 марта 1916 года, Петроград.

Папа каждый день куда-то ездит, но не говорит об этом.

Он продал наш новый экипаж и половину лошадей, продал маменькину шубу – соболь, царский подарок. В наш дом приходили незнакомые мне люди, осматривали некоторые картины, торговались, жаля сбить цены. Кто-то купил круглый стол и стулья из гостиной. Маменька не плакала, только кусала губы и молчала. Я видела все.

Я помогаю укладывать вещи. Мы берем с собой мало: серебро, несколько картин, папины письма. И несколько моих книг. Толстого и Чехова я не оставлю, даже если придется нести их самой.

Лидочка плачет постоянно и плохо ест. Она не понимает, почему мы должны уезжать, не понимает, что происходит в Петрограде. Я рада, что сестра не слышит разговоров родителей. Лучше, пусть она находится в неведении. Не хочу, чтобы Лидочка боялась так же сильно, как я.

Маменька сказала, что мы поедем через Финляндию, потом на пароходе в Англию. Я никогда не была на пароходе. Я вообще нигде не была, кроме Москвы и Царского Села.

Мне очень страшно. Но папа, положив руки на мои плечи, жестко сказал:

– Никогда и никому не показывай свой страх, Лиза. Мы – Орловы. Мы не боимся ничего.

Он не знает, что я боюсь. Боюсь всего: темноты, этих страшных людей на улицах, которые кричат: "долой!". Боюсь, что мы опоздаем, не сможем уехать, и что не опоздаем, покинем Империю.

Что нас ждет там, в чужой стране? Столько страхов внутри…"

"25 марта 1916 года, Петроград.

Вчера на Невском стреляли. Мы были дома, но все слышали. Папа запер все двери на засовы, велел никому не подходить к окнам. Вся прислуга уволилась. Даже наша старая нянька ушла. Сказала, что больше не может смотреть на "это безобразие". Что она имела в виду под этими словами, я так и не поняла.

Остались мы совсем одни. Я помогаю маменьке готовить, хотя никогда этого не делала. Кипяток обжег мне руку, но я не заплакала. Орловы не плачут, никогда.

Завтра приедет человек от папиного знакомого, он довезет нас до границы. Папа сказал, что у нас есть какие-то бумаги, я в них ничего не понимаю. Но с ними мы можем отправиться в Лондон и там жить.

Я написала прощальные письма Наташеньке Салтыковой и Сашеньке Голицыной. Не отправила – не знаю, дойдут ли? Спрятала их в шкатулку. Может быть, когда-нибудь я вернусь сюда и прочту им сама. И мы вместе посмеемся над этими глупыми страхами.

А может быть, никогда уже не вернусь. Я не знаю, что нас ждет дальше.

Петербург, мой родной Петербург. Я смотрю на тебя из окна – серая Нева, Исаакиевский собор, шпиль Петропавловской крепости. Я выросла с тобой, а теперь уезжаю и не знаю, увидимся ли мы снова.

Если кто-то когда-нибудь прочитает эти строки, знайте: я не хотела уезжать. Я люблю эту землю. Но одна любовь не спасет нашу семью.

Завтра – в путь…"

За окном шумел лондонский ветер. Но Яне казалось, что она слышит, как где-то далеко кричат чайки над Невой.

_____

3 – "Синий чулок" (англ. bluestocking) – насмешливое прозвище ученой женщины, лишенной обаяния и всецело поглощенной книжными интересами. В более широком смысле – ироническое обозначение женщины, внешний вид, личные качества, поведение, деятельность, интересы и/или образ жизни которой в значительной степени не соответствуют фемининному стереотипу о них в её окружении – как правило, считаясь подобающими или положительными для мужчин и неподобающими либо ненормальными для женщин. Выражение родилось в Англии в 1760-х годах в салоне писательницы Элизабет Монтегю. По одной из версий, самым активным и видным членом этого кружка был ученый-ботаник, писатель и переводчик Бенджамин Стиллингфлит, который всегда носил синие шерстяные чулки вместо предписанных этикетом черных шелковых. Когда он пропускал заседание кружка, там говорили: "Мы не можем жить без синих чулок, сегодня беседа идет плохо – нет синих чулок!". Таким образом, прозвище "синий чулок" первым получил мужчина, а сам кружок стали иронически называть "Обществом синего чулка".

4 - Первая мировая война – глобальный военный конфликт, который длился с 28 июля 1914 года по 11 ноября 1918 года. В нем участвовали 38 государств из 59 существовавших на тот момент, в них проживало около двух третей населения земного шара. Боевые действия распространились на Европу, Ближний Восток, Африку, а также на некоторые районы Азии. Конфликт стал результатом острых противоречий между двумя военно-политическими блоками: Антантой (Россия, Великобритания, Франция) и Центральными державами (Германия, Австро-Венгрия, Османская империя, Болгария). Таким образом, 1916 год стал для Антанты временем как ярких побед (Брусиловский прорыв), так и затяжных, кровопролитных сражений, которые истощали ресурсы стран-участниц и подрывали их моральный дух. Эти факторы в значительной степени предопределили революционные события 1917 года в Российской Империи и ее выход из войны в 1918 году.

5 – Петроград – Санкт-Петербург носил это название с 1914 по 1924гг.

Глава 9.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"27 марта 1916 года, в дороге.

Мы едем уже вторые сутки. Петроград остался позади – серый, затянутый дымкой, чужой. Я боялась забыть его, смотрела на него из окна кареты, пока мы не свернули на Выборгскую дорогу. И все это время не могла поверить, что мы действительно уезжаем. Мне кажется, что это все плохой сон и я скоро проснусь. Но это не происходит.

Папа сказал, что мы вернемся домой, как только все успокоится. Но по тому, как он стиснул зубы, я поняла, что он сам не верит в это.

Маменька всю дорогу молчит. Она сидит, укутавшись в теплый пуховый платок, и смотрит в одну точку перед собой. Иногда я ловлю на себе ее пустой и потерянный взгляд. И мне становится страшно, не за себя, а за нее. Лидочка все время прижимается к маменьке, но та, кажется, совсем не замечает этого. По щекам сестры текут слезы, почти все время.

Папа правит каретой сам. Наш кучер ушел на прошлой неделе, сказал, что не может и не хочет служить "господам, которые бросают Российскую Империю и Царя в трудный час". Папа не спорил с ним, просто кивнул и выплатил ему жалование.

Мы везем с собой три больших чемодана. В одном – мои книги, маменькины иконы и серебро. Во втором – одежда, теплые вещи, папины документы. В третьем – еда на несколько дней: хлеб, сало, сухари, чай, сахар. Папа сказал, что в Финляндии мы сможем купить все остальное, но на всякий случай нужно взять это с собой.

Я почти не сплю. Карету трясет на ухабах и, каждый раз, когда мы проезжаем мимо деревни или почтовой станции, я вжимаюсь в сиденье, стараясь стать незаметной. Папа говорит, что на большой дороге сейчас безопасно, что бунтуют только в городах. Но я слышала в его голосе неуверенность, он и сам не верит в это.

А ночью, когда мы остановились у придорожного трактира, я увидела в окне отражение человека в солдатской шинели. Он смотрел на нас не моргая и лицо у него было такое, будто он решал: стрелять или нет? Папа быстро увел нас внутрь. Мы просидели в трактире до рассвета, прижавшись друг к другу и вздрагивая каждый раз, когда входная дверь открывалась, впуская посетителей.

Маменька шептала молитвы. Я не молилась. Я думала о том, что сейчас дома, на Английской набережной, наша столовая уже, наверное, пуста. Сняли портреты, вынесли мебель. Там гуляет ветер, потому что старые рамы не закрываются плотно. И никто теперь не зажжет камин…"

"29 марта 1916 года, граница.

Финляндия встретила нас снегом и тишиной, даже не было ветра.

Папа говорил, что здесь, в Великом княжестве, спокойнее. И правда: на станциях не было криков, люди не смотрели исподлобья. Но воздух был чужим. Другой запах у леса, чужие птицы, неизвестный язык. Я понимала по-шведски лишь несколько слов, а по-фински – ничего.

Папа оформил документы в Гельсингфорсе6. Мы с маменькой и Лидочкой ждали в гостинице, где пахло рыбой и затхлостью, было сыро. Маменька почти не ела. Я уговаривала ее выпить чаю, но она отворачивалась к стене и лежала так часами.

Мне хотелось плакать, но я не могла себе это позволить. Орловы не плачут. Внутри была пустота, как в доме, где вынесли всю мебель. Я писала эти строки при свече, пока маменька и Лидочка спали, а папа хлопотал с билетами на пароход. Через два дня мы отплываем в Лондон.

Лондон… Я никогда его не видела. На уроках географии мы учили, что это столица Британской империи, что там туманы и дожди, что Темза впадает в море. И все. Я не знаю, как там говорят, как одеваются, что едят на завтрак. Не знаю, примут ли нас там или будут смотреть как на чужаков.

Папа сказал, что у нас есть дальние родственники в Лондоне – какие-то Лоуды. Маменькина троюродная сестра вышла замуж за англичанина и осела там. Мы должны остановиться у них на первое время.

– Лиза, – сказал папа, садясь на край моей кровати. Это было уже поздно вечером, маменька и Лидочка спали, – Не бойся. Я буду работать, найду место. У меня есть золото, я спрятал его в подкладке пальто. На первое время нам хватит. А там… Видно будет.

Я кивнула, верила папе. Всегда верила. Но когда он вышел из комнаты, я долго смотрела на потолок и считала на нем трещины. Сколько их будет в Лондоне?

И смогу ли я когда-нибудь перестать бояться?"

"1 апреля 1916 года, пароход.

Мы отплыли из Гельсингфорса утром. Пароход назывался "Королева Виктория" – старое, обшарпанное судно, которое брало на борт беженцев. Нас было много: русские, поляки, евреи, латыши. Все с чемоданами, с детьми, с усталыми лицами, со страхом в глазах. Никто не улыбался.

Маменька стояла у борта и смотрела на берег, пока он не скрылся из виду. Потом повернулась и пошла в каюту, не сказав ни слова. Лидочка не отходила от нее ни на шаг, боялась. Я осталась на палубе.

Море было серым, холодным, неприветливым. Волны били в борт и пароход качало, но меня не укачивало. Я смотрела на горизонт и думала о том, что каждый удар винта уносит меня дальше от дома. От гостиной с камином, от библиотеки с запахом старых книг, от сада, где я читала Пушкина под старыми липами, от прошлой жизни, которая была простой и счастливой.

У нас больше нет дома. Мы беженцы. Одни из тех несчастных, кого мы с Наташенькой Салтыковой жалели, глядя на них из окна кареты. Теперь я сама беженец и не знаю, что ждет дальше. И некому нас пожалеть.

Папа подошел ко мне, обнял за плечи. Я почувствовала, как он дрожит – то ли от холода, то ли от страха.

– Лиза, – сказал он, – обещай мне, что ты выживешь. Что бы ни случилось. Обещай.

– Обещаю, папа.

Я не знаю, чего мне будет стоить это обещание.

А потом на горизонте показалась земля. Англия..."

______

6 – Гельсингфорс – название столицы Финляндии, города Хельсинки. В русском языке использовалась форма "Гельсингфорс" до 1926 года.

Глава 10.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"10 мая 1916 года, Лондон.

Мы живем в этом доме уже чуть больше месяца, а я все еще не привыкла к нему. Каждое утро я просыпаюсь от запаха угля. Туман проникает сквозь щели в окнах, смешивается с сыростью и оседает на простынях. Я встаю, босиком ступаю на холодный пол и иду к окну. За стеклом серое небо, мокрые ветви тисовых деревьев, где-то вдалеке видны трубы и крыши Лондона. Ни одного знакомого силуэта. Все чужое.

Папа встает раньше всех. Я слышу, как он ходит по кабинету – шаги, пауза, шорох бумаг. Он пишет письма, смотрит газеты, иногда говорит вслух по-английски, повторяя фразы, чтобы запомнить. Я вижу его лицо по утрам, когда он выходит к чаю: осунувшееся, с темными кругами под глазами, но с поджатыми губами. Не сдается.

Маменька не встает. Она лежит в постели до полудня, а иногда и до вечера. Я приношу ей чай, завтрак, обед. Она благодарит меня слабой улыбкой, но ест мало. Я боюсь за нее. Боюсь, что она угаснет прямо здесь, в чужом доме, на чужой земле.

Лидочка сидит на стуле возле кровати маменьки целыми днями и смотрит в окно. Но я видела ее взгляд, он застывший, безжизненный. Сестрица не видит ничего вокруг, она уходит глубоко в себя. И все время молчит.

Сегодня я не выдержала и спросила у папы:

– Папа, что с маменькой и с Лидочкой? Может, позвать доктора?

Он долго молчал, потом ответил:

– Доктор не поможет, Лиза. Их души осталась в Петрограде. Они не могут жить без Родины.

– А мы можем вернуться?

Папа посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Нет, дочка, не можем. В Империи опасно. Мы с тобой должны быть сильными, нам нельзя сдаваться.

Он ушел в кабинет и я слышала, как папа долго ходил из угла в угол. Я не знала, как ему помочь..."

"18 мая 1916 года, Лондон.

Сегодня случилось маленькое чудо, но очень важное.

Мистер Лоуд, муж троюродной сестры маменьки, привел к нам священника, отца Михаила. Он служит в маленькой церкви в Кенсингтоне, где собираются русские эмигранты. Отец Михаил – мужчина лет сорока, с теплыми, добрыми глазами и редкой бородкой. Он говорил с папой по-русски долго, потом зашел к маменьке и исповедовал ее.

Маменька вышла из спальни бледная, но спокойная. Впервые за много дней она встала с кровати, не плакала. Ее взгляд был осмысленным, не отсутствующим.

– Лизонька, – сказала она, – отец Михаил приглашает нас в церковь, в воскресенье, на литургию. Я хочу поехать.

Папа согласился, я тем более. Состояние маменьки стало лучше и меня это очень обрадовало. Не знаю, что отец Михаил сказа ей, но это помогло. За ней из комнаты вышла Лидочка и слабо улыбнулась…"

"Воскресенье, 22 мая 1916 года.

Церковь оказалась маленькой комнатой в обычном доме на Кенсингтон-Хай-стрит. Иконы висели на стенах, в воздухе витал густой запах ладана. Людей было человек двадцать – мужчины в поношенных сюртуках, женщины в старых шляпках, дети, которые не понимали, почему они здесь.

Я смотрела на их лица. У всех было что-то общее – усталость, тревога и при этом теплая, необъяснимая надежда. Мы все были русскими. Мы все потеряли дом. И мы все молились одному Богу.

