Смерть в костяной игле (часть ...)

Глава 1 ч. 1

Разбудили меня ни свет ни заря. — Ваше высочество… Я осторожно выглядываю из-под кровати. Укоренившаяся в последнее время привычка спать под кроватью, а не на пуховых перинах сверху, — досадные издержки носимого титула принца королевства Примума. Что поделать, детство ушло вместе с мягкой постелью и чувством безопасности. Хотя… Насчёт чувства безопасности я приукрасил. Его никогда и не было.

Призрачная тень маячит у двери — Дух, стерегущий мой сон, точнее, то, что ещё от сна оставалось за переломом ночи. У этого Духа нет лица, только тёмный провал под накинутым капюшоном. И лишь на левом плече балахона пластинка древнего, как сам Дух, янтаря, в котором вплавлен символ королевского рода — драконья лапа на человеческом черепе, что служит мне опознавательным знаком.

— Время вышло, — тихо шепчет оберегающий Дух.

Не знаю только, чем он может там шептать под капюшоном, но от этого шёпота у меня становится зябко внутри — самое то для быстрого расставания с остатками сна...

— Сегодня первая инициация, принц Хервиг.

Я вылезаю — осторожно, чтобы не задеть спрятанный под досками кинжал. Вряд ли стража поможет, если кто-то решит разбудить меня не шёпотом, а сталью: в нашем замке у всех равные права… И потому, одинаковые мотивы для убийства.

Протираю глаза. Зал для испытаний в Северной части родового Замка, и там всегда холодно, словно на кладбище. Как же это символично — видимо, решили не нарушать «добрых» семейных традиций.

— Можно хотя бы умыться? — бурчу вслух.

Дух нерешительно колеблется, и едва различимое колебание ночного марева в ответ: — Воду я вам принёс, высочество. Она на столе.

Чашка воды с налётом инея действительно стоит на столе, и моя правая рука слегка дрожит, когда её беру. Где-то внутри всё ещё живёт пятилетний мальчик, который верит: если плотно закрыть глаза, страшное не случится. Но я глаза никогда не закрываю. И даже сплю с открытыми. Такая вот дурная привычка.

Сегодня — первая инициация. Сегодня всем нам вновь напомнят: быть принцем Примума — значит играть в игру, где твоя смерть — это всего лишь заветный приз для прочих претендентов.

Пока я сбрызгиваю лицо ледяной водой, Дух терпеливо ожидает у двери. Он был приставлен с того самого момента, как я впервые переступил порог церемониального входа Замка. И хотя что было до... помню очень расплывчато, но вот что случилось после... навсегда выжжено в памяти словно раскалённым железом.

Я тяну время, вытирая лицо после холода воды. Дух не торопит — терпение вообще, кажется, и есть его истинная природа. — Позвольте вам помочь проснуться, высочество… Он не касается меня, но по комнате проходит едва заметное дуновение холода, от которого остатки воды в чашке мгновенно замерзают, а на лице образуются мелкие льдинки. Я хмыкаю — вот помог, так помог. Ему не откажешь в некой иронии.

Ладно. Надеваю камзол, нашариваю за пазухой тонкую костяную иглу — её на всякий случай не видно даже духу-хранителю. К двери подхожу медленно, невольно проверяя, не изменился ли за ночь пол в Замке, и не проросла ли дверная ручка ядовитым лишайником. В этом Замке всегда существовало собственное представление о братских и сестринских шутках.

Коридоры кажутся пустынными, что сосем не так, и стража, надёжно скрытая от глаз, бдит за каждым здесь идущим. Каменные полы гулки, чтобы никто не мог пробраться неуслышанным. Узоры на гобеленах по стенам когда-то изображали семейное древо, но за давностью лет теперь больше напоминают клубок из смертельно опасных змей, шипящих среди ядовитых цветов. А если долго простоять рядом, то это шипение и аромат яда станут вполне осязаемы.

Мой страж величаво плывёт впереди, указывая дорогу едва заметными искорками.

За очередным поворотом кто-то уже ждёт. Это Монтри — один из братьев: золотоглазый, вечно иронично-насмешливый, но сейчас сжатый, как туго скрученная пружина арбалета. Присутствовать при инициации обязаны все, и Монтри готов к любым испытаниям.

— Доброе утро, Хервиг, — мурлычет он, будто причина раннего подъёма — не общий семейный кошмар, а спокойная прогулка по летнему саду. — Не знал, что ты столь романтично воспримешь утро нашей казни, — в тон отвечаю я, чтобы не показать свою нервозность.

Со встречей двух братьев наши Духи исчезают — никто не может видеть охранителей принцев Примума. Такова воля Небес... Или Тартара... В общем, кому как нравится.

У следующего поворота — Гнат, сосредоточенный и хмурый, будто уже репетирует роль будущего короля, разрушающего Миры и повелевающего Вселенными. — Построение через десять минут, — бросает он вместо приветствия.

— Принцы никогда не строятся — мы только развалим любую колонну, — шутит Монтри, и я понимаю, что и ему не по себе.

На древнем лестничном пролёте встречаем девушек. Бруни и Сентель спорят между собой — кажется, о цвете шнуровки походных камзолов: кто-то якобы ночью подменил им полочки у зеркал, заставив переодеваться практически вслепую. Даже здесь, даже перед инициацией, остаются вещи, важные только для настоящих принцесс.

В коридоре появляется Данга. Её лицо покрыто сетью тонких шрамов, каждый из которых — история о выживании в этих стенах. Она смотрит сквозь меня, будто просчитывает количество шагов до зала и до ближайшего выхода наружу.

Всё семейство, как пахучий букет из яда, льда и вечных обид, собирается перед железной дверью Северного зала.

Старый мрамор на пороге в зал треснут — и ни один мастер не в силах склеить свидетельство того, что реально отражает нашу призрачную связь друг с другом: кровь, ложь и как ни странно, воля самого Ворга Второго.

Я задерживаю дыхание вместе с остальными и впервые за много лет слышу робкую, почти детскую мысль: «Может быть, пройти последним не так уж и плохо…»

— И что вы копаетесь? — начинает возмущаться вечно недовольный Ардо.

Он и тяжеловес Фост с двумя нашими сёстрами — Аркой и Весли уже стоят возле железной двери в Северный зал.

— А куда торопиться? На тот свет, что ли? — усмехается Монтри.

— Можно подумать, путь туда лежит только через Север, — иронизирует в ответ Весли.

Я было собираюсь влить и свою долю сарказма в общий котёл, но семейную пикировку прерывает отчаянный скрип отворяемых дверей, и нас окутывает холод Северного зала.

Под этот стон железной двери тень-страж истаивает у плеча, растворяясь в полумраке коридора — не прощаясь и не обещая возвращения. А мне и не надо обещаний — я давно уже привык безусловно верить только в то, что можно пощупать и спрятать в потайной кармашек.

Невольно замедляем шаг, по очереди ступая в Северный зал, где каждый вдох словно чужая клятва верности: тяжёлый, холодный, горчит ядом будущих предательств. Свод теряется во мраке вечной ночи, но его незримое давление ощущается каждым вошедшим. Стены затянуты ледяными узорами, а за гладью поверхности прозрачных плит скользят отражения многих свечей. Это в глубине теснятся непрошеные гости — все те, кто пытался выжить в этих испытаниях прежде, но остался лишь блёклым отблеском скоротечной памяти. Гранит пола расчерчен глубокими бороздами, кои, согласно легенд, оставлены тем самым Драконом, чья лапа сжимает череп на геральдическом гербе. Борозды сходятся в центре полутемноты, на Северном троне, на котором и восседает сам Всеотец — Ворг Второй, владыка Примума, властитель всех земель, раскинувшихся от горизонта до горизонта, вечно пребывающих между Небесами и Тартаром, и всех пограничных королевств. Старые предания (о чём ведают стены зала) утверждают, что Воргу покорны не только здешние тверди — но и трещины в реальности, проходы в Иные миры, где обитают духи и демоны, иные законы и собственная, холодная воля.

Северный Трон Примума кажется частью Всеотца: тысячелетний лёд пропитан силой и властью покорённых земель. И восседая на нём, Ворг сурово зрит на вошедших в зал. Его холодная воля Северного правителя оставила в памяти людей неисчислимые зимы, смертоносные войны и загадки безжалостных решений, обрушавшие сами Небеса на непокорные народы. Всеотец и Северный трон кажутся единым целым — камень словно пророс сквозь его руки и ноги, пронизанный венами и костями. Любой истинный ваятель, взглянув на это единство, нарисовал бы не короля, а божество или голема, возникшего посреди зала из вороха самых древних страхов. В глазах Всеотца — стынь и леденящая пустота. А когда взгляд буквально низвергается мимо тебя, невольно стараешься спрятаться внутри себя, трепеща в надежде не быть замеченным и не стать первым.