Отец Михаил служил так, как будто мы в Петербурге, в соборе на Невском. Голос у него был чистый, сильный. Я закрыла глаза и представила, что я дома. Что на улице – родная Нева, а не чужая серая Темза. Представила, что сейчас мы выйдем, сядем в экипаж и поедем на Английскую набережную.

Когда литургия закончилась, ко мне подошла женщина в темном платье. Ее звали Анна Сергеевна. Она спросила, как мы устроились, не нужна ли нам помощь.

– Мы не нищие, – ответила я резче, чем хотела.

– Деточка, – мягко сказала Анна Сергеевна, погладив меня по руке.– Здесь все не нищие, но все помогают друг другу. Это единственный способ выжить.

Она пригласила нас к себе на чай. Маменька согласилась…"

"23 мая 1916 года.

У Анны Сергеевны мы пробыли около трех часов. Ее муж, мистер Томпсон, оказался добрым, молчаливым англичанином, который любил свою русскую жену так сильно, что выучил язык и читал Достоевского в оригинале.

За чаем с вареньем, собственного приготовления из крыжовника, собралось еще несколько русских семей. Я впервые за долгое время слышала родную речь не только от папы. И мое сердце трепетало от радости, что маменьке и Лидочке стало лучше.

Говорили о Петербурге, о Москве. Кто-то видел знакомых, кто-то получил письмо, кто-то ничего не знал о родственниках в Империи.

– А вы слышали, что происходит в Царском Селе? – спросила полная дама в кружевном воротничке.

– Что? – насторожился папа.

– Говорят, Царь хочет отречься. Или уже отрекся. Господи, сохрани его! Никто ничего не знает точно, сплошные слухи доходят.

Повисла тишина. Я испуганно посмотрела на маменьку. Она сидела белая, как полотно. Краски отхлынули от ее лица, а глаза остекленели, остановившись на одной точке. Лидочка растерянно открыла рот, глядя на нее, руки сестры задрожали.

– Этого не может быть, – прошептала маменька, покачала головой, отказываясь верить. – Помазанник Божий... Не может быть.

– Все может быть, Анна Дмитриевна, – скорбно произнес седой старик, который до этого все время молчал. – Все рушится, милая. Империя наша тоже.

Я не спала всю ночь. Думала о Петербурге, о царской семье, о том, что мы, Орловы, присягали им на верность. А теперь мы здесь, в Лондоне, и даже не знаем, существует ли еще наша Империя…"

"1 июня 1916 года.

Папа наконец-то нашел работу. Он не говорил мне, где и как, но однажды утром надел свой лучший сюртук, тщательно причесался и ушел. Вернулся поздно вечером, усталый, но почти счастливый.

– Лиза, получилось, понимаешь?– сказал он. – Я буду преподавать русский язык в частной школе. Немного, всего шесть часов в неделю, но это деньги. Хотя бы на хлеб и уголь.

Я обняла его и заплакала. Папа гладил меня по голове и говорил:

– Не плачь, дочка, все наладится. Мы не пропадем!

Но я плакала не от горя, а от облегчения…"

"15 июня 1916 года.

Маменьке немного лучше. Она выходит в сад, сидит на скамейке, смотрит на закат. Лидочка все время находится с ней, ходит как тень следом. Иногда маменька говорит со мной – о пустяках, о погоде, о том, что хорошо бы посадить розы весной.Я рада каждому ее слову.

Анна Сергеевна приходит к нам по четвергам. Она учит меня английской кулинарии – запекать мясо, варить пудинг. У нас не всегда есть мясо, но рецепты я запоминаю. Когда-нибудь они пригодятся мне, я уверена.

Она же приносит новости из русского круга. Кто-то уехал в Америку. Кто-то, наоборот, вернулся в Империю и пропал без вести. Кто-то открыл маленький магазин, кто-то дает уроки музыки.

Мы живем дальше, дышим, надеемся.

Сегодня вечером я сидела у окна своей спальни и смотрела на сад. Солнце садилось и розовый свет ложился на старые деревья. В этом доме есть что-то успокаивающее. Странно, но он, чужой, английский, начинает казаться мне почти родным. Может быть потому, что он так же стар, как я теперь стара душой.

Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я здесь, жива. И я пишу эти строки при свече, которую купила на последние пенсы.

Пусть кто-то когда-нибудь прочитает их и поймет, как это тяжело, терять прежнюю жизнь, опору. А начинать заново, оказывается, больно…"

Глава 11.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 декабря 1916 года.

Зима пришла в Лондон рано. Она не была похожа на русскую зиму – с ее пушистым снегом, трескучим морозом и тишиной, которая опускается на город, словно тяжелое одеяло. Здесь зима была сырой, промозглой, с бесконечными туманами, которые проникали в щели окон, оседали на стеклах и просачивались под двери. Я просыпалась по утрам и чувствовала, как холод проникает в кости, как воздух в комнате становится густым и липким.

Теперь дом на Альберт стрит казался еще более чужим, чем летом. Стены, покрытые мхом и сыростью, словно впитывали в себя наши страх и отчаяние. Папа все также преподавал в частной школе. Иногда дети обеспеченных русских эмигрантов приходили к нам домой для занятий английским языком.

Маменька почти не вставала с кровати. Она лежала, укрытая старым одеялом и смотрела в потолок. Я приносила ей чай, суп, хлеб, но она лишь отворачивалась к стене. Я не знала, что делать, как вернуть ее к жизни. Маменька очень болезненно восприняла новость о том, что Царь собирается отречься от престола. Лидочка проводила с ней все свое время, то сидя молча и держа за руку, то тихонько читая что-то вслух.

Однажды вечером я была в гостиной и смотрела на огонь в камине. Дрова потрескивали, а тепло медленно разливалось по комнате. Я думала о Петербурге, о нашей квартире на Английской набережной, о том, как мы сидели у камина всей семьей и папа читал нам вслух. Думала о маменьке, которая тогда была живой, веселой. О Лидочке, которая любила слушать книги, но иногда, положив голову на мое плечо, засыпала.

Я услышала шаги в коридоре. Сначала я подумала, что это папа вернулся. Но шаги были легкими, почти неслышными. Они приблизились к гостиной, а затем затихли. Я замерла, прислушиваясь. Тишина была такой плотной, что я слышала только свое дыхание. Медленно повернув голову взглянула в сторону коридора, но там никого не было. Только тени от свечей дрожали на стенах и холодный воздух, проникавший в щели старых деревянных окон.

Я не спала всю ночь. Лежала на кровати, глядя в стену, и думала о том, что мы, наверное, никогда не сможем вернуться домой. Что Империя осталась там, за туманами, за тысячами верст и что она больше не будет прежней. И что я, возможно, никогда не узнаю, что стало с нашим старым домом.

На следующее утро я вышла в сад. Было холодно, землю покрывал иней. Я смотрела на голые ветви деревьев, на серое небо, на редких птиц, пролетающих над головой. И вдруг мне показалось, что я вижу тень у ворот. Она была высокой, темной и стояла неподвижно, глядя на меня.

Я замерла, сердце забилось очень сильно. Хотела позвать папу, но слова застряли где-то в горле. Тень исчезла так же внезапно, как и появилась. А я просто стояла, глядя на пустые ворота, и чувствовала, как по моей спине пробегает холод. Вырвавшись из непонятного состояния оцепенения, я вернулась в дом, закрыла за собой дверь и заперла ее на засов.

Не знаю, кто это был. Это не могло присниться мне..."

Глава 12.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 марта 1917 года.

Сегодня мы узнали, что Царь отрекся от престола. Горестное известие принес Иван Петрович, старый профессор, который бежал из Москвы осенью. Он пришел к нам в гости, бледный, с дрожащими руками, и сказал папе:

– Все кончено, Николай Михайлович. Государь подписал отречение за себя и за наследника. В Империи теперь Временное правительство.

Я стояла на лестнице, когда он это говорил. Слышала каждое его слово. Папа сел в кресло, закрыл лицо руками. Маменька, которая сидела в гостиной, вдруг вскрикнула – глухо, будто ее ударили. Я сбежала вниз по ступеням.

– Это правда? – спросила я. – Не может быть…

Иван Петрович посмотрел на меня с жалостью.

– Правда, барышня, – горько проговорил мужчина. – Нашей Империи больше нет.

Он рассказал, что знал: бунты в Петрограде, солдаты отказались стрелять, Государь ехал с фронта, но поезд не пустили. Отречение было его последним решением как императора.

– А что теперь будет? – спросила маменька. Голос у нее был чужой, больной, сломленный.

– Теперь этого никто не знает, Анна Дмитриевна. Говорят, Ленин приехал из Швейцарии, большевики готовят переворот. Говорят, убивают офицеров и священников.

Маменька закрыла глаза и начала читать молитву. У Лидочки текли слезы по щекам. В ее глазах отражался страх. Я смотрела на папу. Он сидел неподвижно, крепко сжав подлокотники кресла.

– Мы никогда не вернемся туда, – тихо произнес папа, глядя перед собой. – Теперь это невозможно...»

«20 марта 1917 года.

Слухи множатся. В русском кругу только и разговоров, что о революции. Кто-то говорит, что царь с семьей под арестом в Царском Селе. Кто-то утверждает, что их расстреляли. Кто-то тихо шепчется, что они в Англии, что король Георг прислал за ними корабль. Но никто ничего не знает наверняка.

Анна Сергеевна сегодня заехала в гости, плакала у нас в кухне.

– Как Господь допустил? – причитала она. – Помазанника Его и под арест? Царицу, с детьми и в камеру? Как это вообще возможно? Чем же мы так прогневали Бога? Что теперь будет с государством?

Вопросы сыпались без остановки. Я не знала, что ответить ей. Только чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Та ниточка, которая все еще связывала меня с Империей, которой больше нет. А кто мы без нее? Беженцы без родины.

Папа говорит, что теперь надо жить здесь: строить новую жизнь, работать, копить, не оглядываться назад.

Но я оглядываюсь, каждую ночь, когда ложусь в кровать..."

"10 апреля 1917 года.

Маменька не выходит из своей комнаты уже три дня. Отец Михаил приходит к ней, читал молитвы, но она не открывала дверь. Я слышу, как она плачет. Тихо, в подушку, чтобы мы не слышали. Но я слышу и мне так больно. Я не знаю, что сделать, чтобы маменьке стало легче. Чтобы нам всем стало легче.

– Дай ей время, – сказал папа, положив руку на мое плечо.

Но сколько нужно времени, чтобы оплакать целую Империю? Вечность?"

"1 мая 1917 года.

Сегодня мне приснился Петербург. Я шла по Невскому, снег падал на лицо, а в воздухе пахло ванилью, сладкими булочками и соснами. Я зашла в нашу церковь – ту, куда ездила семья на утреннюю литургию по воскресеньям. Только в этот раз я была одна, без папы, маменьки и Лидочки. Внутри никого не было. Под высоким куполом церкви, раскрашенным в небесно-голубой цвет, как небо, казалось, что в целом мире есть только Господь и я. Подошла к подсвечнику. В моей руке была зажата тонкая свеча, приятно пахнущая воском. Зажгла ее за здравие царской семьи и проснулась.

Проснулась в Лондоне. В доме на Альберт стрит. За окном – туман, сырость, чужая речь. Я села писать эту запись, мне нужно выплеснуть боль. Иначе она задушит меня…"

"15 июня 1917 года.

Папа теперь преподает десять часов в неделю. К нему по-прежнему приходят ученики – богатые англичане, которые хотят знать русский язык для торговли.

Помогаю ему переводить деловые письма. Мой английский стал гораздо лучше. Я почти не делаю ошибок и могу говорить с соседями без помощи папы. Это маленькая победа.

Но по ночам я все равно считаю себя русской и всегда буду считать..."

"20 июля 1917 года.

Сегодня Анна Сергеевна принесла в наш дом страшную новость.

– В Петрограде стреляют, – сказала она шепотом, будто боялась, что стены услышат. – Прямо на улицах, большевики захватывают власть. Говорят, Керенский бежал.

– А царская семья? – спросила я, страшась ответа.

– Их увезли в Сибирь, в Тобольск. Живы пока. Но что будет дальше – один Господь ведает.

Маменька сидела в гостиной, когда мы говорили. Она молчала, но я видела, как ее руки дрожат и сжимаются в кулаки.

Когда Анна Сергеевна ушла, маменька, словно очнувшись от оцепенения, взяла меня за руку и произнесла:

– Лиза, мы никогда не вернемся домой. Ты понимаешь?

Я кивнула, без слов.

– Но ты и Лидочка, обязаны жить дальше, – продолжала она. – Вы должны быть счастливы, здесь, в этом чужом городе. Потому что если вы не будете счастливы, то зачем все это было? Зачем мы бежали, держались из последних сил?

Я не знала, что ответить, лишь обняла ее и заплакала, в первый раз за много месяцев…"

"10 августа 1917 года.

Лондон живет своей жизнью. Война с Германией7 продолжается, но здесь не стреляют, не голодают, не убивают. Люди ходят в театры, дамы покупают новые шляпки, джентльмены спорят о политике. Никто не знает, что наша Империя рушится, умирает в агонии.

Иногда я выхожу на улицу и смотрю на англичан. Они такие спокойные, уверенные, не спешат, не оглядываются. Их дома не горят, их детей не расстреливают, их королей не свергают.

Нет, я не завидую. Лишь очень сильно устала бояться и переживать.

Сегодня вечером я сидела в саду и смотрела на луну. Она такая же, как над Петербургом. Никто ее не сверг, не отрекся, не расстрелял…

Мы с Лидочкой – последние из Орловых, кто еще помнит нашу Империю прежней. И страницы дневника сохранят эту память, когда нас не станет…"

_______

7 – Первая мировая война – глобальный военный конфликт, который продолжался с 28 июля 1914 года по 11 ноября 1918 года. В него были вовлечены 38 из существовавших на тот момент 59 независимых государств, а две трети населения земного шара принимали участие в боевых действиях.

Итоги 1917 года: к этому времени экономическое превосходство стран Антанты стало сказываться, а Центральные державы (включая Германию) перешли к обороне. Выход России из войны после Октябрьской революции 1917 года и подписание Брест-Литовского мирного договора в марте 1918 года высвободили значительные силы Германии для переброски на Западный фронт. Однако эти усилия не привели к перелому в войне, и в итоге Германия потерпела поражение. 11 ноября 1918 года было подписано перемирие между Германией и странами Антанты.

Глава 13.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"20 сентября 1917 года.

Сегодня пришло неожиданное приглашение. Красивая белоснежная карточка с золотым тиснением лежала на металлическом подносе. Я взяла ее дрожащими пальцами, не понимая от кого она. Написано было по-русски и по-английски: "Граф и графиня Шереметевы имеют честь пригласить господ Орловых на бал по случаю двадцатипятилетия их бракосочетания".