Каждое движение скипетра в руке создаёт нестерпимый удар давящей тишины, взмах свободной длани порождает молнии и грозы во всех обитаемых мирах, а стоит Всеотцу грозно топнуть ногой, повсюду тверди рушатся в Тартар.

Мы стоим, выпрямившись, каждый избегает взгляда других, а тем более сидящего на троне. На мгновение кажется, что всё это фарс, и сейчас мы дружно проснёмся в кроватях прежними наивными детьми — но стынь Северного зала начисто вытягивает всю наивную веру во вселенское добро.

Ворг не говорит — он смотрит так, словно выбирает, кто первым ступит на путь. В этот миг все надежды оказаться невидимым рушатся, и остаётся только помнить: быть принцем Примума, значит никогда не знать наперёд, когда тебя вышвырнут во мрак за Тартаром — сегодня или завтра. Неизбежность... Остаётся только верить в свои силы и надеется на лучшее, то есть— на завтра.

Но пока Ворг, храня молчание, смотрит на каждого из нас глазами сущности, что не единожды была и во всех уголках нашего мира, и за пределами Небес да Тартара, и эти глаза зрили такое, что только одна мысль об этом может окрасить волосы в цвет зимней метели. За плечами Всеотца застыло марево, где возможно таится что-то иное, пока не подозреваемое нами, а на плече молча сидит огромный ворон. Говорят, это Дух-Охранитель, за многие века обретший такую силу, что теперь стал видим для всех без разбора. Но лучше бы его не видеть... Как и самого СеверногоВсеотца. Любви и Добра здесь не сыскать... Не та локация.

Ворг не делает лишних движений — его скипетр с черепом недвижен, только ворон на плече подрагивает перьями, точно ведёт невидимый отсчёт. Мне кажется, он время от времени моргает не глазами, а темнотой — и весь трон, и сам зал на мгновения проваливается во тьму, холодную и опасную.

Хочется сделать полшага назад, спрятаться за чьей-то спиной — но спины стоящих рядом ненадёжны как лёд весной на Змеином водопаде: каждый либо прикроет брату сердце, либо воткнёт узкое лезвие меж рёбер.

— Наследники Примума, — наконец, раздаётся тихий голос Всеотца.

И каждый вздрагивает от понимания — начинается...

Голос хотя и тих, как шуршание снежной позёмки, но мы мгновенно застываем, стараясь не морщиться от нестерпимой боли — это было бы проявлением неуважения ко Всеотцу. А чем заканчивается такое неуважение, можно легко наблюдать в мельтешении сотен отсветов свечей в ледяных стенах Северного зала.

Каждый из стоящих сейчас здесь или снующих в виде слабого отсвета в стене — напоминание о древних ошибках, проклятиях и тайных надеждах царского рода. И каждый, по великой тайне, считает себя единственным истинным наследником.

— Первый круг инициации, — тем временем вещает Ворг, — служит не доказательством, а только проверкой вашей воли. Не надейтесь ни на чью защиту — ни духов, ни кровных уз. Те, кто слаб, снизойдут телом в Тартар, а душой останутся навсегда в стенах Северного зала...

Глава 1 ч. 2

Не успеваю даже моргнуть, как Всеотец ударяет скипетром черепа по тронному камню, и всё обращается во мрак...

Пара тысячелетий небытия длятся бесконечно долго, но наконец и я открываю глаза.

Вот же... Первое время никак не могу взять в толк, где я да как здесь оказался.

— Хорвис, чего замер? Пей! — сидящий за столом напротив парень с удивлением смотрит на меня.

И я откуда-то его знаю, хотя вижу в первый раз… Или не в первый? С удивлением обнаруживаю в памяти сцены наших совместных попоек, драк и кутежей с девицами. Но как такое может быть? Пытаюсь собраться с мыслями, окидываю взглядом полутёмное помещение. Наверное таверна… Внезапно понимаю, что это не наверно, а точно — таверна хромого Схока, которого так же прекрасно знаю, как и Мейса, сидящего напротив. И пока старина Мейс с удивлением разглядывает мою растерянную физиономию, в голове из отдельных деталей мозаики складывается вся удивительная картина — волей Всеотца я был подселён прямо в тело местного принца крови по имени Хорвис.

Пока окончательно пристраиваю последние кусочки мозаики в законченную картину, неожиданно распахивается дверь в таверну, на пороге появляется здоровенный амбал и орет во всю лужёную глотку:

— Хозяин, бочку твоего лучшего пойла! Всё пропало!

На внезапное появление реагирует Мейс:

— Бохе, ну чего ты так орёшь?

Он произносит это в диссонанс с рёвом бычары как-то совершенно спокойно. Видимо, такие с воплями эпичные появления Бохе, которого, оказывается, я так же хорошо знаю, далеко здесь не редкость.

— Луаза опять изменила тебе с Гвалтом? — бросает в сторону вошедшего Мейс и начинает хохотать.

Вбежавший наливается кровью по всей физиономии, но заметив за столом меня, странным образом успокаивается.

— Хорвис, надо переговорить! — уже не так громогласно обращается ко мне.

Я пожимаю плечами:

— Присаживайся, говори.

Бохе бухается рядом с Мейсом, отчего тот оказывается оттеснён на самый край скамьи, а сам, выхватив у смешливого товарища кружку, выливает в глотку остатки местного пойла.

— Пустошь Забвения начала порождать големов! — вываливает последние новости, осушив за Мейса содержимое кружки.

— Пустошь? — не веря своим ушам, переспрашивает Мейс.

Я же пытаюсь откопать в чужой памяти, что это всё значит. Пустошь Забвения… Край всего, где заканчиваются и камень, и лёд. Только серое марево, вход в которое заказан любому смельчаку — ещё ни одни храбрец не выбрался обратно. А что там творится внутри, за Пеленой, пока остаётся большой тайной. Старики и сумасшедшие утверждали, что там истинное место обитания Огненного Демона, который ждёт своего часа, чтобы затопить всё огнём и пламенем. Может, големы, о которых истошно орал Бохе, это его порождения?

— Големы огня? — уточняю я.

Но стоило мне только произнести это, как трактир накрывает пугающая тишина. Прочие посетители, которые и так до того не особо отсвечивали, теперь старательно воротят взгляды в сторону, а соседи по столу с укоризной смотрят на меня.

— Не понял…

Тут до меня внезапно доходит — в этом странном мире объявлено полное табу на любые проявления огня. То есть, вообще — ни самого огня, ни даже упоминаний о нём. Только теперь я осознаю, как же холодно в трактире, где отсутствует привычный камин с живым пламенем, а освещается всё местное убожество странными ведьмиными шарами. Вольготно же здесь живётся этим самым ведьмам — их даже спалить со вкусом на обычном костре при всём желании не получится. И, видимо, от безнаказанности они расплодились тут в угрожающих количествах. Вот же...

— Големы льда и камня, — тем временем поясняет Бохе.

А я задумываюсь. Големы… Если память мне не изменяет, в чём совсем не уверен, это первое их появление за последние двести лет. И прошлое их явление закончилось эпичной битвой, где на стороне народа льда и камня выступил сам Бог-Отец. Во всяком случае, так врали многочисленные служители процветающего здесь культа Северного Властителя. Какая ирония! И что-то это мне напоминает…

— Надо проверить, — заключаю я после недолгих раздумий.

— Чего проверить? — хором интересуются собутыльники.

— Пустошь…

Так, наверное, смотрят на сумасшедших в терминальной стадии потери остатков здравомыслия.

— Соберём войско? — наконец деловито интересуется Бохе, что-то пересчитывая на пальцах.

— Маловато будет, — чешет затылок Мейс, — Против големов то...

— Пойдём налегке, втроём, — усмехаюсь я, и глядя на округлившиеся глаза товарищей по будущему славному путешествию, иронизирую, — Нет огня в сердцах?

Чем ещё больше смущаю упоминанием смертельного табу.

— Но… — пытается возразить Мейс, — Как же без войска? Одни!?

— Именно. Или не принц я крови?

— Принц… — оба кивают, но совсем без энтузиазма.

— Хозяин! — взываю к хромому Схоку, — Седлай коней!

Конями этих странных существ можно было назвать с очень большой натяжкой, если есть такой силач, что способен натянуть птицу Рух на плоский диск изначального мира. Эти шестилапые твари недовольно щерились, демонстрируя острые зубы и постоянно стараясь перекусить удила, загребали когтистыми лапами гранит, превращая твердь в мелкую крошку.

— Хозяин! Ты их что, не покормил? — удивляется Мейс.

— Да как же сеньоры, когда б я успел? Вы даже двух часов не посидели!

Бохе хмурится и демонстрирует нерасторопному хозяину огромный кулак:

— В следующий раз скормлю Ласке тебя.

Сам же треплет огромного монстра о шести лап по холке.

Я же чешу затылок — и как глубоко необходимо копать в памяти, чтобы каждый раз не удивляться окружающим странностям? Так ещё и проклятая чужая память уже услужливо подсовывает совершенно ненужное сейчас знание о ментальных способностях «коней». Эти твари, оказывается, могут чуять ментальное поле своего хозяина… Которое теперь не совсем и её хозяина. Медленно протягиваю руку к морде Милашки. Проклятье! И кто ж её так обозвал? Тварь подозрительно косясь огромными глазами, принюхивается, скалится пугающе огромными зубами, и я понимаю — сейчас оттяпает мне руку по самый локоть...

А Бохе и Мейс уже оседлали своих чудовищ и теперь с недоумением взирают на мои попытки подружиться со своей Милашкой.

— Давно не видел? — усмехается Мейс, — Соскучился.

Хотелось конечно сказать, что я её вижу впервые в своей жизни, но благоразумно помалкиваю, со страхом ожидая только металлического клацанья зубов на руке. Но на удивление, чудовище закрывает глаза и начинает тереться о хозяйскую руку. Тут или слухи о нереальной ментальной восприимчивости местных «коней» изрядно преувеличены, или принц крови Примума и на краю Вселенной — принц изначального Примума.

Вскакиваю на Милашку и втроём несёмся прочь от трактира хромого Схока в сторону недалёкого горизонта, где виднеются только мутные разводы и вечный туман.

Пейзаж вокруг до одурения единообразен — льды и гранит. Редкие деревни кучкуются приземистыми домишками вокруг огромных, уходящих в низкие здесь небеса деревьев, служащих и защитой от вечного холода, и пропитанием. Как может существовать мир без огня и солнца, мне не понятно. И подозреваю, что это не было понятно и моему предшественнику, который просто о таких вещах никогда не задумывался. Что простительно — не зная иных пространств, он воспринимал данное убогое состояние мира вокруг как единственно возможное. Оставалось только пожать плечами — до чего отсутствие кругозора может довести даже не самых глупых из людей...

Глава 1 ч. 3

— Кто-то поёт? — Мейс неожиданно притормаживает бег своего шестилапого монстра и приподнимается в седле, крутит головой.

Я так же слышу это дивное пение, напоминающее и голос матери, и заунывный вой затерявшейся в лесу метели.

— Что это может быть? — удивляюсь и я, — Кто может так приятно петь в этой чёртовой глуши?

Мы сейчас преодолеваем каменистое плато абсолютно пустое, где даже обычные валуны попадаются не чаще, чем алмазы в россыпи гранита.

— По-моему, оттуда, — Бохе тычет пальцем в сторону, где виднеется один из тех редких здесь валунов, что попадаются не чаще редких алмазов.

Мы меняем направление бега своих «лошадок» и правим в сторону немаленького такого камня. Действительно, пение теперь становится гораздо чётче слышно, а вскоре на противоположной от нас стороне камня обнаруживаем прикованную за руки-ноги девушку с распущенными волосами, одетую в простое рубище. При том, девушку довольно приятной наружности, с чистой кожей, что несколько не вяжется с простецкой её одежонкой, которая никак не обогревает хозяйку в местной то холодине. Завидев приближающихся всадников, девушка обрывает пение и молча смотрит на нас. А мы, осадив подле своих монстров, также молча смотрим на неё. Как любителю театральных постановок, мне мизансцена кажется достойной отдельных оваций от самого придирчивого зрителя…

— А ничё так… — глубокомысленно прерывает Бохе театральную паузу и несуществующие овации несуществующих зрителей.

— Ты это про что? — неожиданно спрашивает девушка и хмурит тонкие брови.

Скромняга Бохе не находит, что ответить говорливой пленнице камня, и начинает недовольно сопеть. На выручку товарищу спешит Мейс:

— Ножки, грудь, да и в общем вся фигура, хороши.

— А-а-а… — как-то откровенно разочаровано отвечает обладательница хороших ножек, груди и в общем всей фигуры.

— Не холодно? — в свою очередь галантно интересуюсь я.

— А ты как думаешь? — резко отвечает та, и я так подозреваю, что будь у неё свободна хотя бы одна рука, она не преминула покрутить пальцем у виска.

Стоит признать, мой вопрос в самом сердце бесконечной зимы кажется несколько бестактным, но надо же было с чего-то начинать общение с прелестной незнакомкой. Ну, не с констатации же факта о хорошеньких ножках и ручках, грубо прикованных кандалами прямо к ледяному камню.

— Может, изволите освободить? — интересуется девушка.

А мы тихонько перешёптываемся, что бы та не слышала наших деловых разговоров.

— Интересно, кто это приковал её здесь и бросил умирать? — заговорщицки шепчет Бохе, постоянно косясь на пленницу.

— Ведьма? — предполагаю я.

— Похоже, — отвечает Мейс и предлагает, — А не отправиться ли нам далее по своим делам, оставив всё как есть?

Я чешу затылок. Девушка действительно хороша, но для ведьм это далеко не константа — положим, выпила привораживающее зелье, или что они там пьют в подобных ситуациях, и теперь глаз от неё не оторвать. А вот пройдёт время, и что там откроется? Вполне может оказаться какая-нибудь отвратительная тысячелетняя старуха. Бывали прецеденты… И не только с ведьмами.

— Вы долго собираетесь шептаться? — прерывает военный совет девушка, может быть ведьма, — Так и околеть можно, пока сеньоры пугливо чешут затылки.

— Скажи-ка мне, нас всех здесь интересует… — задаю я самый теперь насущный вопрос, — Ты… Ведьма?

А эта стерва начинает дико хохотать…

Я некоторое время растерянно наблюдаю за столь странной реакцией, перевожу взгляд на товарищей. Бохе чешет затылок, затем начинает вслед хихикать. Мейс же, не теряя времени, начинает сразу хохотать во всё горло. Тут и я не могу сдержать рвущийся наружу смех.

Вдоволь насмеявшись, не остаётся иного , как освободить чертовку от оков.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Мелана, — отвечает та и ловко вскакивает на Милашку позади меня.

Обхватив обеими руками, прижимается всем телом. И я чувствую непрекращающуюся дрожь юного тела — конечно, рубище ещё та защита от пронизывающего холода.

Разговаривать с собеседником, который сидит у тебя за спиной, не очень удобно, и я помалкиваю. Девушке тоже, видимо, пока не до разговоров. Так и несёмся по пустынному каменистому плато молча. Мягкая поступь верховых монстров абсолютна бесшумна, пронизывающий ветер неслышен и только ощущается мертвящим холодом. Мои товарищи, заворожённые мрачными пейзажами, растеряли былую весёлость и мчаться неподалёку призрачными тенями. Только чернеющие камни бесконечного плато, туманный лёд и звенящая тишина. Постепенно теряю ощущение времени и пространства...

— Туда, — рушит суровую красоту момента сидящая позади, толкает меня в бок и указывает рукой направление, ничуть правда ни лучше здесь любого иного. Может, это ловушка. А может и нет.

Тяну поводья Милашки и забираем немного левее. Вскоре оказываемся в небольшом перелеске. Местные деревья словно сошли с картины обезумевшего художника, при том художника, надлежаще не владеющего кистью, и потому предпочитающего самую примитивную угольную пастель.

— Здесь можно отдохнуть и согреться, — поясняет свой выбор Мелана.

Но не очень-то верится её словам: местная поросль лишь условно напоминает огромные деревья — настолько она уродлива и искривлена. Единственное, что радует,так это плотность посадки и какая-никакая защита от холода ветра. Шестилапы шутя продираются сквозь заросли в самую гущу перекрученных стволов и ветвей, и мы оказываемся на некой лужайке более-менее свободной от растительности. Здесь, как это ни удивительно, действительно тепло. Видимо, местные «деревья», как и их более крупные собратья, излучают тепло. Странности этого мира льда и камня, где нет солнца и огня, но есть сами по себе тёплые деревья. Не перестаю удивляться универсальным выкрутасам природы на все случаи жизни. Или это не природа виновата, а некие пока мне неведомые силы?

Спешиваемся, и шестилапы дружно заваливаются на бока, образуя небольшой кружок, дополнительно обогреваемый их горячими телами. В очередной раз замечаю, что для местных весьма жёстких в плане выживания реалий нет более необходимого животного. Запасливый Бохе достаёт перекусить и выпить. Правда, мы сами не проголодались в отличие от Меланы, которая особо не стесняясь набрасывается на еду.

— Вода есть? — непрерывно жуя, спрашивает она у Бохе.

Тот только качает головой и протягивает мех с брагой. Мелана кривится, но за неимением альтернативы, прикладывается к тому, что есть… Точнее, что пить.

— Расскажешь, как ты здесь оказалась? — спрашиваю, когда она немного утолила голод и, наверное, жажду.

— Это у тебя надо спросить, как я здесь оказалась, — иронично начинает крутить свои ведьмины штучки Мелана. Я было сурово хмурю брови — не пристало принцу крови Примума…

Как Мелана восклицает:

— Чуть не забыла выразить свою самую искреннюю благодарность за спасение!

Вот же… Ведьма!