Граф Шереметев, мы знали его в Петербурге. Он служил при дворе, его жена была фрейлиной императрицы. Они бежали из России раньше нас и, говорят, сумели вывезти значительную часть своего состояния. Теперь живут в большом доме на Белгрейв-сквер, принимают английскую знать и помогают русским эмигрантам.

– Мы не можем ехать, – сказал папа, прочитав приглашение. — У нас нет денег на наряды, нет экипажа. Мы будем выглядеть бедными родственниками, оборванцами.

Маменька молчала. Но я видела, как внезапно загорелись ее глаза, впервые за долгое время.

– Коленька, – сказала она тихо. Маменька называла папу так каждый раз, когда хотела уговорить его. – Ты ведь понимаешь, что мы не можем отказаться. Шереметевы – наши, они помнят нас при дворе. Если мы не приедем, обидятся. И потом, ты сам говорил, что нужно заводить полезные знакомства. Мы не можем просто прятаться в этом доме. Нам нужно поехать.

Папа устало провел рукой по лицу.

– Я знаю, Аня, знаю. Но на что мы купим тебе платье? А Лизе и Лидочке? И я не могу показаться в этом сюртуке, который ношу уже третий год.

– Я сошью, – сказала я неожиданно для самой себя. – Анна Сергеевна научит меня кроить. Мы купим недорогой материал. А вам, папа, можно взять сюртук у мистера Томпсона – он примерно вашего размера.

Папа посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты выросла, Лиза, – сказал он. – А я даже не заметил этого…"

"25 сентября 1917 года.

Мы купили ткань. Темно-синий бархат для маменьки, небесно-голубой шелк для меня, нежный желтый для Лидочки. И серую шерсть для папиных брюк. Мистер Томпсон любезно одолжил ему свой новый сюртук, но брюки пришлось перешивать.

Анна Сергеевна пришла к нам, чтобы помочь. Мы шили три дня, почти от рассвета и до полуночи, при свечах. Маменька внезапно ожила, чем обрадовала нас всех. Она снова стала той, кого я помнила по Петербургу: командовала, поправляла строчку, советовала, как лучше заложить складки. У нее порозовели щеки, взгляд стал живым.

– Лизонька, ты неправильно пришиваешь кружево, – сказала она вчера вечером. – Смотри, вот так надо. Лидочка, тоже садись ближе, учись.

И она показала, как правильно. Я смотрела на ее руки, тонкие, с длинными пальцами, и думала о том, как давно они не держали иголку. Когда-то она вышивала гладью и плела кружева. Теперь маменька шьет платье для бала, на который мы идем, чтобы доказать, что мы, Орловы, еще не умерли и не сдадимся так просто под грузом тягот…"

"3 октября 1917 года.

Платья готовы. Мы примерили их перед маленьким зеркалом в спальне Лидочки.

Маменька была прекрасна. Темно-синий бархат делал ее кожу белее, а глаза глубже. Она заколола волосы старыми гребнями из слоновой кости – единственное, что осталось от ее прежней жизни. Лидочка аккуратно покрутилась вокруг себя в нежном желтом платье и внезапно по-настоящему улыбнулась. Я стояла рядом, в небесно-голубом шелке, и чувствовала себя Золушкой перед балом.

Только карета у нас не тыква, а наемный экипаж, и туфельки не хрустальные, а старые лодочки, начищенные до блеска ваксой.

– Мы поедем, пусть весь Лондон увидит, что Орловых не сломить никакими трудностями, – сказал папа, глядя на нас…"

"5 октября 1917 года.

Бал.

Дом графа Шереметева на Белгрейв-сквер сиял яркими огнями. Экипажи подъезжали один за другим, дамы в шелках и бриллиантах, мужчины в безупречных фраках. Я сжимала маменькину руку и боялась, что нас увидят такими – бедными, чужими, ненужными.

Но мои опасения были напрасными, нас встретили как родных. Графиня Шереметева, высокая дама, седая, с орлиным профилем, поцеловала маменьку в щеку и сказала:

– Дорогая Анечка, как я рада, что вы приехали. Мы так давно не виделись.

Она не смотрела на наши платья или делала вид, что не замечает их скромности. В ее глазах были тепло и искренняя радость от встречи.

Внутри дома было людно и шумно. Оркестр играл вальсы, дамы кружились в танце, мужчины беседовали у камина. Я стояла у окна, сжимая бокал с прохладным лимонадом, и не знала, куда девать руки.

Ко мне подошла незнакомая молодая девушка в дорогом розовом платье.

– Вы Орлова? – спросила она по-русски с легким акцентом, но не стала дожидаться моего ответа. – Я Наталья Трубецкая. Моя матушка знала вашу маменьку в Петербурге.

Мы разговорились. Наталья оказалась веселой, живой, она много смеялась и рассказывала о Лондоне так, будто это ее родной город. Она училась в пансионе, ее отец работал в банке, они жили в Челси и почти не скучали по Империи.

– А вы? – спросила она. – Не скучаете?

– Каждый день, – честно ответила я. Девушка вдруг стала серьезной.

– Я тоже, но не говорю об этом. Маменька сказала мне: "не показывай никому слабость, англичане этого не любят".

Я запомнила ее слова.

На балу я не танцевала, никто не пригласил меня. Но я не жалела об этом. Я смотрела на танцующие, улыбающиеся пары и представляла, что когда-нибудь и меня закружит вальс.

Папа весь вечер провел в беседах с другими мужчинами. Я видела, как он слушал их, пожимал руки, улыбался, кивал, что-то говорил.

Когда мы возвращались домой, папа сказал:

– Мне предложили место в торговом доме, переводчиком. Немного, но больше, чем сейчас.

Маменька заплакала от радости, Лидочка улыбалась. А я смотрела на лондонские огни за окном экипажа и думала о том, что, может быть, мы все-таки выживем…"

Глава 14.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"10 декабря 1917 года.

По утрам лужи покрываются тонким слоем льда, который сразу же хрустит под ногами, стоит наступить на него, а изо рта вырывается пар. Мы каждый вечер топим камин в гостиной, чтобы согреться. В доме стало почти уютно. Возможно, я привыкаю к нему, к его мрачному виду.

Мы больше не бедствуем. Папа теперь работает в торговом доме «Рид и сыновья». Он переводит письма с русского языка на английский и обратно. Жалованье небольшое, но его хватает на уголь и еду. Даже удается немного откладывать. Мы не богаты, но у нас есть крыша над головой, хлеб на столе и хрупкая надежда.

Маменька полностью ожила и это прекрасно! Может быть, она тоже смирилась с нашим положением и решила жить дальше. Она снова говорит, шутит, иногда даже смеется. Анна Сергеевна приходит к нам в гости по средам и они пьют чай с вареньем, которое мы сварили из яблок с соседского дерева. Сосед, англичанин, любезно разрешил нам собрать целую корзину плодов. Маменька достала свои вышивки, теперь вышивает салфетки. Говорит, что когда их накопится много, можно будет продать.

Лидочка по-прежнему не отходит от нее, везде следуя за ней. Мы не так много общаемся, как раньше, в Петербурге. Иногда мне кажется, что между мной и сестрой появилась пропасть. Но я не знаю, как преодолеть ее.

Сегодня пришло приглашение от князя Васильчикова. Он тоже из эмигрантов, живет в Кенсингтоне. Его жена, урожденная княжна Гагарина, устраивает званый вечер. Будут танцы, музыка, беседы. Приглашены русские и несколько английских гостей.

– Мы поедем, – сказал папа без колебаний. – Нам нужно показываться в свете, заводить полезные знакомства, связи. Без них тяжело выжить. Князь Васильчиков знает многих в Лондоне.

Маменька и Лидочка кивнули. Я тоже.

За последние месяцы мы скопили немного денег. Повезло, что удалось купить недорого хорошие ткани. Маменька сшила мне платье из темно-зеленого шелка, цвет "соснового леса", как она сказала. Лидочке приготовили светло-зеленое. Себе же маменька обновила лиф на старом платье. Папа купил новый галстук и снова взял сюртук у мистера Томпсона. Мы готовы выйти в свет..."

"12 декабря 1917 года.

Дом князя Васильчикова на Кромвель-роуд сиял огнями. Экипажей было меньше, чем у Шереметевых, но гости собрались знатные. Я узнавала фамилии – Оболенские, Трубецкие, Голицыны. Все те, кого мы знали по Петербургу и с кем часто общались.

В гостиной играл небольшой оркестр – скрипки, виолончель, фортепиано. Папа поприветствовал хозяев дома и ушел беседовать с мужчинами в библиотеку. Маменьку сразу окружили знакомые дамы, они шептались о происходящем в нашей стране, о последних новостях и сплетнях, вспоминали старое время. Лидочка сначала была с ней, но вскоре кто-то пригласил ее на танец. Я видела, как среди вальсирующих пар мелькает ее светло-зеленое платье. Сестра улыбалась неизвестному кавалеру.

Я осталась одна у окна, разглядывала гостей. И опять не знала, куда деть руки. Стоять, опустив их по бокам, было неправильно. От этих терзаний меня спасла Наталья Трубецкая, подошедшая ко мне, радостная, в элегантном желтом платье.

– Лиза! Как я рада вас видеть! – она взяла меня под руку. – Пойдемте, я познакомлю вас кое с кем.

Наталья водила меня по комнатам, представляла молодым людям и девушкам. Я кланялась, улыбалась, говорила что-то вежливое, но в голове у меня было пусто. Слишком много новых лиц и имен. К своему стыду я не смогла запомнить и половину из этих людей.

А потом я увидела его.

Он стоял у дальней стены зала, в тени колонны. Высокий, бледный, в черном, как сажа, сюртуке. Его темные волосы были зачесаны назад. Но больше всего поражали глаза, странные, почти черные, но с каким-то отблеском, будто в них горел внутренний огонь.

Мы смотрели друг на друга через зал. Потом кто-то прошел между нами и, когда я снова взглянула туда, его уже не было.

– Лиза, вы в порядке? – Наталья не сводила с меня взгляд, затем осмотрелась по сторонам. – Что с вами?

– Кто… Кто это был? – спросила я чуть хрипло у нее, кивнув в сторону пустого угла за колонной.

– Где? – Трубецкая обернулась. – Я никого не вижу. О ком вы говорите?

"Может быть, мне показалось?" – я потеряла нить разговора, до меня долетали лишь обрывки фраз Натальи. Глазами я искала его, сама не знаю почему.

Вечер шел своим чередом. Оркестр вновь заиграл вальс, пары закружились в танце. Наталью кто-то пригласил, а я осталась одна. Стоя у стены мне оставалось лишь наблюдать за тем, как сверкают украшения на дамах, как кружатся платья, среди которых я заметила Лидочку с новым партнером по танцу.

И вдруг по моей спине пробежал холодок. Рядом со мной оказался он.

– Могу ли я пригласить вас на танец? – спросил мужчина по-русски. Голос низкий, тихий, с легкой хрипотцой. И без какого-либо акцента, словно он родился в Петербурге.

Я подняла глаза на того, кого так хотела увидеть снова. Его лицо было бледное, с острыми скулами и четкими линиями губ. Он не улыбался.

– Да, – ответила я, даже не успев подумать.

Мы вышли в центр зала. Незнакомец взял меня за талию и за руку. Его пальцы оказались холодными, даже сквозь перчатку. Я непроизвольно вздрогнула.

– Вы замерзли? – спросил мужчина, не сводя с меня глаза.

– Немного, – сказала я, хотя замерзла не я, а мои пальцы в его руке.

Мы танцевали молча. Он вел уверенно, плавно, словно только и делал всю жизнь, что вальсировал каждую свободную минуту. Я чувствовала его взгляд на своем лице, он не отводил глаза, чем повергал меня то в жар, то в холод.

– Как вас зовут? – спросила я, чтобы нарушить тишину. И еще, я только в тот момент осознала, что мужчина не представился, когда приглашал меня на танец.

– Ричард, – ответил он. – Ричард Стоун.

"Стоун? Я не слышала раньше эту фамилию. Кто же вы такой, мистер Стоун?"

Мы снова танцевали молча, я не знала о чем говорить. Ричард все также смотрел на меня не отрываясь. Я попыталась отвернуться, но не могла. В его глазах было что-то гипнотическое, тянущее. Мурашки бегали по спине, по рукам и ногам. Мне было одновременно страшно и радостно. Я не понимала, что со мной происходит.

Вальс закончился неожиданно. Ричард остановился, отпустил меня, поклонился.

– Благодарю, – сказал он. Не добавив больше ни слова, мужчина развернулся и ушел.

Я смотрела ему вслед. Он шел сквозь толпу гостей, люди расступались перед ним. Через несколько секунд он исчез, а я испытала грусть оставшись одна.

– Лиза! – Трубецкая подошла ко мне, слегка запыхавшаяся от танцев. Ее щеки раскраснелись, а глаза блестели озорством. – Вы танцевали с мистером Стоуном! Я видела!

– Кто он? – спросила я, голос дрожал. – Наташа, что вы о нем знаете?

Трубецкая открыла рот чтобы что-то сказать, но в этот момент оркестр заиграл новый вальс и кто-то увлек ее в танец. Она успела только крикнуть:

– Потом, Лиза, потом!

Я вновь вернулась к стене и снова не знала, куда деть руки. Со мной осталось чувство холода его пальцев на моей талии и странное, болезненное желание увидеть его еще раз…"

Глава 15.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"12 декабря 1917 года, продолжение вечера.

После того как Ричард Стоун исчез, я долго стояла у стены, не зная, куда деть руки и саму себя. Оркестр играл снова и снова, пары кружились, смеялись, говорили. Наталья Трубецкая вальсировала то с одним кавалером, то с другим. Я вновь заметила светло-зеленое платье Лидочки, ее вел в танце новый партнер. Маменька все также была окружена дамами. А я смотрела на дверь, в которую вышел Ричард Стоун, и ждала, что он вернется.

Наталья Трубецкая, наконец, освободившись от очередного кавалера, подошла ко мне, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

– Лиза! Извините, меня увлекли. Вы спрашивали о мистере Стоуне?

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Мы танцевали один вальс, а потом он ушел. Я ничего о нем не знаю.

Наталья оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас услышат.

– Ричард Стоун – загадка, – сказала она шепотом. – Он редко появляется на приемах, хотя его всегда и все приглашают. Очень редко выходит в свет и, поверьте, его приезд всегда неожиданный. Говорят, он живет где-то в старом доме в Хэмпстеде, но никто точно не знает. Он богат, кажется, получил крупное наследство. Не знаю, какого рода это наследство и чем именно он занимается. У него нет семьи, мистер Стоун не женат. И… – она запнулась.