Глава 1 часть 4

До чего ловко она нейтрализовала угрозу. Было готовый излиться наружу праведный гнев принца Примума продолжил теперь тлеть где-то там внутри до лучших времён. Оставалось только беспомощно развести руками — развела она меня мастерски.

— Передохнём с часок и в путь, — произнёс в ответ первое, что пришло на ум, лишь бы последнее слово оставалось за мной.

— А куда вы путь держите таким устрашающе мощным отрядом? — наивно интересуется Мелана.

Я же вновь чувствую себя ловко запертым в тупике — это она так иронизирует или действительно говорит от чистого сердца? Хотя... Какое к чёрту чистое сердце у ведьмы? Да оно черно, как чёрная кошка в тёмной комнате, где кота вдобавок ещё и нет.

— Хотим посмотреть, что творится в Пустоши Забвения, — за меня раскрывает все козыри наивная душа Бохе.

Брови Меланы взлетают вверх, двумя чёрными птицами:

— И что вы там потеряли?

— Хотим проверить слухи о големах, — отвечаю я.

— Это не слухи... — задумчиво произносит девушка.

— Ты сама их видела? — уточняю на всякий случай.

— Мне самой видеть это ни к чему, — пожимает та плечиками. — Такое чувствуют сердцем.

Недоверчиво хмыкаю про её чёрное сердце, но пытаюсь разузнать как можно больше, так сказать, из первых уст:

— Тогда поясни, чем это грозит?

Мелана некоторое время раздумывает, словно принимая какое-то решение, затем отвечает:

— А ничем хорошим. Где пройдут големы, останется только лёд и камень... Ни зверей, ни людей, ни даже деревьев.

Бохе и Мейс переглядываются, видимо, им совсем не улыбается оказаться в числе тех самых — ни зверей, ни людей.

— А есть средство противостоять големам? — продолжаю расспрашивать я. Как-никак, принц крови, и это обязывает что-нибудь срочно предпринять. Хотя бы проявить неподдельный интерес, если иное невозможно.

— Средство такое есть, — интригует хорошенькая ведьма. — Кровь...

Произнеся слово «кровь», Мелана делает паузу и со значением смотрит мне прямо в глаза.

— Ха! Кровь? — Я усмехаюсь. — Да хоть всё Западное море до краёв заполню. Проблем-то...

— Кровь родного сына Всеотца...

Вот это поворот! Я даже теряюсь на некоторое время.

— Да где ж его взять-то, этого сына? — удивляются мои товарищи.

— То мне неведомо, — разводит руками Мелана. — Только слухи всякие...

Мне такой поворот сюжета откровенно не нравится. И хотя у Всеотца на сегодняшний день с десяток детей, а один из них я, но разменивать королевскую кровь на големов? Вот, например, воспользоваться нерасторопностью одного из братцев и воткнуть ему в спину кинжал, это, так сказать, издержки строгого дворцового этикета, но проливать драгоценную кровь ради неясных целей и отдалённых перспектив?

Внезапно все три наших ездовых монстра дружно вскакивают, скалят зубы и загребают лапами.

— Что такое? — Я озираюсь.

Вокруг только тёмные заросли кривых деревьев, сквозь переплетённые ветви которых ни чёрта не видно. Но если внимательно прислушаться... То понимаешь, что и ни чёрта не слышно.

— Ковен... — шепчет ведьма.

И словно в подтверждение её слов совершенно бесшумно появляются три ведьмы. Не выходят из-за деревьев, не падают с небес обращёнными воронами— нет, они просто появляются. Ещё мгновение назад не было никого, и вот — пугая своим далеко не грациозным видом, пред нами стоят самые настоящие ведьмы.

В землях Всеотца ведьм никогда не привечали. Конечно, никто за ними не гоняется с «Молотом ведьм» наперевес, никто не собирается специально устраивать хитроумных допросов испанским сапожком или испытаний водой. Мы ж не какие-то там деревенские олухи, верящие, что всё зло меж Небом и Твердью — дело рук женщин, весьма специфических взглядов на мироустройство и роль этих самых женщин в построении справедливого общества. Но спалить на огне очередную виновницу потравы скота, никогда не считалось в Замке Всеотца тяжким грехом. Скорее наоборот. Да и с какой стати их жалеть, если мы себя не жалели?

Тем временем Мелана так же незаметно, как и появившиеся три ведьмы, оказывается у меня за спиной. Бохе и Мейс подпирают плечами, обеспечивая прикрытие с флангов. Наши «кони» хрипят да роют лёд и камни, готовые броситься на появившихся из ниоткуда ведьм. Чувствуя поддержку, я делаю шаг навстречу непрошеным гостьям.

Впереди три старухи не пойми какого возраста — может одна тысяча лет минула с тех давних пор, когда они были молоды как Мелана, а может и все три. В надменных позах и уверенных движениях чувствуется та сила, что сведёт в небытие и сотрёт начисто из людской памяти любого, кто посмеет бросить вызов ведьминому ковену. А в центре пугающей троицы главная, самая древняя, высокая, способная одним видом внушать ужас, с измождённым лицом, напоминающим древнего вампира: острые скулы, тонкие губы, впалые белесые глаза, словно выточенные из вечного льда. Длинные седые волосы растрёпаны, подол тёмной тяжелой меховой мантии касается снега. В руках посох, увенчанный руной всевластия, на поясе обереги на все случаи жизни. Её товарки, прикрывающие по бокам фланги, не менее надменны и горды. В руках наготове колдовской аксессуар. А дальше, средь искривлённых стволов и переплетённых ветвей, тут и там мелькает и весь остальной ковен. Подготовились они на славу против троих-то самых обычных людей и одной молоденькой ведьмы...

— Вы нам неинтересны, — неожиданно шипит главведьма. — Идите прочь по своим людским делишкам, а нам оставьте нашу сестру...

— А что, дельное предложение, — заявляет Бохе.

— Ещё я женщин не бил, — поддерживает его Мейс.

В каждом их слове слышна едкая ирония. Но связываться с ведьмами в таком количестве не хочется...

— А может разойдёмся по-хорошему? — предлагаю ведьмам альтернативу я. — Мы с Меланой, вы со своим говеном...

Глаза главведьмы вспыхивают запрещённым здесь огнём, она клонит седую голову и впивается в меня тающим льдом страшных бельм. Я повожу плечами, ощущая озноб от этого прожигающего взгляда. А сам прикидываю варианты неожиданной атаки и последующего бегства. Насколько я знаю, Милашки и прочие иноходцы страсть как не любят ведьм — для одного весьма распространённого ведьминого варева требуется сразу три свежих сердца шестилапых жеребят. И стоит мне только скомандовать, как полетят клочки по закоулочкам от этих ведьм. Но дальше нам придётся передвигаться пешком — справиться с целым ведьминым кагалом «лошадкам» не под силу. А жаль. Вот будь я на своей территории...

Пока так раздумываю, главведьма сверлит меня взглядом, и во мне просыпается гордый сын Всеотца:

— Дырку протрёшь!

Кладу руку на рукоять меча. Милашка за спиной начинает сопеть всё активнее. И хотя я её не вижу, но нет никаких сомнений, что из страшной пасти сейчас уже капает слюна бешенства.

В чаще резко трещит сухая ветка, и главведьма отшатывается. Что-то шипит своим товаркам на непонятном языке, и все единомоментно исчезают. Только следы в снегу, там, где ведьмы стояли буквально мгновение назад. Вот же...

— Что это было? — громко спрашивает Мелана.

Я пожимаю плечами. Кто ж этих ведьм разберёт? Пришли внезапно, повсюду наследили и мгновенно исчезли. Ни здрасьте, ни до свидания. Одним словом — ведьмы.

— Я не ослышался? Что-то хрустнуло? — оглядываясь, бормочет Бохе.

— У тебя хрустнуло? — удивляется Мелана.

— Это у него в голове, — усмехается Мейс. — Бывает...

Но Бохе оправдываться за свою «хрустящую» голову уже не приходится — теперь отовсюду слышно нарастание очень подозрительных звуков, словно кто-то в гуще леса всё более усердно ломает хворост для костра. Видимо, в преддверии очень долгой и холодной зимы.

— Надо бежать, — неожиданно заявляет Мелана, — Это ведьмы...

— Ведьмы хрустят? — всё-таки уточняю я.

— Нет, это ведьмы разбудили Лес!

Удивлённо оглядываюсь и понимаю всю чудовищную правду слов девушки — окружающие нас деревья начинают самым натуральным образом шевелиться: размахивать ветвями, раскачиваться и чудно искривляться стволами. Развитая интуиция принца Примума подсказывает, что деревья так заморочились отнюдь не с целью отвесить низкий поклон сыну Всеотца.

— Если успеют вытащить корни, нам не выбраться тогда! — уже кричит Мелана. — Быстрее!

— Уматываем! — командую я, понимая, что на раздумья и доскональное планирование нет ни минуты времени.