– Что? – спросила я.

– И его боятся, – выдохнула Наталья. – Не знаю почему. Говорят, он очень странный. И глаза у него… Лиза, вы видели его глаза?

Я кивнула.

"И ведь действительно, глаза у Ричарда Стоуна необычные, черные, глубокие, с каким-то внутренним огнем," – стоило вспомнить их, как по спине и плечам пробежали мурашки.

– Вот, – сказала Трубецкая. – О нем мало что известно. Но когда мистер Стоун смотрит, его взгляд сразу чувствуется и хочется провалиться сквозь землю или стать незаметной. Кажется, он не желает, чтобы о нем что-то знали.

Больше она ничего не сказала, потому что ее вновь пригласили на танец. Я осталась одна. Вечер продолжался. Маменька улыбалась дамам, папа беседовал в библиотеке. Лидочка кружилась в танце. Я ходила по комнатам, смотрела на гостей, улыбалась, но никого не замечала. В голове кружились слова: "Хэмпстед", "странный", "его боятся".

"Мы ведь остановились в доме в Хэмпстед, на Альберт авеню. Неужели он живет где-то рядом?" – мне не верилось в это и одновременно хотелось, чтобы это оказалось правдой. Я была уверена, что никогда прежде не видела этого мужчину.

Я подошла к окну. За стеклом была тьма, только фонари горели на подъездной дороге. И мне показалось, что в этой темноте, напротив дома, стоит чья-то тень. Но когда я прищурилась, чтобы разглядеть получше, там никого не оказалось.

Княгиня Васильчикова подошла к маменьке и долго говорила с ней о чем-то. Я видела, как та улыбалась, кивала, иногда качала головой. Потом они расцеловались и маменька подозвала меня.

– Лизонька, пойдем, мы уезжаем. Папа уже ждет нас внизу.

Тут же к нам присоединилась Лидочка. Мы тепло попрощались с хозяевами дома. Наталья чмокнула меня в щеку на прощанье и шепнула, чтобы никто больше не услышал:

– Приходите в гости на следующей неделе. Расскажу еще о мистере Стоуне, если хотите.

Я благодарно кивнула ей в ответ. Конечно, я хотела узнать о нем больше…"

"13 декабря 1917 года.

Экипаж вез нас по ночному Лондону. Я смотрела на огни, на витрины магазинов, на редких прохожих, кутающихся в пальто. Маменька дремала, положив голову на папино плечо. Папа молчал, но выглядел довольным, видимо вечер удался. Лидочка смотрела в окно и улыбалась. Возможно, ей удалось сегодня познакомиться с каким-нибудь достойным молодым человеком.

Я молчала, все думала о Ричарде. Этот человек не выходил из моей головы, поселившись в моих мыслях.

"Кто вы такой, мистер Стоун? Почему так смотрели на меня? Почему у вас таких холодные руки, даже сквозь перчатку? Почему вы ушли, не попрощавшись?" – ответов на эти вопросы не было. Но я надеялась, что Наталья Трубецкая расскажет мне что-нибудь еще об этом человеке.

Дома я помогла маменьке раздеться, поцеловала ее в щеку и пожелала спокойной ночи. Лидочка, все также улыбаясь, скрылась за дверью своей комнаты, лишь кивнув мне. Папа ушел в кабинет – у него были какие-то важные бумаги, которые нужно разобрать, не смотря на поздний час.

Я поднялась к себе, зажгла свечу, села за стол.

Моя рука до сих пор помнит холод его пальцев. Я не знаю, кто он, но я хочу узнать о нем больше. Наташа говорит, что его боятся. А я? Нет, не боюсь. Мне кажется, я никогда в жизни не чувствовала себя такой живой, как в том вальсе.

Ложась в постель, я все думала о его черных глазах, о пронизывающем и гипнотическом взгляде. Кажется, что Ричард видел меня насквозь, все мои мысли.

В эту ночь я спала плохо. Мне снился вальс, высокая фигура, сотканная из тьмы, и чьи-то руки на моей талии…"

Глава 16.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 декабря 1917 года.

Наталья сама приехала к нам в гости через два дня после званого вечера. Маменька приняла ее в гостиной, напоила чаем с яблочным вареньем, а потом отпустила нас в мою комнату – поболтать.

Мы сидели на кровати, поджав ноги, как в пансионе. Наталья болтала без умолку: о новых платьях, о знакомых, о том, как скучно живется в Лондоне по сравнению с Петербургом. Я слушала вполуха, а сама все думала, как спросить о нем.

– Наташа, – перебила я ее на полуслове. – Вы обещали рассказать мне о мистере Стоуне.

Она осеклась и надолго замолчала, посмотрела на меня внимательно, задумчиво.

– Лиза, вы все еще думаете о нем?

– Просто любопытно, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Он такой странный.

– Странный – это очень мягко сказано, – Наталья понизила голос, хотя на втором этаже никого не было, кроме нас. – Лиза, я навела справки. Ричард Стоун живет один в старом доме на той же Альберт стрит, что и вы. Но никто никогда не видел его днем. Возможно, мистер Стоун занят делами и у него есть свободное время только по вечерам.

– Может быть, он работает до ночи? – предположила я.

– Не знаю, Лиза. Он нигде не служит. Неизвестно, есть ли вообще у мистера Стоуна слуги. В окнах его дома всегда темно. А еще… – она запнулась.

– Что еще?

– Одна из наших дам, Софья Дмитриевна, попыталась пригласить его на обед. Ричард Стоун ответил ей, что не ест по утрам. А когда она предложила прийти вечером, сказал, что "ужинает поздно и всегда в одиночестве". Это довольно странно, согласитесь. Он избегает общество и очень скрытен.

Я кивнула, это все было действительно необычно. Но почему-то меня это не отталкивало, а наоборот, притягивало.

– Мистер Стоун, – продолжала Наталья. – Очень богат, так говорят. Но откуда у него деньги, никто толком не знает. Ходят слухи, что он получил большое наследство, только неизвестно, какое именно. Никто никогда не видел его родственников. Ричард не был женат и, кажется, никогда не был влюблен.

– Откуда вы знаете? — спросила я.

– Просто никто не видел его с дамой. По крайней мере, до того вечера, когда вы встретили его.

Мы посмотрели друг на друга. Я не сразу поняла, что Трубецкая намекала на наш танец.

"Неужели, Ричард ни с кем не танцевал раньше?" – в это верилось с трудом.

– Наташа, не говорите глупостей, – сказала я, чувствуя, как сильно краснею. – Он просто пригласил меня на вальс, как любой другой кавалер. В этом ничего нет подозрительного.

– Никакой другой кавалер не смотрит на даму так, как он смотрел на вас, – отрезала Трубецкая. – Будьте осторожны, Лиза. Я слышала, что он… Не совсем обычный.

– Что это значит?

– Не знаю. Говорят, что он... – она замолчала, потом махнула рукой. – Сплетни все, не берите в голову.

Но я уже взяла и избавиться от этих мыслей было невозможно…"

"20 декабря 1917 года.

Граф Шереметев пригласил нас на ужин в узком кругу – всего двенадцать персон. Маменька обрадовалась, ведь это знак, что нас принимают в лучших домах. Папа тоже был доволен, он надеялся завести полезные знакомства. Никогда не знаешь, когда они пригодятся.

Я же, признаться, думала только об одном:

"Будет ли на этом ужине Ричард Стоун?"

Когда мы приехали, гости уже собрались. Я оглядела столовую, вокруг были знакомые лица: князья, графы, несколько английских джентльменов. Только его, Ричарда, не оказалось среди гостей.

Мы устроились за столом. Подавали суп, рыбу, мясо. Каждое блюдо было не просто вкусным, а восхитительным. Потекли неспешные разговоры, кто-то обменивался новостями, кто-то рассказывал забавные истории. Я ела машинально, не чувствуя вкуса. Родители беседовали с соседями, Лидочка внимательно слушала наставления какой-то дамы преклонного возраста. Я улыбалась, когда это было нужно, кивала, но все ждала.

Он появился, когда мы уже заканчивали третье блюдо. Без стука, без доклада лакея. Просто вошел в столовую – высокий, бледный, в черном сюртуке.

Графиня Шереметева удивленно всплеснула руками:

– Мистер Стоун! А мы уже думали, что вы не придете. Как хорошо, что вы здесь!

Ричард поклонился, сдержанно извинился, сказал, что задержали дела. Мистер Стоун опустился на небольшой диван, в стороне от стола, он не сел за общую трапезу. Лакей поднес ему вино, но Ричард только пригубил его, к еде же не притронулся вовсе.

Я украдкой наблюдала за ним. Мужчина выглядел так же, как в прошлый раз – безупречный, холодный, отстраненный. Иногда наши глаза встречались и он смотрел на меня несколько секунд, не отрываясь, а потом переводил взгляд на других гостей.

После ужина дамы перешли в гостиную. Княгиня Васильчикова попросила нас с Лидочкой сыграть на рояле. Мы не смели отказаться. Еще в Петербурге, когда в нашем доме бывали гости, мы с сестрой играли для них.

Устроившись за инструментом, положили руки на клавиши.

– Сонату Бетховена? – спросила Лидочка.

– Да, которую играли в последний раз дома, на Английской набережной.

Я закрыла глаза, растворяясь в музыке. Она лилась, заполняя гостиную. Я ощущала, как звуки касаются стен, словно они были материальными, как замирают гости, превращаясь в слух. И я чувствовала его присутствие – он стоял у окна за моей спиной и его холод, казалось, достигал меня сквозь воздух.

Когда мы закончили играть, в гостиной воцарилась тишина. Потом раздались аплодисменты. Мы с Лидочкой поднялись, поклонились. Сестра направилась к маменьке. Мистер Стоун сделал шаг ко мне и заговорил.

– У вас редкий дар, мисс Орлова, – произнес Ричард. Его голос был тихим, но слышным каждому. – Вы заставляете душу слушать.

Я опустила глаза, смущенная такими речами. Никто из гостей никогда не говорил подобных слов. Обычно, слушали ограничивались банальными "браво" и "прекрасно". А он сказал – "душу слушать".

– Благодарю вас, мистер Стоун, – ответила я, стараясь не выдать своего волнения.

Вскоре гости разбрелись по комнатам. Кто-то играл в карты, кто-то беседовал у камина. Я отошла к окну, чтобы перевести дух и вдруг почувствовала, что он рядом.

– Вы не скучаете по Империи? – спросил он тихо, чтобы никто не услышал наш разговор.

Я подняла на него взгляд. Вблизи он был еще более бледным, а глаза – совершенно черными, бездонными.

– Каждый день, – честно ответила я.

– Я понимаю, – сказал Ричард. – Я тоже потерял то, что любил. Но время лечит все, кроме одного.

– Кроме чего? – спросила я, затаив дыхание.

Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. В его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла распознать. Боль? Тоска?

– Кроме настоящей любви, мисс Орлова, – ответил мистер Стоун. – Она не лечится никогда.

Я не знала, что сказать на это. Я не испытывала это чувство раньше и могла судить о любви только по прочитанным книгам. Сердце колотилось где-то в горле. В этот момент графиня Шереметева позвала меня, ей хотелось показать вышивку, которую ей прислали из Парижа. Я присела в небольшом реверансе перед Ричардом и ушла, чувствуя его взгляд на своей спине.

Больше в этот вечер он не приближался ко мне и не пытался заговорить…"

"21 декабря 1917 года, ночь.

Мы вернулись домой поздно. Маменька была довольна, папа тоже. Они говорили о том, какие полезные знакомства удалось завести, кто из английских гостей может помочь с делами. Краем уха я уловила обрывок фразы про мое и Лидочкино замужество, про достойных молодых людей, которых можно выбрать из знакомых семей. Сестра внимательно слушала родителей. Я же молчала. В голове звучали его слова: "Она не лечится никогда".

Перед сном я долго лежала в кровати. Я не могла перестать думать о нем, о его глазах, о голосе, о странных словах. Он сказал, что настоящая любовь не лечится. Откуда он знает? Что он пережил? И почему я чувствую, что если посмотрю в его глаза еще раз – уже не смогу отвернуться?

"Кого вы потеряли, мистер Стоун?"

Боюсь признаться себе, но меня влечет к нему. Не только любопытство. Что-то более глубокое, опасное. Я знаю, что он странный, что его боятся. Но когда он рядом, я чувствую себя живой, как никогда раньше.

Господи, спаси меня от этой напасти или помоги мне ее понять…"

Глава 17.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"23 декабря 1917 года.

Сегодня к нам пришел Ричард Стоун.

Все началось утром, когда мистер Лоуд, наш дальний родственник, который помог нам с домом, прислал записку. В ней говорилось, что его племянник или кузен, я так и не поняла родства, Ричард Стоун, живущий неподалеку, выразил желание познакомиться с соседями. Не будет ли мистер Орлов столь любезен принять его сегодня вечером?

– Странно, – сказал папа, прочитав записку. – Говорят, этот мистер Стоун никого не принимает у себя и сам очень редко куда-то ходит. И вдруг, он решает нанести нам визит. Да к тому же, Ричард Стоун оказывается дальним родственником Лоудов. Все это очень странно.

Маменька пожала плечами:

– Может быть, это просто визит вежливости? Мы же, получается, почти соседи. К тому же, если он в родстве с Лоудами, то неудобно отказывать ему.

– Ты права, Анечка, – задумчиво произнес папа, меряя гостиную шагами и хмурясь. Он согласился, но я видела, что ему все это не по душе.

– Во сколько прибудет мистер Стоун? – спросила Лидочка, рассматривая записку. Она была написана на английском языке, а сестра знала его плохо.

– В восемь вечера, – ответил папа.

А я… Я не сказала ни слова, но сердце мое так сильно забилось, будто запертая птица в клетке.

"Ричард придет сюда, в наш дом", – мне не верилось в это.

Маменька суетилась весь день. Она велела мне протереть серебро, вытереть пыль в гостиной, поставить свежие цветы в вазу. Сама испекла печенье с корицей – то, что так любил папа. Я помогала ей, но мысли мои были далеко от этих забот.

К вечеру я перемерила три платья и остановила свой выбор на первом, темно-синем, шерстяном, с кружевным воротничком. Оно выглядело скромное, но так подходило к моим глазам. Маменька одобрила мой выбор.

Ричард пришел ровно в восемь вечера, когда за окнами уже сгустилась тьма. Я услышала стук в дверь, потом шаги в холле. Папа встречал гостя сам, прислуги у нас по-прежнему не было. Я застыла на лестнице, не решаясь спуститься. Ладони похолодели от волнения.