Мы вскакиваем на уже изготовившихся к бегу шестилапов и мчимся вон из оживающего Леса. А вокруг творится самая натуральная чертовщина. Проклятые ведьмами и ожившие деревья вокруг ворочаются, размахивают толстенными ветвями, пытаются схватить, задержать, оставить здесь навечно. И раскачиваются они не просто так, а с конкретной целью — при каждом отклонении всё более и более обнажая корни. Я вновь радуюсь, что у нас не обычные лошадки, а эти живые монстры, что прут сквозь лес, как кит сквозь волны. Треска вокруг становится ещё больше — к треску деревьев добавляется треск беспощадно крушимых стволов и веток. А за нами образуется натуральная просека, где успевшие обнажить корни деревья просто опрокинуты на земь и теперь бестолково корчатся, пытаясь подняться.

С трудом вырываемся из проклятого леса. Но стоит нам достаточно далеко удалиться, как шестилап под Бохе замертво падает в снег — брюхо начисто распорото и за нами тянется широкий кровавый след. Видимо одному из деревьев удалось каким-то образом проткнуть толстенную шкуру и вскрыть бедное животное от грудины до самого хвоста. И как оно только умудрялось так долго бежать с такой-то раной? Воистину, самые живучие и неприхотливые животные, что я до сих пор встречал.

— Ласка… Как же так? — Бохе сидит перед павшим монстром и гладит оскалившуюся в прощальной ухмылке страшную морду, взирающую на него остекленевшими глазами. — Проклятые ведьмы...

Пережить совсем без потерь встречу с ведьмами всё-таки не удалось. Жаль…

— Надо возвращаться, — насупившись говорит Мейс, глядя на убивающегося над павшим монстром Бохе. — Тут даже шестилап не выжил.

Я чешу затылок. Возможно, решение — отправиться на встречу с големами — оказалось не настолько и хорошо, как показалось в уютном трактире. Прерывает размышления спасённая ведьма:

— Нам надо двигаться дальше.

Мелана трогает меня за руку и кивает в сторону покинутого Леса.

Я смотрю, куда она указывает… Проклятье! От границы шевелящихся деревьев отделяется группа странных теней и стремительно скользит в нашу сторону по кровавому следу.

— Что это? — Мне никак не удаётся рассмотреть, что же там такое чудное из Леса к нам сейчас приближается.

— Когда ты их рассмотришь, будет уже поздно! — Мелана толкает в бок. — Надо мотать отсюда…

Опять бежать... Странно. И стоит об этом задуматься. Но некогда...

— Бохе! — кричу я. — Бросай Ласку — она сдохла. Забирайся к Мейсу!

Мейс не дожидаясь, пока Бохе прольёт весь свой небогатый запас горьких слёз, затаскивает того на своего шестилапа, и уже вдвоём несутся вслед за нами с Меланой.

Когда я в очередной раз оглядываюсь, твари леса уже близко, и теперь их можно хорошо рассмотреть.

Правда, хорошо рассмотреть вряд ли кому посчастливится — тут сразу и не поймёшь, с кем имеешь дело: это нечто неуловимое, где неразличимо сплетаются и медвежья массивность, и волчья хищность, и обезображенная человеческая сущность. Силуэты видятся то зверьём, то неожиданно людьми, но со слишком длинными нечеловеческими конечностями и мордами, в которых угадываются и пасть волка, и скалящийся лисий оскал.

Порождения ожившего колдовского Леса покрыты клочковатой шерстью с примесью ржавых и сизых оттенков, а сама плоть словно постоянно дрожит и вибрирует при взгляде, как плоть, не умеющая держать форму. То ли морды, то ли лица: глухие провалы глаз, иногда живые, иногда светящиеся изнутри болезненным светом, а иногда и вовсе исчезающие в пелене.

Но самое жуткое в преследователях — это способ передвижения. Твари не бегут и не скачут, как обычное зверьё. Каждое их движение неким образом искажает мир вокруг, будто покрывает некой рябью, и они растворяются в ближайшей тени, оставляя после лишь дрожащее облако полумрака, а появляются уже чуть дальше — цельными или диковато искривлёнными, скрученными под неестественным углом или стоя вертикально, вытянувшись во весь рост, на задних лапах как медведь.

По всей непрерывно появляющейся и исчезающей стае гуляет странное мерцание — то у отдельной твари исчезают лапы, то растворяется в снегу задняя часть, оставляя только медвежью грудь, то из мрака на мгновение возникает одна единственная человеческая рука, и тут же исчезает в волчьем плавном силуэте. Всю стаю пронизывает это странное “мерцание плоти”. Такое впечатление, что сам мир вокруг преследователей нереален, всё зыбко и всё подчинено чуждому ритму, не похожему ни на бег, ни на прыжки. Вот существо в стае только что было… и вот его нет, а в следующее мгновение кто-то из прочих уже касается мордой или тенью чёрной лапы кровавого следа.

Когда стая достигает лежащей Ласки, призрачное движение прекращается, и всё окутывает кровавое облако, в котором мелькают оскаленные морды, странные силуэты животных тел. И это нам даёт столь необходимое время, чтобы оторваться…

— Что это было? — спрашиваю у Меланы, когда стая исчезает из вида.

— Гончие Леса, — неохотно отвечает она.

— Никогда о таких не слышал…

— Вряд ли ты слышал и об этом Лесе.

И с этим трудно не согласиться. Много необычных странностей в Примуме и окрестностях, но что бы вот так — оживший Лес и населяющие его то ли звери, то ли призраки...

Мы останавливаемся для рекогносцировки. Требуется в спокойной обстановке обдумать план дальнейших действий.

Бохе сидит насупившись, всё ещё не отойдя от потери Ласки. Мейс же снова ухмыляется, вернув привычный оптимизм — да он бы не сильно то и расстроился, потеряй свою ездовую тварь. Я похлопываю по загривку Милашку, вытащившую нас из самого ада с его адскими лесом и населением. Хотя… Оглядываюсь — не идёт ли по следу адская свора. Вроде чисто. Но помня, как стремительно приближались эти твари, ничего нельзя сказать наперёд. Вот же… Похоже, влипли.

— Они не могут далеко отходить от Леса, — заметив мой интерес к нашим следам, исчезающим вдали, замечает Мелана. — Но путь назад этой дорогой теперь закрыт. Отведав настоящей крови, они обрели достаточное присутствие в этом мире.

— Значит, нам вперёд, — заключаю я и теперь смотрю уже в другую даль. — Что нас там ждёт?

— Можно спросить у Оракула, — неожиданно предлагает Мелана.

— У кого? — переспрашивает Мейс. — Что за Оракул?

— Кто, — поправляет девушка. — Надо говорить — кто за Оракул.

— Это далеко? — уточняю я.

— Нет. До Оракула всегда недалеко, — весьма туманно отвечает ведьма, чему нисколько и не удивляюсь.

— Ладно, убедила. Едем! — окончательно решаю я.

Глава 1 часть 5

Я смотрю на Оракул и чувствую смутное сомнение. Со слов Меланы — Оракул не просто живая каменная статуя, а глыба нереальной древней мудрости. Но сейчас, когда мы стоим пред ним, эта каменная глыба не кажется живым вместилищем всех знаний мира, скорее, простым утёсом, иссушенным столетиями непрекращающейся стужи, отчего вся каменная махина выглядит порядком изношенной. Словно Время тысячелетия стачивало о него свои острые зубы, оставив на обозрение лишь древний тёмный камень, местами потрескавшийся, а кое-где отдельными кусками уже готовый благополучно отвалиться. На одном «плече» толстый слой векового инея, а в искривлённой ротовой трещине, кажется, застряли обломки былых разговоров. Лицо — страшная маска глубокой старости с морщинами-трещинами, перекошенными чертами и покатыми скулами, тонущими в общем нагромождении ледяной пыли. Глаза впадины светятся не столько мистическим светом, сколько тусклой вековой усталостью, и совсем не моргают, как у старика, постоянно забывающего, зачем явился пред ним новый собеседник. В общем, явные  следы не столько поклонения, сколько разрушения — здесь постоянно искались многочисленные ответы, но время неуклонно разрушало саму возможность пророчества.

— Как с ним общаться? — шепчу Мелане.

Та пожимает плечами.

— Спроси Оракул о чём нибудь. Если Он захочет, то ответит.

Поскольку иных способов коммуникации не предложено, я кричу в сторону этого каменного утёса:

— Оракул, каков мой путь?

Неожиданно по каменным разломам и трещинам пробегает судорога, словно это не камни, а морщины на старческом лице. То, что раньше казалось игрой света-тени, превращается на весьма похожее лицо. И это нечто, похожее на лицо открывает глаза и рот:

— Если ты поднимаешь камень без цели, он всё равно упадёт, только не туда куда ты хотел.

Грохот ответа закладывает уши.

— Что это значит? — вновь шепчу Мелане.

— А я знаю? — в ответ шипит она, хотя, судя по громыхающему ответу, шипеть здесь совсем и не обязательно.

— Но ты же ведьма? — удивляюсь я.

— И что с того? Я с Оракулом никогда не общалась. Он ведьм на дух не переносит…

Что на мой взгляд, весьма взвешенное решение со стороны каменного утёса. Пускай, как оказалось, и весьма туманно излагающего.

Пока я препираюсь с ведьмой, Оракул продолжает вещать:

— В начале всего путь, и путь тот там, где начало уже не начало, но конец ещё не конец...

— Что он говорит? — спрашивает теперь Мейс.

Но Бохе, как и ведьма, лишь пожимает плечами, что впрочем, совсем и ни удивительно. Нашёл у кого спрашивать. Вот если бы поинтересовался, где ближайший трактир с выпивкой, ответ был бы менее неоднозначным.

— Может, спросить у «идола» что-то более конкретное? — предлагает мне Мейс.

— Послушай, Оракул, стоит мне идти навстречу големам и можно ли их победить?

Каменная кладка слегка осыпается мелкими камушками, видимо от задумчивости, и в ответ снова грохочет:

— Положивший руку на плуг и оглянувшийся назад, не достоин пути своего. И если ты ступил на эту землю, иди до конца, ибо сомневающийся не наследует побед...

— О, как! — удивляюсь я. — Уже нечто более конкретное… Если бы только не упоминался плуг.

— Истинно говорю — победа ожидает не тех, кто колеблется, но тех, кто сжигает мосты. Ибо путь назад — призрак, а путь вперёд — единственная твердь под ногами… — Оракул продолжает сыпать нравоучительными сентенциями.

— Видимо, ни шагу назад. Но послушай, — кричу Оракулу в каменное лицо, — как мне победить големов?

— Голем создан, чтобы исполнить поручение. Так и ты: будь сосредоточен, как кулак при ударе. Путь твой прям, если ты не боишься собственных созданий...

— А конкретнее?

— Победа над големом — путь между гордостью и неверием. Пройди его с открытыми глазами, чтобы не ослепнуть от собственного дерзновения...

Растерянно оглядываюсь на Мелану, но та старательно отводит глаза.

— Глина не боится глиняного удара, но боится воды. Найди, что уязвляет, и не спрашивай во второй раз...

— Ландо, уходим, — командую я, разочаровавшись в действенности советов «Оракула».

Но ещё долго грохочут нам вслед перекаты камней:

— Вложи слово в камень — и оно не вернётся; вложи волю — и даже мёртвое подчинится. Но будешь ли ты повелителем творения своего, если не победишь страх в себе...

— Не спрашивай, как разбить плоть из глины, — спроси, достаточно ли крепки твои намерения. Кто сражается порыва ради, тот проиграет себе дважды...

...

— Есть мысли, что там «накаркал» Оракул? — спрашиваю я у товарищей, когда достаточно удаляемся, чтобы поговорить без назидательных громыханий.

Мейс с Бохе только пожимают плечами. Правда, отсюда я и не ожидал значительных интеллектуальных прорывов. Вот если бы предложил посоревноваться, кто больше выпьет браги или съест жаренного мяса.

— Мелана, есть мысли?

— Ну, общий посыл как бы ясен, — ведьма, как ни странно, не ударяется в экивоки и даже не пытается по обыкновению юлить, — только вперёд. Но есть сомнения…

— Сомнения? Какие? — заранее настораживаюсь, ожидая какие-нибудь ведьмины пакости. Мне их, к сожалению, ещё с ожившего Леса хватает.

— Это может оказаться дорогой в один конец…

Я чешу затылок — варианты как бы предлагаются небогатые: или, или.

— Позади нас ждут гончие Леса, впереди — неизвестность в лице непонятных големов. Куда отправимся?

Вопрос задаю совсем приунывшим без выпивки товарищам.

— Ласку жалко, — уныло произносит Бохе.

— Со жратвой могут быть проблемы, — прагматично заявляет Мейс— Часть оставили на Ласке. Не до того было, чтобы перегружать.

Бохе ещё более мрачнеет: такая трагедия — потерять с шестилапом ещё и провизии на три дня.

Наш поход к Пустоши Забвения может и вправду стать символическим: кто после вспомнит смелых путешественников? Ведьмы?

— Идём вперёд, — бодро командую, — Не пристало сеньорам поворачивать вспять...

Деревня встречает пугающе мёртвой тишиной. И мы медленно плывём по этой тишине. Дома вокруг словно укреплённые бастионы — окна забиты досками, двери подперты балками, а у некоторых строений наспех возведены баррикады из булыжников и деревянных щитов. Здесь всё беззвучно кричит о том, что люди готовились к яростной битве: повсюду окаменевшие фигуры жителей с дубинами и топорами наизготовку, заранее подготовленные засады, вооружённые длинными луками, но белый саван толстого слоя инея укрыл деревню, остановив само время.

Лица тех, кто навечно остался в деревне, сохраняют неукротимую решимость встретить во всеоружии любого врага. Замершие силуэты возле окон и проёмов дверей — защитники, что встали плечом к плечу, с оружием в руках, а точнее с тем, что от него осталось. Некоторые до последнего крепко сжимают рукояти топоров и ножей.

Мы спешиваемся. Странное чувство отсутствия течения времени.

— Что здесь произошло? — спрашиваю я у окаменевших фигур. Но лишь завывания ветра средь мёртвых людей и мёртвых домов мне служат мрачным ответом.

— Проклятье! — восклицает Бохе, когда прикасается к одной из замерших фигур, и та осыпается в ничто серым прахом.

Мейс также пытается потрогать ближайшего защитника деревни с тем же печальным результатом.

— Да они все тут такие! — поражённо восклицает он. — Неужели ведьмы?

Мы дружно смотрим на Мелану, но та мотает головой:

— Это не ведьмы. Это прошли големы.

— Големы?! — одновременно восклицают Бохе и Мейс, и в голосах слышен неприкрытый ужас.

Я носком сапога толкаю лежащую на дороге булаву, и та тут же рассыпается серым прахом. Вот же… Для проверки смелой догадки тычу пальцем в стену ближайшего дома, и палец проходит, словно нет здесь никакой стены, оставляя огромную дыру в каменной кладке.

— Вся деревня — это прах, сохраняющий форму лишь до лёгкого прикосновения, — делаю неутешительный вывод. — Но как такое могло произойти? Колдовство?

— Нет, — отвечает Мелана, — всего лишь привидение к естеству. Что толку в силе, если она существует только в форме, а суть обращена в обманчивую пустоту?

С подозрением смотрю на ведьму — а не заразилась ли она от Оракула показушным красноречием?

— Что-то я всё меньше желаю продолжать наше путешествие к Пустоши Забвения. Ведь если она порождает големов, способных творить такое, — Мейс кивает на деревню, — Как бы чего не вышло…

— Как же ты прав, — соглашается с товарищем Бохе, — С бедной Лаской уже вышло, а может…

Но я прерываю причитания совсем раскисшего Бохе:

— Да что вы? Впервой что ли дёргать судьбу за хвост? Ввязываться не будем, просто оценим угрозу. Ведь если эти големы дойдут до Города, не очень то и помогут нам крепостные стены…

С таким тяжёлым аргументом им приходится однозначно согласиться.

— Похоже, что буквально за ночь деревня оказалась вне времени: замороженные мгновения последней обороны, когда упрямство превратилось в бесконечность, а решимость сменилась обречённой неподвижностью… — задумчиво произносит Мелана. — Парадоксально, но вся оборона оказалась только видимостью: и дома, и оружие, и сами люди по сути — хрупкая шелуха. Стоило големам двинуться сквозь ряды защитников — и вся людская сила, привычная северная стойкость, оказались лишь иллюзией, едва заметной оболочкой, рассыпающейся от малейшего ветерка…

И только печаль на невесомых крыльях парит нынче над деревней. С чем мы эту безрадостную картину и оставляем.

...

Дальше двигаемся молча, каждый в душе по своему осмысливая увиденное в деревне и ожидающее нас в ближайшем будущем. Каждый из троих, но не ведьма — ведь хорошо известно, что у ведьм внутри нет души, только внешняя оболочка. Не спорю, порой весьма привлекательная оболочка, но это порочной сути самих ведьм не отменяет. О чём же на самом деле размышляет сидящая у меня за спиной, тайна за семью печатями. Остается только надеяться, что не о том, как бы половчее воткнуть нож в спину переднего седока. Чувствую, как вдоль позвоночника просыпаются не мелкие такие мураши...

— Ты уверен в своих силах? — прерывает бездушная ведьма своё весьма подозрительное молчание.

— Ты о чём? — не оборачиваясь спрашиваю я.

— Големы серьёзные ребята, и не каждому по силам с ними мериться силой.

Вот же проклятая ведьма! Умеет надавить на больную мозоль. Я и так пребываю в большущих сомнениях насчёт дальнейших действий, так ещё эта стерва подливает масла в огонь. Который, кстати, в нынешней локации под строгим табу. Но когда это принцы Примума пасовали пред опасностью? Упорство и отвага — наш удел.