– Лиза? – сзади раздался тихий голос Лидочки.

– Что? – ответила автоматически.

– Пойдем вниз, – произнесла сестра.

– Да-да, идем…

– Проходите, мистер Стоун, – услышала я голос папы. – Мы очень рады.

Я сделала глубокий вдох, медленно спустилась по ступеням и вошла в гостиную. Он стоял у камина, высокий, в черном сюртуке, с идеально завязанным галстуком. В руках Ричард держал шляпу, перчатки же не снял даже в комнате. Когда я вошла, мужчина повернулся и поклонился.

– Мисс Орлова, – произнес он своим тихим голосом. – Рад видеть вас.

– Добрый вечер, мистер Стоун, – ответила я, приседая в реверансе.

Маменька позвала всех к столу. Мы сели в гостиной – папа в кресло, маменька на диван, я и Лидочка рядом с ней. Ричард выбрал кресло напротив, откуда мог видеть всех.

Маменька предложила чай. Ричард поблагодарил, но когда ему подали чашку, только поднес к губам и поставил обратно на блюдце, не отпив ни глотка. Печенье он тоже не взял.

– Вы не голодны, мистер Стоун? – спросила маменька с легким недоумением.

– Благодарю вас за заботу, я не голоден, – ответил он вежливо. – Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

Папа завел разговор о последних новостях. Из Империи приходили все более страшные вести: большевики захватывали власть, в Петрограде стреляли на улицах, Кремль обстреляли из пушек. Ричард слушал внимательно, иногда задавал вопросы – короткие, точные. Я заметила, что он ни разу не назвал Империю "родиной", только "та страна".

– А вы, мистер Стоун, бывали в Империи? – обратилась к нему маменька.

– Нет, – ответил Ричард. – Но я интересуюсь ее историей и культурой.

Его ответ прозвучал странно, слишком сухо, официально. Но маменька, кажется, не заметила этого. Папа же, смотрел на гостя очень внимательно.

Они говорили еще о Лондоне, о войне, о погоде. Ричард был вежлив, но отстранен. Иногда я чувствовала его взгляд на своей щеке, на шее, на руках. От этого по коже бежали мурашки.

В какой-то момент маменька ушла на кухню за вареньем, а папа отошел к окну, чтобы поправить штору. Ричард наклонился ко мне и тихо сказал:

– Вы сегодня прекрасны, мисс Орлова.

Сбоку едва слышно хмыкнула Лидочка. А я покраснела так, что, наверное, стала пунцовой.

– Благодарю вас, – ответила я шепотом.

Больше он ничего не сказал. Но его глаза, черные и глубокие, задержались на моем лице дольше, чем следовало.

Вскоре Ричард поднялся.

– Благодарю вас за гостеприимство, – сказал он, кланяясь маменьке. – К сожалению, мне пора.

Папа проводил мистера Стоуна до выхода. Я слышала, как скрипнула входная дверь, как стихли его шаги.

– Странный мужчина, – сказала маменька, когда мы остались одни. – Очень приятный, воспитанный и умный, но такой странный. Жаль, что не попробовал моего печенья.

Папа пожал плечами:

– У каждого свои привычки, дорогая. Может быть, он болен или соблюдает пост. Не нам судить.

Я промолчала.

Когда родители ушли в свои комнаты, мы с Лидочкой остались в гостиной, чтобы убрать со стола. И вдруг на кресле, где сидел Ричард, я заметила что-то темное.

"Перчатка", – осознала я, удивленно уставившись на нее и не веря своим глазам. Он ведь не снимал их.

Черная, тонкая, из мягкой кожи, она лежала на сиденье, будто Ричард обронил ее нарочно или забыл. Она оказалась почти невесомой, прохладной. Я поднесла ее к лицу, глубоко вдохнула. Перчатка пахла лавандой. И еще чем-то неуловимым, странным. Холодом? Осенью? Или чем-то более древним, отчего по коже побежали мурашки.

Я оглянулась на дверь и испуганно застыла. В проеме стояла Лидочка, ее лицо было сосредоточенными, глаза сузились и впились в меня. Затем, сестра медленно развернулась и, не говоря ни слова, удалилась.

"О Господи! Только бы она не рассказала родителям!" – думала я, заливаясь краской от стыда. Дрожащей рукой я спрятала перчатку в карман платья и унесла к себе в комнату. Теперь она лежит у меня под подушкой.

Не знаю, зачем я взяла ее и почему не сказала маменьке. Но я не могу отдать ее, она пахнет им. И когда я вдыхаю этот запах, мне кажется, что он все еще здесь, рядом со мной.

Я сжимаю в руке чужую перчатку и боюсь признаться себе в том, что на самом деле чувствую к этому мужчине. Что он делает со мной? Почему я теряю голову? Я, которая всегда была рассудительной, осторожной, которая смеялась над подругами, влюблявшимися с первого взгляда… Что со мной стало?

Теперь я сижу в своей комнате ночью и думаю только о нем. О его голосе, о словах, которые Ричард Стоун говорил мне. О его гипнотических глазах, которые смотрели на меня так, будто я – единственная женщина в мире.

Боже, помоги мне не совершить ошибку. Или помоги мне понять, что это вовсе не ошибка…"

Глава 18.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"25 декабря 1917 года.

Сегодня первое Рождество, которое мы встречаем в Лондоне.

Мы не стали устраивать пышное торжество – только тихий ужин вчетвером, елка, которую папа срубил в саду, и маленькие подарки. Маменька подарила мне и сестре вышитые платки, папа – книги стихов Байрона на английском, чтобы мы учили язык. Я подарила маменьке шарф, связанный своими руками, а папе – новые подтяжки. Лидочке – деревянную шкатулку с резной крышкой. Она, с улыбкой, вручила мне небольшую прямоугольную коробочку. Родители, с любопытством наблюдали, как я открываю ее. Сняв крышку, я покрылась мурашками. Внутри лежали тонкие черные перчатки.

– Какие красивые! – умилилась маменька.

Подняв глаза на сестру, я увидела, как ее губы изогнулись в улыбке. Лидочка помнит о том, что видела в гостиной, как я вдыхала запах его перчатки. Но судя по тому, что родители ничего не сказали об этом, сестра им не рассказала. Я чувствовала, как пропасть между нами увеличивается с каждым днем. И я не знала, удастся ли преодолеть ее когда-нибудь.

Папа заговорил про Империю, о прошлых Рождествах, когда в доме было полно гостей, елка сверкала свечами, а под ней лежали горы подарков. Маменька всплакнула, но быстро взяла себя в руки.

Я задумалась о Ричарде. Интересно, празднует ли он Рождество? Неужели он совершенно один в праздник в своем темном доме? Мне захотелось прийти к нему, принести пирог или хотя бы свечу. Но я бы не позволила себе такую вольность, ни в коем случае.

Его перчатка по-прежнему лежит у меня под подушкой. Каждый вечер я достаю ее, прикладываю к щеке и закрываю глаза. Мне кажется, что он рядом..."

"27 декабря 1917 года.

Сегодня у нас в гостях была Наталья Трубецкая. Она приехала радостная, возбужденная, с ворохом новостей. Мы пили чай в гостиной, а потом она шепнула мне:

– Лиза, я должна вам кое-что рассказать о мистере Стоуне.

Сердце защемило. Я уже несколько дней не видела его и ничего не слышала о нем.

– Что именно? – спросила, стараясь не выдать своего волнения.

– Вчера вечером я возвращалась домой от тетушки, проезжала мимо Альберт авеню. Было уже поздно, совсем темно и вдруг я увидела его. Он шел по улице, быстрым шагом, прямо к своему дому.

– И что же тут странного? – спросила я, стараясь казаться спокойной.

– А то, что он шел без фонаря, в полной темноте, и при этом не спотыкался и не сворачивал с дороги. А потом… – Наталья понизила голос до шепота. – Потом он подошел к своей калитке и исчез!

– Как исчез? – я не поняла.

– Растворился прямо в воздухе, я видела своими глазами. Секунду назад он был здесь и вдруг его нет. Ни звука, ни скрипа калитки.

Я засмеялась, хотя мне было не до смеха.

– Наташа, вам показалось. В темноте всякое мерещится.

– Не показалось! – обиделась она. – Я знаю, что видела. Говорю вам, с ним что-то не так. Будьте осторожны, Лиза.

Я пообещала быть осторожной, но в душе не поверила ни единому слову. Или поверила? Сама не знаю…"

"28 декабря 1917 года, вечер.

Сегодня я не выдержала. После ужина, когда маменька, папа и Лидочка ушли в гостиную читать, я накинула на плечи шаль и вышла в сад. Луна светила ярко, снег, он редко бывает в Лондоне, но сегодня выпал и хрустел под ногами. Я шла по дорожке к тисовой изгороди, за которой начиналась авеню. И там, у старого дерева, стоял он.

– Мисс Орлова, добрый вечер, – произнес Ричард и в голосе его не было удивления. – Я знал, что вы придете сюда.

Я вздрогнула, но не отступила.

– Откуда вы знали это?

– Я чувствую вас, – ответил мистер Стоун. – Так же, как вы чувствуете меня.

Мы стояли друг напротив друга. Луна освещала его бледное лицо. Черные, бездонные глаза смотрели на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

– Вы странный, мистер Стоун, – тихо произнесла я, не имея сил отвести свой взгляд. – Люди вас боятся. Кто вы на самом деле?

Он впервые улыбнулся, грустно, даже печально.

– А вы, мисс Орлова? Вы боитесь меня?

Я смотрела в бездонные глаза напротив и окончательно поняла, что не боюсь его.

– Нет, – ответила я.

Он сделал шаг ко мне и я почувствовала холод, пробирающийся под шаль, жалящий кожу. Не морозный – другой, глубокий.

– Вы не должны доверять мне, – произнес Ричард. – Вы ошибаетесь на мой счет.

– Что вы имеете в виду?

– Я не могу дать вам то, что вы заслуживаете.

Я не поняла, о чем он говорит. Но вдруг мне стало жаль его, до боли, до слез. Как будто этот сильный, холодный человек был самым несчастным на свете.

– Мистер Стоун, – прошептала едва слышно. – Я ничего у вас не прошу. Просто, не исчезайте. Позвольте мне быть рядом.

Ричард Стоун долго молчал, глядя в мои глаза. В его взгляде вспыхнул тот самый, непонятный огонь, который я видела раньше. Потом мужчина взял мою руку холодными пальцами, как тогда на балу, и поднес к губам. Поцеловал, нежно, почти невесомо.

– Вы не представляете, на что соглашаетесь, – прошептал он.

– Тогда объясните, – попросила я.

Но он лишь покачал головой.

– Не сейчас, мисс Орлова, еще не время. У меня есть к вам просьба: пообещайте мне одну вещь.

– Обещаю, – ответила, не раздумывая.

Немного помолчав, он произнес:

– Обещайте, что не будете выходить из дома вечером одна.

– Обещаю.

Ричард отпустил мою руку, сделал шаг назад и исчез. Не ушел, не свернул за угол. Мистер Стоун растворился в лунном свете. Я осталась одна в саду, с бьющимся сердцем, его холодом на своих пальцах и вопросами без ответов.

Позже, находясь в своей комнате и вспоминая разговор с Ричардом, мне стало очень стыдно. Не знаю, как я решилась произнести эти слова, открыть свою душу перед человеком, которого видела всего несколько раз. Все наставления матушки о том, как нужно вести себя, о чем общаться с мужчинами и чего не следует говорить – все это было позабыто мной в одно мгновение.

Господи, хоть бы никто этого не узнал, какой стыд..."

"29 декабря 1917 года, ночь.

Я не спала до утра. Все думала о его словах: "Я не могу дать вам то, что вы заслуживаете", "Вы не представляете, на что соглашаетесь".

Что это значит? Почему он не может? Он болен? Он беден? Или это что-то другое?

Наталья говорила, что он растворился в воздухе. Сегодня я видела это своими глазами. Он не ушел, а исчез, пропал. Как тень, как призрак. Но призраки не бывают такими живыми. А он ведь живой, ходит, говорит, прикасается… Не понимаю ничего.

Я взяла перчатку, которая все также лежит у меня под подушкой, и сжала ее в кулаке.

– Кто вы, Ричард Стоун? – прошептала я. – Ангел? Демон? Или просто несчастный человек? Кто?

Ответов нет.

Но где-то в доме, в тишине, мне почудились шаги. Медленные, тяжелые. Они прошли по коридору, остановились у моей двери и затихли. Я не открыла дверь. Боялась, что за ней никого нет, но еще больше боялась, что кто-то есть…"

Глава 19.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"1 января 1918 года.

Новый год мы встретили тихо. Не было ни елки, ни шампанского – только чай и маменькины пирожки с капустой. Мы сидели у камина, вспоминали прошлое, строили планы на будущее.

– В этом году все наладится, – произнес папа, тепло улыбнувшись нам. – Война закончится, будет мир. Мы найдем свое место. Наше положение уже стало лучше, чем было первоначально. Все будет хорошо.

Маменька кивнула, мы все хотели верить в это.

Из Империи приходили все более страшные вести. Говорили, что большевики расстреливают офицеров, что церкви закрывают, что в Москве голод.

Я слушала все вполуха. Мои мысли были заняты другим – Ричардом. Где он встречает Новый год? Один? С кем? Почему он не пришел к нам? Ведь мы соседи, могли бы пригласить его. Но папа сказал, что приглашать человека, который не ест и не пьет, неудобно. Маменька согласилась. Лидочка поддержала их. Я же трусливо промолчала.

В полночь мы пожелали друг другу счастья. А я про себя пожелала увидеть Ричарда. Хотя бы мельком, хотя бы тенью в окне…"

"5 января 1918 года.

Ричарда не было уже неделю. Я выглядывала в окно каждый вечер, всматриваясь в темноту за изгородью. Иногда мне казалось, что я вижу его высокий, неподвижный силуэт, но когда внимательно всматривалась, там никого не оказывалось.

Наталья Трубецкая приезжала сегодня, она была взволнована.

– Лиза, – сказала гостья, понизив голос до шепота. – Я должна вам кое-что рассказать. Говорят, что третьего дня вечером к дому мистера Стоуна приезжала черная карета, без гербов и фонарей. Из нее вышли люди в длинных плащах, с низко надвинутыми капюшонами. Они вошли в дом, а меньше чем через час вышли и уехали. А мистер Стоун… Никто его не видел с того дня.

Я слушала ее и сердце мое сжималось от страха, от предчувствия беды.

– Может быть, это были его друзья? – предположила я.