Не успеваю ничего сказать умного в ответ…

Как вдали в снежном мареве вырастает огромная фигура. Точнее, вначале появляется внутреннее ощущение дрожи земли, будто внезапное озарение о скором ударе молнии, когда всё — небо, земля, даже собственные мысли — замирают в ожидании чего-то страшного, что нельзя никак предотвратить. А вслед вместо ослепительной молнии и оглушительного удара грома впереди средь разрывов серого марева в абсолютной тишине возникает он...

— Голем! — сдавленно хрипит из-за спины ведьма и подаётся вперёд, что ощущаю своей спиной.

Натягиваю удила, осаживая Милашку. Рядом останавливаются и Мейс с Бохе. Некоторое время молча наблюдаем за медленно шагающей огромной фигурой. Голем идёт неторопливо, никуда не спеша. Каждый его шаг сопровождается гулким ударом, когда оледеневшая земля буквально гудит. Но несмотря на огромный вес, голем двигается не без грациозности.

— Кажется идёт мимо, — шепчет Бохе, явно страшась, что его услышит этот гигант из льда и камня.

— Возможно ли победить голема? — спрашиваю у ведьмы, что сидит за спиной.

— Мы с ними не связываемся, — отвечает та.

— Мы — это ковен ведьм?

— Да.

— Но если этот мир погибнет, как та же деревня?

— Ведьмы уйдут в другой, — спокойно отвечает Мелана, словно это проще простого — взять и уйти.

Я некоторое время ещё размышляю, наблюдая за далёкой медленно перемещающейся громадой, потом оборачиваюсь:

— Слазь!

— Что? — удивляется Мелана.

— Слазь, говорю. Хочу посмотреть на него вблизи.

Девушка некоторое время со вниманием изучает моё решительное до подвигов лицо, затем отвечает:

— Я с тобой.

Вот это неожиданно. Но согласно киваю, и уже обращаюсь к товарищам по оружию:

— Хочу поближе подобраться. Вы со мной?

Бохе, не задумываясь кивает башкой, Мейс же прищуривается, видимо прикидывая шансы, затем тоже соглашается на рейд, возможно, в один конец. Дружно пришпориваем шестиногий транспорт. Расчёт мой на самом деле прост — голем при таком весе и размерах способен двигаться едва ли быстрее бегущего человека, и в сравнении с шестилапами в скорости реакций однозначно проиграет по всем параметрам. Потому, если не пересекать условную линию принятия окончательного решения, можно довольно беззаботно подёргать удачу за усы… Если повезёт.

Голем не обращает внимание на приближающихся шестилапов, и когда до него остаётся не больше трёх полетов тяжёлой стрелы, я останавливаю Милашку. Теперь имею прекрасную возможность хорошо рассмотреть порождение, кажется, самого Тартара...

Чудовище буквально вырастает из мерзлой почвы: огромный, неразрывно связанный с этой самой землей, вросший в неё по самые колени. Он как часть пейзажа, от которой невозможно ни отвернуть, ни пройти мимо. Камень и лёд огромного тела не блестят, а словно поглощают призрачный свет. Каждый шаг сопровождается тем самым глухим подземным гулом, будто сама земля стонет от непосильной задачи — удерживать на себе этого монстра.

Ощущаю буквально кожей эту запредельную мощь, проявление такой знакомой с самого детства неукротимой воли Северного Правителя, от которой в ужасе бежали многие народы. Неожиданно осознаю: это не просто исполин, это само овеществление холодного намерения Северного Правителя — идти только вперёд, даже если это поставит всю Вселенную на край гибели, даже если навсегда исчезнут Атум да звёзды, и останутся только прах, безмолвие Земли да тьма над Бездною. Бездною, где только изначальный Дух Всеотца будет носиться над водою.

— Это не сущность. Это слепой приказ, наделённый телом. Всё, что впереди него — пропадёт. Остальное — не важно, — из-за спины шепчет Мелана.

И приходиться согласиться с ней. Неужели я повстречал не конкретного врага, а саму суть Северного Правителя: упорство в чистом виде, не ради пользы или движения к цели, а лишь неумолимую, безграничную силу? Но как тогда побеждать такую силу!?

Голем предстаёт уже ни как банальный охотник или зверь: он не ищет добычу глазами, не выжидает, не различает —свой или чужой, для него существует только один-единственный путь — путь вперёд. Через ледяные пустыни и населённые деревни, через безлюдный Лес и толкучку городов. И ничто для него не будет препятствием в неумолимом движении...

— Как поступим? — спрашивает Мейс, кивая на голема, — Отступим?

— Ещё чего! — возмущаюсь я, — Принцы не отступают…

Бохе тихо вздыхает, но достаёт меч из ножен. Мейс также кладёт свой поперёк седла. Товарищи готовы безропотно принять бой даже с таким страшным монстром, как этот голем.

— Не поможет… — вставляет совсем ни к месту ведьма.

— Что не поможет? — уточняю я.

— Железо против голема — бесполезно, — ставит точку она.

Бохе тихо вздыхает и препровождает меч обратно в ножны. Мейс пожимает плечами, но оставляет свой лежать перед собой.

И пока голем продолжает неторопливо шуровать по своим разрушительным для мира делам, я задумываюсь — где у големов слабое место? И вообще, есть ли такое?

Вспоминаю слова ведьмы о крови сына Всеотца. Что такое есть в нашей крови, что способно уничтожить даже такого монстра? И только ли в крови дело?

Пока я так размышляю, голем меняет направление движения и теперь приближается к нам. И даже шестилапы начинают пятиться, страшась оказаться на его пути.

— Проклятье! — восклицает Мейс, — только этого не хватало! Пока не поздно, надо уматывать …

Глава 1 часть 6

Я же оказываюсь перед сложным выбором: отступить или остаться на пути голема. Хотя… Выбора-то на самом деле и нет — не пристало принцу Примума отступать и прятаться, не то воспитание. Чувствую, как задёргалась за спиной ведьма, как дрожь пробегает по могучему телу Милашки. А голем продолжает медленно сокращать дистанцию, являя собой саму неумолимость. Вот между нами уже два полёта стрелы, один… Уже ощущаю леденящую стынь, дыханием исходящую от голема, заставляющую стыть и медленнее течь кровь, намертво сковывающую мышцы. Даже думать, становится невыносимо трудно. Разум мутится, и окружающий мир расплывается перед глазами. Что за чертовщина?

Слышу, как всё громче и злее ругаются Бохе и Мейс, но крепко стоят подле меня. За спиной ёрзает ведьма, но тоже остаётся на месте. Стоим…

Внезапно приходит осознани е— вот оно, то самое испытание Северного зала. Недаром голем чем-то неуловимым напоминает самого Северного Властителя. Теперь только-то и требуется, что проявить упорство, отвагу и решимость идти до конца. Точнее — стоять. Что я и демонстрирую перед приближающимся ледяным колосом.

— Что будем делать? — зло шипит ведьма, — Так и будем сидеть?

Мне откровенно жаль Мелану — не имея собственной души, сложно проявлять лучшие душевные качества.

— Уходи, — не оборачиваясь отвечаю, — Я остаюсь.

Перехватываю взгляды Бохе и Мейса, которые слышат мой ответ ведьме и молча склоняют головы. Верные друзья, как бы смешно это ни звучало — у принца Примума не может быть друзей, только враги. Достаю меч, высоко поднимаю над головой и бросаю Милашку вперёд на голема. За спиной кричит ведьма, дружно улюлюкают Бохе и Мейс, поддерживая атаку. Атаку мертвецов...

Вновь стою в Северном зале. Все свечи погашены, и зал ныне освещён только факелами, отчего устойчивое впечатление, что находишься во зловещей долине. Оглядываюсь. Рядом только сестрёнка Весли, так же озирается по сторонам, как и я. И больше никого из принцев или принцесс. Выходит, мы то ли самые первые, то ли самые последние. Чего не хотелось бы... Я про вариант с последними.

Северный трон как и тронный зал пуст, только одинокий ворон сидит на подлокотнике, недобро поглядывая алым глазом. И есть в этом взгляде что-то от исчадия Тартара. Проклятый ворон! Словно в душу заглядывает.

— Постой... — неожиданно произносит Весли, и я обращаю на неё свой взор, — Так это ты сидел передо мной на шестилапе!

Вот же...

— Ведьма! — не сдержавшись восклицаю я. — Кто бы сомневался, что это была ты!

Вот не зря же ходит народная молва, что все бабы, поголовно ведьмы!

— Ты зачем попёрся на голема? — спрашивает меж тем та самая ведьма Мелана, которая в натуре оказывается моей сестрой Весли.

— А ты не догадалась? — усмехаюсь я, — Это и было испытание — не отвернуть от голема. Это Север, детка...