– Друзья, которые приезжают в полночь в черной карете, без гербов? – Наталья подняла бровь. – Вы сами-то в это верите?

Я не верила. Но я боялась признаться ей, что думаю о Ричарде даже после таких рассказов…"

"7 января 1918 года.

Сегодня я не выдержала. Вечером, когда маменька и Лидочка легли спать, а папа ушел в кабинет, я накинула плащ и вышла в сад. Я понимала, что нарушаю свое обещание выходя одна на улицу, но не могла оставаться дома.

Луны не было. Туман стелился по земле, пряча очертания деревьев. Я шла по тропинке к изгороди, за которой виднелся дом Ричарда – темный, без единого огонька. Остановившись перед калиткой, ведущей в его сад, я задумалась, не решаясь постучать. Что я скажу? "Здравствуйте, я соскучилась"? Это неприлично! "Я хочу знать, кто вы"? Он не ответит.

Постояв еще какое-то время и почувствовав, что замерзают ноги, я развернулась и направилась домой. Чтобы сказала маменька, если бы узнала о том, что я поздно вечером отправилась к мужчине? Какой позор! Но я не могу иначе…"

"8 января 1918 года, ночь.

Когда я вернулась домой, столкнулась с Лидочкой. Мне не понравился взгляд, которым она одарила меня. В нем сквозило презрение. Не понимаю, почему она еще ничего не рассказала маменьке…

Даже если мистер Стоун сам дьявол, я готова последовать за ним в ад. Потому что без него рай мне не нужен. Пусть Бог простит меня за эти слова или пусть дьявол примет меня.

Пора честно признаться самой себе: я люблю Ричарда Стоуна и не могу жить без него…"

"15 января 1918 года.

Я больше не видела Ричарда. Иногда мне казалось, что за мной наблюдают из темноты, но когда я оборачивалась, никого не было.

Сегодня пришло приглашение от графа Шереметева. Не бал, а званый ужин в честь приезда какой-то важной особы из Парижа. Папа сказал, что мы должны быть там. Маменька сшила мне и Лидочке новые ленты к платьям. Я была рада возможности выйти в свет. Может быть, я увижу его снова?"

"17 января 1918 года.

Вечер у Шереметевых.

Дом сиял огнями, гости съезжались. Я была в своем темно-зеленом платье, с жемчужной брошью маменьки.

Мы вошли в гостиную. Я сразу начала искать его глазами. И нашла. Ричард стоял у камина, один, с бокалом в руке. Он не пил, просто держал его в руке. На нем был черный сюртук, безупречный, как всегда. Его лицо было непроницаемым, холодным. Он смотрел на огонь и, казалось, не замечал никого вокруг.

Я подошла поздороваться.

– Добрый вечер, мистер Стоун.

Он повернулся ко мне медленно, будто нехотя.

– Мисс Орлова, – произнес Ричард ровным голосом, без тени улыбки. – Вы прекрасно выглядите.

Слова были вежливыми, но тон ледяным. Он не приблизился, не протянул руку, лишь посмотрел на меня так, будто мы едва знакомы.

– Благодарю, – ответила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. – Как вы поживаете?

– Хорошо, – коротко ответил Ричард и отвернулся к камину.

Я постояла секунду, надеясь, что он скажет что-то еще. Но он молчал.

Весь вечер он избегал меня. Я видела, как он разговаривает с мужчинами – коротко, сухо. С дамами – вежливо, отстраненно. Он не танцевал, не улыбался, не приближался к буфету. Просто присутствовал здесь, будто тень.

Я старалась не смотреть на него, но не могла. Мои глаза сами находили его в толпе. А он ни разу не взглянул в мою сторону.

После ужина гости стали разъезжаться. Мы с родителями тоже собрались. Я вышла в прихожую, чтобы надеть пальто. Там уже стояли несколько человек, лакей помогал дамам. В углу прихожей висело большое зеркало в резной раме. Я случайно взглянула в него и замерла.

В зеркале отражались гости, лакей, люстра. Но Ричарда, который стоял в двух шагах от меня, разговаривая с графом, в зеркале не было. Пустое место, ни силуэта, ни тени.

Я смотрела в зеркало, потом на Ричарда, потом снова в зеркало. Он говорил, двигался, его рука лежала на спинке стула. У меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как холод пробегает по спине, как волосы на руках встают дыбом.

Ричард Стоун не отражался.

В этот момент он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было удивления, только усталость. Он знал, что я увидела. Я опустила глаза, быстро накинула пальто и вышла на улицу, не попрощавшись..."

"18 января 1918 года, ночь.

Я не спала всю ночь. Лежала в постели, смотрела в потолок и перебирала в голове все, что знала о Ричарде. Он никогда не появляется днем, только вечером или ночью. Не ест и не пьет. Его пальцы холодные, даже сквозь перчатки. А еще, он исчезает в воздухе, просто растворяется. И теперь – у него нет отражения в зеркале.

Я не дура, читала книги, слышала легенды. И если я все правильно поняла, Ричард Стоун – вампир.

Слово это страшное, невозможное. Такие вещи не происходят в реальной жизни. Они случаются в сказках, в ночных кошмарах, в бреду больного воображения.

Но я видела своими глазами, что мистер Стоун не отражается в зеркале.

Я вспомнила, как смотрела на него на балу, как мое сердце билось, как хотела быть рядом с ним. А теперь я поняла, что мое сердце билось не от любви – от охотничьего инстинкта жертвы, которая не чувствует опасности.

Он не человек, монстр, чудовище! И я была готова отдать ему свою душу.

Утром я встала бледная, с красными глазами. Маменька спросила, не больна ли я. Пришлось ответить, что просто плохо спала.

Я все обдумала ночью и приняла решение: не буду больше искать встреч с ним, не стану выходить в сад по ночам, смотреть в сторону его дома. Пусть он остается со своей тайной. Я не хочу ничего знать.

Но когда я пишу эти строки, моя рука дрожит. Потому что я лгу себе. Я хочу знать, понять, я жажду увидеть его снова, даже осознавая, кто он!

Господи, спаси меня от этой одержимости или погуби. Мне все равно. Он забрал мое сердце…"

Глава 20.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"Февраль 1918 года.

Я стараюсь не думать о нем.

Прошел месяц с того вечера у Шереметевых. Я не выходила в сад после заката, не смотрела в сторону его дома, не спрашивала о нем у Натальи Трубецкой. Я уговаривала себя, что он мне приснился, что зеркало обмануло меня, что я все выдумала от усталости и нервов.

Но по ночам я все равно просыпалась и прислушивалась к шагам за стеной, подхожу к окну и всматриваюсь во тьму, желая увидеть его силуэт.

Маменька заметила, что я стала бледнее обычного. Она решила, что я скучаю по Империи и предложила чаще выходить в свет.

– Тебе нужно отвлечься, Лизонька, – сказала маменька. – Молодой девушке не подобает сидеть взаперти.

Я согласилась…"

"10 февраля 1918 года.

Сегодня мы с Лидочкой поехали в гости к Наталье. Она живет в Челси, в небольшом, но уютном доме. Ее матушка, княгиня Трубецкая, принимала нас с распростертыми объятиями, поила чаем, расспрашивала о маменьке. Лидочка охотно отвечала на все вопросы, была мила и весела, чем привела княгиню в восторг.

Наталья показала мне свои новые платья. Мы примеряли их, смеялись, вспоминали Петербург. Я почти чувствовала себя счастливой.

– Лиза, – произнесла она вдруг. – А что с мистером Стоуном? Вы его видели?

– Нет, – ответила я поспешно, слишком быстро. – И не хочу видеть.

Наталья удивленно подняла бровь, но расспрашивать не стала. Она рассказала, что Ричарда тоже давно никто не видел. Ходят слухи, он уехал из Лондона по делам. Или заболел. Или… Трубецкая не закончила, я перевела разговор на другую тему…."

"20 февраля 1918 года.

Маменька взяла меня и Лидочку на выставку картин в Королевскую академию художеств. Мы ходили по залам, разглядывали полотна. Английские пейзажи, портреты, сцены из Библии. Я остановилась перед одной картиной – на ней был изображен ангел, падающий с неба. У него были черные крылья, бледное лицо, и печальные, бездонные глаза.

Я не могла отвести взгляд. Маменька дотронулась до моего плеча:

– Лизонька, что с тобой? Ты побледнела.

– Ничего, маменька, – ответила я. – Просто устала.

Мы ушли. А я всю дорогу думала об этом падшем ангеле. У него были глаза Ричарда…"

"Март 1918 года.

Время идет... Я почти перестала думать о нем. Или только говорю себе, что перестала.

Папа получил повышение, теперь он работает в торговом доме полный день. У нас появились деньги на новую мебель и даже на маленький экипаж. Маменька оживилась, стала чаще улыбаться. Лидочке купили новые платья, от чего она пришла в восторг.

Мы начали выезжать в свет регулярно. Я познакомилась с молодыми людьми – эмигрантами и англичанами. Один джентльмен, мистер Томпсон (сын Анны Сергеевны, которая приезжает к маменьке в гости по средам), даже сделал мне комплимент. Он был учтив, весел, с живыми голубыми глазами.

"Почему я не могу полюбить такого? – думала я. – Обычного, живого, теплого".

Но сердце молчало, не заходилось сильным стуком, ничего не чувствовало..."

"Конец марта 1918 года.

Сегодня Анна Сергеевна принесла страшную новость. Она получила письмо из Киева. Там ее племянницу убили большевики за то, что она была дворянкой.

Маменька плакала, папа сидел молча и сжав кулаки. Лидочка от такой вести прикрыла рот рукой. Мы ничего не можем сделать, ведь мы здесь, а они там. И каждый день приходят новые вести о расстрелах, о голоде, о разрушенных усадьбах.

Я смотрю на Лондон, спокойный, сытый и благополучный. И не понимаю, как он может быть таким равнодушным к нашей боли?

Может быть, мы никогда не были здесь нужны. Может быть, мы навсегда останемся чужими?"

"Апрель 1918 года.

Две недели назад я видела его. Я шла по Альберт авеню с корзинкой продуктов. И вдруг, на другой стороне улицы, мелькнула знакомая высокая фигура в черном. От неожиданности я остановилась, сердце заколотилось. Он перешел дорогу и прошел мимо, не взглянув в мою сторону, свернул за угол.

Я постояла секунду, потом пошла за ним. Но когда завернула за угол, там никого не было, только пустая улица и вечерние тени.

Может быть, мне показалось? Может быть, я сама выдумала его, чтобы не забывать?

Дома я долго сидела у окна и смотрела на его темный, безмолвный дом. Он не вернулся. Я не знаю, чего хочу больше – забыть его или увидеть снова?"

"25 апреля 1918 года.

Сегодня Наталья Трубецкая сказала мне, что Ричард Стоун появился в свете. Она видела его на скачках, но он уехал раньше, чем кто-либо успел с ним заговорить.

– Он все такой же, – сказала она. – Холодный, отстранённый. И, Лиза… Он выглядел больным, очень бледный, с темными кругами под глазами. Как будто не спал несколько недель.

Я ничего не ответила, но всю ночь ворочалась в постели. Он болен? У него что-то случилось? Сердце сжималось от боли и тоски.

Потом я одернула себя. Какое мне дело? Он не человек, монстр. У него нет отражения. Я должна бояться его, а не жалеть! Но я жалела…"

"Конец апреля 1918 года.

Вот уже два месяца я не говорю о нем, не думаю о нем, стараюсь не смотреть в сторону его дома. Я почти убедила себя, что его не существует. Что все это был дурной сон.

А сегодня ночью я стояла у окна и разглядывала на луну. И вдруг мне показалось, что на дорожке сада, у тисовой изгороди, кто-то стоит. Высокий, темный, неподвижный. Я замерла, сердце пропустило удар. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть. Но через секунду фигура растаяла, как дым, словно никого и не было.

Ричард, где же ты? Я забываю твое лицо..."

Глава 21.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 мая 1918 года.

Весна пришла в Лондон, стало тепло. С деревьев опали последние лепестки вишни, в саду зацвели розы – дикие, нестриженые, но живые. Маменька выходит в сад каждый день, обрезает сухие ветки, пересаживает цветы. Она снова похожа на себя прежнюю, какой была в Петербурге.

Папа говорит, что мы наконец-то встали на ноги. Он пригласил учителя английского для меня и Лидочки. Мы начали покупать газеты на русском, которые привозят из Парижа. Оттуда узнаем, что происходит в Империи. Ничего хорошего, там все еще хуже, чем было…"

"20 мая 1918 года.

Сегодня мы ездили на музыкальный вечер к княгине Гагариной. Там играл молодой пианист из Вены, беженец, как и мы. Он исполнял музыку Шопена и я плакала, тихо, чтобы никто не видел.

Маменька спросила после концерта, что со мной. Я сказала, что музыка напомнила мне Империю и наш дом на Английской набережной, прошлую счастливую жизнь.

Но это ложь. Музыка напомнила мне его, Ричарда…"

"1 июня 1918 года.

Мы с маменькой и Лидочкой поехали на выставку садовых цветов в Кью-Гарденс. Это было необыкновенно! Тысячи разных роз, орхидей, лилий. Пахло так, что кружилась голова и дух захватывало.

Лидочка была счастлива. А маменька выбирала саженцы для нашего сада, советовалась с садовником, торговалась с продавцом. Я шла рядом, улыбалась, но мысли были далеко.

В какой-то момент я остановилась перед кустом белых роз. Они были похожи на те, что росли в саду у нас в Петербурге.

– Мисс, вы не купите? – спросил меня продавец.

– Нет, спасибо, – ответила я. – У меня нет дома, где их сажать.

Я оговорилась. У меня есть дом, на Альберт авеню. Но почему же я так ответила? Наверное, потому что моим домом всегда будет Империя, Петербург. А здесь лишь крыша над головой…"

"15 июня 1918 года.

Сегодня мы с папой говорили о будущем. Он спросил, не хочу ли я выйти замуж.

– Ты молода, красива, – сказал он. – Мистер Томпсон, например, очень к тебе расположен.

Я пожала плечами.

– Папа, я не готова.

– Почему? – спросил он, глядя мне в глаза.

Я не ответила. Что я могла сказать? Что мое сердце занято монстром без отражения? Что я каждую ночь жду у окна, не появится ли тень в саду?

Папа вздохнул, поцеловал меня в лоб и ушел. Он думает, что я тоскую по родине. Но это не так. Я действительно тоскую, но по мужчине…"

"Конец июня 1918 года.

Сегодня к нам приехала Трубецкая с новостью.

– Лиза, вы не поверите! – воскликнула она, входя в нашу гостиную. – Мистер Стоун приглашен на бал к герцогу Веллингтону! Все только о нем и говорят.

– Почему? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Потому что он нигде не появлялся почти полгода! Говорят, он был болен. Кто-то говорит, что мистер Стоун уезжал во Францию. Но теперь он вернулся и, думаю, будет на балу.

Я молчала, не желая говорить на эту тему.

– Лиза, вы поедете? – спросила Наталья.

– Не знаю, – ответила я. – Спрошу у родителей.

Родители, конечно, согласились. Бал у герцога – это высший свет. Папа сказал, что мы не можем пропустить такое событие.

Я не сказала им, почему хочу и боюсь ехать туда…"

"30 июня 1918 года.

Бал будет завтра. Я сижу у себя в комнате, смотрю на зеленое платье, которое маменька перешила и украсила новыми лентами. Я буду в нем самой красивой и не стану думать о нем. Знаю, что увижу его. И мое сердце забьется быстрее, как тогда, на вальсе.

Я обещала себе держаться подальше от этого мужчины. Но когда я думаю о нем, все обещания рушатся, как песчаный замок от набегающей волны.

Завтра я увижу его. И может быть, пойму, кто он на самом деле. Или еще сильнее запутаюсь…"

Глава 22.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"1 июля 1918 года. Бал у герцога Веллингтона.

Вечер был теплым, а это редкое счастье для Лондона. Мы ехали в экипаже, маменька поправляла мою прическу, папа молчал, погруженный в свои мысли. Лидочка не могла сидеть спокойно в предвкушении бала. Я смотрела в окно на огни города и думала о том, что через несколько минут я увижу его. Или не увижу. Мне было страшно.

Особняк герцога сиял. Гости съезжались, дамы в шелках, мужчины во фраках. Мы вошли в большую бальную залу. Хрустальные люстры, колонны, портреты предков. Оркестр играл вальс.

– Лиза, – сказал папа, беря меня под локоть. – Посмотри направо. Видишь молодого человека в синем сюртуке? Это виконт Эшли, сын графа Эшли. Говорят, очень достойный молодой человек.

Я послушно посмотрела. Виконт был румян, кудряв и улыбался во весь рот.

– А вон там, у колонны, мистер Томпсон, – произнес папа. – Вы уже знакомы. Его отец – уважаемый банкир. Он был бы неплохой партией.

– Папа, – сказала я тихо, на выдохе. – Я не хочу…

– Знаю, знаю, – он сжал мою руку. – Но ты должна подумать о будущем, тебе уже восемнадцать. В нашем положении нельзя откладывать.

Я кивнула, но в душе воспротивилась. Какой виконт? Какой Томпсон? Мое сердце было занято тем, кого я не могла назвать даже маменьке.

Мы прошли в залу. Я танцевала с мистером Томпсоном – он был мил, учтив, но я чувствовала себя неловко. Все время ловила на мысли, что ищу взглядом черный фрак.

Он появился позже. Вошел беззвучно, как тень, и встал у окна. Я сразу увидела его, хотя старалась не смотреть по сторонам. Ричард был бледнее обычного, под глазами залегли тени. Он выглядел усталым или больным.

Я подошла к нему, ноги сами понесли меня.

– Добрый вечер, мистер Стоун.

– Мисс Орлова, – он поклонился.

– Вы не танцуете?

– Нет. Сегодня я лишь смотрю.

– И что вы видите?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– То, что не должны видеть другие.

Я не поняла его ответ, но переспрашивать не стала. Мы стояли молча. Я чувствовала, как люди обходят нас стороной, как будто не замечают. Или нарочно не подходят.

– Мистер Стоун, – сказала я. – Почему вы избегаете меня?

– Это не так, – ответил он. – Я оберегаю.

– От чего?

Мистер Стоун не ответил, только перевел взгляд на моих родителей, которые беседовали с графом Шереметевым.

– Ваш отец прав, – сказал он неожиданно. – Вам стоит присмотреться к мистеру Томпсону, он хороший человек.

Меня словно обожгло огнем.

– Откуда вы… – начала я, но Ричард перебил.

– Я слышал. И вижу, как мистер Томпсон смотрит на вас, с надеждой.

– А вы? – спросила я резко. – Вы смотрите на меня с чем?

Он промолчал, его лицо оставалось непроницаемым. Я развернулась и отошла. В душе кипела обида. Ричард знает, что отец сватает меня за других и не ревнует? Ему все равно? Боже, неужели я так сильно ошиблась в нем?

Я танцевала с виконтом Эшли, потом снова с Томпсоном, потом с каким-то полковником. Улыбалась, шутила, а сама все бросала украдкой взгляды на Ричарда.

И тогда я заметила странное. Он стоял у окна. Я отвела взгляд на секунду и когда снова посмотрела, его там не было. Я обернулась, Ричард был у буфета, разговаривал с пожилым джентльменом. Я подумала, что он просто прошел через зал. Но через несколько минут произошло нечто, отчего мое сердце едва не остановилось. Ричард был у выхода в карточную комнату. Я видела его четко. Я повернулась к Наталье, чтобы спросить о пустяке и когда через мгновение взглянула обратно, его нигде не было. А через секунду мистер Стоун появился у колонны, в двух шагах от меня. Не подошел, а именно появился, без звука, без движения в толпе. Я замерла.

– Как вы… – прошептала я.

Ричард посмотрел на меня, в его глазах не было удивления, только усталость.

– Вам показалось, мисс Орлова.

– Не показалось. Вы были там, а теперь здесь. Так не бывает.

– Елизавета, – сказал он тихо, впервые называя меня по имени. – Перестань искать ответы. Ты не готова их услышать.

Ричард отошел. Я хотела пойти за ним, но мужчина растворился в толпе. Я искала его глазами до конца вечера. Бесполезно…"

"2 июля 1918 года, ночь.

Я сижу у окна, смотрю на его темный дом и перебираю в памяти каждое слово.

"Вам стоит присмотреться к мистеру Томпсону". Как он посмел? Как может указывать мне, кого любить?

Ричард холоден, отстранен, исчезает и появляется, как призрак. Я не знаю, кто он, лишь догадываюсь. Но я знаю одно: когда я рядом с ним, я чувствую себя живой.

А с мистером Томпсоном – вежливой, правильной. И абсолютно безразличен мне.

Папа хочет, чтобы я вышла замуж. Маменька мечтает о внуках. А я мечтаю о том, чтобы Ричард посмотрел на меня так, как на балу, долгим, темным взглядом, от которого замирает сердце. Я схожу с ума, знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Завтра я попытаюсь забыть его. Завтра я скажу себе, что он опасен. Но сегодня я напишу эти строки и признаюсь: я люблю его, не смотря ни на что..."

Глава 23.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 июля 1918 года.

Сегодня мистер Томпсон сделал мне предложение.

Он пришел к нам в гости в воскресенье, принес белые розы. Говорил с папой в кабинете, потом папа позвал меня. Я вошла и мистер Томпсон стоял на одном колене, красный, сбивчивый, говорил что-то о своей любви и о том, что обеспечит меня. Я смотрела на его живые, теплые руки, на его открытое лицо. И думала о другом мужчине.

– Я подумаю, – ответила я, чтобы не обидеть.

Он ушел довольный. А я чувствовала, как внутри все сжимается.

Вечером папа позвал меня в кабинет.

– Лиза, – сказал он. – Ты должна дать согласие. Томпсон – хорошая партия. Он богат, уважаем и искренне любит тебя.

– Папа, я не люблю его, – ответила я.

– Любовь придет со временем, – произнес он устало. – А время, Лиза, не на нашей стороне. Наше положение шаткое. Дом старый, требует ремонта. Денег едва хватает. Если ты выйдешь за Томпсона, мы с матерью будем спокойны за твое будущее.

Маменька говорила со мной на следующий день. Без криков, без слез, спокойно, как с маленьким ребенком.

– Лизонька, ты уже не девочка, тебе девятнадцатый год. Если ты не выйдешь замуж сейчас, потом будет поздно. Томпсон – не красавец, но он добр и будет заботиться о тебе.

– А если я не хочу замуж? – спросила я.

– Глупости, – отрезала маменька. – Женщина должна быть замужем. Не время думать, нужно действовать.

Я понимала, что они правы. У нас нет денег, нет связей, нет хорошего будущего в этой стране. Томпсон – единственный шанс устроиться, быть обеспеченной, помочь родителям.

Но сердце мое было занято другим. Тем, кто не приходил днем. Тем, кого все считали странным, отстраненным, холодным. Родители говорили о нем с опаской, Наталья с любопытством. Никто не знал, кто он, откуда, чем живет. И никто не одобрил бы мой выбор. Я понимала: на свадьбу с Ричардом родители никогда не согласятся…"

"20 июля 1918 года

Я сказала "да".

Мистер Томпсон был счастлив. Он смеялся, целовал мои руки, обещал золотые горы. Папа обнял меня и сказал, что я умница. Маменька заплакала от радости. Лидочка захлопала в ладоши от счастья. А я улыбалась и чувствовала, как внутри меня что-то умирало. Нет, не так. Это я умирала внутри…"

"1 сентября 1918 года. Бал у графа Шереметева.

Сегодня мы с Томпсоном впервые выезжаем в свет как жених и невеста.

Маменька шила мне платье три недели. Голубой шелк, кружева, ленты. В зеркале я вижу красивую девушку, но глаза у нее чужие – пустые, как у куклы.

Томпсон заботлив, вежлив, он гордится мной. Я танцую с ним, улыбаюсь, говорю любезности. А сама все жду, сама не знаю чего.

А потом я чувствую взгляд. Тяжелый, холодный, знакомый. Поднимаю глаза, ищу его. В дальнем конце зала, у колонны, стоит Ричард. Он смотрит на меня, только на меня, не отрываясь, не мигая. Его лицо бледно, глаза – черные, бездонные колодцы. В них нет радости, нет гнева. Только что-то, от чего у меня замирает сердце. Я не могу отвести взгляд, весь мир сужается до этих глаз. Томпсон что-то говорит мне, но я не слышу.

Наконец Ричард отделяется от колонны и медленно идет через зал. Люди расступаются перед ним или он обходит их так легко, что никто не замечает. Мистер Стоун останавливается перед нами.

– Мисс Орлова, – произносит Ричард тихо. – Поздравляю с помолвкой.

Голос его ровен, холоден, ни тени чувства.

– Благодарю вас, мистер Стоун, – отвечаю я и мой голос не дрожит.

Он смотрит на Томпсона, кивает – коротко, вежливо. Потом переводит взгляд на меня.

– Желаю вам счастья, – говорит и разворачивается. Ричард уходит, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед, пока Ричард не скрывается в толпе. Томпсон берет меня под руку.

– Странный человек, – замечает он. – Всегда таким был. Пойдем, Лиза, нас ждут.

Я иду за ним, но внутри меня все оборвалось. Ричард поздравил меня, пожелал счастья и ушел. Значит, ему все равно…"

"2 сентября 1918 года, ночь.

Я пишу эти строки при свече и рука моя дрожит.

Он поздравил меня, холодно, вежливо, как чужой. Не спросил, люблю ли я Томпсона. Не попросил остаться. Просто пожелал счастья и ушел.

Может быть, я все выдумала. Может быть, не было никакого взгляда, никакого притяжения. Может быть, я просто одинокая девушка, которая приняла обычную вежливость за нечто большее?

Но мое сердце не верит этому. Оно помнит каждый его взгляд, каждое слово, каждое прикосновение – даже если их было так мало.

Завтра я стану невестой Томпсона. Я буду улыбаться, выбирать приданое, готовиться к свадьбе. А по ночам я буду вспоминать черные глаза, которые смотрели на меня так, будто я была всем на свете.

Прощай, Ричард. Ты выбрал молчание, а я выбрала жизнь без тебя. Даже если эта жизнь – сплошная ложь…"

Глава 24.

Из дневника Елизаветы Орловой:

"15 сентября 1918 года.

Свадьба назначена на первое октября.

Маменька в хлопотах с утра до ночи. Она шьет, перешивает, гладит, договаривается с портнихой. В гостиной пахнет нафталином, везде разложены кружева. Папа улыбается, когда говорит о предстоящем торжестве. Лидочка смотрит на меня с усмешкой. Чем я заслужила это?

– Наконец-то наша девочка устроена, – повторяет он в который раз за ужином. – Осталось Лидочке найти партию и тогда мы можем быть спокойны.

Я сижу между ними и улыбаюсь. Улыбаюсь так, что уже болят скулы. Но внутри пустота, холодная и вязкая, как лондонский туман.

Мистер Томпсон бывает у нас почти каждый день. Он приносит цветы, конфеты, рассказывает о доме, который купил для нас. Я киваю, слушаю, говорю "да" или "нет", когда он спрашивает о цвете штор или форме столового серебра.

Он не замечает, что моя душа не здесь. Никто этого не замечает…

Папа позвал художника, чтобы тот написал мой портрет. Я не хотела, отказывалась, но все настаивали, что это хорошая идея. Теперь мне приходится сидеть по несколько часов в день неподвижно, чтобы художник запечатлел меня на холсте для семейной истории. Маменька часто заглядывает в гостиную, проверяет, как идет работа. Все так радуются предстоящей свадьбе, а мне хочется просто умереть. Как же больно внутри, но этого никто не знает…"

"20 сентября 1918 года.

Сегодня приехала Наталья Трубецкая. Мы пили чай в гостиной, маменька угощала ее печеньем. Наталья была весела, болтала без умолку о новых платьях, о знакомых. Лидочка сидела рядом с нами, внимательно слушая наш разговор и не сводя с меня глаза. Потом мы поднялись в мою комнату.

– Лиза, – сказала Наталья, закрывая дверь. – Я должна вам кое-что рассказать.

– Что случилось? – спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

– Мистер Стоун… Его нигде не видно, он не появляется в свете уже несколько недель. Ни на балах, ни в театрах. Я спрашивала у знакомых, но никто его не встречал.

Я сделала вид, что мне все равно.

– Может быть, он уехал куда-нибудь, – сказала я ровно.

– Возможно, – согласилась Наталья. – Но странно, правда? Он только что был на балу у Шереметевых, поздравлял вас и вдруг исчез.

Она посмотрела на меня внимательно, пристально.

– Лиза, вы ничего не хотите мне сказать?

– Нет, – ответила я. – Ничего.

Наталья вздохнула, но расспрашивать не стала, за что я была благодарна ей…"

"25 сентября 1918 года.

Ричарда нет, нигде. Я перестала спрашивать о нем. Перестала смотреть в сторону его дома днем. Но по ночам, когда все спят, я подхожу к окну и всматриваюсь в темноту сада. Иногда мне кажется, что там, у тисовой изгороди, стоит тень. Высокая, темная и неподвижная. Я вглядываюсь до рези в глазах, но тень не движется. А когда я отвожу взгляд и смотрю снова, ее нет.