Сестричка примолкает, обдумывая мою интерпретацию испытания. Я же подхожу к Северному трону — прекрасная возможность осмотреть всё вблизи, без грозного седока, когда они предстают как единое целое. Ворону же подобная самодеятельность от одного из претендентов на этот самый трон явно не нравится. Он раскрывает клюв в немом карканье, расправляет чёрные крылья, стараясь казаться больше чем есть на самом деле. Но мне плевать на переживания какой-то там птицы, пускай даже птицы Северного Властителя.

— Смотри, — неожиданно Весла трогает за плечо. — Тень...

— Что — тень? — удивляюсь я, не совсем понимая, куда она клонит и на что намекает.

— Тень ворона...

А тут оказывается, и вправду, есть куда клонить да на что намекать — тень, отбрасываемая вороном, более напоминает тень дракона, чем птицы, пускай и большого ворона.

— Что за...

Но не успеваю закончить пассаж недоумения, как острая боль буквально распарывает сознание, а на правой ноге внезапно появляется кровавая рана. Проклятье! Инстинктивно дёргаюсь в сторону от неведомого противника, так ловко распоровшего ногу, а на полу остаётся кровавый след. Опыт многочисленных дуэлей позволяет быстро оценить глубину и серьёзность ранения — судя по тому, как нога сохранила подвижность, мышцы не задеты, вспоротыми оказались только одежда да кожный покров. Но от этого не легче — боль настолько интенсивная, что кажется — в рану насыпали горсть соли.

— Осторожно! — кричит Весла.

И очередная вспышка боли вновь мутит сознание, а на руке появляется ещё одна кровоточащая рана. Становится совсем не увлекательно. Неведомый противник взялся за меня по-серьёзному, и как быстро теперь потеряю силы к сопротивлению лишь вопрос времени. Я отступаю, маневрирую, как могу уклоняюсь, но не видя соперника, сложно сохранить безопасную дистанцию, чем тот в очередной раз пользуется — вспышка боли, и на полу зала появляется ещё один кровавый след. Такими темпами, совсем скоро я превращу весь Северный зал в его полную противоположность — зал Южный, с его патологической склонностью к избытку алого.

Без подходящего оружия чувствую себя практически голым и как, позвольте спросить, защищаться и нападать? Ну, не божьим же словом? И поможет ли оно в такой ситуации? Хотя от нестерпимой боли мир вокруг потерял часть своих красот, и мне совсем не до него, тренированное сознание, не раз проходившее подобные испытания, отмечает, что Весла совсем не интересует неведомого противника и подозрительно сохраняет походный камзол в целости, а тело в неприкосновенности... Ведьма!

Чувствую, ещё пара ранений и боле не останется такого духовно богатого принца Хервига, и только светящийся отблеск его души в стенах Северного зала продолжит ожидать второго пришествия.

— Хервиг! Тень ворона! — слышу сквозь пелену скорого небытия, все более затуманивающего разум.

А что — тень ворона? С трудом нахожу её на каменном полу... Проклятье! Это теперь далеко и не тень, а скорее хищный силуэт огромного дракона, атакующий мою бедную ужавшуюся до полуденных размеров тень. И очередной стремительный выпад оставляет самую настоящую рану на моей груди. Тень бестелесна и невесома, но раны, оставляемые ею, очень даже материальны и чувствительны! Дьявольщина! Ведьмы тут, как казалось, ни при чём.

Но теперь, хотя бы, становится понятна стратегия защиты — избегать соприкосновения наших теней, что ни так-то и просто. Приходится крутиться и вертеться, как тот же волчок. Правда, при такой физкультуре силы ещё стремительнее истекают вместе с кровью на холодный пол Северного зала, и мне отпущено не так много времени на этот душный кордебалет. Значит, нужна атака. Но как атаковать невесомую тень? Ворон же, заметив изменившуюся тактику жертвы, боле не сидит на троне, а кружит вокруг, стараясь своей якобы тенью атаковать мою. Может прибить чёртову птицу? Но под рукой ни лука, ни хотя бы рогатки и даже завалящего камня на полу. А крылатая бестия благоразумно не спускается вниз. Ей достаёт и ужасной тени на полу. Чего не скажешь обо мне...

Но сдаться на волю победителя в Северном зале? Принцу Примума? Не на того раскрыл свой клюв! Замечаю, что теперь тени постоянно меняют размеры — то становятся меньше кошки, а порой разрастается до просто гигантских размеров. И это всецело зависит от занимаемой позиции относительно факелов, освещающих поле самой настоящей битвы не на жизнь, а на смерть. Но кто запретит и моей тени атаковать тень ворона? Теперь двигаюсь с определенным умыслом и хитрым планом, что, надеюсь, недоступно глупой птице. Когда моя тень раздувается до просто чудовищных размеров, а противная оказывается поблизости, хватаю её за тонкую шею... Есть! Ворон буквально зависает в воздухе, беспомощно трепыхая ставшими бесполезными крылышками. Я же всё крепче сжимаю, намереваясь переломить, что там удалось с таким трудом ухватить.

— Не надо! — просит Весла и кладёт руку на мою карающую длань.

Разочаровано вздыхаю, но, стоит признать — сестрёнка очень даже права. Убить ворона Северного Владыки? Ха! Более идиотского решения даже трудно представить.

— Ты права, — соглашаюсь с Веслой, но чтобы победа не прошла вообще без приятных бонусов, не разжимая смертельную хватку, быстро подхожу к пустому трону и, пока меня вновь не остановили благоразумные доводы, усаживаюсь на место Северного Владыки.

— …? — Замечаю ужас в широко распахнувшихся глазах сестры.

Но мне теперь совсем не до её переживаний — непередаваемое чувство всемогущества буквально разрывает сознание. И я теперь не я, как один из обычных смертных, а некая Вселенская сила, способная созидать и разрушать, транслировать свою Волю через времена и пространства, неукротимая и непобедимая...

— Достаточно! — грозный окрик, и меня буквально вышвыривает с трона.

Вмиг обращаюсь из самого Всемогущества в обыкновенного смертного принца Примума. Падение с благословенных Небес на грешную твердь. Как же теперь я понимаю падшего ангела!

А неподалёку стоит сам Северный Властитель, и его глаза полыхают недобрым огнём. Что совсем не к добру — огонь в Северном зале под таким же строгим табу, что и в землях, которые я совсем недавно покинул. Разжимаю пальцы, и птица с хриплым криком падает на вновь опустевший трон. Вот кто бы мог подумать, что смогу на равных сразиться с вороном Северного Властителя и, пускай даже на сиюминутное время, занять трон? Но как бы это всё не вышло теперь неким боком или ещё какой неудобной стороной...

...

Когда оказываемся с Веслой за порогом Северного зала, долго смотрим друг другу в глаза. И во взгляде сестрёнки уже нет того презрительного высокомерия, что, сколько себя помню, постоянно присутствовало в наших нечастых отношениях. Но к добру ли это? Недооценка противником твоих способностей, всегда была неплохой такой форой в сложных хитросплетениях дворцовой игры. Тем более, в игре, где ставка — твоя жизнь.

— Союз? — Весла неожиданно протягивает руку.

Кисть обращена ладошкой вверх, и это недвусмысленный сигнал о том, кто намечен в этом Союзе ведущим.

— Тайный? — уточняю я.

— Несомненно!

На том и расходимся по своим апартаментам.

Пока иду по тёмным коридорам, пытаюсь осмыслить прошедшие события...

— С почином... — Тихий шорох — то ли мышь пробежала за портьерой, то ли гобелен с семейным древом колыхнулся от сквозняка.

Дух-охранитель тут как тут. Невесомо парит над каменным полом. Жаль, не вижу его лица под накинутым капюшоном, и есть ли оно там — тайна покрытая тем самым мраком того самого капюшона.

— Известно что о прочих претендентах?

— Дух-охранитель Гнаута развоплощён, — отвечает тот.

— Ого! — не могу сдержать удивления.

Гнаут? Этот непобедимый монстр о двух ногах? Пускай и ограниченно интеллектуальный. Жалеть, конечно, не буду, но... В нём сил было за троих. Единственный, с кем я откровенно опасался вступать в прямую схватку. Один на один, без вариантов — ни единого шанса. Хотя... Вспомнилась дуэль с вороном Самого... Проклятье! Расстановка сил внутри нашей семьи стремительно менялась, и это требовало отдельного глубокомысленного осмысления.

...

Завтрак проходит в траурной тишине. Хотя... Какой к чёрту траур? Нисколько не сомневаюсь, что сейчас в душах всех сидящих царит самый настоящий праздник Рождества — после выбытия из борьбы Гнаута ставки остальных значительно подросли. Что, правда, несёт в себе и возросшую угрозу лично для меня — вычеркни главного претендента, всё это время оттягивавшего на себя значительную часть усилий на ликвидацию, куда, по вашему, направят алчные взоры прочие мечтатели с ногами забраться на трон Всеотца?

Внимательно наблюдаю за братцами и сестрёнками... Кого теперь поместить на место выбывшего претендента на лидерство?