– Тебе кажется, Лиза, – говорю я себе. – Ты просто хочешь его увидеть, но там никого нет.

Но сердце продолжает биться быстрее каждый раз, когда я подхожу к окну..."

"28 сентября 1918 года.

Три дня до свадьбы. Как же быстро проходит время и я не в силах остановить его.

Маменька принесла мне свадебное платье – белое, с длинным шлейфом и кружевными рукавами. Я примерила его перед зеркалом.

– Ты похожа на ангела, – сказала маменька и заплакала от счастья.

Я смотрела на свое отражение. Невеста, белое платье, фата, жемчуг на шее – подарок Томпсона. А глаза не мои, чужие и пустые, в них больше нет жизни.

– Спасибо, маменька, – сказала я ровным голосом.

Она ушла, вытирая слезы. А я стояла перед зеркалом и думала: "Если бы он увидел меня сейчас в этом платье, но идущей к нему, а не к Томпсону?"

Но Ричарда нет, он снова исчез. Может быть, навсегда..."

"30 сентября 1918 года.

Последняя ночь перед свадьбой.

Завтра я стану миссис Томпсон. Завтра я надену белое платье, обменяюсь кольцами, поцелую в церкви нелюбимого человека.

А сегодня – последняя ночь, когда я еще Лиза Орлова.

Я сижу у окна в своей спальне. В саду тихо. Луна спряталась за облаками, только звезды горят холодным светом.

Я думаю о Ричарде, иначе не могу. Где он? Что с ним? Помнит ли он меня? Смотрит ли сейчас на луну и думает ли обо мне, как я о нем? Может быть, я ему никогда не была нужна. Может быть, его странные взгляды, его редкие слова – просто игра, просто способ скоротать время.

Но сердце не верит.

Я достаю из-под подушки черную перчатку – ту, что он обронил в гостиной. Она все еще пахнет им, лавандой и холодом. Я прижимаю ее к щеке и закрываю глаза.

– Ричард, – шепчу я. – Если ты меня слышишь, приди. Хотя бы во сне.

За окном тихо. Только ветер шуршит листьями. Я кладу перчатку обратно под подушку и смотрю на темный дом. Там никогда не зажигается свет. Может быть, он уже никогда не зажжется.

– Прощай, – говорю я в пустоту.

Ложусь в постель, но не закрываю глаз. Смотрю в потолок и считаю минуты до рассвета. Завтра я выйду замуж. Завтра я умру, не телом, а душой. И никто никогда не узнает, что в последнюю ночь перед свадьбой я молилась не Богу. Я молилась чудовищу, которого любила, чтобы пришел и забрал меня с собой…"

«Я не сомкнула глаз. Свеча догорела, зажгла новую. Комната плавает в желтом полумраке, тени дрожат на стенах. За окном тихо, но тишина эта давит, как каменная плита.

Я встала. Прошлась от кровати к окну, от окна к двери. Половицы скрипели под ногами и каждый скрип казался мне чужим шагом.

– Где же ты? – прошептала я в пустоту. – Где ты, Ричард?

Ответа не было. Я снова прошлась. Сжала руки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но ненадолго. В голове крутилось: "Завтра, завтра, завтра". Надену белое платье, скажу "да" не тому, кого люблю. Завтра я умру.

– Я не хочу, – сказала я вслух. Голос был чужим, хриплым. – Я не могу.

Но кто меня услышит? Папа и маменька спят. Лидочка, наверняка, тоже. Томпсон видит сны о нашем будущем. И только я одна не сплю, потому что мое сердце разрывается на части.

Села за стол, открыла дневник. Перо дрожало в руке, чернила ложились кривыми строчками.

Я замерла, услышав звуки за окном. Тихие, мягкие шаги по гравию. Подняла голову, всмотрелась в сад за стеклом. Между тисовыми деревьями двигалась фигура, высокая, темная, стремительная. Она шла к дому, прямо через заросли, сквозь ветки, которые расступались перед ней, как живые.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я узнала его. Даже в темноте, даже в этом размытом силуэте – я узнала. Ричард, он не исчез, не забыл меня.

Радость обожгла меня изнутри и тут же сменилась ледяным страхом. Зачем он пришел? В последнюю ночь перед моей свадьбой? Что он хочет сделать?

Я замерла у окна, глядя, как фигура приближается к крыльцу. В лунном свете блеснуло его бледное лицо. Он смотрел прямо на мое окно.

– Ричард… – прошептала я и в этом шепоте было все: и мольба, и страх, и надежда.

Он исчез из виду, зашел под козырек крыльца. А потом я услышала шаги, медленные, тяжелые. Они раздались внизу, у входной двери. Дверь не скрипнула, но я знала, что он вошел. Мистер Стоун поднимается по лестнице. Я слышу каждый шаг, каждую половицу, которую он минует. Вот он на площадке, вот идет по коридору второго этажа. Остановился у моей двери. Я смотрю на дверную ручку, она медленно поворачивается. С протяжным, ледяным скрипом дверь начинает открываться. За ней густая тьма…"

Глава 25.

Яна перевернула страницу. Дальше были только пустые листы – пожелтевшие, хрупкие, испещренные бледными следами от чернил, проступившими сквозь бумагу с другой стороны. Она машинально провела пальцами по шершавой поверхности, будто надеясь нащупать невидимые слова. Но под подушечками пальцев ничего не было. Дневник закончился, а вместе с ним и жизнь Елизаветы Орловой. На страницах не было ответа, что именно произошло с девушкой.

На столе горела свеча в бронзовом подсвечнике, освещала его и небольшое пространство вокруг. Остальная часть кабинета утопала в темноте. Девушка не помнила, когда зажгла ее. Яна откинулась в кресле, закрыла глаза. Голова гудела от прочитанного, в висках стучало, а перед внутренним взором все еще стояли строки, написанные красивым, старомодным почерком: "Ричард, где же ты?", "Я зову тебя, а ты не приходишь", "Дверь открывается…"

– Этого не может быть, – прошептала Яна. – Невозможно.

"Ричард Стоун – вампир… Нет, это все сказки, легенды, страшилки, которыми пугают детей. Этого не бывает в реальной жизни!"

Но дневник был реален. И прямо сейчас девушка держала его в руках, которые подрагивали от волнения. Она чувствовала запах старых страниц, видела чернильные пятна, неровные строчки последней записи. И тот ужас, который сочился из каждой буквы, был настоящим. Елизавета не выдумала свой страх перед потерей любимого, не взаимностью чувств, перед навязанным замужеством.

"Могла Лиза перепутать что-то, ошибиться? – Яна поежилась в кресле, повела плечами. – Что, если руки Ричарда были прохладными, потому что он просто замерз? Это вполне логично, если камин в бальном зале был затоплен недавно и помещение не прогрелось. Возможно, в саду Лизе показалось, что мужчина исчез, но на самом деле там было просто слишком темно. Девушка не увидела, как он ушел. А зеркало… Смотрела в него не под тем углом? И не ел на званых вечерах потому что был не голоден?"

Сознание охотно подкидывало простые ответы, убедительные доводы, отметая любые доказательства существования вампиров. Яна открыла глаза. В доме было тихо. Свеча на столе догорала, воск стекал по подсвечнику, застывая причудливыми наплывами. Загадочные тени прыгали по стенам, извивались и каждый их танец заставлял сердце биться чаще.

За спиной, совсем близко, пронесся поток холодного воздуха, как дыхание зимы. Он коснулся ее затылка, скользнул по шее, взъерошил волосы. Яна резко обернулась.

Никого. Только тени плясали на стенах, свеча чадила, отбрасывая неровные блики. Девушка перевела дыхание, сердце тревожно и испуганно колотилось.

– Просто сквозняк, ничего страшного, – прошептала она, бросая быстрый взгляд на закрытое окно.

Яна развернулась к столу, подняла глаза и замерла, не смея дышать.

В кресле напротив сидела девушка. Молодая, красивая, бледная. На ней было старомодное темно-зеленое шелковое платье, украшенное черным кружевом. Темные волосы уложены в аккуратную прическу, глаза – большие, серые, смотрели прямо на Яну. В них было любопытство. Яна сразу узнала ее, ведь за спиной незнакомки висел ее портрет.

– Елизавета, – тихо выдохнула Яна.

Девушка улыбнулась.

– Здравствуй, Яна, – сказала Лиза. Голос ее звучал, казалось, отовсюду. – Ты прочитала мой дневник. Можно считать, что теперь мы с тобой знакомы.

Яна хотела что-то ответить, но за спиной Елизаветы, из мрака дверного проема, выступила высокая фигура в черном сюртуке. Это был мужчина с темными волосами, бледный, с острыми скулами и глазами черного цвета, гипнотическими и бездонными.

"Ричард Стоун", – безошибочно поняла Яна.

Он не улыбался, просто посмотрел на Яну также, как смотрел когда-то на Елизавету, пристально, тяжело, не отрываясь.

– Она похожа на тебя, – произнес Ричард тихо, обращаясь к Елизавете. – Те же глаза, та же кровь.

– Да, – ответила Лиза. – Последняя из рода Орловых.

Яна сжала подлокотники кресла. В голове шумело, но где-то на краю сознания билась одна мысль, холодная и ясная:

"Они пришли за мной".

– Что вам нужно? – спросила Яна. Голос был тихим, но хоть не дрогнул.

Лиза чуть наклонила голову в бок, рассматривая ее, точно редкую птицу.

– Ты больна, Яна. Врачи не помогут тебе, не вылечат. Но мы можем.

– Мы дадим тебе вечность, – добавил Ричард. – Вечность и здоровье. Ты никогда не будешь страдать.

– Какой ценой? – спросила Яна, хотя уже знала ответ, из тех же фильмов про вампиров.

Ричард молчал. Елизавета улыбнулась тихой, печальной улыбкой.

– Ценой твоей человеческой жизни, – сказала она. – Но разве та жизнь, что у тебя есть сейчас, стоит того, чтобы за нее держаться?

Яна смотрела на них. На этих двоих, застывших во времени, бессмертных и молодых. Вспомнила маму, плачущую в кухне. Вспомнила пузырек с остатками лекарства, боль в спине, от которой не спасали даже самые сильные обезболивающие гели.

– Стойте! – воскликнула Яна. – У меня еще остались вопросы.

– Какие? – спросил мистер Стоун.

– В ночь перед свадьбой ты ушла с Ричардом, так? – девушка обратилась к Елизавете.

– Верно, – кивнула Лиза. – Он пришел за мной.

– А что было дальше? Что стало с твоими родителями, с сестрой?

– Если тебе так интересно, я расскажу, – Лиза откинулась на спинку кресла. – Мое неожиданное исчезновение потрясло всех. Родители были в ужасе, Томпсоны в ярости. Папа и маменька боялись осуждения общества, поэтому свадьба все же состоялась в назначенный день.

– Что? Как это? – Яна не поверила своим ушам.

– Чтобы избежать позора и не лишиться дружбы с обеспеченными дворянами, эмигрантами из Империи и англичанами, родители выдали Лидочку замуж на Томпсона. Надо признаться, она и не была против. Видимо, он нравился ей. Конечно, пришлось уговаривать его семью не поднимать шум. Томпсоны потратили много денег на свадьбу и были недовольны заменой невесты, но все же согласились. В результате все обставили так, что невестой изначально была Лидочка, а не я. Что же касается моего исчезновения, то поверь, полиция искала меня долгие годы. Как ты понимаешь, не нашли. Родители умерли от старости, так и не узнав, что со мной случилось. Я не могла поступить иначе, – Лиза вновь выпрямилась в кресле. – Но все это дела давно минувших дней, Яна. Подумай над нашим предложением. Мы вернемся следующим вечером.

Лиза поднялась на ноги и направилась на выход, тихо стуча каблуками по паркету. Ричард подошел к столу, аккуратно взял из рук девушки дневник и последовал за Елизаветой.

– А если я откажусь? Что тогда? – спросила Яна.

Эпилог.

Мама звонила Яне каждый день по вечерам. Сначала девушка отвечала – коротко, односложно, обещала скоро вернуться. Потом звонки стали уходить в никуда, трубка молчала.

На пятый день мама не выдержала. Она вспомнила про нотариуса, мистера Харриса, чье имя было на конверте и позвонила ему. Он ответил вежливо, но озадаченно: да, мисс Ветрова вступила в наследство, да, она уехала в дом на Альберт авеню, больше он ее не видел.

– Я приеду, – сказала мама в телефонную трубку голосом, не терпящим возражений. – Я должна найти свою дочь. Подготовьте к моему приезду копию завещания и мне нужен адрес этого дома. До встречи.

Она взяла кредит, отпуск за свой счет, купила самый дешевый билет и через два дня была в Лондоне. Нотариус встретил ее в своем офисе, помог с документами, отвез к дому.

Особняк на Альберт авеню стоял закрытый. Забор зарос плющом, гравий на дорожке давно не ровняли. Ключа от входной двери не было, отпереть ее было нечем. Пришлось вызвать службу, которая смогла взломать замок. Внутри дома было темно, пахло пылью и запустением.

Женщина обошла все комнаты. В гостиной стояла мягкая мебель, укрытая чехлами. В кухне ее встретили пустые шкафчики и холодильник, громко тарахтящий. В спальнях незастеленные кровати, голые матрасы. Ни записки, ни телефона, ни малейшего следа Яны не было. Мама села в кресло в кабинете. Она плакала долго, навзрыд, как не плакала даже в день смерти отца Яны. А потом женщина позвонила в полицию, сбивчиво, плохо изъясняясь на английском, объяснила что произошло.

Поиски ни к чему не привели. Полицейские опросили всех соседей. Старик, из дома напротив, видел девушку несколько раз, когда она ходила в магазин, но потом та исчезла. Камеры на улице не зафиксировали ничего подозрительного. Дом обыскали, никаких следов борьбы, никакой крови, никакого тела. Только пустота. Нотариус все время находился рядом, вероятно чувствуя ответственность перед иностранкой и желая помочь.

Через месяц поиски прекратили. Дело закрыли за недостатком улик. Женщина вернулась в Россию одна. Она сразу выставила квартиру, вместе с мебелью, на продажу и уволилась с работы.

Спустя пару недель Таня, ее давняя подруга, у которой она занимала иногда деньги, получила денежный перевод на карту. Через минут десять ей пришло смс-сообщение:

"Привет, Танечка! Возвращаю весь долг. Я видела Яну, моя девочка теперь здорова, ей помогли. Я уезжаю в Лондон. Прощай подруга и спасибо тебе за все!"